Убийство чёрными буквами бесплатное чтение
![](/img/b/100680.jpg)
Пол Андерсон
Убийство чёрными буквами
Примечание
Помимо Таффимаи Металлумаи все персонажи этой книги вымышлены, без намеренного сходства с любой реальной личностью, живой или мертвой. Описанные события тоже вымышлены. Отели, рестораны, компании и другие деловые предприятия в реальности не существуют. Упоминаются два реальных института: Калифорнийский университет и полицейское управление города Беркли. Однако эти институты никоим образом не отвечают за действия и намерения вымышленных персонажей.
1
Сталь говорила между роз. Кинтайр парировал удар Ямамуры; его ответ пришелся по руке противника.
— Туше! — воскликнул детектив. Он снял маску и вытер пот с длинного, с широкими скулами лица. — Или это должны сказать вы? Во всяком случае на сегодня довольно.
— Не так плохо сегодня, Триг, — сказал Кинтайр. — И я слегка отомстил за все те случаи, когда вы заставляли меня кувыркаться в воздухе в додзе.[1]
Трюгве Ямамура щелкнул языком. Он выше шести футов, худой, его восточная часть проявляется главным образом в узких черных глазах и желтовато-янтарной коже. — Вы бы предпочли саблю? — спросил он.
Роберт Кинтайр пожал плечами.
— Рапира для женщина, а для шпаги я недостаточно быстр. К тому же профессиональный интерес. Сабля все-таки ближе к оружию эпохи Возрождения.
— Думаю, я буду держаться японских мечей.
Кинтайр кивнул. Он коренастый мужчина среднего роста, с прямыми черными волосами над квадратным лицом с курносым носом и мелкими чертами. Глаза под ровными бровями серые и расставлены необычно далеко друг от друга; больше ничего необычного в его внешности нет, если не заметить его походку. В несколько меньшей степени, чем у Ямамуры, эта походка отчетливо свидетельствует, что человек прошел школу дзюдо.
Они были в саду в Беркли. Их окружали стены; главное здание сейчас пустое, потому что его владелец вместе с семьей на каникулах; за главным домом трехкомнатный коттедж, который арендует Кинтайр. С обеих сторон широкие живые изгороди со множеством цветов. Над головой высокое небо, и полуденное солнце освещает след самолета, летящего на заливом Сан — Франциско.
— Согласен: по сравнению с мечами самураев это все похоже на вилы, — сказал Кинтайр. — Но с мечами ничего нельзя делать, только коллекционировать их. Они слишком эффективны.
Ямамура достал из пальто трубку.
— Вы сегодня не работаете? — спросил он.
— Да. Последняя статья выправлена, последний отчет отправлен, и до осени у меня нет занятий. Здорово, хотя и накладно, быть свободным.
— Собираетесь в поход в Кангз Кэньон?
— Да. Мы с Брюсом Ломбарди должны выйти завтра. Но что могло случиться с Брюсом? — Кинтайр нахмурился. — Вчера вечером мне позвонила его девушка, сказала, что он ушел накануне, в субботу, и все еще не вернулся. Она встревожена. Я тоже начинаю тревожиться.
— Хм. — Ямамура насторожился. У его агентства, маленького и нового, в этот момент не было дел. Но он сказал всего лишь с дружеской озабоченностью: — Похоже на убежавшего ребенка. Я не очень хорошо его знаю, просто встречались в разных местах несколько раз.
— В том-то и дело, — сказал Кинтайр. — Это не похоже на него. Сегодня о нем спрашивал декан: Брюс не пришел на занятия, а обычно он очень обязателен. — Он помолчал. — С другой стороны, в последние дни у него неприятности и… но я не решаюсь…
На дорожке прозвучали шаги. Аккуратный, с военной выправкой мужчина вышел из-за дома.
— Офицер Моффат, — сказал Ямамура. Он раньше служил в полиции Беркли, пока не стал работать самостоятельно. — Что случилось?
— Привет, Триг, — сказал полицейский. Он повернулся к Кинтайру. — Вы профессор Роберт Кинтайр?
— Только ассистент профессор,[2] пока никаких иных хитросплетений.
Почему он ответил шуткой, подумал он. Оттягивает что-то?
— Здравствуйте. Жаль вас тревожить, сэр, но мы пытаемся опознать молодого человека, найденного мертвым сегодня утром. Мне сказали, что человек с такой внешностью работает ассистентом на историческом факультете и что вы лучше других знаете его.
Голос звучал сочувственно, но Кинтайр на несколько мгновений застыл. Потом сказал:
— Я знаю много молодых людей, но, возможно, — Брюс Ломбарди?
— Мне назвали это имя, — сказал Моффат. — Мне сказали, что вы были его руководителем на факультете.
— Да. — Кинтайр порылся в поисках сигареты, но не нашел. — Как он умер?
— Если это он. Вы могли бы опознать его для нас? Предупреждаю: это не очень приятно.
— Я и раньше видел мертвецов, — сказал Кинтайр. — Идемте.
Он пошел к улице.
— Ваша одежда, — мягко сказал Моффат.
— О, да. Да. Спасибо. — Кинтайр стал возиться со своей защитной одеждой. Снял и бросил на траву. — Приберите это для меня, хорошо, Триг? — Голос его звучал неуверенно. — Я вам позже позвоню.
— Конечно, — негромко ответил Ямамура. — Звоните в любое время.
Кинтайр вслед за Моффатом пошел к полицейской машине. Из жилого массива машина влилась в уличное движение. Моффат, сидевший за рулем, показал на зажигалку.
Кинтайр затянулся и снова спросил:
— Что случилось?
— Похоже, он был убит. — Моффат посмотрел на широкие плечи пассажира и вниз на его мощные запястья и кисти. — Сначала поедем в отделение, если не возражаете. Там вы сможете поговорить с инспектором Харрисом.
В следующие часы Кинтайр ответил на множество вопросов. Казалось, инспектор Харрис не сомневался в том, чье это тело, но ни в чем другом не был уверен.
— Брюс Ломбарди. Двадцать четыре года, говорите? Пять футов девять дюймов, стройный, карие глаза, короткие каштановые волосы… хм. Очки он носил?
— Да. Он был близорукий. Очки в роговой оправе.
— Какую одежду он обычно носил?
— Все, до чего мог дотянуться. Он был не очень аккуратен в одежде. Помню… ну, это неважно.
— Пожалуйста, расскажите, доктор Кинтайр. Это может иметь значение.
— Вряд ли. Это было лет пять назад. Я был ассистентом, надеялся стать инструктором, а он — первокурсник, с расчетом на магистра на нашем факультете — истории; я вам говорил об этом? Устроили что-то вроде чая, неформально, понимаете. Он явился в поношенном твидовом пиджаке и в старых потертых и застиранных джинсах. Он искренне считал, что это подходящая одежда… Неважно. Тогда это казалось очень забавным.
Кинтайр погасил сигарету (пятую, шестую, двенадцатую?) и глубоко вдохнул. Он слишком поддается всему этому, подумал он. Болтает, как старуха, потрясенная до потери ума. Как будто он раньше никогда не встречался со смертью.
Он попытался опереться на то, чему научился в додзе, в школе дзюдо. Дзюдо — лишь отчасти спорт, это также философия, Мягкий Путь, со многими аспектами, и первое требование — уметь полностью расслабиться. Пассивный человек готов ко всему, потому что сам может стать кем угодно.
Но попытка была неудачной. Кинтайр интересовался дзюдо только несколько лет, в целом он был человеком Запада. Он с неожиданной ясностью понял, почему смерть Брюса так его поразила: снова ушел тот, кто был ему не безразличен, и начал просыпаться ужас, который он носит в себе двадцать лет.
— Вы плохо себя чувствуете, доктор Кинтайр?
Харрис, вежливо озабоченный, наклонился над столом.
— Простите, что подвергаю вас такому напряжению. Если хотите немного отдохнуть…
— Нет. — Кинтайр в какой-то степени успокоился. — Я был потрясен, но… Продолжайте. Если Брюс действительно убит, я определенно хочу сделать все, чтобы помочь вам найти убийцу.
Инспектор задумчиво посмотрел на него.
— Вы с ним были очень близки, не так ли?
— В некотором смысле. Он почти на одиннадцать лет моложе меня и жил … замкнутой … ограниченной жизнью. Не обеспеченной в обычном смысле, его семья бедна, но ограниченной. Он был очень мирный человек, и вся его жизнь с поступления в колледж была связана только с книгами. От этого он казался еще моложе.
Кинтайр вздохнул.
— Мы стали друзьями, насколько это возможно в таких обстоятельствах, — закончил он. — Может, я смотрел на него как на сына. Но я не женат и не могу быть в этом уверен.
— Он ничего такого не говорил вам, что заставило бы подумать, что у него серьезные неприятности?
— Нет. Абсолютно нет. Я знаю, что его старший брат связался с сомнительными людьми в Сан-Франциско, и это его беспокоило, но он никогда не говорил, что происходит что-то плохое.
— Посмотрим. — Харрис просмотрел свои записи. — Я понял, что он оставил квартиру… этой своей подруги в шесть часов вечера в субботу, сказав ей, что у него дела в Городе и она не должна его ждать. Она встревожилась и позвонила вам вечером в воскресенье. А сегодня рано утром патрульная машина обнаружила его на старой дороге, идущей параллельно шоссе, у поворота на Эшби-авеню.
— Вы работаете быстро, — сказал Кирби. Или я сам рассказал все это? подумал он. Есть минуты, которые я помню очень смутно. Мне приходится бороться с собой.
— Что вы делали в уикэнд? — небрежно спросил Харрис.
— О, посмотрим… В субботу утром я возился в гавани яхт, кое-что делал со своей лодкой. Вернулся домой в средине дня, проверял работы и прочее, потом вечером вышел и выпил пиво с другом — доктором Левинсоном с философского факультета. В воскресенье утром плавал под парусом в заливе, позже закончил проверку. Вскоре после звонка мисс Таун меня пригласили к Джеральду Клейтону в «Фэйрхилле». Мы там немного выпили и допоздна разговаривали. Сегодня утром я сдал последние отчеты в университет, вернулся домой и упражнялся с Тригом Ямамурой, когда пришел ваш человек.
— Похоже, у вас очень надежное алиби, — улыбнулся Харрис. — Впрочем, мы никого не подозреваем по эту сторону Залива.
— Почему?
Рот Харриса напрягся.
— Доктор Кинтайр, в ближайшие несколько дней, вам, несомненно, зададут множество вопросов. Сейчас выскажите все самое трудное, потом встретьтесь с друзьями и снова выпейте. Это мой совет.
Они обменялись рукопожатиями, чувствуя, что это театральный жест, испытывая поэтому замешательство и не зная, как его преодолеть. Моффат через весь город повез Кинтайра туда в Окленде, где находилось тело.
Они вошли в холодное помещение. Кинтайр заставил себя идти первым. Он подошел к телу, закрытому простыней, и отвернул покрытие.
Немного погодя он повернулся.
— Брюс Ломбарди, — сказал он. — Да.
— Мне жаль… Дьявольщина. — Моффат отвернулся. — Он был красивым молодым человеком. Правильные черты лица, все такое. Наверно, родители им гордились.
— Они заплатили за его учебу в колледже, — сказал Кинтайр. — С тех пор он работал ассистентом, но первые четыре года тяжело достались бедной семье.
— И теперь они увидят это. — Моффат стоял, сжав кулаки, и говорил очень быстро. Он тоже молод и более потрясен, чем его начальник. — Посмотрите на эти ожоги… следы… Они по всему телу. И он все время был в сознании, ну, может, забывался на несколько мгновений… Ни следов дубинки, ни хлороформа, только рубцы от веревок. А когда он умер, убийцы отрезали пальцы и изуродовали лицо, чтобы нам трудней было опознать. Надели на него пальто и старые брюки и бросили в воду у берега. Двадцать четыре, говорите? Вот что увидят старики Ломбарди вместо своего двадцатичетырехлетнего сына. Боже. И, конечно, мне придется везти сюда его отца.
— Думаете, это был садист?
— Конечно. По крайней мере у одного из убийц есть такая склонность. Нужно свихнуться, чтобы сделать такое. Да, я уверен, что это была профессиональная работа. Пытка была методичная, почти аккуратная, с определенной целью. Это заметно. Когда они добились своего: он заговорил или еще что-то, — ему перерезали горло — аккуратно и в чисто гангстерском стиле — и изуродовали лицо по очень логичной причине: чтобы затруднить нам опознание. Им не стоило бросать его в Беркли. Полиция Беркли знает так много людей из университета, что мы сразу подумали: такой приличный молодой человек должен быть в кампусе, и сразу это проверили. Но это была их единственная ошибка. А моя в том, что у меня работа, что я должен буду показать это его отцу.
— Это обязательно нужно делать?
— Таков закон. Я бы хотел, чтобы было по-другому.
Моффат сделал движение, чтобы вернуть простыню на место, но Кинтайр сделал это первым. Прикрыть лицо Брюса значит положить конец чему-то. Хотя истинный занавес опустился несколько часов назад, подумал Кинтайр, когда Брюсу ломали и обжигали руки, пока он не умер. А потом ему отрезали пальцы. Может, занавес вообще еще не опустился.
2
Когда Кинтайр вернулся, солнце уже садилось. Он вошел в гостиную, уставленную книгами. На стенах несколько хороших картин, проигрыватель, его сабли Триг развесил на стене, мебель подержанная или сделана из старых ящиков — и больше почти ничего. Кинтайр не считал, что нужно загромождать квартиру.
Он налил себе выпить. Гленливет[3] — единственная роскошь, которую он себе позволяет. Нет никаких причин, по которым этот мальчик должен был занять такое большое место в жизни Кинтайра, но каким-то образом он это сделал. И пустота причиняла боль.
Когда зазвонил телефон, Кинтайр был рядом и поднял трубку, еще сознательно не зарегистрировав сигнал. Но не удивился, услышав голос Марджери Таун.
— Боб? Знаешь?
— Да. Мне жаль. Не могу сказать, как жаль.
— Могу догадаться. — Голос ее звучал бесстрастно: должно быть, изо всех сил пытается держать себя в руках. — Мы оба его любили.
— Его все любили.
— Кто-то не любил, Боб.
— Наверно, тебе сообщила полиция?
— Они были здесь несколько минут назад. Знают ли они всё?
— Вероятно. Я дал им твое имя. Они связались сначала со мной — для опознания.
— Они были очень вежливы и все такое, но…
В трубке тишина.
— Боб, можешь прийти и поговорить со мной? Сейчас?
— Конечно, милая. Дай мне полчаса.
Кинтайр одной рукой повесил трубку, а другой начал раздеваться. За десять минут он принял душ и переодел костюм.
Квартира Марджери наискосок, и университет находится на середине. Кинтайр припарковал свой побитый «'48 де сото» на углу кампуса и пошел, надеясь вернуть упругость мышцам и привести мысли в порядок.
Ровный желтый свет проходил через листву эвкалиптов и заливал подстриженную траву газонов и пышные белые здания, в которых в это время, между церемонией посвящения в бакалавры и началом летних занятий, почти никого нет. Кинтайр неопределенно подумал, что ему придется просмотреть стол Брюса, закончить его работу и, да, завершить его исследование «Книги ведьм»… Его мысли перешли к практическим проблемам. Что ему делать с Марджери?
Он хотел бы помочь ей, если бы мог — будь все дважды проклято, разве он не пытался раньше? Но с другой стороны, он не собирается — еще раз: не собирается ввязываться. Это было бы нечестно по отношению к ним обоим.
У этой игры есть правила, и они играли по ним. Вы оставляете в покое жен и девственниц, но она давно разведена и с тех пор спала не с одним мужчиной. Ничего не берешь у женщины и ничего не даешь ей. Совершенно отчетливо даешь ей понять, что тебя ничто постоянное не интересует. А когда бросаешь ее после нескольких приятных месяцев, делаешь это чисто; у него был лучший в мире предлог: в 1955 году он получил академический грант для года жизни в Италии и продолжения исследований по его специальности — Возрождению. (Но последние несколько недель она была необычно тиха; иногда по ночам он слышал, как она пытается не заплакать.) Вернувшись, вы не возобновляете прежние отношения; сохраняете дружеские отношения в тех случаях, когда приходится встречаться.
Да, конечно. Но тогда она встретилась с Брюсом, и Брюс хотел на ней жениться, а она серьезно подумывала об этом, а теперь Брюс мертв, а Кинтайр идет к ней, чтобы утешить. Можно ли зайти и сказать: «Привет, я по-прежнему сторонник философии „кота в мешке“, поэтому буду осторожен; а теперь можешь поплакать у меня на плече»?
Он понял, что держит в губах погасшую сигарету. Выбросил ее и остановился, чтобы закурить новую. Он почти у здания, в котором его собственный факультет.
— Добрый вечер.
Кинтайр поднял голову. К нему направлялся Джейбез Оуэнс.
— Привет, — ответил он. — Как дела? Прошу прощения, но мне нужно…
Оуэнс подошел к нему и взял за руку.
— Старина, — произнес он с самым отчетливым гарвардским акцентом, — мне ужасно жаль.
— Да?
— Молодой Ломбарди. Я видел в газетах. Вы знали?
— Да.
Кинтайр холодно посмотрел на Оуэнса. Писатель — рослый мужчина, но ширина его плеч — заслуга исключительно портного. У него румяное лицо, темные волнистые волосы, седеющие у висков, голубые глаза за очками в железной оправе, твидовый костюм с платком в верхнем кармане пиджака и трубка-калабаш.
— Я знаю, что он был убит, — сказал Кинтайр, глядя Оуэнсу в лицо.
— Ужасно. Помню однажды на Суматре… но это было очень давно. Послушайте, — откровенно заговорил Оуэнс, — я знаю, что вы знаете о моих разногласиях с бедным молодым человеком. Да это было всего … когда? В четверг мы были в гостях у Клейтона. Вы, должно быть, слышали, как мы спорили из-за его глупой работы. Но это! De mortuis nil nisi bonum.[4]
Кинтайр не любил Оуэнса. Не как ученый, возмущенный популяризатором, гоняющимся за сенсациями. Какого дьявола, книги Оуэнса пробуждают интерес в обществе; они сообщают некую информацию, хотя и искаженную; и это больше, чем можно сказать о средней исторической монографии. Но за то время, что он в Беркли, происходит непрерывное представление, в котором Джейбез Оуэнс выступает как автор сюжета и диалогов, как режиссер, продюсер, главная звезда, второстепенные действующие лица и массовка. Это очень скучно.
Поэтому Кинтайр зло сказал:
— Я закончу эту его работу. И, несомненно, мне придется искоса взглянуть на эти ваши «Письма о Борджиа». Но мне потребуется некоторое время, у меня нет всех фактов и выводов, которые были у него. Поэтому советую вам быстрей отправляться в Голливуд и начинать кино.
Оуэнс рассмеялся хорошо рассчитанным смехом, не слишком громким для посмертного спора, не слишком легким, чтобы звучать искренне.
— Хотел бы принять ваш вызов, — сказал он. — Нет ничего лучше хорошей словесной перепалки, а это именно то, что давал мне мальчик. Кстати, я могу остаться здесь еще на несколько дней. А может, и нет. Но я остановил вас, чтобы выразить вам соболезнования и предложить помочь, если это возможно.
— В чем помощь? — спросил Кинтайр. Ему показалось странным совпадением, что Оуэнс проходит у этого здания именно в эту минуту.
— О, не знаю. Ни в чем, может быть. Вы как будто направляетесь к… — Оуэнс деликатно запнулся… — к дому его невесты. Кто-то говорил мне, что она живет здесь.
— Хм, да.
— Очаровательная девушка. Бедный Ломбарди. Она очень хорошая причина для того, чтобы не умирать. Пожалуйста, передайте ей мои сожаления. И — еще одно мгновение, если позволите.
— Да?
Кинтайр уже поворачивался, но остановился.
Оуэнс покраснел.
— Не поймите меня неверно. Это точно не мое дело. Но я бы сказал, что я, вероятно, на пятнадцать лет старше вас и, возможно — вероятно, я не должен давать вам советы. Но я хочу помочь вам. И ей. Уведите ее на вечер. Я знаю, что они жили вместе. В ее доме будет слишком много воспоминаний. — Он кивнул — почти неловко. — Прошу прощения. Мне пора идти. Увидимся вскоре.
Кинтайр смотрел ему вслед. К черту все, что ты говоришь. В твоем теле нет ни одной подлинной кости!
Он взглянул на часы. Опаздывает. И, удлинив шаги, пошел по освещенному закатным солнцем тротуару.
Через замысловатые южные ворота, по нескольким заполненным магазинами кварталам на Телеграф-авеню, потом налево, чуть вверх по холму, по улице домов с меблированными квартирами и маленьких коттеджей. Квартира Марджери здесь; или следовало бы сказать, квартира Брюса? Он получал почту по другому адресу (сейчас там должны быть толпы зевак), но жил здесь.
Кинтайр поднялся на второй этаж. Позвонил. Марджери открыла дверь и закрыла за ним.
Брюс переселился сюда во время рождественских каникул, полгода назад, но интерьер по-прежнему был ее, воздушный и современный. Получив диплом бакалавра искусств в колледже, она со временем стала авторитетной фигурой в местной фирме декораторов. А Брюс был бы счастлив и в пещере, если бы в ней были полки с книгами.
И все же каким-то образом, думал Кинтайр, ожидая, пока Марджери заговорит, она сумела преобразовать пространство вокруг него. Пианино, на котором он играл, было настроено для него; большинство его записей, которые приятно иметь, здесь. Она взяла в рамку и повесила один из его рисунков — вид с холма Олбани на Золотые ворота; очертания моста заставляли посмотреть на рисунок вторично.
И, кончено, почти все книги были его, и она превратила одну комнату в его кабинет. Когда все это учтешь, получится, что только одежда и попугай принадлежали ей.
Я никогда так не действовал на нее, подумал Кинтайр. Квартира Марджери всегда заставляла меня нервничать. А Брюс сумел сделать ее внушающей мир.
— Здравствуй, — сказал он, поняв, что она не собирается говорить первой.
— Привет. — Она подошла к кофейному столику со стеклянной столешницей и открыла пачку сигарет. — Спасибо за то, что пришел.
— Не за что благодарить, — ответил он. — Ты можешь помочь мне больше, чем я тебе.
Она несколько мгновений смотрела на него, и он понял, что ответ был бестактный, со множеством намеков. Но потом она взяла сигарету и закурила.
— Выпьешь?
— Ну… ты, пожалуй, слишком много пьешь, малыш.
— Может, это ты пьешь недостаточно, — сказала она.
— Мне нравится вкус. Но не нравится быть пьяным.
— Боишься утратить контроль? Иногда, Боб, я думаю, что это все в тебе объясняет. Для тебя жизнь — это поездка верхом на тигре, и ты должен каждую минуту держать узду.
— Давай не будем любителями-психоаналитиками, — сказал он, идя вслед за ней на кухню. Подойдя сзади, он положил руки ей на талию. — И давай не ссориться. Прости, Мардж. Ужасно жаль Брюса и за то, что случилось с тобой.
Она наклонила голову.
— Знаю, Боб. Не трать слова. — Она взяла в рот сигарету, затянулась, выдохнула дым, опустила сигарету и стала вертеть ее в пальцах. — Продолжай, я смешаю. Мне нужно чем-то заняться.
Он вернулся в гостиную. Его взгляд остановился на пианино. Он увидел исписанные нотные листки и подошел посмотреть. Здесь и застала его Марджери, когда вошла с двумя стаканами.
— Садись, — пригласила она.
Он внимательно смотрел на нее, пытаясь понять ее потребности — и требования. Она невысока, с хорошей фигурой, хотя и склонна немного к полноте, и даже он мог оценить ее простое зеленое платье. Лицо широкое, со слегка курносым носом, очень полными губами, голубыми глазами под бровями дугой, с несколькими веснушками: подходящее слово «дерзкое». Рыжеватые волосы завитками спускаются за уши.
Он кивнул в сторону пианино.
— Брюс снова что-то сочинял, — сказал он.
— Он писал стихи на музыку своей сестры для маленького театра где-то в городе.
— Как он это делал? Я не умею читать ноты.
— Послушай. — Она села за пианино. — Я сама плохой пианист, но получишь представление.
За окнами сгущалась тьма. Марджери пришлось внимательней вглядываться в ноты; руки ее запинались за клавиши. И однако она произвела что-то очень мягкое. Впоследствии он вспоминал эти звуки как дождь в свои молодые годы.
Она кончила, резко проведя костяшками пальцев по клавиатуре. И когда звуки смолкли, сказала:
— Это все. Он так и не закончил.
— Я думаю… — Кинтайр не стал сидеть на диване, перебрался на стул. — Я думаю, не потерял ли весь мир больше, чем даже мы с тобой, Мардж.
— Мне абсолютно все равно, что с миром, — ответила она. Прошла по комнате и щелкнула выключателем. Неожиданный свет заставил обоих сощуриться. — Я бы хотела вернуть Брюса.
— Я тоже. Естественно. — Он взял у нее стакан и сделал большой глоток. Много виски и мало воды. — Но он был необычайно одаренным ученым. Он даже (ведь он мой ученик) изменил мое мнение о некоторых трудах Макиавелли, подчеркнул их идеализм, конечно. Я помню, как он мне цитировал: «…лучшая крепость в человеческой любви» Разве не такие мысли были сродни Брюсу?
— Лучшая крепость. — Она посмотрела на свой стакан. — Это не слишком ему помогло, верно?
Кинтайр ощупью взял вторую сигарету. Слишком много курит, подумал он: завтра язык будет как поджаренная подметка.
— Что тебе известно? — спросил он.
— Немного. — Ее взгляд был полон отчаяния. — Боб, что произошло? Кто это с ним сделал?
— Не могу себе представить, — бесцветным голосом ответил он.
— Но… может, это было случайностью, Боб? Может, его приняли за кого-то другого?
— Может быть.
Я лгу прямо ей в лицо. У человека не вырывают зубы плоскогубцами, не узнав вначале его имя.
— Что было в газетах? — спросил он. — Я не видел.
— Не знаю. Я сидела здесь с того времени, как пришли полицейские. Они спросили меня, могу ли я догадаться… … Боже!
Она в три глотка осушила свой стакан.
— Не можешь? — спросил он. — Я вообще с трудом представляю человека, который мог бы ненавидеть Брюса.
— Джин Майкелис, — сказала она. — Я думала и думала о нем. О нем и его отце. Я как-то с ними познакомилась.
— Да, я об этом забыл. Но ведь Майкелис сейчас калека, помнишь? Он не мог…
— Брюса вызвали в Сан-Франциско. Кто-то позвонил ему. Не забудь об этом. Я не могу забыть. Я сидела здесь, пока он разговаривал. Он не сказал, в чем дело, просто ушел. Поехал поездом. Он казался возбужденным, счастливым. Сказал, что вернется поздно и… — Марджери дышала тяжело. — Боб! Джин Майкелис сидел и ждал прихода Брюса… и эти его отвратительные большие руки!
Кинтайр встал и подошел к дивану. Сел рядом с ней. Она слепо поискала его руку, ее пальцы были холодными.
— Полиция считает, что Брюса убили профессиональные преступники, — сказал он. — Можешь представить себе причину?
— Нет. — Она покачала головой. — Нет. Только Джин Майкелис — он клялся, что в несчастном случае виноват Брюс. Ты не видел тогда Брюса. Не видел, как он это переживал: старый друг набрасывается на него, как собака, обвиняет его и его сестру… — Она посмотрела на него затуманенным взглядом. — Это было, когда мы с Брюсом стали жить вместе. Больше ничего не могло ему помочь. Он сделал мне предложение. Я не хотела снова выходить замуж… за него… вообще выходить. А он со своей глупой головой был всегда слишком джентльменом. Конечно, я просто силой затащила его в постель. Что еще могло помочь ему забыть о Джине Майкелисе, лежащем на шоссе с раздробленными ногами? Джин — единственный человек, ненавидевший Брюса, и это ненависть едва не уничтожила его. У Брюса не было других врагов… он не был способен на это!
Это не совсем верно, подумал Кинтайр. Джейбез Оуэнс.
Голос ее стал резче, ее ногти врезались в его ладонь. Он встал, поднял ее за запястье и сказал:
— Пойдем. Мы уходим отсюда.
— Что?
Она посмотрела на него мигая, словно только что проснулась.
— Ты устала, и испугана, и одинока, и голодна, и все это плохо. Мы поужинаем и будем говорить о Брюсе и обо все, о чем захочешь, но отсюда мы уйдем.
— Мне завтра на работу, — возразила она.
— К черту! Скажи, что ты больна и должна отдыхать всю неделю. Бери сумочку.
Она, дрожа, пошла за ним. Он вел ее машину медленно, чтобы дать ей и выпивке в ней время; говорил о самом обычном.
Когда он остановился у одного из лучших ресторанов Окленда, она чуть задержалась.
— Ты не можешь позволить себе это, Боб, — сказала она.
— Если ты еще раз упомянешь деньги, я вымою тебе рот пятидолларовыми банкнотами, — резко ответил он. — Грязными банкнотами.
Она улыбнулась.
— Знаешь, — сказала она, — в конечном счете ты не так уж не похож на Брюса. Он тоже мог заставлять других поступать так, как он хочет. Когда однажды я похвалила его за это, он сказал: «Ну, я не долбаный святой».
— Очень похоже на Брюса, — согласился Кинтайр.
— Он преклонялся перед тобой, — сказала она за коктейлями. — Знаешь, как сильно? Ты был всем, кем он мечтал стать: путешественником, спортсменом, ученым. Он даже думал служить в военно-морском флоте, потому что ты это делал. И еще ты обращался с ним, как с равным. Ты сделал больше всех, чтобы он был счастлив.
— Я бы сказал, что это сделала ты, — смущенно ответил он.
— Знаешь, ты подталкивал нашу связь. — Он видел, что она немного опьянела, но никакого вреда в этом нет: в более благоприятных обстоятельствах он назвал бы это счастливой выпивкой. — Помнишь, как мы с ним впервые встретились? В прошлом году после возвращения из Европы ты с ним пошел выпить. И столкнулся со мной в заведении, где подают глинтвейн; я ела пирожки и выглядела не слишком эффектно, но решила, что с вами можно будет хорошо провести время… черт возьми, Боб, я надеялась, что ты приревнуешь меня, поэтому устроила Брюсу большое представление. А ты обрадовался!
— Я подумал, что ему нужна девушка, — сказал он. — В мире не только книги и пиво.
— Ты потворствовал, — засмеялась она. — И, конечно, злорадствовал, когда узнал, что мы живем во грехе.
Он пожал плечами.
— Если ты называешь это грехом. На самом деле Брюс был очень домашним человеком. Я надеялся, что ты выйдешь за него.
— Конечно, — ответила она. — Я ведь тоже очень домашний человек, правда?… Боб, я знаю, ты не любишь танцевать и ужасно танцуешь, но, может, попробуем снова перед ужином?
* * *
Потом, когда ужин завершали бренди и кофе, она сказала:
— Я все еще не уверена, любила ли я Брюса. Он мне всегда нравился. Думаю, я начинала его любить.
— Думаю, трудно было этого не сделать при таких обстоятельствах.
— Он был первым моим знакомым мужчиной, который, — она принялась загибать пальцы, — а) был интересен, а все солидные граждане Огайо казались неинтересными, по крайней мере мне; б) надежным, чего нельзя сказать обо всех этих представителях богемы …
— Прошу тебя. Называй меня как угодно, только не относи к богеме Беркли.
— Ты не в счет. В классификации ты один представляешь раздел. «Надежный» — неподходящее слово. Что я хотела сказать? Верный, постоянный, любящий. Думаю, это то, что нужно. Любящий — не себя, как большинство этих начинающих. Ты тоже что-то любишь, Боб, но я так и не могла понять, что именно. Разве что эту твою яхту? Брюс любил меня. Любил весь мир, но включая меня.
— Его можно было назвать нежным, — согласился Кинтайр. — В то же время он был мужчиной. За те годы, что мы знакомы, мы несколько раз отправлялись в трудные походы; потом, когда я заинтересовал его дзюдо, у него получалось очень хорошо. Во время этих развлечений ему не раз доставалось. Но он никогда не показывал, что ему больно.
— Наверно, ты считаешь это добродетелью, — сказала она.
* * *
Они остановились в холмах, города Восточного залива под ними как звездная галактика, а Сан-Франциско — целая вселенная в темноте. Кинтайр, смутно встревоженный, подумал, почему он сюда приехал.
— Что ты собираешься делать? — спросила она его.
— Я? Следующие несколько дней, ты имеешь в виду? О, заканчивать незаконченное в университете. Позвонить семье, очень давно никого из родственников не видел. А ты?
— Продолжу жить. Что еще остается?
— Не знаю, — беспомощно ответил он.
Она повернулась к нему и вцепилась пальцами в его пальто.
— Боб, не отвози меня домой, — прошептала она. — Не сегодня. Не оставляй меня одну.
— Что? Но…
— Знаю, знаю. Ты боишься, что я затяну тебя, тщеславный бабуин. Ради бога, позволь мне сегодня переночевать у тебя. Я не притронусь к волоску на твоей ханжеской голове, но не оставляй меня одну!
И впервые с того момента, как он к ней пришел, она заплакала.
* * *
Его разбудил телефон. Он повернулся, еще не придя в себя. Рядом спала женщина в его пижаме. Где он ее подобрал? Минутку. Марджери!
Она спала как ребенок, свернувшись клубком. Бледный утренний свет коснулся следов высохших слез у нее на щеке. Кинтайр помнил, как она цеплялась за него. Больше ничего не произошло, она могла быть его испуганной, детской…. Нет! Он изгнал эту мысль еще до того, как она сформировалась. Скажем только, что в эту ночь она была его другом и никем больше.
Он пошел на кухню, что ответить на звонок, не разбудив ее.
— Алло, — сказал он.
— Доктор Кинтайр? Говорит Моффет.
— О… да, из полиции. В чем дело?
— Не знаете ли, что стало с мисс Марджери Таун? Ее нет дома.
В голосе отчетливо звучало это-не-мое-дело-но-мне-нужна-помощь. Увидел ее машину у его дома?
— Если это срочно, я могу ее найти, — осторожно сказал Кинтайр, потому что теперь его очередь это-не-дело-Моффата. — А в чем дело?
— Кража со взломом.
— Что?
— Сосед ночью слышал шум в ее квартире. Несколько часов пытался до нее дозвониться, наконец позвонил нам. Наш человек поднялся по пожарной лестнице и прошел через разбитое окно. Таким путем прошел вор. В квартире все перевернуто.
— Не может быть!
— Может, сэр. Украшения и ценные вещи лежат на видных местах. Они как будто не тронуты. Вероятно, вор искал что-то еще. Не знаете ли, что это могло быть?
3
Кинтайр вернулся домой около полудня. Джеральд Клейтон по телефону пригласил его на ланч. Кинтайр с готовностью согласился. У него есть свою гордость, но все же не настолько, чтобы не позволить миллионеру заплатить за хорошую еду.
Отель «Фэйрхилл» расположен в шикарном районе у основания холмов, коричневой стеной ограждающих Восточный залив. Кинтайр припарковал свою подержанную машину среди огромных «кадиллаков» и «плимутов» и прошел в вестибюль.
Клейтон встал с кресла.
— Здравствуйте, Боб. — Пожал руку и пошел к лифту. — Я решил, что лучше поесть наверху. Но если хотите до ланча выпить…
— Нет, спасибо. Может, бутылку пива за едой. А в чем причина всего этого?
— Нам нужно поговорить. Не очень срочно, но в следующие дни я буду занят в Городе. — Клейтон взял Кинтайра за руку. — И мне не хотелось есть одному.
Ему пятьдесят, у него все еще широкая грудь и прямая спина, а сшитый на заказ костюм очень старательно скрывает начинающий формироваться животик. Поседевшие рыжеватые волосы, зачесанные назад, покрывают узкую голову; нос и подбородок выступают на сильном, мускулистом лицо, которое когда-то должно было быть красивым. Глубоко посаженные глаза голубые, никаких очков. Он нравился Кинтайру, иногда Кинтайр его жалел и часто старался представить себе, о чем думает этот человек.
— Я слышал о молодом Ломбарди, — сказал Клейтон в лифте. — Ужасно.
— Полиция и у вас побывала?
Кинтайр заговорил резко: ему не нужны эмоциональные сцены.
— Было одно интервью. Их не интересовало мое алиби. Какое разочарование! Алиби у меня отличное. Свидетели каждого часа бодрствования. Я приехал в Беркли примерно в полдень в субботу, у меня было совещание с менеджером местного автомобильного агентства, потом я был в театре, представление кончилось поздно. В воскресенье церковь, потом я играл в гольф, вечером мы выпивали, а в понедельник я уехал в Город и весь день провел в своем офисе.
Лифт остановился. Они вышли и прошли по длинному коридору. Немного удивленный и раздраженный, Кинтайр сказал:
— Вы слишком много оправдываетесь.
Клейтон открыл дверь.
— Простите, — ответил он. — Я пытался улучишь себе настроение, а получается, что я как будто стараюсь быть забавным. Брюс был хорошим парнем.
Он вызвал обслуживание в номерах. Клейтон разглядывал номер. Основные интересы Клейтона связаны с Сан-Франциско. Последние несколько месяцев он снимал этот номер, организуя местное отделение своей фирмы. Но Восточный залив сам по себе обладает значительным рынком, и это вполне оправдывает частые приезды Клейтона.
Хотя он живет здесь с четверга, в номере почти ничего не говорит об этом. Его помещение в Сан-Франциско такое же безличное. Кинтайр сомневался, чтобы в пентхаусе в Нью-Йорке и в роскошной квартире Клейтона в Риме было больше души. Четыре снимка, которые, очевидно, переезжали вместе с Клейтоном: светловолосая женщина с какой-то размытой красотой — его первая жена, два мальчика и девочка — дети, которых она родила ему. А в остальном можно было увидеть только бизнес-почту и деловые документы.
О, да, Клейтон курит дорогие сигары и может быть своим в кругах общества, где говорят об опере или последних высказываниях Сартра. Но никаких книг, только свежие номера журналов; нет шахматной доски, колоды карт или полуразгаданного кроссворда; никакой частной корреспонденции; что ж, если человек хочет быть только кассовым аппаратом, это его право.
Но Клейтон и не таков, подумал Кинтайр. Что-то от смелого молодого продавца (где же он начинал? В Индианаполисе? В каком-то таком месте), от бригадира строителей в самые трудные дни, от мелкого менеджера средневосточного торгового дома — то, что Марджери, с ее умением приклеивать ярлыки, называла «Бэббит»[5], еще оставалось в этом трансокеанском предпринимателе. Да. Но могло развиться кое-что иное. Кинтайр так и не мог понять, что именно. Именно по этой причине он принимал приглашения Клейтона.
— Отлично. Ланч сейчас будет. Садитесь, Боб.
Кинтайр сел у окна и достал сигарету. Клейтон предпочел сигару.
— У полиции есть след в убийстве Брюса? — спросил он.
— Откуда мне знать?
— Вы были его лучшим другом. — Клейтон посмотрел Кинтайру в глаза и не отводил взгляд. — Мальчика убили не для забавы. Каким-то образом он сам на это напросился. Если бы мы знали, что он делал, скажем, в последнюю неделю жизни…
— Хм. Вы правы. Он часто виделся с вами, верно?
— Да. Это главная причина моего сегодняшнего приглашения, Боб. Может быть, вдвоем мы сможем восстановить его передвижения. — Клейтон усмехнулся. — Конечно, я не думаю, что мы раскроем преступление или еще какая-нибудь подобная чепуха, но организованная информация может помочь полиции.
— Что ж… — Память Кинтайра ушла в темноту прошлого. — Позвольте подумать… Мы с ним были очень заняты в последнюю неделю из-за конца семестра и начала экзаменов. После этого на факультете особой организации нет. У вас может быть два экзамена в один день, а потом ни одного в течение трех дней. Так что в эту неделю у Брюса было немало свободного времени. Да, он упоминал, что неделю назад, в прошлое воскресенье, переехал через залив, чтобы встретиться с вами.
— Да. — Клейтон заглянул в свой блокнот. — Он приходил ко мне домой и спросил, не дам ли я работу его старшему брату.
— И что?
— Я знал его брата. Встречал когда-то. Я сказал нет. Брюс рассердился: я не согласился даже поговорить с этим Гвидо.
Кинтайр улыбнулся.
— Я понимаю, что вы имеете в виду. Мало кто знал эту его сторону. Он редко терял выдержку, но когда это происходило, было ужасно. Вы ведь не уступили ему?
— Это было нелегко, — сказал Клейтон. — На самом деле мы не в первый раз говорили о его брате. Был еще разговор, несколько месяцев назад, но я не помню подробности.
— Мне кажется, я помню. Кстати, это происходило в моем офисе; мы тогда с ним говорили о «Книге ведьм». Он сказал, что у него есть брат, который говорит по-итальянски. Вы сказали, что сомневаетесь, чтобы Гвидо был способен на ответственную работу. Да, вы тогда презрительно сказали, что сами начинали с нуля и каждый может сделать то же самое.
— В моем случае меньше чем с нуля, — сказал Клейтон. Рот его дернулся, хотя и еле заметно.
— Это вызвало раздражение Брюса, — сказал Кинтайр. — Но он быстро с собой справился. Он иногда бывал слишком разумен для собственного блага.
— Звучит противоречиво. Думаю, разумный человек никогда не должен выходить из себя.
— Не могу с вами согласиться. Бывают такие неразумные случаи, что из-за них нельзя не выйти из себя. Зверства, включая некоторые правительства, которые сами по себе являются зверством. Или, если вернуться к Брюсу, был один инцидент на мысе Перро несколько месяцев назад.
— Что там было?
— О, ничего особенно важного. Мыс Перро примерно в шестидесяти милях к югу по прибрежному шоссе. Место необитаемое, хотя есть на любой хорошей карте. Всего лишь мыс, с пляжем внизу, частная собственность, огражденная, но я знаком с владельцем, и он разрешил пользоваться. Изолированное место, такое примитивное, какое можно найти только в горах, в Высокой Сьерре. Мы с Брюсом взяли с собой спальные мешки и отправились туда на уикэнд. Хотели заняться серфингом. Там крутой спуск к месту, где в прилив собирается много рыбы. И мы увидели, что кто-то здесь взрывал динамит. Это не только погубило рыбу, но и нарушило скальные формации. Брюс проследил за следами шин наверху, определил, что эти взрывники уехали на юг, и настаивал на преследовании. Он готов был отправиться один. Но мы смогли только известить власти, что испортило нам воскресенье. Он никак не хотел отступать.
Кинтайр вздохнул.
— Думаю, что точно по такой же причине он погиб.
— Вернемся к нашему расписанию, — предложил Клейтон. — Брюс ворвался ко мне вечером в воскресенье, но согласился прийти на следующий день. Я сказал, что тем временем подумаю и что он может привести ко мне Гвидо.
— Что произошло?
— Они пришли вместе. Я сразу понял, что Гвидо безнадежен. Забавный парень и все такое, но лентяй всегда остается лентяем. Однако я разговаривал вежливо. Может, я когда-нибудь открою ночной клуб, и Гвидо сможет в нем петь. Все было нормально. — Клейтон затянулся сигарой. — Я не видел Брюса с тех пор до маленького приема здесь в четверг вечером. Можете заполнить промежуток?
— Ммм… да, я разобрал все это в сознании. В понедельник, о котором вы говорили, я познакомил Джейбеза Оуэнса с Брюсом. Мы говорили примерно с час в моем офисе. В остальном, думаю, у него был самый обычный день, пока он не пошел к вам.
— Во вторник?
— Снова обычный день, только, как договорились, приходил Оуэнс и дал ему письма Борджиа. В этот день Брюс взял их с собой домой, чтобы посмотреть.
— О, да, на приеме они спорили об этих письмах. Кстати, в чем там дело? Я не совсем понял. Я сам большую часть времени разговаривал с профессором Эшвином.
— Знаете, Оуэнс — писатель. Он пишет популярные книги по истории.
— Я слышал это имя, но и только.
Кинтайр сделал глубокий вдох опытного лектора.
— В тридцатые годы книги Оуэнса были бестселлерами, — сказал он. — Но с последней войны они стали продаваться гораздо хуже. Несколько лет назад он выпустил книгу «Великолепное чудовище: Жизнь и время Чезаре Борджиа». В научном отношении скромная работа — мягко выражаясь, но у него яркий стиль и он щедро примешивает к рассказу секс и садизм. На месте все старые клеветнические рассказы о Лукреции и тому подобное. Но даже в твердом переплете книга стала бестселлером, и потребность в дешевом издании едва успевали удовлетворять. Сейчас Голливуд хочет на основе этой книги снять очередной супербоевик.
— Ну и что? — Клейтону, казалось, стало скучно. — Хорошо для него, но какое это имеет отношение к Брюсу?
— Дайте мне немного времени. Перед написанием этой книги Оуэнс провел много времени в Италии, предположительно проводя исследования. Он приехал с письмами, которые, как он утверждает, обнаружил в архиве одного знатного семейства — письма самого Чезаре и к нему; и эти письма как будто связывают его с культом сатанистов и со всевозможными оргиями и безобразиями.
Эта переписка вызвала в научной среде оживленные споры. Если это подделка, то очень искусная, и знатной семье, о которой идет речь, хорошо заплатили и подготовили ее. Сам я считаю, что это именно так. Но Оуэнс не только использовал эту возможность, не только представил себя ученым детективом, нашедшим новые документа Босуэлла[6], он сделал эти письма основой своей книги.
— А, да. И теперь моя «Книга ведьм»…
— Опровергает это. «Книга ведьм» бесспорно подлинная, и некоторые ее утверждения имеют решающее значение. La vecchia religione[7] возникла в Романье и даже еще раньше, в Лигурии, задолго до того, как Чезаре Борджиа стал отблеском в апостольском взгляде его отца. Поэтому письма Оуэнса — это подделка. Либо Оуэнс сам их сочинил, либо его провели.
Установив это какое-то время назад, Брюс написал ему письмо. Таков Брюс, конечно. Давал возможность бедняге прилично отступить прежде чем публиковать доказательства, которые его уничтожат. Оуэнс ответил достаточно вежливо, попросив о профессиональном обсуждении. И явился в прошлое воскресенье на пути из Нью-Йорка в Голливуд, и с тех пор он здесь.
— Не думал, что он заставит продюсеров так долго ждать, — сказал Клейтон.
— У него нет контракта, только приглашение приехать и обсудить возможности. Скандал типа Пилтдаунского[8] может заставить студию отказаться от замысла. Если студия хочет рассказать о жизни Борджиа, это вопрос общественный. И она не должна ничего платить Оуэнсу, если не использует материалы ведьмовского культа. В противном случае студии придется заплатить ему круглую сумму и сделать его научным консультантом.
— Хм.
Взгляд Клейтона стал задумчивым.
— Я все отвлекаюсь, — сказал Кинтайр. — Да и горло пересохло. Пиво сейчас не помешало бы.
— Через минуту, Боб. Давайте вначале продолжим. Вы говорите, Брюс взял эти письма домой во вторник вечером.
— Да. Я знаю, что в среду он снова встретился с Оуэнсом, вернул ему письма и сказал, что не видит причин менять свое мнение. Должно быть, они тогда серьезно поссорились. Я в тот вечер был в доджо и, кстати, не видел Брюса до четверга. Потом, конечно, мы с ним и еще несколькими коллегами были у вас на этом мальчишнике. Оуэнс тоже там был.
— Я собрал ученых, — улыбнулся Клейтон.
Кинтайр подумал, насколько это может быть верно. В верхнем слое европейского бизнеса, где Клейтон проводит половину времени, человека уважают не только за его деньги; его будут ценить гораздо выше, если он проявит какие-нибудь заметные интеллектуальные достижения. Клейтон вряд ли стремится к такому уважению, но должен хорошо знать выгоду подобных оценок.
Каждый богатый американский болван может купить картину. У Клейтона больше воображения: он собирал инкунабулы. А также приглашал специалистов, угощал их выпивкой и сэндвичами, сталкивал друг с другом и сидел, усваивая особенности их речи.
И что в этом плохого? думал Кинтайр. Во времена Возрождения все знатные люди покровительствовали ученым и художникам по тем же самым причинам. И поэтому у Возрождения были Леонардо, Рафаэль, Микеланджело… Мы отправляем своих творческих людей на рынок, чтобы они торговали собой в обществе. И что получаем в результате? Рок-н-ролл!
Он заставил себя перестать отвлекаться. Клейтон говорил:
— … химические тесты. Оуэнс ответил, что не позволит уничтожить бесценные реликты. Мне это показалось фальшивым.
— Да, тогда спор был ожесточенный, — восхищенно покачал головой Кинтайр.
— Сейчас это неважно. У вас есть сведения о дальнейших передвижениях Брюса?
— В пятницу мы с ним напряженно работали. Наверно, он и в субботу работал. В пятницу днем я видел его живым в последний раз. Мы только поздоровались при встрече. Марджери Таун говорит, что в тот вечер он был дома, в субботу днем тоже. А может, в университете.
— И это все, что мы можем узнать? — Клейтон поморщился. — Не очень много. Может, мисс Таун сможет сказать…
— Еще одно, — сказал Кинтайр. — Возможно, это не имеет отношения. Но сегодня ночью ее квартиру ограбили.
Сигара выпала изо рта Клейтона. Он неловко наклонился, поднимая ее. Но он заметил, что Кинтайр наблюдает за ним; его движения стали ровней, а, когда он распрямился и сел, контролировал выражение морщинистого лицо.
— Удивлены? — спросил Кинтайр.
— Да. Конечно. Что случилось? Что взяли?
— Вот это самое странное. Ничего, насколько она смогла понять. Кто-то вломился к ней и все перевернул, но не взял ни серебряной посуды, ни драгоценностей — ничего.
— Хм. — Клейтон посмотрел на свои руки, лежавшие на коленях, потом спросил: — А документы?
— Мы думали об этом. Перевернуты все ящики письменного стола, но как будто ничего не пропало.
— Что она знала о его документах? — Этот вопрос Клейтон задал резко, как полицейский. — Не тяните, ханжа! Я знаю, что она была его любовницей.
— Мне не нравится это слово в подобных обстоятельствах, — мягко сказал Кинтайр. — Однако … она не могла видеть все письма и заметки Брюса. Он держал их в нескольких папках. Но их как будто даже не открывали.
— Вы уверены? Проверяли это?
— Нет. А нужно было?
— Вероятно, нет. — Клейтон потер подбородок. — Нет, я бы не стал беспокоиться. Очевидно, грабитель искал что-то такое, что, по его мнению, должно быть в квартире, но его не было. Что-то такое, что могло лежать в ящике стола, но слишком велико, чтобы поместиться в папку. Что-то такое.
— Что именно? — спросил Кинтайр.
Он догадывался, каким будет ответ.
— «Книга ведьм» — толстый том.
Кинтайр кивнул. Он собирался повторить то, что сказала ему Марджери, когда они остались среди беспорядка после ухода полицейских.
* * *
Она дрожащими руками налила себе выпивки. Солнечный луч сделал медными ее еще встрепанные волосы. Она сказала:
— Ублюдок. Трусливый ублюдок. Почему я не сказала копам?
— О чем?
— Об Оуэнсе, конечно. Кто, по-твоему, мог это сделать? Кому нужно что-нибудь у меня дома, кроме этой старой книги, которую изучал Брюс? Эта книга могла торпедировать и деньги за кино, и репутацию Оуэнса. Это он приходил сюда, чтобы найти книгу и сжечь ее!
Она залпом выпила, налила еще и посмотрела на Кинтайра.
— Ну? — резко спросила она.
— Что ж, это серьезное обвинение, — ответил он.
— Серьезная моя левая ягодица! Ты знаешь, что эта змея пыталась сделать? Он попробовал подкупить Брюса! Брюс рассказал мне об этом в пятницу после того мальчишника. Оуэнс пришел к нему в офис и говорил об этом… но он говорил осторожно, эвфемизмами. Однако он предложил Брюсу пять тысяч долларов, если тот умолчит о своих находках о ведьмах в Италии. Пять тысяч долларов… Боже, да кино принесло бы ему четверть миллиона!
— Значит, тебя оскорбил размер взятки?
Попытка пошутить не прошла. Марджери яростно сказала:
— Брюс был вне себя. Он еще кипел, придя домой. Он сказал Оуэнсу, что напишет статью о своих находках, как только вы вернетесь из своего похода… он расскажет газетам, чтобы все знали правду … Боб!
Она закричала.
— В чем дело? — воскликнул он, в тревоге поворачиваясь к ней.
— Боб, ты думаешь… О, нет, Боб!
* * *
— В чем дело? — спросил Клейтон.
Кинтайр встряхнулся.
— Ничего. Книга до сих пор у нас естественно, — спокойно сказал он. — Брюс держал ее в своем офисе. Я сегодня заглянул туда и запер книгу в сейфе.
— Оуэнс…
— Послушайте, — сердито сказал Кинтайр, — я уже прошел через все это с мисс Таун. Не хочу быть обвиненным в клевете. Полиция вполне компетентна, и все основные факты у нее есть. Если только новые данные не заставят меня передумать, я не собираюсь отправляться с рассказом о мелких академических интригах, причем без всяких доказательств.
Однако, про себя думал он, я не в состоянии много платить, но Триг сейчас не занят. И ему может понравиться расследование такого убийства.
В дверь постучали, и коридорный вкатил на тележке ланч.
4
Только к вечеру Кинтайр смог проехать по мосту в Сан-Франциско. Он несколько часов разбирал неправленые статьи Брюса, поговорил по телефону с Ямамурой, который обещал по возможности осмотреться, и позвонил Марджери, чтобы узнать, все ли у нее в порядке.
— Приезжай ко мне, поедим вместе, Боб, — сказала она. Он почувствовал ее одиночество. Но — дьявольщина, она его связывает.
— Боюсь, что не смогу, — ответил он. — Много дел. Но относись ко всему полегче. Сходи в гости, выпей чашку эспрессо, но не сиди дома и не думай о своих проблемах. Скоро увидимся.
Повесив трубку, он немного налил себе и выпил. Потом надел свой самый темный костюм и вывел машину. Лично он не стал бы оповещать о своей потере одеждой, но родители Брюса из Старого Света.
На шоссе и на двойном пролете большого моста (должно быть, Брюса мертвым увезли в противоположном направлении; затолкали в угол, чтобы сборщик платы за проезд принял его за спящего; сейчас, конечно, полиция опрашивает всех, кто работал в ночную смену) Кинтайр вспоминал, что ему известно о семье Ломбарди. Он знает только Брюса, хотя несколько раз обедал с его семьей. Родители очень респектабельные; они гордились тем, что друг их сына доктор философии. Его мать готовит очень вкусную пасту…
Помнить особенно нечего. Анжело Ломбарди был моряком в Генуе. Гвидо родился в трудные времена. Анжело не часто видел молодую жену. (Может быть, то, что Мария провела годы в грязной убогой квартире, где ей некого было любить, кроме маленького мальчика, объясняет, почему Гвидо вырос таким.) В 1930 году семья в качестве иммигрантов приехала в Сан-Франциско. Здесь Анжело работал в рыбацком флоте, здесь родились Брюс и его сестра, здесь Анжело накопил достаточно денег, чтобы купить свою лодку, но потратил все после аварии — да, он столкнулся с лодкой Питера Майкелиса. Понимая, что он постарел, Анжело использовал деньги, полученные за страховку, чтобы открыть ресторан. Ресторан не прогорел, но и не процветал; он давал деньги на жизнь и немного сверх этого.
Но Анжело Ломбарди оставался человеком, не теряющим надежды.
Кинтайр повернул, проехал по Коламбус авеню до Норт Бич. Гм, посмотрим… небольшая улица у края чайнатауна…хм…
Небо становилось пурпурным, когда он остановился перед нужным домом: кафе «Генуя» располагалось в двухэтажном доме с нишами и башенками, построенном сразу после пожара 1906 года. По бокам китайский галантерейный магазин, полный запахов кожи, и португальская баптистская миссия. На двери написано «Закрыто». Конечно, сегодня здесь не хотят обсуждать достоинства пиццы.
В окнах второго этажа желтый свет. Кинтайр нашел лестницу, ведущую туда, и позвонил.
Загорелся уличный фонарь, мимо прошла машина, с противоположной стороны улицы на него смотрел грязный мальчишка. Кинтайр почувствовал себя очень одиноким.
Он услышал шаги на лестнице, легкие женские шаги. Ожидая увидеть Марию Ломбарди, он снял шляпу и, когда дверь открылась, поклонился в европейском стиле. Застыл на половине этого жеста и пораженно смотрел.
Морна, подумал он. Он на палубе шхуны, идущей по ветру, а она стоит у поручня, одной рукой держится за снасти, а другой заслоняет глаза, глядя на сверкающие воды океана. Ветер отбросил ее светлые волосы ему в лицо, они пахли летом.
— Да?
Кинтайр встряхнулся, как собака, выходящая из воды.
— Простите, — запинаясь сказал он. — Простите. Вы меня поразили. Вы похожи на кого-то…
Он так глубоко вдохнул холодный воздух, что почувствовал, как растягиваются легкие. Мышцы расслабились одна за другой.
— Мисс Ломбарди, не так ли? — начал он снова. — Я не видел вас несколько лет, и тогда у вас была другая прическа. Я Роберт Кинтайр.
— О, да, я хорошо вас помню, — сказала она, уголки ее рта чуть поднялись в мягком напряжении. — Профессор Брюса. Он часто говорил о вас. Вы очень добры, что пришли.
Она посторонилась, пропуская его вперед. В узком проходе он случайно коснулся ее рукой. На полпути вверх понял, что у него сжаты кулаки.
Что это за фарс? гневно спросил он себя самого. Только прямые светлые волосы, брошенные челкой на лоб и спускающиеся на плечи. Теперь в ярком электрическом свете он видел, что даже оттенок у волос другой, эти волосы темней, чем выбеленная непогодой грива Морны. И Коринна Ломбарди — зрелая женщина; он вспомнил, что в прошлом месяце Брюс ездил в город на прием по случаю ее двадцать второго дня рождения; да, взрослая. А Морне всегда будет тринадцать.
Коринне было девятнадцать лет, когда он видел ее в последний раз; она жила здесь и работала в кафе. Ломбарди давали небольшой прощальный ужин в его честь перед его отъездом на год в Италию. Они хотели, чтобы он поискал брата Анжело Луиджи, который при прежнем правительстве служил в тайной службе. Кинтайр несколько раз навещал Луиджи. Это был приятный человек со склонностями ученого; он очень интересовался своим умным племянником Брюсом, с которым переписывался.
Во всяком случае у Кинтайра было чем заняться, кроме того как обращать внимание на незаметную скромную девушку. Когда он вернулся, Брюс рассказал, что сестра ушла от родителей после грандиозной ссоры. Вскоре они помирились — это была только ее декларация независимости, но с тех пор она жила самостоятельно, и у нее была работа.
Эти воспоминания успокоили его. И тем временем он продолжал думать о Коринне. И решил, что у нее есть черты обычной хорошенькой девушки. Рослая, с хорошей фигурой, только плечи чуть широковаты и грудь маловата по нормам нынешнего десятилетия. Лицо широкое, с высокими скулами, квадратным подбородком и сильным прямым носом; лицо много времени провело на солнце. Глаза зеленовато-серые под густыми темными бровями, рот широкий и полный, голос низкий. На ней, как и ожидается, черное платье, но с вызывающей бронзовой застежкой в форме ласки.
Тут Кинтайр оказался на лестничной площадке, и Анжело Ломбарди, коренастый, лысеющий, с тяжелым лицом, обхватил его руку своей огромной лапой моряка.
— Заходите, сэр, пожалуйста, и выпейте с нами.
Мария Ломбарди встала, встречая доктора философии. Ее светло-каштановые волосы и чистый профиль говорили, откуда у ее детей такие черты лица; Кинтайр полагал, что их ум тоже от нее.
— Здравствуйте, профессор Кин… тиир. Спасибо за то, что пришли.
Он неловко сел. Гостиная, забитая мебелью, такая, как у миллионов иммигрантов, сумевших с пустыми карманами подняться до среднего класса. Но такие семьи будут двадцать лет питаться бобами, чтобы накопить денег для обучения одного ребенка в колледже. Брюс был таким ребенком.
— Я пришел выразить свое сочувствие, — сказал Кинтайр. Он видел, что Коринна холодным взглядом зеленых глаз оценивающе смотрит на него, но ничего менее банального не смог придумать. — Я могу чем-нибудь помочь? Чем угодно?
— Вы очень добры, — сказал старший Ломбарди. Он налил порцию своего, очевидно, лучшего вина. — Все к нам очень добры.
— Знаете, какой была его квартира последние полгода, профессор? — спросила Мария. — Он никогда не приглашал нас к себе.
Могу себе представить, сухо подумал Кинтайр.
— Ничего необычного, — сказал он. — Как только смогу, привезу вам его личные вещи.
— Профессор, — сказал Ломбарди. Он очень медленно наклонился вперед. В его пальцах блеснули очки. — Вы хорошо знали моего сына. Как по-вашему, что с ним случилось?
— Я знаю только то, что сказали мне в полиции, — ответил Кинтайр.
Мария перекрестилась., и он не стал следить за ее движущимися губами: этот разговор его не касался.
— Моего сына убили, — сказал непонимающим голосом Ломбарди. — Почему его убили?
— Не знаю, — ответил Кинтайр. — Полиция установит.
Коринна встала и остановилась перед мужчинами. Она сделала один длинный шаг, особенно длинный из-за ее гнева. Оперлась руками о бедра и холодно сказала:
— Доктор Кинтайр, вы не наивны. Вы должны знать, что убийство — одно из самых безопасных преступлений. Какова вероятность, что полиция его раскроет, если полицейские говорят, что у них нет даже мотива?
Кинтайр не смог не ощетиниться немного. Она устала, у нее горе, но он ничего не сделал, чтобы заслужить такой тон. И он сказал:
— Если вы считаете, что-то знаете, мисс Ломбарди, вам следует обратиться к властям, а не ко мне.
— Я обратилась, — хрипло ответила она. — Они были очень вежливы с женщиной-истеричкой. Сказали, что обязательно проверят. А когда увидят, что у него есть алиби — а у него оно будет, — больше ничего делать не станут.
Мария встала.
— Коринна! — воскликнула она. — Basta, figliolassia![9]
Девушка высвободилась из рук матери.
— О, да, — сказала она. — Так было и в полиции. Со всеми. Не трогайте бедного калеку. Разве он недостаточно пострадал? Неужели не видите, что именно на это он и рассчитывает? Поэтому он и убил Брюса!
Открылась внутренняя дверь, и в комнату вошел мужчина. Лет тридцати, с сильным телом, которое чуть покрылось жиром. Приятная, хоть и мрачноватая внешность, темные вьющиеся волосы, беспокойные карие глаза, курносый нос и чуть обвислый подбородок. Черные обтягивающие брюки и белая рубашка, раскрытая на груди; в одной руке гитара в чехле.
— О, — сказал он. — Мне показалось, что кто-то пришел. Здравствуйте, доктор.
— Здравствуйте, Гвидо, — ответил Кинтайр, не вставая. Лично у него нет ничего против старшего брата Брюса, который вполне прилично себя вел во время их нескольких встреч. Однако… «Тот, кто не избирает дорогу добра, избирает дорогу зла», говорится в «Рассуждениях» Макиавелли, и Гвидо висел грузом не на одной шее.
— Не будь занудой, малышка, — обратился он к сестре. — Я слышу твое оперное выступление за милю против ветра.
Коринна, дрожа, повернулась к нему и сказала:
— Мог бы дать ему остыть, прежде чем снова петь в клубе свои грязные песни.
— Моя девочка, ты говоришь, как настоящий бакалавр; Брюс подтвердил бы это, если бы мог. — Гвидо улыбнулся, одной рукой достал сигарету и сунул ее в рот. — Весь уикэнд меня не было в городе, именно тогда, когда коты сходят с ума. И если я сегодня не появлюсь, меня просто сожгут, и что хорошего это даст Брюсу?
Он все так же одной рукой достал коробок спичек, открыл, взял одну и искусно зажег.
Коринна перевела взгляд с одного лицо на другое, и в нем появилось трагическое выражение.
— Всем все равно, — прошептала она.
Она села. Ломбарди с несчастным видом свел пальцы; Мария сжалась в углу кресла, Гвидо прислонился к косяку двери и выдул облако дыма.
Кинтайр как-то неопределенно подумал, что ему нужно утешить девушку. Он сказал:
— Пожалуйста, мисс Ломбарди. Нам, конечно, не все равно. Но что мы можем сделать? Мы лишь помешаем полиции.
— Знаю, знаю. — Произнося это сквозь стиснутые зубы, она смотрела в пол. — Пусть кто-нибудь другой это сделает. Разве не таков девиз нашей цивилизации? Но когда-нибудь никого другого рядом не окажется, а мы станем слишком вялыми, чтобы помочь себе.
Это было настолько сходно с его мыслями, что он вздрогнул. Но сказал только:
— Вы ведь не можете объявить вендетту.
— Успокойтесь! — Она презрительно посмотрела на него. — Конечно, я не имела это в виду. Но я знаю, кто должен был это сделать, и знаю, что у него есть история, и никто не станет проверять эту историю, потому что он кажется таким жалким и несчастным. А он не таков! Я знаю Джина и Питера Майкелисов. Они знают, чего хотят!
— Хватит! — взревел Ломбарди. — Молчи!
Она не обратила на это внимания. Взгляд ее не отрывался от Кинтайра.
— Ну что? — спросила она спустя мгновение.
Он подумал, действует ли на него ее несчастье или она на самом деле такая гарпия. И очень осторожно сказал:
— Теоретически любой из нас может оказаться виновным. Я мог сделать это потому, что Брюс встречался с девушкой… с которой когда-то встречался я. Или Гвидо — ревность? ссора? У нас только его слово, что он отсутствовал в субботу и воскресенье. Может, стоит попросить полицию проверить каждую минуту его уикэнда?
Человек у двери вспыхнул.
— Еще чего? — медленно сказал он. — Вы собираетесь…
— Ничего подобного, — сразу прервал его Кинтайр. — Я пытаюсь показать, что подозрения отдельных людей не могут быть основанием…
Гвидо глубоко затянулся, погасил сигарету в ужасной сувенирной пепельнице и вышел, не сказав ни слова. Все слышали, как он спустился на лестнице.
— Простите, господин профессор, — сказал Ломбарди.
— Niente affatto, signor.[10] — Кинтайр встал. — Вы все устали. — Он улыбнулся Коринне. — Вы высказали некоторые из моих принципов. Мы, пессимисты, должны держаться вместе.
Она даже не повернула к нему голову. Но ее профиль напомнил ему о Нике Самофракийской, о Победе, идущей против ветра.
— Я всегда считала, что принципы должны быть основанием для действий, — мрачно сказала она.
— Коринна, — сказала Мария.
Дочь не обратила на нее внимания.
Кинтайр вышел под извинения хором. Оставшись один на темной улице, он присвистнул. Было совсем не весело.
Но теперь с этим покончено. Можно подождать с неделю, пока все не успокоятся, потом отвезти личные вещи Брюса и попрощаться с неискренним обещанием «заглянуть, когда будет время». И на этом все будет кончено.
Но он с бьющимся сердцем подумал, что это приходила к нему Морна.
Негнущимися пальцами он стал доставать сигарету и уронил пачку на тротуар, прежде чем удалось это сделать. И почувствовал, как ужас пронизал его.
Иногда, подумал он, пытаясь сохранить хладнокровие, отвлечение может помочь избежать неприятностей. Если бы он мог заняться чем-то вне себя, но все же важным для него, чтобы все его внимание было на это направлено, ужас мог бы отступить.
Он набрал дым в легкие, выпустил его, бросил сигарету на тротуар и растоптал ее. Потом пошел в галантерейный магазин. Там на стене висел телефон. Кинтайр поискал справочник и нашел имя.
Майкелис Питер С.
5
Он не стал звонить, а прямо поехал вниз. И когда припарковался и вышел, увидел над собой белые очертания башни Койт на Телеграфном холме. В нескольких кварталах отсюда рыбачья гавань, множество туристических аттракционов и несколько аутентичных ресторанов. Но сейчас он стоял на участке трущоб, перед домом, обиталищем крыс. Единственный фонарь в квартале отсюда бросал слабый гнойный свет на поверхность под ногами. Повсюду была ночь. Кинтайр слышал поблизости мерное пыхтение паровоза, толкающего по рельсам грузовые вагоны; мимо прошла тощая кошка. В остальном он был совершенно один.
Он с невольной бодростью пошел к дому, зажег спичку и посмотрел на фамилии на почтовых ящиках, пока не увидел фамилию Майкелис. Номер 8.
Дверь в подъезд открыта. В коридоре с потертыми коврами несколько тусклых электрических лампочек. Кинтайр слышал звуки за дверьми, чувствовал запах еды. Номер восемь наверху. Он поднимался, только сейчас начиная соображать, как выполнит поручение.
Да и поручение ли это?
Брюс никогда не говорил с ним о Джине Майкелисе. Они детьми вместе росли у гавани. Брюс на год моложе, несомненно, тихий книжный мальчик, любимец учителей, но это на нем не отражалось, дети к нему относились хорошо. Однако ему должно было быть одиноко. А Джин был грубый и хулиганистый сын рыбака. И тем не менее между ними возникла горячая мальчишеская дружба. Вероятно, верховодил в ней Брюс, хотя они не отдавали себе в этом отчета.
Со временем они разошлись. Джин бросил школу в шестнадцать лет, сказал как-то Брюс, после бурной истории, связанной с девушкой; с тех пор он много раз менял работу, был охранником в гавани, поваром, вышибалой, продавцом. В раннем возрасте он научился очень легко лгать. Время от времени он возвращался в район Залива. Со службы во флоте вернулся в прошлом году, когда Кинтайр был еще в Европе. Кинтайр никогда с ним не встречался. Джин отыскал в Беркли Брюса, через него возобновил знакомство с Коринной и переехал в Сан-Франциско.
Номер 8. Через тонкую дверь Кинтайр слышал телевизор. Он посмотрел на часы. Уже больше десяти. Придется действовать по обстоятельствам. Он постучал.
Внутри послышались шаги. Дверь открылась. Кинтайр посмотрел чуть вверх на тяжелое морщинистое лицо с толстым кривым носом и маленькими черными глазами, на седые волосы. У этого человека плечи как грузовик, и живота почти нет. На нем поблекшая рабочая одежда. И его окружал запах дешевого вина.
— Что нужно? — спросил он.
— Мистер Майкелис? Меня зовут Кинтайр. Хочу несколько минут поговорить с вами.
— Мы ничего не покупаем, а если вы от финансовой компании, можете…
Майкелис не закончил свое предложение.
— Ни то, ни другое, — спокойно сказал Кинтайр. — Можете считать меня кем-то вроде посла.
Удивленный, Майкелис шагнул в сторону. Кинтайр вошел в однокомнатную квартиру с завешенным уголком для кухни. Кровать у стены не заправлена. Несколько стульев, стол с полупустым галлоном красного вина, телевизор, табачный дым, много пыли и старые газеты на полу.
Джин Майкелис сидел в старом распадающемся кресле. Молодая черноволосая версия отца, и мог бы показаться красивым, если бы улыбался. На нем фланелевая пижама, которую давно не стирали. Ноги неподвижно торчат перед ним, заканчиваясь обувью, подошвы которой упираются в пол. Рядом два костыля. Он курил, пил вино и смотрел телевизор; и не прекратил, когда вошел Кинтайр.
— Простите, что у нас не прибрано, — сказал Питер Майкелис. Он говорил быстро, растягивая слова, как делают пьяные. — Нам трудно приходится. Жена умерла, а мой сын вынужден жить со мной и ничего не может делать. Когда я прихожу домой после поисков работы — весь день ищу работы, слишком устаю, чтобы прибираться. — Он сделал неопределенный жест в сторону стула. — Садитесь. Выпьете?
— Нет, спасибо. — Кинтайр сел. — Я пришел…
— Я уже был разорен, когда это произошло в прошлом году, — сказал Майкелис. — У меня тогда была своя лодка. Да, была. «Рути М.» Но она затонула, а страховки не хватило на покупку новой, и я опять стал рабочим в порту. А ведь у меня была своя лодка.
Он сел и, неопределенно мигая, посмотрел на гостя.
— Мне жаль это слышать. Но…
— Потом умерла моя жена. Потом вернулся с флота сын и очень пострадал. Обе ноги ампутированы, выше колен. Все деньги ушли на оплату врачей. Мне пришлось оставить работу, чтобы ухаживать за сыном. Он был очень плох. Когда он смог немного заботиться о себе, я пошел на старую работу, но меня не взяли. И с тех пор я ничего не нашел.
— Что ж, — сказал Кинтайр, — есть социальное пособие и реабилитация…
Майкелис неприлично выбранился.
— Вот что для вас сделают, — добавил он. — Мне нашли работу — плести корзины. Плести корзины! Боже! Я был помощником наводчика во флоте. Плести корзины!
— Я сам во флоте, — сказал Кинтайр. — Вернее был. После Перл-Харбора. На эсминце.
— И какое у вас было звание? Младший офицер, конечно.
— Ну…
— Штабной офицер. Боже!
Джин Майкелис снова повернулся к телевизору.
— Простите, — сказал его отец. — Ему нелегко, понимаете. Он был молодой и сильный, каким только надеешься быть. Боже, шесть месяцев назад. И что ему делать весь день?
— Я не обижаюсь, — сказал Кинтайр. — Я бы обиделся только на систему так называемого образования, которая дает так мало, что ее жертвы способны только смотреть на этот обезьяний цирк, когда приходят тяжелые дни. Но сейчас это не имеет непосредственного отношения.
— Зачем вы пришли? — Питер Майкелис поднял голову, голос его стал живей. — Знаете о какой-нибудь работе? — Он снова сел. — Нет. Нет, не знаете.
— Боюсь, что нет, — сказал Кинтайр. — Я пришел… пришел, чтобы помочь вам в другом отношении. Maledetto![11] Сколько можно говорить, как Норман Винсет Пил?[12] Но ничего другого не могу придумать.
— Да?
Майкелис распрямился. Даже Джин повернулся.
— Вы, конечно, знаете семью Ломбарди.
— Знаем ли мы их? — резко выговорил Майкелис. — Я бы хотел, чтобы не знали!
— Слышали, что убит их сын Брюс?
— Уххм, — сказал Джин. Он приглушил звук телевизора и с явным удовольствием добавил: — Похоже, все-таки в мире есть справедливость.
— Подождите, — начал Кинтайр.
Джин полностью повернулся лицом к гостю. Глаза его сузились.
— А вы какое к ним имеете отношение? — спросил он.
— Я знал Брюса. И подумал…
— Конечно. И считали его маленьким божьим ангелом с голым задом. Я знаю. Все так считали. Нужно много времени, чтобы пробиться сквозь эти слои святой грязи на нем. Я пробился.
— Вы знаете, что старик сделал со мной? — закричал Питер Майкелис. — Он протаранил меня. Отправил мою лодку в 1945 году на дно. Убил двух человек из моего экипажа. Они утонули. Я сам мог утонуть.
Кинтайр помнил рассказ Брюса. Сильный ветер принес неожиданный густой туман. Такое время от времени случается. Корабли плыли в тумане, столкнулись и затонули. Расследование береговой охраны пришло к выводу, что это деяние бога. Майкелис судился, но проиграл дело в суде. Затем ради своих сыновей Питер и Анжело неохотно заключили мир.
То, что произошло потом, возродило старую ненависть, с процентами за двенадцать прошедших лет.
— Заткнись, — сказал Джин. Кинтайр видел, что он тоже пьян, но способен контролировать все, кроме своих эмоций. — Заткнись, Пит! Это был несчастный случай. Зачем ему было уничтожать собственный бизнес?
— Он за это получил ресторан, — пробормотал Майкелис. — А мы что?
— Послушайте, — сказал Кинтайр не очень искренне. — Я нейтральная сторона. Я не обязан был приходить сюда, и для меня здесь ничего нет. Но будете ли слушать?
— Если вы тоже будете слушать, — сказал Джин. Он налил себе еще вина. — Я знаю, что Ломбарди говорили обо мне. Давайте я вам расскажу о них.
Где-то в глубине сознания Кинтайра прозвучал негромкий предупредительный сигнал. Он ухватился за ручки стула и сжал их. Не было времени разбираться в причинах; он только знал, что, если позволит Джину говорить о Коринне, будут неприятности.
— Не нужно, — холодно сказал он. — Этот аспект меня не интересует. Я пришел сюда, потому что не считаю, что вы убили Брюса Ломбарди, а полиция может подумать, что убили.
Это остановило их. Питер Майкелис поднял голову, его лицо побледнело. Джин поджал губы, и на его лице не было никакого выражения. Он не отрывал взгляда темных глаз от Кинтайра и спокойно спросил:
— Это к чему?
— Кто-то вечером в прошлую субботу вызвал Брюса в Город, — сказал Кинтайр. — Его тело нашли утром в понедельник. Вы хорошо знаете, что, если бы позвонили ему и предложили помириться, он тут же примчался бы. Где вы двое были в этот уикэнд?
— Ну… — Голос Питера Майкелиса дрогнул. — В субботу я весь день был дома, занимался домашней работой. Вечером пошел выпить, утром в воскресенье церковь, да, потом вернулся поспать. Да, в этот вечер я играл в пинокль перед складом…
Он замолчал.
— Значит, никто не заходил? — спросил Кинтайр. — Никто не может подтвердить, что Брюс не лежал здесь связанный и с кляпом во рту?
— Да что!..
— Эй! — Джин Майкелис встал на ноги. Это было единое стремительное движение, Джин поднял себя на руках. Его алюминиевые ноги в поисках опоры широко разъехались. Ему удалось схватить один костыль и опереться на него.
— А вам какое дело? — рявкнул он.
Могу ли я сказать, что сам не знаю? подумал Кинтайр. Могу ли сказать, что я здесь потому, что меня попросила девушка, которую я едва знаю?
Вряд ли.
Он небрежно откинулся на спинку и сказал:
— Я хочу заключить мир между вашими семьями. Считайте, что я делаю это ради Брюса. Я признаю, что он мне нравился. А вы всегда ему нравились, Джин. Если вы по-прежнему будете выражать свою ненависть к Ломбарди, полиция очень заинтересуется, чем вы занимались в уикэнд. Где вы были?
Джин ссутулился.
— Не ваше проклятое дело!
— Значит, вас не было дома?
— Не было. А если хотите узнать больше, покажите свой значок.
Кинтайр вздохнул.
— Ну, хорошо. — Он встал. — Я ухожу. Копы не будут любезны, если вы не захотите сотрудничать с ними.
Он посмотрел мимо Джина в окно. Дыра в полую тьму. Может, это последнее, что видел в своей жизни Брюс: из всего великолепия и разнообразия земли только грязное окно, ведущее в темноту.
— Я этого не делал, — сказал Джин. — Мы не делали. — Он оскалил зубы. — Но я трижды благодарю того, кто это сделал. Я хотел бы увидеть их всех, эту его сестру…
— Молчите!
Кинтайра самого поразила ярость, прозвучавшая в его голосе. Впоследствии его самого удивлял этот неожиданный приступ гнева.
Джин покачнулся. Неприятно свистнул. Отец тоже встал, массивный и встревоженный.
— Значит, вы как все, — сказал Джин. — Не понимаете. Она шлюха только внутри. Снаружи она как проклятая монашка. Знаете, как мы называли таких там, откуда я пришел? Про…
— Я ухожу, — хрипло сказал Кинтайр. — Предпочитаю находиться среди мужчин.
Он неосознанно выбрал самое жестокое утверждение. И сразу это понял. Такого человека, как Джин Майкелис, чья сексуальная привлекательность была единственной защитой от несправедливого мира, потеря этой привлекательности поистине делала не мужчиной.
Джин заревел. Его костыль поднялся и со свистом опустился.
Это удар мог бы разбить голову. Но Кинтайр сделал шаг в сторону, и костыль ударился о пол. И сломался. Джин покачнулся на искусственных ногах, руками потянувшись к горлу Кинтайра.
Кинтайр стоял неподвижно, он ждал. Не хотел бить калеку. К тому же какой толк от кулаков против кости и металла?
Когда Джин бросился вперед, Кинтайр на несколько дюймов отступил в сторону, так что кулак прошел у него над плечом. Он взял его в руки, помог себе коленом, и Джин Майкелис ударился о стену.
В поднявшемся облаке штукатурки Кинтайр увидел, что нападает старший Майкелис. Питер был еще силен, как дикий бык, и столь же яростен.
Кинтайр без всякого труда мог бы убить его.
Но он не хотел это делать. Любой может впасть в безумие, если после множества несчастий напиться дешевыми вином. Он снова подождал, пока не увидел направленный в него кулак рыбака. Для человека, прошедшего школу дзюдо, достаточно времени на то, чтобы увернуться, схватить противника за руку, полуобернуть его и отправить восвояси. Еще лучше было бы придушить его и на несколько секунд лишить сознания, но на это нужно время, а Джин уже встал на ноги.
— Хватит на сегодня, — сказал Кинтайр. — Не хочу драться.
— Грязный… ублюдок! — Джин выпрямился. Из одного края его рта текла кровь, он дышал со свистом, но двинулся вперед.
И на пути подобрал второй костыль.
Он попытался ударить им. Кинтайр отобрал костыль. Очень просто — собственное движение костыля выбрасывает его из руки противника. Джин взревел и упал. Кинтайр легко стукнул его по голове, чтобы протрезвить.
Кто-то стучал в дверь.
— Что у вас происходит?
— Рекомендую сотрудничать с полицией, — сказал Кинтайр. — Где бы вы ни были в уикэнд, расскажите им, Джин. Они все равно узнают.
Он открыл окно, выбрался в него и повис на руках. Отец и сын сидели, особого вреда он им не причинил. Кинтайр выпрямил локти и разжал руки. Если знаешь, как падать, до улицы совсем недалеко.
Он сел в свою машину и поехал. Особого ощущения победы не было; возможно, только недовольство своими действиями. Нужно двигаться, ужас внутри не спит.
Хорошо, Коринна, подумал он, когда заработал двигатель. Было немного по-детски, но он все равно не вполне в нормальном состоянии. Твое дело я сделал. Теперь нужно делать свое.
6
Когда совсем недавно Брюс в разговоре упоминал Гвидо, была названа «Бродячая кошка». Очевидно, Гвидо поет в этом баре. Кинтайр посмотрел в телефонном справочнике. Конечно, где-то на Норт Бич, в пригороде, который считается укромным, убогим и опасным.
Неоновой вывески не было, только лестница вниз к двери и надпись на этой двери. Миновав солидно выглядящего вышибалу, Кинтайр оказался в темном, с низким потолком помещении, украшенном абстрактными фресками и мобайлами.[13] Бар был напротив него. Вдоль стен кабинки, привлекательно глубокие, а в самом помещении множество столиков. На столиках свечи в старых, заляпанных воском бутылках от кьянти. Посетителей немного, дюжина пар и столько же мужчин-одиночек. Разного возраста: от тех, кто только что получает по возрасту разрешение покупать выпивку, до седовласых мужчин; мужчины с длинными волосами и распахнутыми на груди рубашками, более пестро одетые, чем женщины; несколько явных педиков; девушка с коротко остриженными волосами и в мужской рубашке и брюках держит за руку другую девушку, которая выглядит более женственно.
Ни на что не пригодные хипстеры; студенты, многие из которых никогда не покинут теплые стены университета; один или два коммуниста, точнее, экс-коммуниста, разочаровавшиеся в своих иллюзиях и не нашедшие новых, все еще продолжающие бесконечную испанскую гражданскую войну; самопровозглашенные интеллектуалы, давно переставшие учиться и забывать; дилетанты в искусстве, религии или в танцах; мелкие рэкетиры, некоторые с дипломами колледжей, но не торопящиеся их использовать, — Кинтайр перестал перечислять. Он знал таких людей. И осуждал Марджери за ее слабость к ним. Они были ему скучны.
Гвидо сидел на помосте у бара на высоком стуле со стаканом пива в руке. Пальцами он касался струн гитары, и они оживали. У него, как и у брата, музыкальные способности. А голос лучше, чем у Брюса.
Кинтайру было забавно встретить здесь давно знакомые строки. Знает ли Гвидо автора, подумал он.
Он прошел мимо столиков и подошел к помосту. Гвидо увидел его и коротко кивнул, показывая, что узнал.
Все равно обсчитают. Кинтайр заказал импортное пиво и сел, чтобы насладиться им. Гвидо допел балладу до конца, закончил громким аккордом и одним глотком допил то, что было у него в стакане. Последовали негромкие аплодисменты, и возобновились разговоры.
Гвидо прислонился к стене. Его ресницы опустились, и он начал извлекать из струн совсем другие звуки. Разговоры стихли. Мало кто здесь узнает следующую песню. Кинтайр сам не узнал, пока певец не повторил припев. Гвидо с улыбкой посмотрел на него, и он понял, что это подарок ему.
Это давным-давно, в дни юности, написал Лоренцо Великолепный.
Закончив, Гвидо сказал:
— Антракт, — положил гитару и подошел к столику Кинтайра. Он стоял, положив левую руку на бедро, а правой достал сигарету и зажег ее.
— Спасибо, — сказал Кинтайр.
Гвидо продолжал заниматься сигаретой, дав Кинтайру возможность вернуться к пиву.
— Что ж, — сказал наконец Гвидо. Он улыбнулся. — Вы хладнокровный человек. Во всех смыслах слова. Давайте поищем кабинку.
Они сели по обе стороны стоящего в глубине столика. Красивая молодая официантка зажгла свечу на их столике.
— Мне одно, — сказал Гвидо.
— Мне то же самое, — подхватил Кинтайр, осушив свой стакан.
Гвидо поморщился.
— Как вам нравится это место? — спросил он.
Кинтайр пожал плечами.
— Место как место.
— Это парижское бистро пусто по будним вечерам. В уикэнд здесь много народу.
— Я предпочитаю бистро.
— Я так и думал.
Они замолчали. Гвидо курил затяжками. Кинтайр не хотел курить: он испытывал непреодолимое ощущение, что его куда-то несет.
После того как девушка принесла их заказ, Гвидо хрипло спросил, не глядя на него:
— Так в чем дело? Мне скоро пора возвращаться.
— Я пришел сюда от Майкелисов, — сказал Кинтайр.
— Что? — Гвидо дернулся. — Зачем вы к ним ходили?
— Допустим, мне стало любопытно. Джина Майкелиса никто не видел в прошлый уикэнд. И он не говорит, где был.
— Вы не… — Гвидо поднял голову. Что-то в нем затвердело. — Я думал, Коринна просто спятила, — очень тихо сказал он.
— Я никого не обвиняю, — сказал Кинтайр. — Я всего лишь штатский. А вот полиция обойдется с ним жестко, если он не представит алиби.
Гвидо закурил новую сигарету от окурка первой.
— Где вы были с середины дня субботы до утра понедельника?
Кинтайр задал этот вопрос так легко, как только мог.
— Уезжал из города, — ответил Гвидо. — С друзьями.
— Лучше свяжитесь с ними, чтобы они могли подтвердить.
— Они… боже всемогущий!
В тусклом свете Кинтайр заметил, что на лице Гвидо — на лицо фавна — выступил пот.
— Мое личное мнение, — сказал он, глядя, как Гвидо пытается твердо сжать губы, — вы не причастны. Но вам все равно придется рассказать, где вы были, и подтвердить свой рассказ.
— Вам рассказать?
Вопрос задан резковато.
— Я не могу вас заставить. Но не пытаясь играть в детектива, я увяз в этом деле. Я знаю всех причастных и могу сообщить полиции что-нибудь важное. Итак, где вы провели уикэнд, Гвидо?
Полный рот надулся.
— То там, то здесь. А кому какое дело? Какой у меня может быть мотив?
— А какие мотивы у других? У вас много подозрительных друзей. Думаю, матери часто приходилось укрывать вас от отца — или даже от властей раз или два. — Со стороны Кинтайра это была догадка, но он сразу увидел, что попал в цель. — А потом вы могли оказаться замешанными в чем-то похуже. А Брюс мог узнать об этом.
— Уносите ноги, — сказал Гвидо. — Убирайтесь, пока я не позвал вышибалу.
— Я просто пытаюсь рассуждать, как полицейский. Я вас не обвиняю, а предупреждаю.
— Что ж, — сказал Гвидо, снова подняв голову, — ничего подобного не было. Точно ничего такого, о чем мог бы узнать Брюс. Я хочу сказать, что он был весь в своей науке.
— Ревность, — сказал Кинтайр. — Это еще один мотив. Брюс всегда был любимчиком. Всю жизнь он был любимчиком. О, он заслужил это: всегда хорошо себя вел, умный и многообещающий ребенок. Но вам, с вашим итальянском фоном — старший сын всегда на первом месте, — вам трудно было это принять. Вы тоже могли бы учиться в колледже. Но Брюс учился лучше, а деньги были только на одного. Конечно, потом у вас появился G.I.[16], но вы этим не воспользовались. Потеряли интерес. Но это не меняет того факта, что на Брюса были затрачены деньги, которые могли быть затрачены на вас.
Гвидо допил свое виски и сделал знак официантке.
— Вздор, — сказал он. — Но продолжайте.
— Посмотрим. Думаю, вы всегда ссорились с отцом. Подозрительному детективу это тоже указание на вас. Вам тридцать лет. И за исключением службы в армии вы всегда жили дома. Вы часто меняли работу, переходили из одного ночного клуба в другой, но работали все меньше. Думаю, в церковь вы не ходите.
— Меня выгнали, — с некоторой дерзостью признал Гвидо. — Несколько лет назад я женился. Ну, не получилось. Поэтому я развелся. Поэтому из церкви меня выгнали. Конечно, я и раньше не верил в этот вздор. Но тогда была большая ссора.
В кабинку заглянула официантка. Гвидо провел рукой по ее бедру.
— Принеси бутылку, — сказал он. — Raus![17]
Он шлепнул ее по заду. И смотрел ей вслед, когда она шла по бару.
— Отличная девчонка, — сказал он. — Хотите, устрою ее для вас?
— Нет, спасибо, — сказал Кинтайр.
К Гвидо вернулась уверенность. Он улыбнулся и сказал:
— Конечно, я плохой парень. Брюс студентом часть времени работал, а потом всегда сам себя обеспечивал. Иногда помогает Коринна, хотя, должен сказать, не слишком много. А у меня, приятель, рога, копыта и хвост. И я на завтрак ем детей.
Но позвольте сказать вам кое-что о Брюсе. Он всегда ходил в церковь, посещал все мессы — только, заметьте, причастие не принимал, — и все это время он был по другую сторону, он не верил; а вот мужества, чтобы порвать с этими черными воронами, не хватало.
Кинтайр, который выслушал много полуночных признаний встревоженных молодых людей, негромко ответил:
— Ко времени своей смерти Брюс еще не решил, во что он верит. И не хотел причинять боль родителям из-за того, что могло оказаться интеллектуальным капризом.
— Хорошо, хорошо. А вы знаете, с кем он жил?
Кинтайр приподнял брови.
— Я удивлен, что он сказал вам об этом. Он представлял девушку как свою невесту. А в жилом доме сказал, что она его жена. Он больше заботился о ее репутации, чем она сама.
— Ерунда! — фыркнул Гвидо. — Кого он обманывал?
— Ннн… никого, кто ее знал. Он пытался, но…
— Но это была его первая женщина, и для него такое большое событие, что он никак не мог скрыть. Он вообще не умел лгать. Я приставал к нему, пока он не сдался и все мне рассказал.
— Это была ее идея, — сказал Кинтайр. — Он хотел на ней жениться.
— Как бы то ни было, — сказал Гвидо, — наш маленький оловянный Иисус не со всеми был так откровенен. Что еще он задумал? И не спрашивайте меня, связан ли я с этим. Посмотрите на его дела.
— Я могу, — сказал Кинтайр, — но вы объясните мне, о чем еще он плохо лгал.
Вернулась девушка с пинтой бурбона и счетом для Гвидо. Она так низко наклонилась, ставя бутылку и два стакана со льдом, что Кинтайр смог заглянуть ей под платье.
— Приятель, — сказал Гвидо, когда девушка снова исчезла, — Лаура сегодня как на иголках. Если вы этим не воспользуетесь, могу я.
— Зачем вы это мне предлагаете? — спросил Кинтайр. Он отказался от выпивки и предпочел пиво.
— Закончив здесь, я собирался отправиться в город. Побывать в кое-каких местах. Там дорого, но стоит того. — Гвидо взял свой стакан, помешал и выпил. — Работают до утра.
— Мне любопытно, где хронически безработный мелкий шоумен берет деньги на кутежи, — сказал Кинтайр.
Гвидо снова поставил стакан. За расстегнутой на груди рубашкой напряглись его мышцы.
— Не ваше дело, — сказал он самым мрачным тоном, какой Кинтайр от него слышал. — Забудьте, что я об этом сказал. Отправляйтесь домой и занимайтесь своими книгами.
— Как хотите. Но когда вас начнут официально допрашивать — а вас обязательно начнут, сынок, — не советую говорить о Брюсе так, как вы говорили сегодня. Все более и более начинает казаться, что вы его ненавидели.
Кинтайр не собирался уходить. Гвидо трудно понять, и это его беспокоило. Он может даже оказаться причастным к убийству. Кинтайр не хотел в это верить. Он надеялся, что эти презрительные и резкие слова только скрывают собственную боль и недоумение Гвидо. Но не был в этом уверен.
Нужно узнать больше.
Он откинулся и расслабился, стараясь вообще ничего не ожидать. Тогда ничего не сможет вывести его из равновесия.
Тем не менее третий участник встряхнул его.
К их кабинке направлялся человек. Очевидно, он только что расспросил официантку. В дорогом модном костюме и в плотно завязанных черных ботинках. И с очень молодым лицом.
Гвидо увидел его, и его пальцы, которыми он держал стакан, напряглись. На горле задергался пульс.
— Уходите, — сказал он.
— А что случилось?
Кинтайр не шевельнулся.
— Уходите. — Глаза его стали черными кругами в белом окаймлении. Говорил он напряженно. — Увидимся позже. Если останетесь, будут неприятности. Быстрей!
Кинтайр в этом не сомневался. В обычных обстоятельствах он бы ушел; он не любил напрашиваться на конфликты. Но он не думал, что какой-нибудь человек может быть хуже его внутреннего ужаса, а он чувствовал, что ужас по-прежнему готов охватить его, как только он перестанет сосредоточиваться на других проблемах.
Он налил себе остаток пива. И тут человек остановился у кабинки.
Он поистине молод, увидел Кинтайр, настолько молод, что ему, возможно, нужно фальшивое свидетельство о возрасте, чтобы покупать выпивку. Лицо почти девичье, с сонными глазами, и очень белое. Среднего роста, мускулистый и движется с уверенностью, которая подсказала Кинтайру, что он очень быстр на ногах.
— Ммм, — сказал Гвидо.
Молодой человек дернул голову назад.
— Он… уже уходит, — сказал Гвидо. — Прямо сейчас.
— Конечно, когда кончу пиво, — спокойно сказал Кинтайр.
— Допивайте, — сказал молодой человек. Голос у него бесцветный. Акцент не местный, но точно определить Кинтайр не мог. Более-менее Средний Запад. Чикаго?
Прекрасный повод показать себя.
— Не вижу, на каком основании вы можете распоряжаться, — сказал Кинтайр.
— Матерь божья! — прошептал Гвидо. — Проваливайте!
Молодой человек стоял какое-то время, задумчиво опустив веки. Потом сказал Гвидо:
— Хорошо. В другую кабинку.
— Не хотите присоединиться к нам? — спросил Кинтайр. — Поговорите, когда я уйду.
Молодой человек секунду-две думал. Потом еле заметно пожал плечами и сел в нескольких футах от Кинтайра. Гвидо дрожащими руками налил виски в неиспользованный стакан со льдом.
— Это… это Ларкин, — сказал он. — Терри Ларкин. А это профессор Кинтайр. Он был другом моего брата, вот и все.
— Вы из города, мистер Ларкин? — спросил Кинтайр.
Молодой человек достал пачку сигарет. Стандартная пачка, а вот самодельные сигареты в ней — другое дело. Он закурил, не обращая внимания на виски.
Кинтайр не стал бы считаться с обычным наркоманом: слишком разрушительно действие наркотиков. Но, несмотря на ужасные слухи, марихуана — мягкий наркотик, который позволяет сохранить контроль и, вероятно, причиняет меньше вреда, чем табак. Если дело дойдет до неприятностей, одна-две сигареты с марихуаной Ларкину не помешают.
— Мой друг, — сказал Гвидо. Он все еще был напряжен, его улыбка напоминала бессмысленную гримасу. Но было очевидно, что он надеется: эпизод закончится спокойно.
Но Кинтайр так не считал. Это не простое совпадение. Если бы Ларкину нужно было обсудить какое-то дело, пусть даже незаконное, У Гвидо не было бы причин опасаться неприятностей. Ларкин мог просто подождать, пока профессор не отправится домой.
Я задавал слишком много вопросов, подумал Кинтайр. Мог у кого-то здесь вызвать раздражение.
Поэтому свою бомбу он бросил очень осторожно.
— Возможно, вы поможете мне, мистер Ларкин. Вероятно, вы знаете, что брат Гвидо был убит. Гвидо не говорит мне, где был в это время, в субботу и воскресенье, и это может вызвать у него неприятности с законом.
Гвидо умоляюще посмотрел на Ларкина.
Ларкин сидел неподвижно. Так неподвижно, что прошло полминуты, прежде чем он шевельнулся. Потом взглянул на Кинтайра через женские ресницы и сказал:
— Он был со мной. Мы с ним в уикэнд собирали незабудки.
Кинтайр улыбнулся.
— Ну, если это все… — С первой бомбой он промахнулся. И бросил вторую. — Чтобы избежать неприятностей, вам обоим стоит пойти в полицию и сделать заявление.
— Вы не коп, — сказал Ларкин.
— Нет. Это всего лишь предложение. — Взяв цель в вилку, Кинтайр выпустил третий снаряд. — Если они сначала спросят меня, что я об этом знаю, я могу адресовать их к вам. Где вы остановились?
— Иисус Христос! — простонал, как ребенок, Гвидо.
Лицо Ларкина оставалось неподвижным. Но он положил сигарету и сказал медленно и отчетливо:
— Я вам сказал, чтобы вы уходили домой. На этот раз я говорю серьезно, папаша.
Кинтайр напряг мышцы — только на мгновение, потом вспомнил, что должен быть спокоен и расслаблен.
— Я начинаю думать, а чем вы действительно занимались в этот уикэнд, Терри, — сказал он.
Как будто никакого движения не было. Кинтайр услышал щелчок, и складной нож оказался у его горла.
— Конец эпизода, — без всякой злобы сказал Ларкин. — Уходите. И если хотите себе добра, больше сюда не возвращайтесь.
— А знаете, — ответил Кинтайр, — теперь я считаю, что действительно пора вмешаться полиции. Когда-нибудь слышали о гражданском аресте?[18]
У Гвидо заурчало в животе.
Нож Ларкина устремился вверх. Это было искусное профессиональное движение; в этой кабинке, специально сконструированной так, чтобы не пропускать звук наружу, Кинтайр мог умереть совершенно бесшумно.
В тот момент, как появился нож, он понял, что будет ранен. Существует специальная техника владения ножом. И свои последние слова Кинтайр произнес совершенно искренне: Ларкин должен быть задержан. Его левая рука двинулась одновременно с правой рукой Ларкина. Нож пришелся в предплечье, лезвие разрезало рукав и кожу под ним, но больше ничего, потому что Кинтайр резко поднимал левую руку и ударил Ларкина по запястью. Руку Ларкина с ножом он ударил о стену кабинки.
Его правая рука прошла под колено Ларкина. Кинтайр чуть приподнялся; левая рука пришла на помощь правой, и Ларкин вылетел из кабинки.
Кинтайр последовал за ним, туда, где было достаточно места, чтобы иметь дело с этим мальчишкой. Ларкин ударился о стол (настоящий стиль вестерна, где-то частью сознания отметил Кинтайр); все, что стояло на столе, с грохотом покатилось по полу.
Вышибала громоздко побежал, чтобы прекратить драку. Кинтайр не имел против него ничего, но любая задержка даст время Ларкину. Поэтому он побежал навстречу вышибале, остановился за долю секунды до столкновения и принял толчок на бедро. Элементарно. Вышибала отлетел.
Ларкин уже был на ногах, изливая ярость и кровь. Он потерял свой нож; должно быть, кончик застрял… Внимание!
В свете свечей сверкнул второй нож. Кинтайр едва не наткнулся на него. Он упал в стиле дзюдо, смягчив столкновение рукой. На том месте, где он только что был, свернул влажный металл. Перекатившись на спину, Кинтайр ждал, что Ларкин бросится на него. Но тот не был столь наивен. Он схватил со стола бутылку кьянти и бросил.
Кинтайр спас глаза, торопливо подняв руку. Удар был ошеломляющий. Он снова встал. На краю поля зрения появился бармен, размахивающий пробкооткрывателем. Обычная драка в баре не имеет особых последствий, но эти двое настроены серьезно. Вышибала с трудом встал на четвереньки.
— Вызовите полицию! — крикнул Кинтайр. — И ради бога, скатерти начинают гореть!
Посетители расступились. Закричала какая-то девушка. Многие встали на стулья и жадно смотрели. Ларкин осторожно отступал вдоль стены. Кинтайр следовал за ним. Ларкин не дурак, чтобы побежать.
Кинтайр ждал, пока он не оказался на небольшим, свободном от столиков пространстве. Тогда он пригнулся и побежал. Левую руку поднял. Если понадобится, примет эту поганку на бицепс.
Ларкин у стойки бара собрался. Почти опустился на одно колено, подумал Кинтайр, как римский гладиатор, нацелившийся в живот. Необходима смена тактики.
Он изменил направление и оказался у стойки в шести футах от Ларкина. Опустился на ладони и, используя свою скорость, как лягушка, прыгнул на стойку и повернулся лицом к Ларкину. Один прыжок сделал вдоль стойки. Второй — в воздух, прежде чем Ларкин успел хотя бы наполовину распрямиться.
Ларкин упал, нож вылетел у него из руки. Кинтайр тоже упал. Это не дзюдо. Это вообще непонятно что. Триг смеялся бы, если бы мог это увидеть. Но…
Кинтайр повернулся. Ларкин неуверенно вставал. Кинтайр навалился на него и сзади сжал горло. Он лежал на спине Ларкина, ногами и всей своей тяжестью контролируя его тело, одной рукой сжимая горло, другой запястья.
— Хорошо, — тяжело дыша, сказал он. — Убирайся. Иначе я тебя придушу.
Ларкин непристойно выбранился, Он легче, но Кинтайр чувствовал его стойкость и силу. Неважно, сейчас он его держит.
— Бармен, — крикнул Кинтайр. — Позвоните в полицию…
Что-то приземлилось ему на голову.
Это было как взрыв. На мгновение он погрузился в ночь. Он чувствовал, как высвобождается из-под него Ларкин, слепо хватал руками воздух, а мир был чернотой и огромным жерновом.
Потом он пришел в себя. Рядом был Гвидо, потрясенный, всхлипывающий, прикладывающий носовой платок к его окровавленной голове.
— О, боже, док, простите, простите. Вы ранены?
Кинтайр осмотрелся.
— Где младший? — прохрипел он.
— Ушел через заднюю дверь. Боже, док, мне пришлось, вы сами не понимаете… Мария, богоматерь, прости меня, но…
Кинтайр встал, опираясь на Гвидо. Среди клиентов и обслуживающего персонала хаос. Он не обратил на это внимания, отстранил кого-то, даже не глядя. У его ног лежал стул певца. Должно быть, Гвидо ударил его этим стулом.
— Допустим, вы объясните мне, почему, — сказал он.
— Я… Уходите. Уходите, пока не пришли копы. Я вас прикрою… скажу, что не знаю, кто вы такой, вы незнакомец и… уходите!
Гвидо потащил его, продолжая всхлипывать.
— Мне нечего бояться полиции, — сказал Кинтайр. — Но кажется, что вам есть чего.
— Может быть, — прошептал Гвидо.
— Брюс умер ужасной смертью.
— Нет… ничего общего… клянусь вам. Клянусь богом, док. Это что-то другое… кто-то другой, ради бога! — Гвидо почти кричал. — Я боюсь не только копов, док. Других. Они убьют меня!
Кинтайр несколько долгих секунд смотрел на него.
В конце концов, подумал он, это брат Брюса. И Коринны.
— Хорошо, — сказал он. — Я вам ничего не обещаю. Попытаюсь узнать, в чем дело. Когда узнаю, может, решу рассказать полиции, а может, и не решу. А пока спокойной ночи, Гвидо.
Он повернулся, чтобы выйти в заднюю дверь. Через переднюю слабо доносились звуки приближающихся сирен, но у него достаточно времени, чтобы выйти в переулок и добраться до машины.
Неожиданно он с какой-то сонной радостью, какая бывает после любви, понял, что ужас оставил его. И когда он будет искать Ларкина и то ужасное, что представляет Ларкин, он будет делать это из чести, потому что решил не рассказывать полиции о скрывающемся в городе убийце. Он не просто будет убегать от первобытных страхов.
Сегодня он сможет уснуть.
Он остановился у выхода и обернулся.
— Спокойной ночи, Гвидо, — повторил он. — И еще раз спасибо за песню.
7
Две драки, одна за другой, не утомили его; это было лучшее упражнение, чем вечер занятий дзюдо. Но со временем напряжение начало сказываться. Проснувшись, он увидел пылинки, танцующие в солнечном луче. На часах почти девять.
— Черт возьми!
Ему неожиданно пришло в голову, что он оставил Гвидо без защиты. Вот что значит быть детективом-любителем!
Он вскочил с постели и включил радио. Нашел канал новостей и пошел в ванную мыться и бриться: Триг Ямамура вбил ему в голову эти элементы дзен. Сквозь шум воды он слушал, что государству нужно больше денег, чтобы покупать друзей, а они останутся друзьями, пока их покупают: что страны, которые отказались от этой дружбы, слишком цепляются за свои заморские владения и потому недостойны помощи; что следует расследовать деятельность подрывных элементов в промышленности, производящей крышки бутылок; что «Куриный бульон Матушки Блум» готовится по новому научному процессу, который позволяет насытить каждую каплю ценными элементами. Но ничего о новом убийстве.
Кинтайр вздохнул и дал себе время на приготовление завтрака. Если Гвидо ночью не убили, он сейчас спокойно спит дома. И можно потратить еще несколько часов.
Он надел слэксы и серую спортивную рубашку; галстуки он ненавидел, и сегодня нет причин надевать галстук. Прежде всего, решил он, нужно повидаться с Тригом. После этого заняться текстами Брюса в университете. Да, и внимательней взглянуть на «Книгу ведьм».
Офис Ямамуры в даунтауне Беркли над аптекой, примерно миля пешком. Кинтайр застал Трига за полировкой японского меча.
— Прекрасный образец, правда? — сказал Ямамура. — Я нашел его на прошлой неделе. Конечно, это всего лишь период Токугава, но возьмите в руки.
Кинтайр извлек лезвие. Оно неожиданно ожило. С легким ощущением утраты он вернул его в ножны.
— Вчера вечером этот меч мне пригодился бы, — сказал он.
— Да. — Взгляд узких глаз остановился на пластыре на лбу и на повязке на левом предплечье. — Что случилось и будет ли она подавать в суд?
— Думаю, я встретил убийцу Брюса Ломбарди, — сказал Кинтайр. — Или одного из убийц.
Ямамура осторожно положил меч в простые деревянные ножны. Достал свою самую старую трубку и стал набивать ее. К тому времени как Кинтайр закончил рассказ, трубка испускала дым.
— И я пришел домой.
Ямамура раздраженно посмотрел на него.
— Это ваша глупая ошибка, что Ларкин ушел, — сказал он. — Очевидно, вы не расслабили мышцы шеи. Иначе удар стулом не подействовал бы на вас так. — Он помахал трубкой. — Сколько раз говорить вам: расслабьтесь? Или вы не хотите получить черный пояс?
— Перестаньте, — сказал Кинтайр. — Послушайте, я боюсь того, что этот Ларкин или еще кто-то с ним связанный решит, что безопасней не оставлять Гвидо в живых.
— Хорошо. Пусть Гвидо попросит полицию о защите.
— Он не может. Не знаю почему, но он боится. Скорее предпочтет рискнуть с Ларкином.
— Если он так боится властей, вероятно, заслуживает то, что имеет.
— Не будьте таким проклятым педантом. Конечно, Гвидо может быть соучастником, но мне не хочется так думать. Зачем списывать его, пока мы не убедились, что он не жертва кого-то?
— Ммм. Какое это все имеет отношение ко мне?
— Я хочу, чтобы вы за ним присмотрели.
— Вот как? А что плохого в том, что это делаете вы? У вас начинаются каникулы. Мне ведь нужно зарабатывать на жизнь, а вы не сможете мне платить.
— Мне не хватает умения. И Гвидо и Ларкин знают меня в лицо. К тому же я считаю, что приношу некоторую пользу по эту сторону Залива.
— Шерлок Ниро Пуаро снова в деле!
— Нет. Подумайте, Триг. Вероятно, Брюс убит одним или несколькими профессионалами. Но они это делают не для забавы. Кто-то их нанял, и этот кто-то и есть подлинный убийца. У меня две причины, чтобы немного вмешаться, а не просто выложить властям все, что я знаю. Во-первых, пощадить Гвидо, по крайней мере пока не буду уверен, что он этого не стоит. А во-вторых, это, возможно, не совсем проблема полиции. Полиция сосредоточится на действительных, физических убийцах, постарается найти одного, двух, трех муравьев во всем муравейнике района Залива. У нее в этом нет выбора, таковы ее обязанности. Конечно, полиция попытается найти и босса убийц. Но полицейские никого близко не знают. И у босса будет время, чтобы запутать следы. Или спланировать новое убийство.
Я хорошо знал Брюса. Я должен был быть знаком со всеми его друзьями, пусть не очень близко. Я встречался с тем, кто убил Брюса. Возможно, это мелодрама с моей стороны, но я думаю, что у меня есть шанс узнать, кто это был.
Ямамура положил ноги на стол, откинулся и посмотрел в окно на улицу.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Но с условием.
— Каким?
— Мне надо содержать семью. Не говоря уже о лицензии. Я буду рассматривать неделю или еще сколько-то на охрану Гвидо как инвестицию. Потому что если я смогу найти убийц, босса или его приспешников, если я смогу существенно помочь полиции, это хорошо для моего бизнеса. Но так как мне нужно заниматься и другими делами, мне придется время от времени оставлять Гвидо. Я смогу прикрывать Гвидо, если сочту, что ему грозит опасность, но когда я решу, что он на несколько часов в безопасности, я займусь другими делами.
Ямамура посмотрел на него сквозь табачный дым и серьезно сказал:
— Если я сочту, что Гвидо долен быть арестован, я не стану прикрывать его. Я сдам его. Больше того, я могу ошибиться в своих оценках. Я могу оставить Гвидо, вернуться и найти его с ножом в груди. Вы нравитесь мне, Боб, не спрашивайте почему. И мне не хотелось бы, чтобы мои ошибки или моя работа настраивали вас против меня.
— Определенно нет.
— Вы уверены?
— Вы меня знаете, Триг.
Ямамура немного подумал.
— Хорошо, — сказал он. — Давайте описания, адреса и вообще все, что знаете.
Закончив, они несколько секунд молчали.
— Да, что вы узнали об Оуэнсе? — спросил Кинтайр.
— Жена и двое взрослых детей в Нью-Йорке. Много лет назад начинал как странствующий бизнесмен; обнаружил, что хобби, писательство, приносит больший доход и стал все время уделять ему. Во время войны служил в звании капитана в Вашингтоне, но это была штабная работа за письменным столом…
— Если требуется диплом по криминологии, чтобы зайти в книжный магазин, скажите, что вы просто посмотрите, и прочтите биографию на пыльной суперобложке. Для этого диплом не нужен.
Ямамура сел поудобней.
— Оуэнс без очевидных причин несколько дней болтается в Беркли, — сказал он. — Побывал в субботу вечером в клубе писателей, но ушел рано и, очевидно, был в Городе. В отеле сказали, что он лег спать поздно, но когда пришел, никто не помнит. В воскресенье днем играл в гольф, потом вечером снова исчез из вида. С тех просто был … повсюду. Скучающий, одинокий, но чего-то ждущий.
— Короче, — сказал Кинтайр, — возможно, он…
— Сделал это лично? Не знаю. Все возможно. Возможно, ему просто нечего было делать. Горничная в отеле говорит, что он из тех, кто лапает девушек. Конечно, если убийство совершено через кого-то другого, все эти расписания не имеют смысла.
— Конечно, — согласился Кинтайр.
8
У Брюса был кабинет общий с еще четырьмя ассистентами, но сейчас их не было. Без людей кабинет казался пустым.
Кинтайр в последний раз просмотрел содержимое стола. Очень мало того, что может принадлежать человеку лично. Несколько записей в блокноте. Лист бумаги, покрытый какими-то каракулями. Фотография Марджери, несколько справочников и толстая папка с материалами, относящимися к его работе. И больше ничего. Все можно унести за один раз.
Кинтайр занялся оставшимися студенческими работами. Это механическая работа: мало кто из первокурсников сегодня способен на оригинальность, если не считать того, как они фантастически искажают слова. Большая часть его сознания была свободна. И ему пришло в голову, что есть некий элемент, связывающий всех участников этого дела. Итальянское происхождение и культура.
Анжело, Мария, Гвидо Ломбарди. Все родились в Генуе.
Брюс Ломбарди. Родился здесь, но ориентирован на прежнюю страну, писал диссертацию, посвященную толкованию средневековой итальянской рукописи, переписывался с дядей из итальянской тайной службы.
Коринна Ломбарди. Сестра Брюса, тоже говорит по-итальянски.
Марджери Таун, девушка Брюса. Да, здесь связь слабая.
Он сам, Роберт Кинтайр. Аспирантом изучал Возрождение. Аспирантская стипендия позволила ему с 1949 по 1951 год жить в Италии; защитил докторскую диссертацию в Калифорнийском университете на материале малоизвестных социологических текстов, предшествовавших Макиавелли и оказавших влияние на флорентийского реалиста; вернулся в Италию по другому гранту, чтобы продолжить свои исследования; сейчас преподает и работает над книгой, которую прочтут только специалисты.
Джейбез Оуэнс. Много раз бывал в Европе, включая Италию. Утверждает, что в качестве ученого-любителя обнаружил некую непристойную корреспонденцию Борджиа, которую использовал с большой выгодой для себя.
Джеральд Клейтон. Во время последнего периода войны служил офицером в Квартирмейстерском корпусе[19] в Италии. Сразу после демобилизации приехал сюда, но вскоре вернулся с американской франшизой нового образца итальянских моторных скутеров. С тех пор половину времени проводит за границей, поставляя все больше количество европейских товаров на американский рынок — от автомобилей до косметики. Интересуется рукописями. Итальянские ученые отыскали для него несколько рукописей, он их купил и отправил домой. «Книгу ведьм» купил в Сицилии и привез во время деловой поездки прошлой осенью в Сан-Франциско. Узнал, что Кинтайр нужный ему специалист, встретился с ним и попросил осмотреть книгу и определить, чего она стоит. Кинтайр передал этот проект Брюсу; из него получилась бы хорошая магистерская работа. Клейтон дал несколько тысяч долларов как исследовательский грант; это дало Брюсу возможность заняться проектом. С тех пор Клейтон часто виделся в Брюсом и Кинтайром и искренне, хотя и не очень глубоко интересовался работой молодого человека.
Джин Майкелис. Служил во флоте в Средиземном море. Да, Брюс упоминал об этом. Интересный вопрос, что могло происходить во время увольнений Джина на итальянский берег.
Питер Майкелис, отец Джина. Обозлен на семейство Ломбарди.
Терри Ларкин. Никакие связи не известны, но в этой земле множества рас все возможно.
— Святой Иероним, — сказал Кинтайр, — так я скоро буду искать «Черную руку».[20]
Но какими бы мелодраматичными и невероятными ни казались факты, это все равно факты.
Он кончил работу к полудню, убрал все заметки и отчеты и достал из сейфа «Книгу ведьм». Он хотел лучше познакомиться с книгой.
Кабинет Брюса слишком пуст. Кинтайр взял рукопись и папку с заметками Брюса в свой офис. Конечно, здесь так же пусто и одиноко, но по крайней мере более знакомо и привычно. В окно можно посмотреть на газоны, цветущие деревья и солнечный свет на них — не думать о Брюсе, который лежит в холоде под простынями.
Он осторожно положил книгу на стол. Ей почти шестьсот лет.
Зазвенел телефон. Кинтайр удивленно вздрогнул, выбранил себя и поднял трубку.
— Алло?
— Кинтайр? Джейбез Оуэнс.
— О. В чем дело?
— Я позвонил вам домой, но вас не было. Я попытался… Как поживаете?
— Живу. По какому случаю звонок?
— Я подумал… Мне бы хотелось поговорить с вами. Не согласитесь ли встретиться со мной за ланчем?
— Нет, спасибо. — У Кинтайра есть планы получше, чем смотреть на представление Оуэнса. — Я занят.
— Вы уверены?
Голос звучал встревожено.
— Совершенно. Я буду здесь несколько часов. Выйду только за сэндвичами. — Намеренно зло: — Мне нужно поработать над проектом Брюса. А потом…
А что потом? Ну, он сегодня еще не звонил Марджери. Наверно, нужно с ней встретиться.
— У меня встреча, — закончил он.
— О. — Неуверенно. — Не мог ли бы я заглянуть к вам в офис? Дело срочное и, возможно, полезное вам.
— Конечно, — сказал Кинтайр, вспомнив свое желание поиграть в частного сыщика.
Он назвал Оуэнсу номер своего кабинета и повесил трубку. Потом вернулся к «Книге ведьм».
Это толстый палимпсест[21], размером чуть больше кварто. Переплет, пострадавшая от времени кожа с железными застежками, вероятно, на сто лет моложе самого тома. Кинтайр взял в руки тяжелую книгу, открыл и посмотрел титульную страницу.
Liber Veneficarum[22].
Книга ведьм, их труды и дни. Составлено по рассказам и записям достойных доверия людей. Подготовлено в сицилийском аббатстве Святого Иоанна по приказу аббата Роджеро для внимания и использования нашей святой матерью церковью.
Когда Клейтон привез книгу, Кинтайр только бегло просмотрел рукопись, написанную унциальным шрифтом. Он знал, что в средние века культ сатанистов достиг значительных размеров, отчасти как пережитки язычества, отчасти из социального протеста, но в число его непосредственных интересов это не входило. У человека есть время для изучения немного, прежде чем его снова заберет тьма.
Затем он открыл папку Брюса и стал читать его заметки. Некоторые в машинописи, но многие написаны такими каракулями, которые разобрать трудней, чем вульгарную латынь XIV века. Но записи в порядке, с четким указанием источников и ссылок. Брюс был хорошим ученым, старательным и аккуратным.
Кинтайр открыл первую страницу манускрипта. Написано просто. В начальных строках формулируется цель — показать суть движения, связанного с верой в ведьм и колдовство, насколько широко оно было распространено и как опасно для веры и государства, указаны источники и даются комментарии об их надежности. Критический подход свойствен и Средним Векам. Монах писал о колдовстве и ведьмовстве как о реальном явлении, существующем в реальном мире; он почти никакого внимания не уделял демонам, которые — предположительно — должны быть объектом поклонения.
Кинтайр вспомнил один ранее прочитанный абзац и попытался его отыскать. Да, вот он, почти в середине; это описание охоты на ведьм в тринадцатом веке в северной Италии как последствие Альбигойского крестового похода.[23] Автор пишет, что с тех пор не было явных доказательств проведения шабашей, и приводит доказательства — заявления церкви и светских властей и пара признаний, добытых пытками.
В этом месте Брюс дает ссылки на несколько дополнительных источников. И делает любопытную приписку: «Если в Романье в 1398 году не было организованного сатанизма, вряд ли Чезаре Борджиа мог присоединиться к нему сто лет спустя!» Приводится много свидетельств того, что никакого возрождения сатанизма не было; в течение всего пятнадцатого века, по мере роста процветания и распространения просвещения, культ этот все больше угасал.
Что ж, подумал Кинтайр, это торпедирует лодку Оуэнса.
Что-то привлекло его внимание. Он наклонился над страницей. «Дискурс» XV века, официальный отчет, обнаруженный в архивах Милана. Цитируется в подтверждение того, что в то время не проводилась Черная Месса. И на полях написано «Л.Л.»
Личные сокращения могут быть необычными и странными, но Кинтайр был особенно раздражен. О конечной цели работы Брюса известно так мало, что даже инициалы могут иметь значение.
Просматривая книгу дальше, работая над томом и заметками Брюса, он еще несколько раз обнаруживал эти буквы. Как будто они обозначали сведения, которые могут быть получены только в Италии, изучая местность или посещая старинные библиотеки.
Телефон снова помешал ему. Он взглянул на часы. Уже два часа! Он понял, что проголодался.
— Здравствуйте! Говорит Роберт Кинтайр.
Голос низкий. Еле заметно запинается.
— Профессор Кинтайр. Это Коринна Ломбарди.
— О! — Он смотрел на трубку, как школьник, у которого сильно забилось сердце. — О, да, — глупо сказал он.
— Я хотела извиниться перед вами.
— Что? — Он с огромными усилиями пришел в себя. — Какого дья… За что вы должны извиняться?
— За вчерашний вечер. Я ужасно себя вела.
Привычка взяла свое, он был знаком с очень многими женщинами, но все равно голос звучал не очень уверенно.
— О, пожалуйста, не говорите глупости. Если вы не возражаете, я бы сказал, что мне было очень приятно с вами познакомиться.
Уловил ли он легкий смешок?
— Спасибо. Вы очень добры. Но я была настоящей леди Макбет. Это звучало устало и жалко. Надеюсь, вы поверите мне: весь день я жалела об этом. Полчаса пыталась найти вас по телефону.
— Если бы знал, я бы оставил свой адрес… Черт побери! — Кинтайр сдержался. — Моя очередь попросить у вас прощения. Я не подумал.
— Все в порядке, — мягко сказала она.
— Нет, но…
— Правда. Мы провели поминальную службу, торжественную, как хотела мама… почти как настоящие похороны. Сейчас все выглядит по-другому.
— Да, я видел объявление. Не мог прийти. Нужно было закончить работу.
— В этом я вам завидую, — сказал она. Потом изменившимся тоном: — Я вернулась и легла спать. Проснулась только час назад. Словно занавес опустился. Брюс мертв, и это всегда будет причинять боль, но теперь мы можем продолжить жить своей жизнью.
Он колебался, не зная, что делать, опасаясь, что она примет его за садиста, наслаждающегося чужим горем. Вспомнилась строка из «Государя»: «Лучше быть стремительным, чем осторожным, потому что судьба — женщина».[24] Хорошо, сказал он себе.
— Есть кое-что, мисс Ломбарди.
— Да?
Она терпеливо ждала, пока он подбирал слова.
— Я не забыл, что вы говорили вчера вечером и занялся этим. Я имею в виду вашу мысль.
— О?
Уклончивый звук, слегка скептический.
— Могу сказать вам кое-что, отчего вы лучше себя почувствуете.
— Что именно?
Сейчас осторожность — не перед ним, а перед тем, что он может сказать.
— Телефон для этого не годится. Можем мы встретиться лично?
— Ну… — Потянулись секунды, которые показались ему раздражающе долгими. Наконец отчетливо, почти радостно: — Конечно. Когда хотите.
— Сегодня вечером? Вы ведь еще в квартире родителей?
— Сегодня собираюсь вернуться к себе. Но вечер подходит.
Он с расчетливой сухостью сказал:
— Учитывая, что я респектабельный профессор истории и старше вас больше чем не десять лет, могу я пригласить вас на ужин?
На этот раз она действительно рассмеялась.
— Спасибо, можете. Никакие дополнительные сведения не нужны: Брюс много рассказывал мне о вас. И это гораздо лучше, чем тоскливо сидеть в одиночестве.
Они договорились об адресе и о времени в шесть-тридцать, прежде чем он понял, что происходит. Когда трубка легла на месте, он какое-то неопределенное время просто сидел. О, нет! подумал он наконец. Это невозможно. Я слишком стар, чтобы впадать в романтику, и слишком молод, чтобы уставать.
Он решил поесть, прежде чем вернуться к рукописи.
Идя за сэндвичами и молочным коктейлем и возвращаясь, он думал о книге. Она могла стать причиной смерти человека, но могла быть просто стопкой исписанных листков пергамента. Второе вероятней. Но что такое или кто такой Л.Л.?
Когда он вернулся с солнечного света, в здании было полутемно. Даже его офис казался темным. Потребовалось несколько секунд, чтобы увидеть: книга исчезла.
9
Кинтайр немного постоял, ни о чем не думая.
Затем ему на мгновение представилось, как маленькие черные демоны влетают в полуоткрытое окно, хватают том и улетают на быстрых обугленных крыльях. Но нет, нет, сейчас двадцатый век. Мы разумны, мы не верим в колдовство, мы верим в науку и витамины, в командную работу и в неотъемлемое право каждого народа иметь свое государство. К тому же и фаза луны сейчас не та и… и…
Мысли перестали путаться. Он обошел стол, чтобы посмотреть, не упала ли книга. Нет. Он снял трубку и позвонил дежурному. Кто-нибудь заходил в его офис за последние двадцать минут? Не знаем, доктор Кинтайр. Нет, мы не находили вашу книгу. Нет, мы никого не видели.
Он положил трубку и снова постарался думать. Это было очень трудно. Он все время повторялся. Кто-нибудь должен был зайти. Да, кто-нибудь должен был зайти. Это легко сделать незаметно. Кто-то зашел и взял книгу.
Из-за чего хотели обворовать квартиру Марджери?
Это сразу привело его в себя. Если, как предположил вчера Клейтон, вор приходил за томом и не нашел его, следующее самое логичное место для попытки — университет.
Оуэнс! Я сказал ему, что пойду поесть. Он, должно быть, следил за входом.
Но где он сейчас? Подожди. Закрой глаза. Пусть мысли приходят свободно, не напрягайся, воспоминания сами возникнут на поверхности. Оуэнс упомянул, что снимает номер в «Бишопе», отеле, удобно расположенном вблизи кампуса.
Кинтайр заставил себя успокоиться. Если Оуэнс украл книгу, он захочет от нее избавиться. Навсегда. Но кожа и пергамент плохо горят. Выбросить: слишком велика вероятность, что кто-нибудь заметит и найдет. Оуэнс должен увезти книгу с собой в Лос-Аенжелес, чтобы спокойно уничтожить ее.
Сейчас он, наверно, собирается.
Кинтайр спрятал записки Брюса в ящик стола, а ящик закрыл. Хотя без физического доказательства книги эти записки не имеют смысла. Он быстро прошел по коридору — тем шагом, которым обычно ходит снаружи. Он успокоился и взял себя в руки. Черт побери. Триг прав. В божьем мире нет никакой причины для того, чтобы напрягать мышцы, и то же самое относится к мозгу. Эмоциональная путаница не позволит ему быстрей добраться до «Бишопа».
Но успокоиться было трудно. Кинтайр не занимался дзен-буддизмом или любой другой такой школой, но дорого бы дал за спокойствие, которое они дают.
Он вошел в современное, из красного кирпича здание в нескольких кварталах от Сатер Гейт и спросил о мистере Оуэнсе. Администратор проверил ячейку ключа и сказал:
— О, да, он пришел несколько минут назад.
— Я поднимусь. Он меня ждет, — сказал Кинтайр. Вероятно, это совсем не ложь.
Постучав в дверь писателя, он услышал приглашение войти. На кровати стоял открытый чемодан, и Оуэнс укладывал в него костюм. Еще один чемодан, закрытый, стоял на полу.
Оуэнс поднял голову (стало ли его лицо румяней обычного?) и сказал:
— Привет. Я рад, что вы зашли. Сегодня вечером я уезжаю.
Голос ровный. Может, слишком ровный. Кинтайр закрыл дверь и сказал:
— Мне казалось, вы хотели прийти в мой офис.
— Да, — ответил Оуэнс, — но сначала хотел собраться. — Он порылся в чемодане и извлек плоскую фляжку. — Хотите выпить?
— Нет, — ответил Кинтайр.
Он прислонился к двери, наблюдая. Но увидел только, что Оуэнс стоит почти одетый, лицо у него спокойное. Он укладывает в чемодан льняной костюм, и руки его не дрожат.
— Что привело вас сюда? — спросил писатель.
В ответ Кинтайр спросил:
— Разве не слишком неожиданное стремление уехать?
— Мм, да, я принял такое решение несколько минут назад. Но ведь у меня больше нет причин оставаться здесь.
— Убийство Ломбарди.
Оуэнс покачал головой.
— Бедняга. Но что я могу сделать? Заверяю вас, полиция не просила меня оставаться в городе.
Он посмотрел на Кинтайра, улыбнулся и продолжал:
— Почему бы вам не присесть и не поговорить со мной? Я в основном свободен до прихода Клейтона. Он сказал, что придет сюда.
— Клейтон. А что… — Кинтайр медленно пошел к стулу, на который указал Оуэнс. Он продолжал бессодержательно говорить. — Я думал, Клейтон в Городе. Он мне сказал вчера за ланчем, что отправляется туда и в ближайшем будущем не собирается появляться по эту сторону залива.
— Правда? Я позвонил ему в «Фэйрхилл», как раз перед вашим приходом. Он был в своем номере.
Кинтайр сел.
— Что вы от него хотели?
— Я хотел сделать ему предложение насчет «Книги ведьм».
— Что!
— Спокойней! — посоветовал Оуэнс. — Ведь книга не принадлежит вам.
Кинтайр застыл от усилий не наброситься на Оуэнса. Наконец он смог сказать:
— Наверно, вы и меня хотели поэтому видеть. Чтобы предложить взятку, от которой отказался Брюс.
— Вижу, вы представляете себе искаженную версию. — Оуэнс говорил уверенно. — Да, предложение было бы аналогичное. Я не против споров о Борджиа, но вы, люди, живущие в научном мире грез, не понимаете, что остальным приходится зарабатывать на жизнь. У меня сейчас нет времени заниматься мелочами, и вообще в жизни есть гораздо более важные вещи. Я попросил Ломбарди отсрочить спор. Не лгать, только немного подождать. Ведь есть многое другое, о чем можно писать, кроме этой книги. Ему совсем не обязательно было поднимать проблему Борджиа. Может, через пять или десять лет…
— Поскольку вы сами подняли эту «проблему Борджиа», как вы ее называете, — ответил Кинтайр, — у нас, живущих в мире грез, не было выхода. Если мы видим ошибку, мы должны ее поправить. За что, по-вашему, нам платят?
— Известность, — ответил Оуэнс. — Гордость. Ритуальный поклон прошлому.
Он достал серебряный портсигар, извлек из него длинную сигарету и постучал по ней ногтем большого пальца.
— Вы называете себя реалистом, — сказал он. — Тогда почему вы не признаете факты? Бремя учености, доказательств, асимптотическое приближение к истине — все это мертво. Исчезло вместе с обществом аристократов. Наш век пролетарский. — Он зажег сигарету. Его тренированный голос лектора продолжал звучать равномерно, вежливо, с легким оттенком печали. — Тот, кто танцует, должен платить музыканту, но тот, кто платит музыканту, выбирает мотив. Поскольку сегодня платят тупицы, чего еще можно ожидать, кроме марша тупости? Когда-нибудь вас уволят во имя правительственной экономии. Я продержусь немного дольше, потому что я слежу за уровнем глупости и приноравливаю к нему каждую свою следующую книгу, но рано или поздно публике станет трудно читать и мои книги. Тогда я буду жить на инвестициях и, может быть, даже вернусь к честной науке. Но не сейчас. Сейчас я должен выжить.
Кинтайр, увлекшийся помимо собственного желания, медленно сказал:
— Конечно, это век здравого смысла. Но что позволяет вам думать, что он продлится настолько долго, что вы сможете воспользоваться своими инвестициями? Это ведь еще и так называемый атомный век.
Оуэнс приподнял плечи и изящно опустил их.
— Откуда мне знать, что завтра я не попаду под машину? Нужно оценивать ситуацию и действовать по вероятностям.
Кинтайр наклонился вперед.
— Все вероятности к худшему, — сказал он. — Всякий, кто утверждает, что люди, собравшиеся в одном помещении, вооруженные гранатами и ненавидящие друг друга, будут вечно вести себя разумно, минует, насвистывая, кладбища десятка предыдущих цивилизаций. Но я верю, что наука, строгое мышление — это фактор, способствующий выживанию. И именно наука сделает сто́ящим культурное возрождение. Поэтому я не перестану стараться. Я не зря это делаю.
Он встал; не выше Оуэнса, но широкоплечий, и мышцы движутся гладко и уверенно.
— Поэтому верните мне рукопись, — закончил он.
Противник продолжал слегка улыбаться, но он услышал. Кинтайр увидел, как у него заблестели щеки и лоб. Зрачки, смотревшие на него, расширились и превратились в два темных бассейна.
— О чем вы говорите? — резко спросил Оуэнс.
— Вы прекрасно знаете, о чем я говорю. Вы взяли «Книгу ведьм». Верните ее, и больше не будем об этом говорить. А иначе…
Кинтайр стоял совсем рядом с писателем. Оуэнс попятился держа сигарету как бесполезный меч.
В дверь постучали. Оуэнс обвис от облегчения.
— Входите! — крикнул он.
Кинтайр с опозданием понял, что попал в ловушку. Оуэнс так подбирал слова, чтобы он должен бы на них ответить. И это дало ему преимущество в несколько секунд, которые могут означать победу. Кинтайр принимал его за труса, который не выдержит даже схватку на словах.
Или я собирался своими руками отнять у него книгу? Мысль была такой шокирующей, что Кинтайр отступил на шаг.
Вошел Джеральд Клейтон, массивный, в сером костюме, с привычной улыбкой на узком лице. Улыбка стала более искренней, когда он увидел Кинтайра.
— Привет, — сказал он. — Что здесь происходит?
Оуэнс посмотрел на противника. Если ты не скажешь об этом ни слова, я тоже не скажу. Кинтайр сохранял бесстрастное выражение, он ждал.
— Садитесь, мистер Клейтон, садитесь. — Оуэнс показал на стул. — Благодарю за то, что пришли. Я знаю, как ценно ваше время.
Импортер сел и достал сигару. Оуэнс протянул плоскую карманную. фляжку; предложение было отвергнуто. Кинтайр прислонился к стене, сложив руки; он пытался сохранить спокойствие.
— Я был не очень занят, — сказал Клейтон. — На самом деле был рад ненадолго уйти от дел. — Он кивнул Кинтайру и объяснил. — Произошло кое-что, заставляющее меня задержаться в Беркли хотя бы до завтра. Но это в основном ожидание, пока я не встречусь с человеком лично. Так что вам нужно, Джейбез?
Оуэнс снова посмотрел на Кинтайра, собрался и сказал:
— Я хотел спросить, не продадите ли вы «Книгу ведьм»?
Уголки рта Клейтона поднялись, вызвав появление морщин на щеках.
— Зачем? — спросил он почти весело. — Ведь я собиратель.
— Ну… — Оуэнс сел на кровать, он выглядел более или менее спокойным. — Вы знаете о моем споре с Брюсом Ломбарди. Признаю: возможно, с этими письмами меня обманули… — или ты сам смастерил эту подделку, подумал Кинтайр. — А если нет, аргументы, высказанные против меня, тем не менее заслуживают тщательного рассмотрения. Поэтому я бы хотел иметь возможность изучать манускрипт в удобных условиях.
— И при этом не публиковать ваши находки? — спросил Клейтон. Но спросил с улыбкой и не обидно.
— Это могло бы занять у меня несколько лет, — упрямо сказал Оуэнс. — У меня есть и другая работа. Однако я готов сделать хорошее предложение относительно этой книги. Или, если вы не захотите продать, я бы взял ее взаймы на год или два под серьезные гарантии против утраты.
Клейтон потер подбородок.
— Мне кажется, у Боба тоже есть права в этом вопросе, — сказал он.
Кинтайр сделал шаг вперед. Голос его прозвучал резко.
— Я пришел сюда потому, что манускрипт у меня украли.
— Что? — Клейтон привстал, снова сел и затянулся сигарой. — Что случилось? — спросил он.
Кинтайр рассказал о событиях утра.
— Все соответствует, — сказал он. — Сначала он хотел подкупить меня, как пытался подкупить Брюса. Вы знаете, что он предлагал Брюсу пять тысяч, чтобы тот задержал сообщение о своей находке? Я по телефону сказал, что уйду на ланч. Так как он не надеялся подкупить меня, он ждал поблизости. Увидев, что я ушел, он проник в мой офис. Если книги там нет, он может вернуться к первоначальному плану. Но книга лежала у меня на столе, и я извиняюсь за свою неосторожность. Оуэнс забрал ее и принес сюда. Потом, чтобы прикрыть себя, позвонил вам с предложением купить книгу, словно не зная, что книги уже нет!
Кинтайр закончил рычанием:
— В этом чемодане на полу, уже упакованном, вполне помещается том ин-кварто.
Клейтон оставался спокойным и неподвижным.
Писатель с напряженным спокойствием сказал:
— Прошу вас быть свидетелем этого, сэр. Я думаю подать иск за клевету.
— Книга стоит того, чтобы своровать ее, — сказал Клейтон.
— А какие доказательства есть у профессора Кинтайра? — спросил Оуэнс.
— У кого, кроме вас, мог быть мотив убрать книгу? — сказал Кинтайр. — Клянусь господом…
Оуэнс встал с кровати и отошел. Кинтайр подошел к нему и положил руку ему на запястье. Он не нажимал, но Оуэнс открыл рот, собираясь закричать; лицо его стало цвета бумаги. Кинтайр отпустил его запястье, словно оно стало раскаленным. Реакция Оуэнса была неестественной, и это поразило его почти физически.
— Хватит! — прогремел Клейтон. Он встал. Его поседевшая рыжеватая шевелюра напомнила Кинтайру гриву льва или гребешок бойцового петуха; этот человек из ничего пробился на самый верх.
— Хватит, — повторил Клейтон. — Если мы не можем решить этот вопрос между собой, как джентльмены, нужно позвонить в полицию.
Оуэнс нащупал карманную фляжку, достал ее и сделал глоток. Немного крови вернулось к его коже.
— Я думал, вы мня ударите, — сказал он негромко. — Меня никогда…
— Оуэнс, — спросил Клейтон, — вы украли книгу?
Он говорил железным тоном.
— Нет. — Писатель положил фляжку на стол. Он продолжал стоять над ней, опираясь руками. — Конечно, нет.
— Не возражаете, если мы проверим это?
— Я не хочу, чтобы открывали мой багаж, — сказал Оуэнс. — У вас нет на это права.
Кинтайр с вернувшимся к нему отчасти самоконтролем сказал:
— Можем предпочесть предъявить обвинение и попросить проверить полицию.
— Давайте, — решительно сказал Оуэнс. — Я отсужу у вас ваш самый последний цент. Это доставит мне удовольствие.
— Мне не нравятся неприятности, — сказал Клейтон. — Если книга у вас, верните ее. Скажем… вы взяли ее на время… и никто не скажет ни слова.
Оуэнс повернулся.
— Это вызовет сомнения в моей честности! — закричал он.
— Если вы действительно невиновны, — терпеливо сказал Клейтон, — я бы подумал, что вы хотите доказать свою честность.
Оуэнс несколько мгновений смотрел на него.
— Хорошо, — сказал он. — Я вас не виню, мистер Клейтон. Ваша реакция вполне понятна. Но этот тип… мистер Клейтон, если я решу подать иск, а я, вероятно, решу, прошу вас точно запомнить все, что сегодня происходило. Теперь можете обыскивать.
Импортер нагнулся к чемодану. Ему не потребовалось много времени, чтобы просмотреть аккуратно сложенные вещи. Книги в чемодане не было.
10
— Где-нибудь в другом месте, — сказал Кинтайр. — Под кроватью.
— Отойдите, — сказал Клейтон.
Он принялся за работу, перемещаясь по номеру и ванной, проверяя, заглядывая; он действовал как профессионал. Он заглядывал в такие места, куда Клейтон не додумался бы заглянуть и за неделю поисков, и тем не менее его руки, обвитые канатами вен, когда-то орудовавшие лопатой, сейчас почти не оставляли следов.
Оуэнс сел, налил себе виски и пил, словно празднуя победу. Кинтайр стоял у подоконника, заставляя себя быть спокойным. Он не успел достичь этой своей цели, как Клейтон сказал:
— Здесь книги нет.
— Ну, что ж, — произнес Оуэнс.
Клейтон выпустил облако голубого дыма, сел на кровать и вопросительно посмотрел на них обоих.
— Вероятно, надо извиниться, — сказал он.
Оуэнс помахал сигаретой.
— Послушайте, — сказал он, — я сам немного успокоился. Я понимаю, профессор, что вы были взвинчены из-за смерти вашего друга — и, откровенно говоря, потерей доверенного вам ценного реликта. — Кинтайр молчал. — Если вы усвоите этот урок, я со своей стороны готов молчать.
— Вы можете поблагодарить его, Боб, — беспечно добавил Клейтон.
Кинтайр хмыкнул. Ему нечего было сказать.
— Тем не менее стоит еще раз проанализировать факты, — продолжал Клейтон. Может, мы вместе сможем понять, кто мог украсть книгу.
— Сейчас студентов нет, — сказал Оуэнс.
— Верно. Но кто-нибудь мог ждать снаружи, пока Боб не вышел, а потом войти в его офис без особого риска быть замеченным. Верно?
Кинтайр кивнул. Его шея болела от напряжения.
— Хорошо. — Клейтон выпустил дым кольцом. — Думаю, обычное воровство можно исключить. Простой вор не зашел бы в здание колледжа. Как насчет тех, у кого там офисы?
Кинтайр шевельнулся.
— Послушайте… — начал он.
Клейтон жестом остановил его.
— Спокойней, Боб. Только для протокола: кто-нибудь, кроме вас, работает в здании между семестрами?
— Ну, кое-кто работает, — вынужден он был ответить. — Факультет большой. Есть офисные работники, уборщики и другие. Но ради бога!
— Двери их офисов закрываются?
— Что? Думаю, нет. Ну, не все точно. В них нечего красть.
— Кроме манускриптов. — Оуэнс сидел и слушал с терпеливой улыбкой. Но потом холодно сказал: — Не следую дурному примеру обвинений, но все же: каково ваше алиби Кинтайр?
— У меня нет мотива!
— Правда? Есть и другие богатые собиратели, кроме мистера Клейтона. С вашими контактами вы могли о них узнать. Я ни в чем вас не обвиняю, но…
— Хватит! — прервал его Клейтон. Это было сказано так холодно, что оба повернулись к нему лицом.
Клейтон встал.
— Этот фарс слишком затянулся, — сказал он. — Джейбез, верните мою книгу.
— Что?
Оуэнс отпрянул. Клейтон направился к нему. Оуэнс, защищаясь, поднял руку.
— Не хочу обыскивать много комнат, — сказал Клейтон. — Где вы ее оставили?
— Но… но… но…
— Мне сказать это по буквам? Совершенно очевидно, что книгу взяли либо вы, либо Боб. Кто еще? Думаю, у Боба достаточно мозгов, чтобы украсть более изобретательно и чисто. Например, устроить случайный пожар, в котором книга может сгореть. А вам приходилось работать быстро. Действовать по обстоятельствам. Вы взяли книгу, точно как сказал Боб. Только вы знали, что он придет через несколько минут и с воем бросится по вашему следу. Как лучше сделать из него дурака, как высмеять передо мной — передо мной, владельцем, у которого есть право выйти из себя?
Клейтон навис над Оуэном, положив большие кулаки на бедра, словно бил его по голове словами.
— Вы оставили книгу в одном из пустых офисов, может, в мусорной урне. Главный вход закроют только часов в пять или около того. Когда Боб уйдет от вас, поджав хвост, вы спокойно сможете забрать книгу. До сих пор было очень забавно, Джейбез, но теперь скажите, где книга.
— Я этого не делал! — закричал Оуэнс.
— Я не хочу предъявлять обвинения, — сказал Клейтон. — Скажите мне, и будем считать дело конченым. В противном случае подождем приезда полиции.
Оуэнс начал дрожать. Кинтайр отвел взгляд, его самого затрясло.
— Хорошо, — сказал Клейтон и снял трубку.
— Нет, — проскулил Оуэнс. — Не надо.
— Так как?
Клейтон остановился, держа палец на наборе.
Оуэнс назвал номер офиса.
— Книга под столом, — добавил он и закрыл лицо руками.
— Можно ли проверить отсюда? — спросил Клейтон.
Кинтайр кивнул, взял трубку и позвонил на факультет. Он попросил одну из девушек посмотреть, сказав, что отдал книгу на время. Потом, не положив трубку, стал ждать.
— Что ж, — сказал Клейтон. Он затянулся, на глазах расслабился и рассмеялся. — Может, мне следовало стать частным детективом. Не знаете ли подходящей крутой блондинки?
— Отличная работа, — не слишком уместно сказал Кинтайр. — Боже, если бы книга действительно исчезла!
— Это была бы не ваша вина, — отозвался Клейтон. — Забудьте об этом.
Кинтайр посмотрел на содрогающуюся спину Оуэнса.
— Кажется, моя очередь, Оуэнс, — сказал он. — Никаких обид. Va’tu con Dio.[25]
— Нет, — сказал Клейтон. — Боюсь, что нет.
Кинтайр снова посмотрел на узкое лицо, на окруженные глубокими морщинами глаза.
— Я думал, — начал он, — я думал, вы не…
— Предпочту не предъявлять обвинения? Конечно, не об этом дурацком манускрипте. Мое время слишком дорого. Но не забудьте: был убит Брюс Ломбарди.
Оуэнс поднял искаженное лицо и выдохнул:
— Нет, вы не можете обвинить меня в том.
— Надеюсь, — равнодушно ответил Клейтон. — Но остается фактом: Брюс был преградой на пути получения вами крупной суммы в Голливуде.
— Он собирался разоблачить поддельные письма Борджиа в газетах и специальных журналах, — сказал Кинтайр, сам того не желая.
— Это еще убедительней, — сказал Клейтон. — Не знаю, кому смерть Брюса и исчезновение книги принесли бы больше выгоды, чем вам.
Оуэнс негромко застонал и снова закрыл лицо руками.
— Понимаете? — сказал Клейтон.
— Подождите, — произнес Кинтайр. — Не могу поверить, что он…
— Я открыт для доказательств, — сказал Клейтон.
Кинтайр замолчал.
Немого погодя трубке прозвучал женский голос:
— Я нашла ее, доктор Кинтайр. Точно там, где вы сказали.
— Большое спасибо, — машинально ответил Кинтайр. — Пожалуйста, положите ее в сейф, — добавил он и повесил трубку.
— Хорошо, — сказал Клейтон. Он заговорил медленно и тщательно, обращаясь к Оуэнсу. — Сейчас мы уйдем. Вы еще ненадолго останетесь в Беркли. Я должен буду сообщить о мотивах ваших действий полиции, так что если вы уедете, к вечеру будет готов ордер на ваш арест. Но о ваших сегодняшних грешках я ничего не скажу. И если вы невиновны, советую вам разыскивать свидетелей, которые подтвердили бы ваше алиби на уикэнд.
* * *
— Уф! — сказал Кинтайр, когда они вышли в вестибюль. — Не хотел бы я пройти через это снова.
— Я тоже, — согласился Клейтон. — Давайте немного промочим горло.
Они пошли в кофейню и сделали заказ. Кинтайр сказал:
— Оуэнс не убивал. Сомневаюсь, чтобы он был способен убить муху.
— Не способен сам, — коротко отозвался Клейтон. — Но он мог нанять гангстера. Денег у него на это хватит. Да и киллеры в наши дни не стоят сказочно дорого.
Кинтайр едва не рассказал ему о вчерашнем вечере. Он едва успел сдержаться. После событий прошлого часа Клейтон будет настаивать, чтобы полиции Сан-Франциско сообщили о Ларкине, и последствия для Гвидо (а значит, для его родителей и Коринны) буду очень тяжелыми.
Да и я сам в определенном смысле мог стать соучастником.
Они в дружелюбном молчании ждали, когда принесут кофе. Приятно познакомиться с нетрадиционным бизнесменом; впрочем, Клейтон во многом усвоил европейские особенности.
Импортер неожиданно спросил:
— Вы виделись с мисс Таун?
— Сегодня еще не виделся, — удивленно ответил Кинтайр.
— Собираетесь?
— Да. Думал заглянуть сегодня во второй половине дня. Она сказала, что не в состоянии работать до конца недели.
— Может, лучше ей работать, — сказал Клейтон. — Она сидит дома и горюет или уходит и смеется больше, чем хочет. И в том и в другом случае слишком много пьет.
— Вы, кажется, хорошо ее знаете, — сказал Кинтайр.
Он был слегка раздражен, хотя сам не понимал, чем именно.
— Встречались несколько раз. Под этой утонченностью она очень прозрачна и уязвима. — Клейтон помешал кофе, сосредоточившись на ложечке, словно это какой-то точный инструмент. — Хорошая девочка.
— Она в порядке, — ответил Кинтайр.
— Должно быть, вы считаете, что у вас перед ней обязательства?
Клейтон ощетинился.
— Я не собирался подсматривать в замочную скважину, — торопливо сказал Клейтон. — Просто не мог не подумать, что с ней. Кто-то должен помочь ей пережить это. Одна она не выдержит.
Вопреки собственным принципам уважения к частной жизни Кинтайр начал размышлять. Откуда у Клейтона такая интуиция? Его первая жена, которую он, судя по отдельным репликам и данным биографии из «Кто есть кто», очень любил, была в тридцатые годы хорошей помощницей перспективного молодого человека; продавец в галантерейном магазине, лишившийся работы во время депрессии, на волне предвоенного оживления ставший бригадиром строителей, а потом и менеджером не самого высокого уровня. Но она заболела туберкулезом с осложнениями и после двух лет болезни умерла. Медицинские счета его разорили; троих детей он на несколько лет поселил у родственников. Потом, в начале военного бума, женился на дочери босса. Стал управляющим самолетостроительного завода до того, как узнал, какая сука его жена. Развод стоил ему работы и всех сбережений. Он записался в армию и в 1943 году начал военную службу.
Кинтайр знал мало что еще; его информация сводилась к слухам и сплетням. Когда Кинтайр вторично поехал в Италию, Клейтон был там уже очень крупной фигурой.
— Да? — сказал он, возвращаясь к действительности.
— Я спросил, хотите ли выйти с ней куда-нибудь сегодня вечером? — повторил Клейтон.
— Хм…
— Кто-нибудь должен это сделать. — И словно подслушав мысли Кинтайра, Клейтон с большой нежностью сказал: — Она напоминает мне мою дочь.
У Клейтона никогда не было больших шансов проявить себя отцом, подумал Кинтайр. После войны его дети жили в дорогих интернатах, пока папа за морем зарабатывал деньги на их содержание. Теперь они взрослые. Девочка в прошлом году кончила колледж и сейчас в гран туре[26] Клейтон иногда хвастал ею, но в самых общих чертах: вряд ли он знал ее как личность. Второй сын тоже вызывал осторожные похвалы: очевидно, добропорядочный гражданин, инженер, они с отцом регулярно обмениваются письмами.
Кинтайр неожиданно подумал: приходилось ли ему встречать более одинокого человека, чем Клейтон?
Он подумал также, какой ответ от него ожидают.
— Нет, — сказал он. — У меня назначена встреча.
— Отказаться не можете? Она нуждается в помощи.
— Мисс Ломбарди тоже. Сестра Брюса. У меня для нее есть новости, которые помогут ей лучше себя чувствовать.
Клейтон немного помолчал. Потом улыбнулся.
— В таком случае, — сказал он, — не будете возражать, если я приглашу мисс Таун?
Кинтайр удивленно посмотрел на него. Он невольно погрузился в елейную сентиментальность. Жалеть Клейтона? Какого дьявола! Да ни за что не скажешь, что ему больше сорока. У него в глазах больше жизни, чем у двух капитанов пиратов.
— Милостивое небо, конечно, нет! — воскликнул Кинтайр. — Зачем мне возражать?
Марджери могло бы прийтись гораздо хуже, подумал он. Он знал, что испытывает облегчение от того, что освобождается от ответственности за нее. И тем не менее… Гораздо хуже!
11
Было уже больше четырех часов, когда Кинтайр вошел в квартиру Марджери. Она давно не прибиралась, и воздух был пропитан табачным запахом.
Брюки и свитер подчеркивали ее фигуру. Он почти забыл, как хороша эта фигура. И когда она вскочила с дивана и обняла его, он поцеловал ее, хотя не собирался это делать.
— О, боже, Боб, — прошептала она. — Ты пришел. Держи меня крепче и поцелуй. Я в этом нуждаюсь.
Ее ногти болезненно впились в его тело, напряженные губы прижались к его губам. Но в этом не было сексуальной страсти, понял он: она была слишком несчастна.
— Тяжело? — спросил он. Высвободил одну руку и взъерошил ее короткие рыжие волосы.
— Репортеры, — сказала она. — Ждали у дверей, когда я сегодня пришла домой. Как мухи над трупом.
Зазвонил телефон. Она не ответила: громкость звонка на минимуме.
— Кому-то еще не терпится полюбопытствовать.
— Как… о, да, — сказал Кинтайр. — Они явились из-за взлома. Или просто расспрашивают всех, кого можно. Ты считала, что никто не заметит твоей связи с Брюсом?
— Это на всех газетных стойках по всему району. Большими черными заголовками. — Она подняла покрасневшие глаза. — Я утром была на службе. Все было так спокойно и… не знаю… так правильно. Даже для него. — Она собралась, достала носовой платок и высморкалась. — Только не для меня. Я ничего не могла поделать. Там были его родители, конечно, такая приличная старая пара. У меня не хватило решимости подойти к ним. А сейчас они увидят! Узнают то, что знают все идиоты в городе. Что он жил со мной.
Она закашлялась и села. Телефон замолчал.
Кинтайр сказал:
— Ну, милая, в этом штате это не преступление. Да и в глазах церкви не черный грех. Я бы не удивился, если бы Ломбарди связались с тобой по-дружески. Если ты тоже любила Брюса…
— Любила ли я его? — Марджери посмотрела на него. — Да, он мне нравился, но любовь? Не в обычном смысле слова.
— Ну, довольно неврастеническое утверждение, если ты вышла из подросткового возраста, — сказал Кинтайр своим самым сухим голосом.
Она взяла себя в руки. Потянулась к пудренице и начала восстанавливать макияж.
— Боб, — сказала она, — для интеллигентного человека у тебя бывают удивительно глупые замечания.
Кинтайр улыбнулся.
— Ну, по крайней мере я вывел тебя из приступа паники.
Он прошел через комнату к кофейному столику. Пустая чашка от кофе и пепельница, полная окурков с помадой, рядом с картонными коробками, в которых Брюс хранил письма. Коробки открыты, на столе одно письмо.
Марджери подошла и взяла его за руку.
— Я просматриваю это, — сказала она, неожиданно встревожившись. — В основном деловая корреспонденция, официальные письма, всякое такое. Но это письмо на итальянском. Может, ты расскажешь мне, о чем оно. — Телефон зазвенел — Заткнись! Будь ты проклят!
Кинтайр сел и взял сигарету. Ему не очень нравилось читать корреспонденцию покойника. Но это, несомненно, нужно сделать.
— Принесу еще кофе, — сказала Марджери.
Она пошла на кухню; он смотрел на нее и снова чувствовал животное удовольствие от вида ее походки — снова, после такого перерыва?
А потом понял, что возбуждение его вызвано тем, что он скоро увидит Коринну.
Он занялся письмами. Неряшливый во многих других отношениях, Брюс в этом был педантично аккуратен. Если была хоть небольшая вероятность, что письмо может ему еще понадобиться, он делал копии своих писем, перепечатывал их под копирку и сохранял ответы на них. Письма Луиджи Ломбарди по крайней мере за последний год.
Луиджи. О, да, дядя из тайной службы, ученый-любитель — да, Л.Л., конечно, это он! Кинтайр почувствовал раздражение. Вот и разгадка. Брюс отмечал те места, где ему может понадобиться помощь дяди.
Кинтайр начал читать. Нет смысла читать каждое слово об артрите тети Софии или о свадьбе кузина Джованни. Но были страницы, на которых Луиджи точно описывал, что он выяснял по просьбе племянника. Эти страницы следовало сохранять, они важны для завершения диссертации.
Кинтайр решил, что все это должно было быть завершено, обработано и опубликовано под именем Брюса.
Да. Вот упоминания о миланских архивах. В письме говорилось:
«… хотел бы просмотреть библиотеки и кладовые старых аристократических семейств по соседству. Вполне вероятно, что в современных дневниках и письмах есть какие-то ссылки. Но бедного полицейского никто не представит, да и времени нет. Почему бы тебе не попросить это сделать твоего богатого американского друга Клейтона?»
Брюс поблагодарил, но воздержался от ответа на этот слегка саркастический вопрос. Дядя Луиджи перешел к другой теме. Кинтайр был с ним знаком, он помнил, что это честный человек, который не мог не отпускать язвительные замечания об американцах. Но это только естественно, если ты патриот бедной страны, это своего рода самозащита.
«… совсем не еще один Медичи. Неужели ты серьезно думаешь, что ему интересны эти старые книги? Это маскировка, чтобы познакомиться со знатными людьми, которые могут оказаться полезными. Его настоящие друзья гораздо грубее, если у него вообще есть друзья, кроме банковских счетов».
Брюс возражал:
«… ему приходилось пробиваться в жестоком мире. Я думаю, он вышел из этого испытания очень неплохо не только как финансист, но вообще как человек. Его нельзя сравнивать с вашими собственными послевоенными новыми богачами. Судя по тому, что я слышал, они грубее любого американского парвеню. Но давай не будем обмениваться ритуальными оскорблениями».
В ответном письме дядя Луиджи пишет о какой-то местности в Сицилии, а потом возвращается к теме, которой он одержим.
«… если ты веришь в его стандартизированную историю успеха. Подумай сам, племянник. Клейтон был последние два года войны армейским офицером в этой стране. После демобилизации он вернулся сюда. Неизвестно, что он делал несколько следующих лет. Из легкого злого любопытства я справился в соответствующих организациях: он зарегистрирован только как турист, который неоднократно въезжал в страну и выезжал из нее. Потом неожиданно в 1949 году он обратился за разрешением на деловую лицензию. И получил разрешение на создание американского представительства по вывозу новых скутеров. С тех пор его взлет был таким стремительным, что его невозможно объяснить только ростом прибыли. Что отсюда следует, Брюс? (И снова спрошу тебя: почему твой отец так американизировался, что дал тебе твое имя?) Во время войны у него было только армейское жалованье, а когда он стал штатским, в Италии у него не было ник�
Примечание
Помимо Таффимаи Металлумаи все персонажи этой книги вымышлены, без намеренного сходства с любой реальной личностью, живой или мертвой. Описанные события тоже вымышлены. Отели, рестораны, компании и другие деловые предприятия в реальности не существуют. Упоминаются два реальных института: Калифорнийский университет и полицейское управление города Беркли. Однако эти институты никоим образом не отвечают за действия и намерения вымышленных персонажей.
1
Сталь говорила между роз. Кинтайр парировал удар Ямамуры; его ответ пришелся по руке противника.
– Туше! – воскликнул детектив. Он снял маску и вытер пот с длинного, с широкими скулами лица. – Или это должны сказать вы? Во всяком случае на сегодня довольно.
– Не так плохо сегодня, Триг, – сказал Кинтайр. – И я слегка отомстил за все те случаи, когда вы заставляли меня кувыркаться в воздухе в додзе.[1]
Трюгве Ямамура щелкнул языком. Он выше шести футов, худой, его восточная часть проявляется главным образом в узких черных глазах и желтовато-янтарной коже. – Вы бы предпочли саблю? – спросил он.
Роберт Кинтайр пожал плечами.
– Рапира для женщина, а для шпаги я недостаточно быстр. К тому же профессиональный интерес. Сабля все-таки ближе к оружию эпохи Возрождения.
– Думаю, я буду держаться японских мечей.
Кинтайр кивнул. Он коренастый мужчина среднего роста, с прямыми черными волосами над квадратным лицом с курносым носом и мелкими чертами. Глаза под ровными бровями серые и расставлены необычно далеко друг от друга; больше ничего необычного в его внешности нет, если не заметить его походку. В несколько меньшей степени, чем у Ямамуры, эта походка отчетливо свидетельствует, что человек прошел школу дзюдо.
Они были в саду в Беркли. Их окружали стены; главное здание сейчас пустое, потому что его владелец вместе с семьей на каникулах; за главным домом трехкомнатный коттедж, который арендует Кинтайр. С обеих сторон широкие живые изгороди со множеством цветов. Над головой высокое небо, и полуденное солнце освещает след самолета, летящего на заливом Сан – Франциско.
– Согласен: по сравнению с мечами самураев это все похоже на вилы, – сказал Кинтайр. – Но с мечами ничего нельзя делать, только коллекционировать их. Они слишком эффективны.
Ямамура достал из пальто трубку.
– Вы сегодня не работаете? – спросил он.
– Да. Последняя статья выправлена, последний отчет отправлен, и до осени у меня нет занятий. Здорово, хотя и накладно, быть свободным.
– Собираетесь в поход в Кангз Кэньон?
– Да. Мы с Брюсом Ломбарди должны выйти завтра. Но что могло случиться с Брюсом? – Кинтайр нахмурился. – Вчера вечером мне позвонила его девушка, сказала, что он ушел накануне, в субботу, и все еще не вернулся. Она встревожена. Я тоже начинаю тревожиться.
– Хм. – Ямамура насторожился. У его агентства, маленького и нового, в этот момент не было дел. Но он сказал всего лишь с дружеской озабоченностью: – Похоже на убежавшего ребенка. Я не очень хорошо его знаю, просто встречались в разных местах несколько раз.
– В том-то и дело, – сказал Кинтайр. – Это не похоже на него. Сегодня о нем спрашивал декан: Брюс не пришел на занятия, а обычно он очень обязателен. – Он помолчал. – С другой стороны, в последние дни у него неприятности и… но я не решаюсь…
На дорожке прозвучали шаги. Аккуратный, с военной выправкой мужчина вышел из-за дома.
– Офицер Моффат, – сказал Ямамура. Он раньше служил в полиции Беркли, пока не стал работать самостоятельно. – Что случилось?
– Привет, Триг, – сказал полицейский. Он повернулся к Кинтайру. – Вы профессор Роберт Кинтайр?
– Только ассистент профессор,[2] пока никаких иных хитросплетений.
Почему он ответил шуткой, подумал он. Оттягивает что-то?
– Здравствуйте. Жаль вас тревожить, сэр, но мы пытаемся опознать молодого человека, найденного мертвым сегодня утром. Мне сказали, что человек с такой внешностью работает ассистентом на историческом факультете и что вы лучше других знаете его.
Голос звучал сочувственно, но Кинтайр на несколько мгновений застыл. Потом сказал:
– Я знаю много молодых людей, но, возможно, – Брюс Ломбарди?
– Мне назвали это имя, – сказал Моффат. – Мне сказали, что вы были его руководителем на факультете.
– Да. – Кинтайр порылся в поисках сигареты, но не нашел. – Как он умер?
– Если это он. Вы могли бы опознать его для нас? Предупреждаю: это не очень приятно.
– Я и раньше видел мертвецов, – сказал Кинтайр. – Идемте.
Он пошел к улице.
– Ваша одежда, – мягко сказал Моффат.
– О, да. Да. Спасибо. – Кинтайр стал возиться со своей защитной одеждой. Снял и бросил на траву. – Приберите это для меня, хорошо, Триг? – Голос его звучал неуверенно. – Я вам позже позвоню.
– Конечно, – негромко ответил Ямамура. – Звоните в любое время.
Кинтайр вслед за Моффатом пошел к полицейской машине. Из жилого массива машина влилась в уличное движение. Моффат, сидевший за рулем, показал на зажигалку.
Кинтайр затянулся и снова спросил:
– Что случилось?
– Похоже, он был убит. – Моффат посмотрел на широкие плечи пассажира и вниз на его мощные запястья и кисти. – Сначала поедем в отделение, если не возражаете. Там вы сможете поговорить с инспектором Харрисом.
В следующие часы Кинтайр ответил на множество вопросов. Казалось, инспектор Харрис не сомневался в том, чье это тело, но ни в чем другом не был уверен.
– Брюс Ломбарди. Двадцать четыре года, говорите? Пять футов девять дюймов, стройный, карие глаза, короткие каштановые волосы… хм. Очки он носил?
– Да. Он был близорукий. Очки в роговой оправе.
– Какую одежду он обычно носил?
– Все, до чего мог дотянуться. Он был не очень аккуратен в одежде. Помню… ну, это неважно.
– Пожалуйста, расскажите, доктор Кинтайр. Это может иметь значение.
– Вряд ли. Это было лет пять назад. Я был ассистентом, надеялся стать инструктором, а он – первокурсник, с расчетом на магистра на нашем факультете – истории; я вам говорил об этом? Устроили что-то вроде чая, неформально, понимаете. Он явился в поношенном твидовом пиджаке и в старых потертых и застиранных джинсах. Он искренне считал, что это подходящая одежда… Неважно. Тогда это казалось очень забавным.
Кинтайр погасил сигарету (пятую, шестую, двенадцатую?) и глубоко вдохнул. Он слишком поддается всему этому, подумал он. Болтает, как старуха, потрясенная до потери ума. Как будто он раньше никогда не встречался со смертью.
Он попытался опереться на то, чему научился в додзе, в школе дзюдо. Дзюдо – лишь отчасти спорт, это также философия, Мягкий Путь, со многими аспектами, и первое требование – уметь полностью расслабиться. Пассивный человек готов ко всему, потому что сам может стать кем угодно.
Но попытка была неудачной. Кинтайр интересовался дзюдо только несколько лет, в целом он был человеком Запада. Он с неожиданной ясностью понял, почему смерть Брюса так его поразила: снова ушел тот, кто был ему не безразличен, и начал просыпаться ужас, который он носит в себе двадцать лет.
– Вы плохо себя чувствуете, доктор Кинтайр?
Харрис, вежливо озабоченный, наклонился над столом.
– Простите, что подвергаю вас такому напряжению. Если хотите немного отдохнуть…
– Нет. – Кинтайр в какой-то степени успокоился. – Я был потрясен, но… Продолжайте. Если Брюс действительно убит, я определенно хочу сделать все, чтобы помочь вам найти убийцу.
Инспектор задумчиво посмотрел на него.
– Вы с ним были очень близки, не так ли?
– В некотором смысле. Он почти на одиннадцать лет моложе меня и жил … замкнутой … ограниченной жизнью. Не обеспеченной в обычном смысле, его семья бедна, но ограниченной. Он был очень мирный человек, и вся его жизнь с поступления в колледж была связана только с книгами. От этого он казался еще моложе.
Кинтайр вздохнул.
– Мы стали друзьями, насколько это возможно в таких обстоятельствах, – закончил он. – Может, я смотрел на него как на сына. Но я не женат и не могу быть в этом уверен.
– Он ничего такого не говорил вам, что заставило бы подумать, что у него серьезные неприятности?
– Нет. Абсолютно нет. Я знаю, что его старший брат связался с сомнительными людьми в Сан-Франциско, и это его беспокоило, но он никогда не говорил, что происходит что-то плохое.
– Посмотрим. – Харрис просмотрел свои записи. – Я понял, что он оставил квартиру… этой своей подруги в шесть часов вечера в субботу, сказав ей, что у него дела в Городе и она не должна его ждать. Она встревожилась и позвонила вам вечером в воскресенье. А сегодня рано утром патрульная машина обнаружила его на старой дороге, идущей параллельно шоссе, у поворота на Эшби-авеню.
– Вы работаете быстро, – сказал Кирби. Или я сам рассказал все это? подумал он. Есть минуты, которые я помню очень смутно. Мне приходится бороться с собой.
– Что вы делали в уикэнд? – небрежно спросил Харрис.
– О, посмотрим… В субботу утром я возился в гавани яхт, кое-что делал со своей лодкой. Вернулся домой в средине дня, проверял работы и прочее, потом вечером вышел и выпил пиво с другом – доктором Левинсоном с философского факультета. В воскресенье утром плавал под парусом в заливе, позже закончил проверку. Вскоре после звонка мисс Таун меня пригласили к Джеральду Клейтону в «Фэйрхилле». Мы там немного выпили и допоздна разговаривали. Сегодня утром я сдал последние отчеты в университет, вернулся домой и упражнялся с Тригом Ямамурой, когда пришел ваш человек.
– Похоже, у вас очень надежное алиби, – улыбнулся Харрис. – Впрочем, мы никого не подозреваем по эту сторону Залива.
– Почему?
Рот Харриса напрягся.
– Доктор Кинтайр, в ближайшие несколько дней, вам, несомненно, зададут множество вопросов. Сейчас выскажите все самое трудное, потом встретьтесь с друзьями и снова выпейте. Это мой совет.
Они обменялись рукопожатиями, чувствуя, что это театральный жест, испытывая поэтому замешательство и не зная, как его преодолеть. Моффат через весь город повез Кинтайра туда в Окленде, где находилось тело.
Они вошли в холодное помещение. Кинтайр заставил себя идти первым. Он подошел к телу, закрытому простыней, и отвернул покрытие.
Немного погодя он повернулся.
– Брюс Ломбарди, – сказал он. – Да.
– Мне жаль… Дьявольщина. – Моффат отвернулся. – Он был красивым молодым человеком. Правильные черты лица, все такое. Наверно, родители им гордились.
– Они заплатили за его учебу в колледже, – сказал Кинтайр. – С тех пор он работал ассистентом, но первые четыре года тяжело достались бедной семье.
– И теперь они увидят это. – Моффат стоял, сжав кулаки, и говорил очень быстро. Он тоже молод и более потрясен, чем его начальник. – Посмотрите на эти ожоги… следы… Они по всему телу. И он все время был в сознании, ну, может, забывался на несколько мгновений… Ни следов дубинки, ни хлороформа, только рубцы от веревок. А когда он умер, убийцы отрезали пальцы и изуродовали лицо, чтобы нам трудней было опознать. Надели на него пальто и старые брюки и бросили в воду у берега. Двадцать четыре, говорите? Вот что увидят старики Ломбарди вместо своего двадцатичетырехлетнего сына. Боже. И, конечно, мне придется везти сюда его отца.
– Думаете, это был садист?
– Конечно. По крайней мере у одного из убийц есть такая склонность. Нужно свихнуться, чтобы сделать такое. Да, я уверен, что это была профессиональная работа. Пытка была методичная, почти аккуратная, с определенной целью. Это заметно. Когда они добились своего: он заговорил или еще что-то, – ему перерезали горло – аккуратно и в чисто гангстерском стиле – и изуродовали лицо по очень логичной причине: чтобы затруднить нам опознание. Им не стоило бросать его в Беркли. Полиция Беркли знает так много людей из университета, что мы сразу подумали: такой приличный молодой человек должен быть в кампусе, и сразу это проверили. Но это была их единственная ошибка. А моя в том, что у меня работа, что я должен буду показать это его отцу.
– Это обязательно нужно делать?
– Таков закон. Я бы хотел, чтобы было по-другому.
Моффат сделал движение, чтобы вернуть простыню на место, но Кинтайр сделал это первым. Прикрыть лицо Брюса значит положить конец чему-то. Хотя истинный занавес опустился несколько часов назад, подумал Кинтайр, когда Брюсу ломали и обжигали руки, пока он не умер. А потом ему отрезали пальцы. Может, занавес вообще еще не опустился.
2
Когда Кинтайр вернулся, солнце уже садилось. Он вошел в гостиную, уставленную книгами. На стенах несколько хороших картин, проигрыватель, его сабли Триг развесил на стене, мебель подержанная или сделана из старых ящиков – и больше почти ничего. Кинтайр не считал, что нужно загромождать квартиру.
Он налил себе выпить. Гленливет[3] – единственная роскошь, которую он себе позволяет. Нет никаких причин, по которым этот мальчик должен был занять такое большое место в жизни Кинтайра, но каким-то образом он это сделал. И пустота причиняла боль.
Когда зазвонил телефон, Кинтайр был рядом и поднял трубку, еще сознательно не зарегистрировав сигнал. Но не удивился, услышав голос Марджери Таун.
– Боб? Знаешь?
– Да. Мне жаль. Не могу сказать, как жаль.
– Могу догадаться. – Голос ее звучал бесстрастно: должно быть, изо всех сил пытается держать себя в руках. – Мы оба его любили.
– Его все любили.
– Кто-то не любил, Боб.
– Наверно, тебе сообщила полиция?
– Они были здесь несколько минут назад. Знают ли они всё?
– Вероятно. Я дал им твое имя. Они связались сначала со мной – для опознания.
– Они были очень вежливы и все такое, но…
В трубке тишина.
– Боб, можешь прийти и поговорить со мной? Сейчас?
– Конечно, милая. Дай мне полчаса.
Кинтайр одной рукой повесил трубку, а другой начал раздеваться. За десять минут он принял душ и переодел костюм.
Квартира Марджери наискосок, и университет находится на середине. Кинтайр припарковал свой побитый «'48 де сото» на углу кампуса и пошел, надеясь вернуть упругость мышцам и привести мысли в порядок.
Ровный желтый свет проходил через листву эвкалиптов и заливал подстриженную траву газонов и пышные белые здания, в которых в это время, между церемонией посвящения в бакалавры и началом летних занятий, почти никого нет. Кинтайр неопределенно подумал, что ему придется просмотреть стол Брюса, закончить его работу и, да, завершить его исследование «Книги ведьм»… Его мысли перешли к практическим проблемам. Что ему делать с Марджери?
Он хотел бы помочь ей, если бы мог – будь все дважды проклято, разве он не пытался раньше? Но с другой стороны, он не собирается – еще раз: не собирается ввязываться. Это было бы нечестно по отношению к ним обоим.
У этой игры есть правила, и они играли по ним. Вы оставляете в покое жен и девственниц, но она давно разведена и с тех пор спала не с одним мужчиной. Ничего не берешь у женщины и ничего не даешь ей. Совершенно отчетливо даешь ей понять, что тебя ничто постоянное не интересует. А когда бросаешь ее после нескольких приятных месяцев, делаешь это чисто; у него был лучший в мире предлог: в 1955 году он получил академический грант для года жизни в Италии и продолжения исследований по его специальности – Возрождению. (Но последние несколько недель она была необычно тиха; иногда по ночам он слышал, как она пытается не заплакать.) Вернувшись, вы не возобновляете прежние отношения; сохраняете дружеские отношения в тех случаях, когда приходится встречаться.
Да, конечно. Но тогда она встретилась с Брюсом, и Брюс хотел на ней жениться, а она серьезно подумывала об этом, а теперь Брюс мертв, а Кинтайр идет к ней, чтобы утешить. Можно ли зайти и сказать: «Привет, я по-прежнему сторонник философии «кота в мешке», поэтому буду осторожен; а теперь можешь поплакать у меня на плече»?
Он понял, что держит в губах погасшую сигарету. Выбросил ее и остановился, чтобы закурить новую. Он почти у здания, в котором его собственный факультет.
– Добрый вечер.
Кинтайр поднял голову. К нему направлялся Джейбез Оуэнс.
– Привет, – ответил он. – Как дела? Прошу прощения, но мне нужно…
Оуэнс подошел к нему и взял за руку.
– Старина, – произнес он с самым отчетливым гарвардским акцентом, – мне ужасно жаль.
– Да?
– Молодой Ломбарди. Я видел в газетах. Вы знали?
– Да.
Кинтайр холодно посмотрел на Оуэнса. Писатель – рослый мужчина, но ширина его плеч – заслуга исключительно портного. У него румяное лицо, темные волнистые волосы, седеющие у висков, голубые глаза за очками в железной оправе, твидовый костюм с платком в верхнем кармане пиджака и трубка-калабаш.
– Я знаю, что он был убит, – сказал Кинтайр, глядя Оуэнсу в лицо.
– Ужасно. Помню однажды на Суматре… но это было очень давно. Послушайте, – откровенно заговорил Оуэнс, – я знаю, что вы знаете о моих разногласиях с бедным молодым человеком. Да это было всего … когда? В четверг мы были в гостях у Клейтона. Вы, должно быть, слышали, как мы спорили из-за его глупой работы. Но это! De mortuis nil nisi bonum.[4]
Кинтайр не любил Оуэнса. Не как ученый, возмущенный популяризатором, гоняющимся за сенсациями. Какого дьявола, книги Оуэнса пробуждают интерес в обществе; они сообщают некую информацию, хотя и искаженную; и это больше, чем можно сказать о средней исторической монографии. Но за то время, что он в Беркли, происходит непрерывное представление, в котором Джейбез Оуэнс выступает как автор сюжета и диалогов, как режиссер, продюсер, главная звезда, второстепенные действующие лица и массовка. Это очень скучно.
Поэтому Кинтайр зло сказал:
– Я закончу эту его работу. И, несомненно, мне придется искоса взглянуть на эти ваши «Письма о Борджиа». Но мне потребуется некоторое время, у меня нет всех фактов и выводов, которые были у него. Поэтому советую вам быстрей отправляться в Голливуд и начинать кино.
Оуэнс рассмеялся хорошо рассчитанным смехом, не слишком громким для посмертного спора, не слишком легким, чтобы звучать искренне.
– Хотел бы принять ваш вызов, – сказал он. – Нет ничего лучше хорошей словесной перепалки, а это именно то, что давал мне мальчик. Кстати, я могу остаться здесь еще на несколько дней. А может, и нет. Но я остановил вас, чтобы выразить вам соболезнования и предложить помочь, если это возможно.
– В чем помощь? – спросил Кинтайр. Ему показалось странным совпадением, что Оуэнс проходит у этого здания именно в эту минуту.
– О, не знаю. Ни в чем, может быть. Вы как будто направляетесь к… – Оуэнс деликатно запнулся… – к дому его невесты. Кто-то говорил мне, что она живет здесь.
– Хм, да.
– Очаровательная девушка. Бедный Ломбарди. Она очень хорошая причина для того, чтобы не умирать. Пожалуйста, передайте ей мои сожаления. И – еще одно мгновение, если позволите.
– Да?
Кинтайр уже поворачивался, но остановился.
Оуэнс покраснел.
– Не поймите меня неверно. Это точно не мое дело. Но я бы сказал, что я, вероятно, на пятнадцать лет старше вас и, возможно – вероятно, я не должен давать вам советы. Но я хочу помочь вам. И ей. Уведите ее на вечер. Я знаю, что они жили вместе. В ее доме будет слишком много воспоминаний. – Он кивнул – почти неловко. – Прошу прощения. Мне пора идти. Увидимся вскоре.
Кинтайр смотрел ему вслед. К черту все, что ты говоришь. В твоем теле нет ни одной подлинной кости!
Он взглянул на часы. Опаздывает. И, удлинив шаги, пошел по освещенному закатным солнцем тротуару.
Через замысловатые южные ворота, по нескольким заполненным магазинами кварталам на Телеграф-авеню, потом налево, чуть вверх по холму, по улице домов с меблированными квартирами и маленьких коттеджей. Квартира Марджери здесь; или следовало бы сказать, квартира Брюса? Он получал почту по другому адресу (сейчас там должны быть толпы зевак), но жил здесь.
Кинтайр поднялся на второй этаж. Позвонил. Марджери открыла дверь и закрыла за ним.
Брюс переселился сюда во время рождественских каникул, полгода назад, но интерьер по-прежнему был ее, воздушный и современный. Получив диплом бакалавра искусств в колледже, она со временем стала авторитетной фигурой в местной фирме декораторов. А Брюс был бы счастлив и в пещере, если бы в ней были полки с книгами.
И все же каким-то образом, думал Кинтайр, ожидая, пока Марджери заговорит, она сумела преобразовать пространство вокруг него. Пианино, на котором он играл, было настроено для него; большинство его записей, которые приятно иметь, здесь. Она взяла в рамку и повесила один из его рисунков – вид с холма Олбани на Золотые ворота; очертания моста заставляли посмотреть на рисунок вторично.
И, кончено, почти все книги были его, и она превратила одну комнату в его кабинет. Когда все это учтешь, получится, что только одежда и попугай принадлежали ей.
Я никогда так не действовал на нее, подумал Кинтайр. Квартира Марджери всегда заставляла меня нервничать. А Брюс сумел сделать ее внушающей мир.
– Здравствуй, – сказал он, поняв, что она не собирается говорить первой.
– Привет. – Она подошла к кофейному столику со стеклянной столешницей и открыла пачку сигарет. – Спасибо за то, что пришел.
– Не за что благодарить, – ответил он. – Ты можешь помочь мне больше, чем я тебе.
Она несколько мгновений смотрела на него, и он понял, что ответ был бестактный, со множеством намеков. Но потом она взяла сигарету и закурила.
– Выпьешь?
– Ну… ты, пожалуй, слишком много пьешь, малыш.
– Может, это ты пьешь недостаточно, – сказала она.
– Мне нравится вкус. Но не нравится быть пьяным.
– Боишься утратить контроль? Иногда, Боб, я думаю, что это все в тебе объясняет. Для тебя жизнь – это поездка верхом на тигре, и ты должен каждую минуту держать узду.
– Давай не будем любителями-психоаналитиками, – сказал он, идя вслед за ней на кухню. Подойдя сзади, он положил руки ей на талию. – И давай не ссориться. Прости, Мардж. Ужасно жаль Брюса и за то, что случилось с тобой.
Она наклонила голову.
– Знаю, Боб. Не трать слова. – Она взяла в рот сигарету, затянулась, выдохнула дым, опустила сигарету и стала вертеть ее в пальцах. – Продолжай, я смешаю. Мне нужно чем-то заняться.
Он вернулся в гостиную. Его взгляд остановился на пианино. Он увидел исписанные нотные листки и подошел посмотреть. Здесь и застала его Марджери, когда вошла с двумя стаканами.
– Садись, – пригласила она.
Он внимательно смотрел на нее, пытаясь понять ее потребности – и требования. Она невысока, с хорошей фигурой, хотя и склонна немного к полноте, и даже он мог оценить ее простое зеленое платье. Лицо широкое, со слегка курносым носом, очень полными губами, голубыми глазами под бровями дугой, с несколькими веснушками: подходящее слово «дерзкое». Рыжеватые волосы завитками спускаются за уши.
Он кивнул в сторону пианино.
– Брюс снова что-то сочинял, – сказал он.
– Он писал стихи на музыку своей сестры для маленького театра где-то в городе.
– Как он это делал? Я не умею читать ноты.
– Послушай. – Она села за пианино. – Я сама плохой пианист, но получишь представление.
За окнами сгущалась тьма. Марджери пришлось внимательней вглядываться в ноты; руки ее запинались за клавиши. И однако она произвела что-то очень мягкое. Впоследствии он вспоминал эти звуки как дождь в свои молодые годы.
Она кончила, резко проведя костяшками пальцев по клавиатуре. И когда звуки смолкли, сказала:
– Это все. Он так и не закончил.
– Я думаю… – Кинтайр не стал сидеть на диване, перебрался на стул. – Я думаю, не потерял ли весь мир больше, чем даже мы с тобой, Мардж.
– Мне абсолютно все равно, что с миром, – ответила она. Прошла по комнате и щелкнула выключателем. Неожиданный свет заставил обоих сощуриться. – Я бы хотела вернуть Брюса.
– Я тоже. Естественно. – Он взял у нее стакан и сделал большой глоток. Много виски и мало воды. – Но он был необычайно одаренным ученым. Он даже (ведь он мой ученик) изменил мое мнение о некоторых трудах Макиавелли, подчеркнул их идеализм, конечно. Я помню, как он мне цитировал: «…лучшая крепость в человеческой любви» Разве не такие мысли были сродни Брюсу?
– Лучшая крепость. – Она посмотрела на свой стакан. – Это не слишком ему помогло, верно?
Кинтайр ощупью взял вторую сигарету. Слишком много курит, подумал он: завтра язык будет как поджаренная подметка.
– Что тебе известно? – спросил он.
– Немного. – Ее взгляд был полон отчаяния. – Боб, что произошло? Кто это с ним сделал?
– Не могу себе представить, – бесцветным голосом ответил он.
– Но… может, это было случайностью, Боб? Может, его приняли за кого-то другого?
– Может быть.
Я лгу прямо ей в лицо. У человека не вырывают зубы плоскогубцами, не узнав вначале его имя.
– Что было в газетах? – спросил он. – Я не видел.
– Не знаю. Я сидела здесь с того времени, как пришли полицейские. Они спросили меня, могу ли я догадаться… … Боже!
Она в три глотка осушила свой стакан.
– Не можешь? – спросил он. – Я вообще с трудом представляю человека, который мог бы ненавидеть Брюса.
– Джин Майкелис, – сказала она. – Я думала и думала о нем. О нем и его отце. Я как-то с ними познакомилась.
– Да, я об этом забыл. Но ведь Майкелис сейчас калека, помнишь? Он не мог…
– Брюса вызвали в Сан-Франциско. Кто-то позвонил ему. Не забудь об этом. Я не могу забыть. Я сидела здесь, пока он разговаривал. Он не сказал, в чем дело, просто ушел. Поехал поездом. Он казался возбужденным, счастливым. Сказал, что вернется поздно и… – Марджери дышала тяжело. – Боб! Джин Майкелис сидел и ждал прихода Брюса… и эти его отвратительные большие руки!
Кинтайр встал и подошел к дивану. Сел рядом с ней. Она слепо поискала его руку, ее пальцы были холодными.
– Полиция считает, что Брюса убили профессиональные преступники, – сказал он. – Можешь представить себе причину?
– Нет. – Она покачала головой. – Нет. Только Джин Майкелис – он клялся, что в несчастном случае виноват Брюс. Ты не видел тогда Брюса. Не видел, как он это переживал: старый друг набрасывается на него, как собака, обвиняет его и его сестру… – Она посмотрела на него затуманенным взглядом. – Это было, когда мы с Брюсом стали жить вместе. Больше ничего не могло ему помочь. Он сделал мне предложение. Я не хотела снова выходить замуж… за него… вообще выходить. А он со своей глупой головой был всегда слишком джентльменом. Конечно, я просто силой затащила его в постель. Что еще могло помочь ему забыть о Джине Майкелисе, лежащем на шоссе с раздробленными ногами? Джин – единственный человек, ненавидевший Брюса, и это ненависть едва не уничтожила его. У Брюса не было других врагов… он не был способен на это!
Это не совсем верно, подумал Кинтайр. Джейбез Оуэнс.
Голос ее стал резче, ее ногти врезались в его ладонь. Он встал, поднял ее за запястье и сказал:
– Пойдем. Мы уходим отсюда.
– Что?
Она посмотрела на него мигая, словно только что проснулась.
– Ты устала, и испугана, и одинока, и голодна, и все это плохо. Мы поужинаем и будем говорить о Брюсе и обо все, о чем захочешь, но отсюда мы уйдем.
– Мне завтра на работу, – возразила она.
– К черту! Скажи, что ты больна и должна отдыхать всю неделю. Бери сумочку.
Она, дрожа, пошла за ним. Он вел ее машину медленно, чтобы дать ей и выпивке в ней время; говорил о самом обычном.
Когда он остановился у одного из лучших ресторанов Окленда, она чуть задержалась.
– Ты не можешь позволить себе это, Боб, – сказала она.
– Если ты еще раз упомянешь деньги, я вымою тебе рот пятидолларовыми банкнотами, – резко ответил он. – Грязными банкнотами.
Она улыбнулась.
– Знаешь, – сказала она, – в конечном счете ты не так уж не похож на Брюса. Он тоже мог заставлять других поступать так, как он хочет. Когда однажды я похвалила его за это, он сказал: «Ну, я не долбаный святой».
– Очень похоже на Брюса, – согласился Кинтайр.
– Он преклонялся перед тобой, – сказала она за коктейлями. – Знаешь, как сильно? Ты был всем, кем он мечтал стать: путешественником, спортсменом, ученым. Он даже думал служить в военно-морском флоте, потому что ты это делал. И еще ты обращался с ним, как с равным. Ты сделал больше всех, чтобы он был счастлив.
– Я бы сказал, что это сделала ты, – смущенно ответил он.
– Знаешь, ты подталкивал нашу связь. – Он видел, что она немного опьянела, но никакого вреда в этом нет: в более благоприятных обстоятельствах он назвал бы это счастливой выпивкой. – Помнишь, как мы с ним впервые встретились? В прошлом году после возвращения из Европы ты с ним пошел выпить. И столкнулся со мной в заведении, где подают глинтвейн; я ела пирожки и выглядела не слишком эффектно, но решила, что с вами можно будет хорошо провести время… черт возьми, Боб, я надеялась, что ты приревнуешь меня, поэтому устроила Брюсу большое представление. А ты обрадовался!
– Я подумал, что ему нужна девушка, – сказал он. – В мире не только книги и пиво.
– Ты потворствовал, – засмеялась она. – И, конечно, злорадствовал, когда узнал, что мы живем во грехе.
Он пожал плечами.
– Если ты называешь это грехом. На самом деле Брюс был очень домашним человеком. Я надеялся, что ты выйдешь за него.
– Конечно, – ответила она. – Я ведь тоже очень домашний человек, правда?… Боб, я знаю, ты не любишь танцевать и ужасно танцуешь, но, может, попробуем снова перед ужином?
* * *Потом, когда ужин завершали бренди и кофе, она сказала:
– Я все еще не уверена, любила ли я Брюса. Он мне всегда нравился. Думаю, я начинала его любить.
– Думаю, трудно было этого не сделать при таких обстоятельствах.
– Он был первым моим знакомым мужчиной, который, – она принялась загибать пальцы, – а) был интересен, а все солидные граждане Огайо казались неинтересными, по крайней мере мне; б) надежным, чего нельзя сказать обо всех этих представителях богемы …
– Прошу тебя. Называй меня как угодно, только не относи к богеме Беркли.
– Ты не в счет. В классификации ты один представляешь раздел. «Надежный» – неподходящее слово. Что я хотела сказать? Верный, постоянный, любящий. Думаю, это то, что нужно. Любящий – не себя, как большинство этих начинающих. Ты тоже что-то любишь, Боб, но я так и не могла понять, что именно. Разве что эту твою яхту? Брюс любил меня. Любил весь мир, но включая меня.
– Его можно было назвать нежным, – согласился Кинтайр. – В то же время он был мужчиной. За те годы, что мы знакомы, мы несколько раз отправлялись в трудные походы; потом, когда я заинтересовал его дзюдо, у него получалось очень хорошо. Во время этих развлечений ему не раз доставалось. Но он никогда не показывал, что ему больно.
– Наверно, ты считаешь это добродетелью, – сказала она.
* * *Они остановились в холмах, города Восточного залива под ними как звездная галактика, а Сан-Франциско – целая вселенная в темноте. Кинтайр, смутно встревоженный, подумал, почему он сюда приехал.
– Что ты собираешься делать? – спросила она его.
– Я? Следующие несколько дней, ты имеешь в виду? О, заканчивать незаконченное в университете. Позвонить семье, очень давно никого из родственников не видел. А ты?
– Продолжу жить. Что еще остается?
– Не знаю, – беспомощно ответил он.
Она повернулась к нему и вцепилась пальцами в его пальто.
– Боб, не отвози меня домой, – прошептала она. – Не сегодня. Не оставляй меня одну.
– Что? Но…
– Знаю, знаю. Ты боишься, что я затяну тебя, тщеславный бабуин. Ради бога, позволь мне сегодня переночевать у тебя. Я не притронусь к волоску на твоей ханжеской голове, но не оставляй меня одну!
И впервые с того момента, как он к ней пришел, она заплакала.
* * *Его разбудил телефон. Он повернулся, еще не придя в себя. Рядом спала женщина в его пижаме. Где он ее подобрал? Минутку. Марджери!
Она спала как ребенок, свернувшись клубком. Бледный утренний свет коснулся следов высохших слез у нее на щеке. Кинтайр помнил, как она цеплялась за него. Больше ничего не произошло, она могла быть его испуганной, детской…. Нет! Он изгнал эту мысль еще до того, как она сформировалась. Скажем только, что в эту ночь она была его другом и никем больше.
Он пошел на кухню, что ответить на звонок, не разбудив ее.
– Алло, – сказал он.
– Доктор Кинтайр? Говорит Моффет.
– О… да, из полиции. В чем дело?
– Не знаете ли, что стало с мисс Марджери Таун? Ее нет дома.
В голосе отчетливо звучало это-не-мое-дело-но-мне-нужна-помощь. Увидел ее машину у его дома?
– Если это срочно, я могу ее найти, – осторожно сказал Кинтайр, потому что теперь его очередь это-не-дело-Моффата. – А в чем дело?
– Кража со взломом.
– Что?
– Сосед ночью слышал шум в ее квартире. Несколько часов пытался до нее дозвониться, наконец позвонил нам. Наш человек поднялся по пожарной лестнице и прошел через разбитое окно. Таким путем прошел вор. В квартире все перевернуто.
– Не может быть!
– Может, сэр. Украшения и ценные вещи лежат на видных местах. Они как будто не тронуты. Вероятно, вор искал что-то еще. Не знаете ли, что это могло быть?
3
Кинтайр вернулся домой около полудня. Джеральд Клейтон по телефону пригласил его на ланч. Кинтайр с готовностью согласился. У него есть свою гордость, но все же не настолько, чтобы не позволить миллионеру заплатить за хорошую еду.
Отель «Фэйрхилл» расположен в шикарном районе у основания холмов, коричневой стеной ограждающих Восточный залив. Кинтайр припарковал свою подержанную машину среди огромных «кадиллаков» и «плимутов» и прошел в вестибюль.
Клейтон встал с кресла.
– Здравствуйте, Боб. – Пожал руку и пошел к лифту. – Я решил, что лучше поесть наверху. Но если хотите до ланча выпить…
– Нет, спасибо. Может, бутылку пива за едой. А в чем причина всего этого?
– Нам нужно поговорить. Не очень срочно, но в следующие дни я буду занят в Городе. – Клейтон взял Кинтайра за руку. – И мне не хотелось есть одному.
Ему пятьдесят, у него все еще широкая грудь и прямая спина, а сшитый на заказ костюм очень старательно скрывает начинающий формироваться животик. Поседевшие рыжеватые волосы, зачесанные назад, покрывают узкую голову; нос и подбородок выступают на сильном, мускулистом лицо, которое когда-то должно было быть красивым. Глубоко посаженные глаза голубые, никаких очков. Он нравился Кинтайру, иногда Кинтайр его жалел и часто старался представить себе, о чем думает этот человек.
– Я слышал о молодом Ломбарди, – сказал Клейтон в лифте. – Ужасно.
– Полиция и у вас побывала?
Кинтайр заговорил резко: ему не нужны эмоциональные сцены.
– Было одно интервью. Их не интересовало мое алиби. Какое разочарование! Алиби у меня отличное. Свидетели каждого часа бодрствования. Я приехал в Беркли примерно в полдень в субботу, у меня было совещание с менеджером местного автомобильного агентства, потом я был в театре, представление кончилось поздно. В воскресенье церковь, потом я играл в гольф, вечером мы выпивали, а в понедельник я уехал в Город и весь день провел в своем офисе.
Лифт остановился. Они вышли и прошли по длинному коридору. Немного удивленный и раздраженный, Кинтайр сказал:
– Вы слишком много оправдываетесь.
Клейтон открыл дверь.
– Простите, – ответил он. – Я пытался улучишь себе настроение, а получается, что я как будто стараюсь быть забавным. Брюс был хорошим парнем.
Он вызвал обслуживание в номерах. Клейтон разглядывал номер. Основные интересы Клейтона связаны с Сан-Франциско. Последние несколько месяцев он снимал этот номер, организуя местное отделение своей фирмы. Но Восточный залив сам по себе обладает значительным рынком, и это вполне оправдывает частые приезды Клейтона.
Хотя он живет здесь с четверга, в номере почти ничего не говорит об этом. Его помещение в Сан-Франциско такое же безличное. Кинтайр сомневался, чтобы в пентхаусе в Нью-Йорке и в роскошной квартире Клейтона в Риме было больше души. Четыре снимка, которые, очевидно, переезжали вместе с Клейтоном: светловолосая женщина с какой-то размытой красотой – его первая жена, два мальчика и девочка – дети, которых она родила ему. А в остальном можно было увидеть только бизнес-почту и деловые документы.
О, да, Клейтон курит дорогие сигары и может быть своим в кругах общества, где говорят об опере или последних высказываниях Сартра. Но никаких книг, только свежие номера журналов; нет шахматной доски, колоды карт или полуразгаданного кроссворда; никакой частной корреспонденции; что ж, если человек хочет быть только кассовым аппаратом, это его право.
Но Клейтон и не таков, подумал Кинтайр. Что-то от смелого молодого продавца (где же он начинал? В Индианаполисе? В каком-то таком месте), от бригадира строителей в самые трудные дни, от мелкого менеджера средневосточного торгового дома – то, что Марджери, с ее умением приклеивать ярлыки, называла «Бэббит»[5], еще оставалось в этом трансокеанском предпринимателе. Да. Но могло развиться кое-что иное. Кинтайр так и не мог понять, что именно. Именно по этой причине он принимал приглашения Клейтона.
– Отлично. Ланч сейчас будет. Садитесь, Боб.
Кинтайр сел у окна и достал сигарету. Клейтон предпочел сигару.
– У полиции есть след в убийстве Брюса? – спросил он.
– Откуда мне знать?
– Вы были его лучшим другом. – Клейтон посмотрел Кинтайру в глаза и не отводил взгляд. – Мальчика убили не для забавы. Каким-то образом он сам на это напросился. Если бы мы знали, что он делал, скажем, в последнюю неделю жизни…
– Хм. Вы правы. Он часто виделся с вами, верно?
– Да. Это главная причина моего сегодняшнего приглашения, Боб. Может быть, вдвоем мы сможем восстановить его передвижения. – Клейтон усмехнулся. – Конечно, я не думаю, что мы раскроем преступление или еще какая-нибудь подобная чепуха, но организованная информация может помочь полиции.
– Что ж… – Память Кинтайра ушла в темноту прошлого. – Позвольте подумать… Мы с ним были очень заняты в последнюю неделю из-за конца семестра и начала экзаменов. После этого на факультете особой организации нет. У вас может быть два экзамена в один день, а потом ни одного в течение трех дней. Так что в эту неделю у Брюса было немало свободного времени. Да, он упоминал, что неделю назад, в прошлое воскресенье, переехал через залив, чтобы встретиться с вами.
– Да. – Клейтон заглянул в свой блокнот. – Он приходил ко мне домой и спросил, не дам ли я работу его старшему брату.
– И что?
– Я знал его брата. Встречал когда-то. Я сказал нет. Брюс рассердился: я не согласился даже поговорить с этим Гвидо.
Кинтайр улыбнулся.
– Я понимаю, что вы имеете в виду. Мало кто знал эту его сторону. Он редко терял выдержку, но когда это происходило, было ужасно. Вы ведь не уступили ему?
– Это было нелегко, – сказал Клейтон. – На самом деле мы не в первый раз говорили о его брате. Был еще разговор, несколько месяцев назад, но я не помню подробности.
– Мне кажется, я помню. Кстати, это происходило в моем офисе; мы тогда с ним говорили о «Книге ведьм». Он сказал, что у него есть брат, который говорит по-итальянски. Вы сказали, что сомневаетесь, чтобы Гвидо был способен на ответственную работу. Да, вы тогда презрительно сказали, что сами начинали с нуля и каждый может сделать то же самое.
– В моем случае меньше чем с нуля, – сказал Клейтон. Рот его дернулся, хотя и еле заметно.
– Это вызвало раздражение Брюса, – сказал Кинтайр. – Но он быстро с собой справился. Он иногда бывал слишком разумен для собственного блага.
– Звучит противоречиво. Думаю, разумный человек никогда не должен выходить из себя.
– Не могу с вами согласиться. Бывают такие неразумные случаи, что из-за них нельзя не выйти из себя. Зверства, включая некоторые правительства, которые сами по себе являются зверством. Или, если вернуться к Брюсу, был один инцидент на мысе Перро несколько месяцев назад.
– Что там было?
– О, ничего особенно важного. Мыс Перро примерно в шестидесяти милях к югу по прибрежному шоссе. Место необитаемое, хотя есть на любой хорошей карте. Всего лишь мыс, с пляжем внизу, частная собственность, огражденная, но я знаком с владельцем, и он разрешил пользоваться. Изолированное место, такое примитивное, какое можно найти только в горах, в Высокой Сьерре. Мы с Брюсом взяли с собой спальные мешки и отправились туда на уикэнд. Хотели заняться серфингом. Там крутой спуск к месту, где в прилив собирается много рыбы. И мы увидели, что кто-то здесь взрывал динамит. Это не только погубило рыбу, но и нарушило скальные формации. Брюс проследил за следами шин наверху, определил, что эти взрывники уехали на юг, и настаивал на преследовании. Он готов был отправиться один. Но мы смогли только известить власти, что испортило нам воскресенье. Он никак не хотел отступать.
Кинтайр вздохнул.
– Думаю, что точно по такой же причине он погиб.
– Вернемся к нашему расписанию, – предложил Клейтон. – Брюс ворвался ко мне вечером в воскресенье, но согласился прийти на следующий день. Я сказал, что тем временем подумаю и что он может привести ко мне Гвидо.
– Что произошло?
– Они пришли вместе. Я сразу понял, что Гвидо безнадежен. Забавный парень и все такое, но лентяй всегда остается лентяем. Однако я разговаривал вежливо. Может, я когда-нибудь открою ночной клуб, и Гвидо сможет в нем петь. Все было нормально. – Клейтон затянулся сигарой. – Я не видел Брюса с тех пор до маленького приема здесь в четверг вечером. Можете заполнить промежуток?
– Ммм… да, я разобрал все это в сознании. В понедельник, о котором вы говорили, я познакомил Джейбеза Оуэнса с Брюсом. Мы говорили примерно с час в моем офисе. В остальном, думаю, у него был самый обычный день, пока он не пошел к вам.
– Во вторник?
– Снова обычный день, только, как договорились, приходил Оуэнс и дал ему письма Борджиа. В этот день Брюс взял их с собой домой, чтобы посмотреть.
– О, да, на приеме они спорили об этих письмах. Кстати, в чем там дело? Я не совсем понял. Я сам большую часть времени разговаривал с профессором Эшвином.
– Знаете, Оуэнс – писатель. Он пишет популярные книги по истории.
– Я слышал это имя, но и только.
Кинтайр сделал глубокий вдох опытного лектора.
– В тридцатые годы книги Оуэнса были бестселлерами, – сказал он. – Но с последней войны они стали продаваться гораздо хуже. Несколько лет назад он выпустил книгу «Великолепное чудовище: Жизнь и время Чезаре Борджиа». В научном отношении скромная работа – мягко выражаясь, но у него яркий стиль и он щедро примешивает к рассказу секс и садизм. На месте все старые клеветнические рассказы о Лукреции и тому подобное. Но даже в твердом переплете книга стала бестселлером, и потребность в дешевом издании едва успевали удовлетворять. Сейчас Голливуд хочет на основе этой книги снять очередной супербоевик.
– Ну и что? – Клейтону, казалось, стало скучно. – Хорошо для него, но какое это имеет отношение к Брюсу?
– Дайте мне немного времени. Перед написанием этой книги Оуэнс провел много времени в Италии, предположительно проводя исследования. Он приехал с письмами, которые, как он утверждает, обнаружил в архиве одного знатного семейства – письма самого Чезаре и к нему; и эти письма как будто связывают его с культом сатанистов и со всевозможными оргиями и безобразиями.
Эта переписка вызвала в научной среде оживленные споры. Если это подделка, то очень искусная, и знатной семье, о которой идет речь, хорошо заплатили и подготовили ее. Сам я считаю, что это именно так. Но Оуэнс не только использовал эту возможность, не только представил себя ученым детективом, нашедшим новые документа Босуэлла[6], он сделал эти письма основой своей книги.
– А, да. И теперь моя «Книга ведьм»…
– Опровергает это. «Книга ведьм» бесспорно подлинная, и некоторые ее утверждения имеют решающее значение. La vecchia religione[7] возникла в Романье и даже еще раньше, в Лигурии, задолго до того, как Чезаре Борджиа стал отблеском в апостольском взгляде его отца. Поэтому письма Оуэнса – это подделка. Либо Оуэнс сам их сочинил, либо его провели.
Установив это какое-то время назад, Брюс написал ему письмо. Таков Брюс, конечно. Давал возможность бедняге прилично отступить прежде чем публиковать доказательства, которые его уничтожат. Оуэнс ответил достаточно вежливо, попросив о профессиональном обсуждении. И явился в прошлое воскресенье на пути из Нью-Йорка в Голливуд, и с тех пор он здесь.
– Не думал, что он заставит продюсеров так долго ждать, – сказал Клейтон.
– У него нет контракта, только приглашение приехать и обсудить возможности. Скандал типа Пилтдаунского[8] может заставить студию отказаться от замысла. Если студия хочет рассказать о жизни Борджиа, это вопрос общественный. И она не должна ничего платить Оуэнсу, если не использует материалы ведьмовского культа. В противном случае студии придется заплатить ему круглую сумму и сделать его научным консультантом.
– Хм.
Взгляд Клейтона стал задумчивым.
– Я все отвлекаюсь, – сказал Кинтайр. – Да и горло пересохло. Пиво сейчас не помешало бы.
– Через минуту, Боб. Давайте вначале продолжим. Вы говорите, Брюс взял эти письма домой во вторник вечером.
– Да. Я знаю, что в среду он снова встретился с Оуэнсом, вернул ему письма и сказал, что не видит причин менять свое мнение. Должно быть, они тогда серьезно поссорились. Я в тот вечер был в доджо и, кстати, не видел Брюса до четверга. Потом, конечно, мы с ним и еще несколькими коллегами были у вас на этом мальчишнике. Оуэнс тоже там был.
– Я собрал ученых, – улыбнулся Клейтон.
Кинтайр подумал, насколько это может быть верно. В верхнем слое европейского бизнеса, где Клейтон проводит половину времени, человека уважают не только за его деньги; его будут ценить гораздо выше, если он проявит какие-нибудь заметные интеллектуальные достижения. Клейтон вряд ли стремится к такому уважению, но должен хорошо знать выгоду подобных оценок.
Каждый богатый американский болван может купить картину. У Клейтона больше воображения: он собирал инкунабулы. А также приглашал специалистов, угощал их выпивкой и сэндвичами, сталкивал друг с другом и сидел, усваивая особенности их речи.
И что в этом плохого? думал Кинтайр. Во времена Возрождения все знатные люди покровительствовали ученым и художникам по тем же самым причинам. И поэтому у Возрождения были Леонардо, Рафаэль, Микеланджело… Мы отправляем своих творческих людей на рынок, чтобы они торговали собой в обществе. И что получаем в результате? Рок-н-ролл!
Он заставил себя перестать отвлекаться. Клейтон говорил:
– … химические тесты. Оуэнс ответил, что не позволит уничтожить бесценные реликты. Мне это показалось фальшивым.
– Да, тогда спор был ожесточенный, – восхищенно покачал головой Кинтайр.
– Сейчас это неважно. У вас есть сведения о дальнейших передвижениях Брюса?
– В пятницу мы с ним напряженно работали. Наверно, он и в субботу работал. В пятницу днем я видел его живым в последний раз. Мы только поздоровались при встрече. Марджери Таун говорит, что в тот вечер он был дома, в субботу днем тоже. А может, в университете.
– И это все, что мы можем узнать? – Клейтон поморщился. – Не очень много. Может, мисс Таун сможет сказать…
– Еще одно, – сказал Кинтайр. – Возможно, это не имеет отношения. Но сегодня ночью ее квартиру ограбили.
Сигара выпала изо рта Клейтона. Он неловко наклонился, поднимая ее. Но он заметил, что Кинтайр наблюдает за ним; его движения стали ровней, а, когда он распрямился и сел, контролировал выражение морщинистого лицо.
– Удивлены? – спросил Кинтайр.
– Да. Конечно. Что случилось? Что взяли?
– Вот это самое странное. Ничего, насколько она смогла понять. Кто-то вломился к ней и все перевернул, но не взял ни серебряной посуды, ни драгоценностей – ничего.
– Хм. – Клейтон посмотрел на свои руки, лежавшие на коленях, потом спросил: – А документы?
– Мы думали об этом. Перевернуты все ящики письменного стола, но как будто ничего не пропало.
– Что она знала о его документах? – Этот вопрос Клейтон задал резко, как полицейский. – Не тяните, ханжа! Я знаю, что она была его любовницей.
– Мне не нравится это слово в подобных обстоятельствах, – мягко сказал Кинтайр. – Однако … она не могла видеть все письма и заметки Брюса. Он держал их в нескольких папках. Но их как будто даже не открывали.
– Вы уверены? Проверяли это?
– Нет. А нужно было?
– Вероятно, нет. – Клейтон потер подбородок. – Нет, я бы не стал беспокоиться. Очевидно, грабитель искал что-то такое, что, по его мнению, должно быть в квартире, но его не было. Что-то такое, что могло лежать в ящике стола, но слишком велико, чтобы поместиться в папку. Что-то такое.
– Что именно? – спросил Кинтайр.
Он догадывался, каким будет ответ.
– «Книга ведьм» – толстый том.
Кинтайр кивнул. Он собирался повторить то, что сказала ему Марджери, когда они остались среди беспорядка после ухода полицейских.
* * *Она дрожащими руками налила себе выпивки. Солнечный луч сделал медными ее еще встрепанные волосы. Она сказала:
– Ублюдок. Трусливый ублюдок. Почему я не сказала копам?
– О чем?
– Об Оуэнсе, конечно. Кто, по-твоему, мог это сделать? Кому нужно что-нибудь у меня дома, кроме этой старой книги, которую изучал Брюс? Эта книга могла торпедировать и деньги за кино, и репутацию Оуэнса. Это он приходил сюда, чтобы найти книгу и сжечь ее!
Она залпом выпила, налила еще и посмотрела на Кинтайра.
– Ну? – резко спросила она.
– Что ж, это серьезное обвинение, – ответил он.
– Серьезная моя левая ягодица! Ты знаешь, что эта змея пыталась сделать? Он попробовал подкупить Брюса! Брюс рассказал мне об этом в пятницу после того мальчишника. Оуэнс пришел к нему в офис и говорил об этом… но он говорил осторожно, эвфемизмами. Однако он предложил Брюсу пять тысяч долларов, если тот умолчит о своих находках о ведьмах в Италии. Пять тысяч долларов… Боже, да кино принесло бы ему четверть миллиона!
– Значит, тебя оскорбил размер взятки?
Попытка пошутить не прошла. Марджери яростно сказала:
– Брюс был вне себя. Он еще кипел, придя домой. Он сказал Оуэнсу, что напишет статью о своих находках, как только вы вернетесь из своего похода… он расскажет газетам, чтобы все знали правду … Боб!
Она закричала.
– В чем дело? – воскликнул он, в тревоге поворачиваясь к ней.
– Боб, ты думаешь… О, нет, Боб!
* * *– В чем дело? – спросил Клейтон.
Кинтайр встряхнулся.
– Ничего. Книга до сих пор у нас естественно, – спокойно сказал он. – Брюс держал ее в своем офисе. Я сегодня заглянул туда и запер книгу в сейфе.
– Оуэнс…
– Послушайте, – сердито сказал Кинтайр, – я уже прошел через все это с мисс Таун. Не хочу быть обвиненным в клевете. Полиция вполне компетентна, и все основные факты у нее есть. Если только новые данные не заставят меня передумать, я не собираюсь отправляться с рассказом о мелких академических интригах, причем без всяких доказательств.
Однако, про себя думал он, я не в состоянии много платить, но Триг сейчас не занят. И ему может понравиться расследование такого убийства.
В дверь постучали, и коридорный вкатил на тележке ланч.
4
Только к вечеру Кинтайр смог проехать по мосту в Сан-Франциско. Он несколько часов разбирал неправленые статьи Брюса, поговорил по телефону с Ямамурой, который обещал по возможности осмотреться, и позвонил Марджери, чтобы узнать, все ли у нее в порядке.
– Приезжай ко мне, поедим вместе, Боб, – сказала она. Он почувствовал ее одиночество. Но – дьявольщина, она его связывает.
– Боюсь, что не смогу, – ответил он. – Много дел. Но относись ко всему полегче. Сходи в гости, выпей чашку эспрессо, но не сиди дома и не думай о своих проблемах. Скоро увидимся.
Повесив трубку, он немного налил себе и выпил. Потом надел свой самый темный костюм и вывел машину. Лично он не стал бы оповещать о своей потере одеждой, но родители Брюса из Старого Света.
На шоссе и на двойном пролете большого моста (должно быть, Брюса мертвым увезли в противоположном направлении; затолкали в угол, чтобы сборщик платы за проезд принял его за спящего; сейчас, конечно, полиция опрашивает всех, кто работал в ночную смену) Кинтайр вспоминал, что ему известно о семье Ломбарди. Он знает только Брюса, хотя несколько раз обедал с его семьей. Родители очень респектабельные; они гордились тем, что друг их сына доктор философии. Его мать готовит очень вкусную пасту…
Помнить особенно нечего. Анжело Ломбарди был моряком в Генуе. Гвидо родился в трудные времена. Анжело не часто видел молодую жену. (Может быть, то, что Мария провела годы в грязной убогой квартире, где ей некого было любить, кроме маленького мальчика, объясняет, почему Гвидо вырос таким.) В 1930 году семья в качестве иммигрантов приехала в Сан-Франциско. Здесь Анжело работал в рыбацком флоте, здесь родились Брюс и его сестра, здесь Анжело накопил достаточно денег, чтобы купить свою лодку, но потратил все после аварии – да, он столкнулся с лодкой Питера Майкелиса. Понимая, что он постарел, Анжело использовал деньги, полученные за страховку, чтобы открыть ресторан. Ресторан не прогорел, но и не процветал; он давал деньги на жизнь и немного сверх этого.
Но Анжело Ломбарди оставался человеком, не теряющим надежды.
Кинтайр повернул, проехал по Коламбус авеню до Норт Бич. Гм, посмотрим… небольшая улица у края чайнатауна…хм…
Небо становилось пурпурным, когда он остановился перед нужным домом: кафе «Генуя» располагалось в двухэтажном доме с нишами и башенками, построенном сразу после пожара 1906 года. По бокам китайский галантерейный магазин, полный запахов кожи, и португальская баптистская миссия. На двери написано «Закрыто». Конечно, сегодня здесь не хотят обсуждать достоинства пиццы.
В окнах второго этажа желтый свет. Кинтайр нашел лестницу, ведущую туда, и позвонил.
Загорелся уличный фонарь, мимо прошла машина, с противоположной стороны улицы на него смотрел грязный мальчишка. Кинтайр почувствовал себя очень одиноким.
Он услышал шаги на лестнице, легкие женские шаги. Ожидая увидеть Марию Ломбарди, он снял шляпу и, когда дверь открылась, поклонился в европейском стиле. Застыл на половине этого жеста и пораженно смотрел.
Морна, подумал он. Он на палубе шхуны, идущей по ветру, а она стоит у поручня, одной рукой держится за снасти, а другой заслоняет глаза, глядя на сверкающие воды океана. Ветер отбросил ее светлые волосы ему в лицо, они пахли летом.
– Да?
Кинтайр встряхнулся, как собака, выходящая из воды.
– Простите, – запинаясь сказал он. – Простите. Вы меня поразили. Вы похожи на кого-то…
Он так глубоко вдохнул холодный воздух, что почувствовал, как растягиваются легкие. Мышцы расслабились одна за другой.
– Мисс Ломбарди, не так ли? – начал он снова. – Я не видел вас несколько лет, и тогда у вас была другая прическа. Я Роберт Кинтайр.
– О, да, я хорошо вас помню, – сказала она, уголки ее рта чуть поднялись в мягком напряжении. – Профессор Брюса. Он часто говорил о вас. Вы очень добры, что пришли.
Она посторонилась, пропуская его вперед. В узком проходе он случайно коснулся ее рукой. На полпути вверх понял, что у него сжаты кулаки.
Что это за фарс? гневно спросил он себя самого. Только прямые светлые волосы, брошенные челкой на лоб и спускающиеся на плечи. Теперь в ярком электрическом свете он видел, что даже оттенок у волос другой, эти волосы темней, чем выбеленная непогодой грива Морны. И Коринна Ломбарди – зрелая женщина; он вспомнил, что в прошлом месяце Брюс ездил в город на прием по случаю ее двадцать второго дня рождения; да, взрослая. А Морне всегда будет тринадцать.
Коринне было девятнадцать лет, когда он видел ее в последний раз; она жила здесь и работала в кафе. Ломбарди давали небольшой прощальный ужин в его честь перед его отъездом на год в Италию. Они хотели, чтобы он поискал брата Анжело Луиджи, который при прежнем правительстве служил в тайной службе. Кинтайр несколько раз навещал Луиджи. Это был приятный человек со склонностями ученого; он очень интересовался своим умным племянником Брюсом, с которым переписывался.
Во всяком случае у Кинтайра было чем заняться, кроме того как обращать внимание на незаметную скромную девушку. Когда он вернулся, Брюс рассказал, что сестра ушла от родителей после грандиозной ссоры. Вскоре они помирились – это была только ее декларация независимости, но с тех пор она жила самостоятельно, и у нее была работа.
Эти воспоминания успокоили его. И тем временем он продолжал думать о Коринне. И решил, что у нее есть черты обычной хорошенькой девушки. Рослая, с хорошей фигурой, только плечи чуть широковаты и грудь маловата по нормам нынешнего десятилетия. Лицо широкое, с высокими скулами, квадратным подбородком и сильным прямым носом; лицо много времени провело на солнце. Глаза зеленовато-серые под густыми темными бровями, рот широкий и полный, голос низкий. На ней, как и ожидается, черное платье, но с вызывающей бронзовой застежкой в форме ласки.
Тут Кинтайр оказался на лестничной площадке, и Анжело Ломбарди, коренастый, лысеющий, с тяжелым лицом, обхватил его руку своей огромной лапой моряка.
– Заходите, сэр, пожалуйста, и выпейте с нами.
Мария Ломбарди встала, встречая доктора философии. Ее светло-каштановые волосы и чистый профиль говорили, откуда у ее детей такие черты лица; Кинтайр полагал, что их ум тоже от нее.
– Здравствуйте, профессор Кин… тиир. Спасибо за то, что пришли.
Он неловко сел. Гостиная, забитая мебелью, такая, как у миллионов иммигрантов, сумевших с пустыми карманами подняться до среднего класса. Но такие семьи будут двадцать лет питаться бобами, чтобы накопить денег для обучения одного ребенка в колледже. Брюс был таким ребенком.
– Я пришел выразить свое сочувствие, – сказал Кинтайр. Он видел, что Коринна холодным взглядом зеленых глаз оценивающе смотрит на него, но ничего менее банального не смог придумать. – Я могу чем-нибудь помочь? Чем угодно?
– Вы очень добры, – сказал старший Ломбарди. Он налил порцию своего, очевидно, лучшего вина. – Все к нам очень добры.
– Знаете, какой была его квартира последние полгода, профессор? – спросила Мария. – Он никогда не приглашал нас к себе.
Могу себе представить, сухо подумал Кинтайр.
– Ничего необычного, – сказал он. – Как только смогу, привезу вам его личные вещи.
– Профессор, – сказал Ломбарди. Он очень медленно наклонился вперед. В его пальцах блеснули очки. – Вы хорошо знали моего сына. Как по-вашему, что с ним случилось?
– Я знаю только то, что сказали мне в полиции, – ответил Кинтайр.
Мария перекрестилась., и он не стал следить за ее движущимися губами: этот разговор его не касался.
– Моего сына убили, – сказал непонимающим голосом Ломбарди. – Почему его убили?
– Не знаю, – ответил Кинтайр. – Полиция установит.
Коринна встала и остановилась перед мужчинами. Она сделала один длинный шаг, особенно длинный из-за ее гнева. Оперлась руками о бедра и холодно сказала:
– Доктор Кинтайр, вы не наивны. Вы должны знать, что убийство – одно из самых безопасных преступлений. Какова вероятность, что полиция его раскроет, если полицейские говорят, что у них нет даже мотива?
Кинтайр не смог не ощетиниться немного. Она устала, у нее горе, но он ничего не сделал, чтобы заслужить такой тон. И он сказал:
– Если вы считаете, что-то знаете, мисс Ломбарди, вам следует обратиться к властям, а не ко мне.
– Я обратилась, – хрипло ответила она. – Они были очень вежливы с женщиной-истеричкой. Сказали, что обязательно проверят. А когда увидят, что у него есть алиби – а у него оно будет, – больше ничего делать не станут.
Мария встала.
– Коринна! – воскликнула она. – Basta, figliolassia![9]
Девушка высвободилась из рук матери.
– О, да, – сказала она. – Так было и в полиции. Со всеми. Не трогайте бедного калеку. Разве он недостаточно пострадал? Неужели не видите, что именно на это он и рассчитывает? Поэтому он и убил Брюса!
Открылась внутренняя дверь, и в комнату вошел мужчина. Лет тридцати, с сильным телом, которое чуть покрылось жиром. Приятная, хоть и мрачноватая внешность, темные вьющиеся волосы, беспокойные карие глаза, курносый нос и чуть обвислый подбородок. Черные обтягивающие брюки и белая рубашка, раскрытая на груди; в одной руке гитара в чехле.
– О, – сказал он. – Мне показалось, что кто-то пришел. Здравствуйте, доктор.
– Здравствуйте, Гвидо, – ответил Кинтайр, не вставая. Лично у него нет ничего против старшего брата Брюса, который вполне прилично себя вел во время их нескольких встреч. Однако… «Тот, кто не избирает дорогу добра, избирает дорогу зла», говорится в «Рассуждениях» Макиавелли, и Гвидо висел грузом не на одной шее.
– Не будь занудой, малышка, – обратился он к сестре. – Я слышу твое оперное выступление за милю против ветра.
Коринна, дрожа, повернулась к нему и сказала:
– Мог бы дать ему остыть, прежде чем снова петь в клубе свои грязные песни.
– Моя девочка, ты говоришь, как настоящий бакалавр; Брюс подтвердил бы это, если бы мог. – Гвидо улыбнулся, одной рукой достал сигарету и сунул ее в рот. – Весь уикэнд меня не было в городе, именно тогда, когда коты сходят с ума. И если я сегодня не появлюсь, меня просто сожгут, и что хорошего это даст Брюсу?
Он все так же одной рукой достал коробок спичек, открыл, взял одну и искусно зажег.
Коринна перевела взгляд с одного лицо на другое, и в нем появилось трагическое выражение.
– Всем все равно, – прошептала она.
Она села. Ломбарди с несчастным видом свел пальцы; Мария сжалась в углу кресла, Гвидо прислонился к косяку двери и выдул облако дыма.
Кинтайр как-то неопределенно подумал, что ему нужно утешить девушку. Он сказал:
– Пожалуйста, мисс Ломбарди. Нам, конечно, не все равно. Но что мы можем сделать? Мы лишь помешаем полиции.
– Знаю, знаю. – Произнося это сквозь стиснутые зубы, она смотрела в пол. – Пусть кто-нибудь другой это сделает. Разве не таков девиз нашей цивилизации? Но когда-нибудь никого другого рядом не окажется, а мы станем слишком вялыми, чтобы помочь себе.
Это было настолько сходно с его мыслями, что он вздрогнул. Но сказал только:
– Вы ведь не можете объявить вендетту.
– Успокойтесь! – Она презрительно посмотрела на него. – Конечно, я не имела это в виду. Но я знаю, кто должен был это сделать, и знаю, что у него есть история, и никто не станет проверять эту историю, потому что он кажется таким жалким и несчастным. А он не таков! Я знаю Джина и Питера Майкелисов. Они знают, чего хотят!
– Хватит! – взревел Ломбарди. – Молчи!
Она не обратила на это внимания. Взгляд ее не отрывался от Кинтайра.
– Ну что? – спросила она спустя мгновение.
Он подумал, действует ли на него ее несчастье или она на самом деле такая гарпия. И очень осторожно сказал:
– Теоретически любой из нас может оказаться виновным. Я мог сделать это потому, что Брюс встречался с девушкой… с которой когда-то встречался я. Или Гвидо – ревность? ссора? У нас только его слово, что он отсутствовал в субботу и воскресенье. Может, стоит попросить полицию проверить каждую минуту его уикэнда?
Человек у двери вспыхнул.
– Еще чего? – медленно сказал он. – Вы собираетесь…
– Ничего подобного, – сразу прервал его Кинтайр. – Я пытаюсь показать, что подозрения отдельных людей не могут быть основанием…
Гвидо глубоко затянулся, погасил сигарету в ужасной сувенирной пепельнице и вышел, не сказав ни слова. Все слышали, как он спустился на лестнице.
– Простите, господин профессор, – сказал Ломбарди.
– Niente affatto, signor.[10] – Кинтайр встал. – Вы все устали. – Он улыбнулся Коринне. – Вы высказали некоторые из моих принципов. Мы, пессимисты, должны держаться вместе.
Она даже не повернула к нему голову. Но ее профиль напомнил ему о Нике Самофракийской, о Победе, идущей против ветра.
– Я всегда считала, что принципы должны быть основанием для действий, – мрачно сказала она.
– Коринна, – сказала Мария.
Дочь не обратила на нее внимания.
Кинтайр вышел под извинения хором. Оставшись один на темной улице, он присвистнул. Было совсем не весело.
Но теперь с этим покончено. Можно подождать с неделю, пока все не успокоятся, потом отвезти личные вещи Брюса и попрощаться с неискренним обещанием «заглянуть, когда будет время». И на этом все будет кончено.
Но он с бьющимся сердцем подумал, что это приходила к нему Морна.
Негнущимися пальцами он стал доставать сигарету и уронил пачку на тротуар, прежде чем удалось это сделать. И почувствовал, как ужас пронизал его.
Иногда, подумал он, пытаясь сохранить хладнокровие, отвлечение может помочь избежать неприятностей. Если бы он мог заняться чем-то вне себя, но все же важным для него, чтобы все его внимание было на это направлено, ужас мог бы отступить.
Он набрал дым в легкие, выпустил его, бросил сигарету на тротуар и растоптал ее. Потом пошел в галантерейный магазин. Там на стене висел телефон. Кинтайр поискал справочник и нашел имя.
Майкелис Питер С.
5
Он не стал звонить, а прямо поехал вниз. И когда припарковался и вышел, увидел над собой белые очертания башни Койт на Телеграфном холме. В нескольких кварталах отсюда рыбачья гавань, множество туристических аттракционов и несколько аутентичных ресторанов. Но сейчас он стоял на участке трущоб, перед домом, обиталищем крыс. Единственный фонарь в квартале отсюда бросал слабый гнойный свет на поверхность под ногами. Повсюду была ночь. Кинтайр слышал поблизости мерное пыхтение паровоза, толкающего по рельсам грузовые вагоны; мимо прошла тощая кошка. В остальном он был совершенно один.
Он с невольной бодростью пошел к дому, зажег спичку и посмотрел на фамилии на почтовых ящиках, пока не увидел фамилию Майкелис. Номер 8.
Дверь в подъезд открыта. В коридоре с потертыми коврами несколько тусклых электрических лампочек. Кинтайр слышал звуки за дверьми, чувствовал запах еды. Номер восемь наверху. Он поднимался, только сейчас начиная соображать, как выполнит поручение.
Да и поручение ли это?
Брюс никогда не говорил с ним о Джине Майкелисе. Они детьми вместе росли у гавани. Брюс на год моложе, несомненно, тихий книжный мальчик, любимец учителей, но это на нем не отражалось, дети к нему относились хорошо. Однако ему должно было быть одиноко. А Джин был грубый и хулиганистый сын рыбака. И тем не менее между ними возникла горячая мальчишеская дружба. Вероятно, верховодил в ней Брюс, хотя они не отдавали себе в этом отчета.
Со временем они разошлись. Джин бросил школу в шестнадцать лет, сказал как-то Брюс, после бурной истории, связанной с девушкой; с тех пор он много раз менял работу, был охранником в гавани, поваром, вышибалой, продавцом. В раннем возрасте он научился очень легко лгать. Время от времени он возвращался в район Залива. Со службы во флоте вернулся в прошлом году, когда Кинтайр был еще в Европе. Кинтайр никогда с ним не встречался. Джин отыскал в Беркли Брюса, через него возобновил знакомство с Коринной и переехал в Сан-Франциско.
Номер 8. Через тонкую дверь Кинтайр слышал телевизор. Он посмотрел на часы. Уже больше десяти. Придется действовать по обстоятельствам. Он постучал.
Внутри послышались шаги. Дверь открылась. Кинтайр посмотрел чуть вверх на тяжелое морщинистое лицо с толстым кривым носом и маленькими черными глазами, на седые волосы. У этого человека плечи как грузовик, и живота почти нет. На нем поблекшая рабочая одежда. И его окружал запах дешевого вина.
– Что нужно? – спросил он.
– Мистер Майкелис? Меня зовут Кинтайр. Хочу несколько минут поговорить с вами.
– Мы ничего не покупаем, а если вы от финансовой компании, можете…
Майкелис не закончил свое предложение.
– Ни то, ни другое, – спокойно сказал Кинтайр. – Можете считать меня кем-то вроде посла.
Удивленный, Майкелис шагнул в сторону. Кинтайр вошел в однокомнатную квартиру с завешенным уголком для кухни. Кровать у стены не заправлена. Несколько стульев, стол с полупустым галлоном красного вина, телевизор, табачный дым, много пыли и старые газеты на полу.
Джин Майкелис сидел в старом распадающемся кресле. Молодая черноволосая версия отца, и мог бы показаться красивым, если бы улыбался. На нем фланелевая пижама, которую давно не стирали. Ноги неподвижно торчат перед ним, заканчиваясь обувью, подошвы которой упираются в пол. Рядом два костыля. Он курил, пил вино и смотрел телевизор; и не прекратил, когда вошел Кинтайр.
– Простите, что у нас не прибрано, – сказал Питер Майкелис. Он говорил быстро, растягивая слова, как делают пьяные. – Нам трудно приходится. Жена умерла, а мой сын вынужден жить со мной и ничего не может делать. Когда я прихожу домой после поисков работы – весь день ищу работы, слишком устаю, чтобы прибираться. – Он сделал неопределенный жест в сторону стула. – Садитесь. Выпьете?
– Нет, спасибо. – Кинтайр сел. – Я пришел…
– Я уже был разорен, когда это произошло в прошлом году, – сказал Майкелис. – У меня тогда была своя лодка. Да, была. «Рути М.» Но она затонула, а страховки не хватило на покупку новой, и я опять стал рабочим в порту. А ведь у меня была своя лодка.
Он сел и, неопределенно мигая, посмотрел на гостя.
– Мне жаль это слышать. Но…
– Потом умерла моя жена. Потом вернулся с флота сын и очень пострадал. Обе ноги ампутированы, выше колен. Все деньги ушли на оплату врачей. Мне пришлось оставить работу, чтобы ухаживать за сыном. Он был очень плох. Когда он смог немного заботиться о себе, я пошел на старую работу, но меня не взяли. И с тех пор я ничего не нашел.
– Что ж, – сказал Кинтайр, – есть социальное пособие и реабилитация…
Майкелис неприлично выбранился.
– Вот что для вас сделают, – добавил он. – Мне нашли работу – плести корзины. Плести корзины! Боже! Я был помощником наводчика во флоте. Плести корзины!
– Я сам во флоте, – сказал Кинтайр. – Вернее был. После Перл-Харбора. На эсминце.
– И какое у вас было звание? Младший офицер, конечно.
– Ну…
– Штабной офицер. Боже!
Джин Майкелис снова повернулся к телевизору.
– Простите, – сказал его отец. – Ему нелегко, понимаете. Он был молодой и сильный, каким только надеешься быть. Боже, шесть месяцев назад. И что ему делать весь день?
– Я не обижаюсь, – сказал Кинтайр. – Я бы обиделся только на систему так называемого образования, которая дает так мало, что ее жертвы способны только смотреть на этот обезьяний цирк, когда приходят тяжелые дни. Но сейчас это не имеет непосредственного отношения.
– Зачем вы пришли? – Питер Майкелис поднял голову, голос его стал живей. – Знаете о какой-нибудь работе? – Он снова сел. – Нет. Нет, не знаете.
– Боюсь, что нет, – сказал Кинтайр. – Я пришел… пришел, чтобы помочь вам в другом отношении. Maledetto![11] Сколько можно говорить, как Норман Винсет Пил?[12] Но ничего другого не могу придумать.
– Да?
Майкелис распрямился. Даже Джин повернулся.
– Вы, конечно, знаете семью Ломбарди.
– Знаем ли мы их? – резко выговорил Майкелис. – Я бы хотел, чтобы не знали!
– Слышали, что убит их сын Брюс?
– Уххм, – сказал Джин. Он приглушил звук телевизора и с явным удовольствием добавил: – Похоже, все-таки в мире есть справедливость.
– Подождите, – начал Кинтайр.
Джин полностью повернулся лицом к гостю. Глаза его сузились.
– А вы какое к ним имеете отношение? – спросил он.
– Я знал Брюса. И подумал…
– Конечно. И считали его маленьким божьим ангелом с голым задом. Я знаю. Все так считали. Нужно много времени, чтобы пробиться сквозь эти слои святой грязи на нем. Я пробился.
– Вы знаете, что старик сделал со мной? – закричал Питер Майкелис. – Он протаранил меня. Отправил мою лодку в 1945 году на дно. Убил двух человек из моего экипажа. Они утонули. Я сам мог утонуть.
Кинтайр помнил рассказ Брюса. Сильный ветер принес неожиданный густой туман. Такое время от времени случается. Корабли плыли в тумане, столкнулись и затонули. Расследование береговой охраны пришло к выводу, что это деяние бога. Майкелис судился, но проиграл дело в суде. Затем ради своих сыновей Питер и Анжело неохотно заключили мир.
То, что произошло потом, возродило старую ненависть, с процентами за двенадцать прошедших лет.
– Заткнись, – сказал Джин. Кинтайр видел, что он тоже пьян, но способен контролировать все, кроме своих эмоций. – Заткнись, Пит! Это был несчастный случай. Зачем ему было уничтожать собственный бизнес?
– Он за это получил ресторан, – пробормотал Майкелис. – А мы что?
– Послушайте, – сказал Кинтайр не очень искренне. – Я нейтральная сторона. Я не обязан был приходить сюда, и для меня здесь ничего нет. Но будете ли слушать?
– Если вы тоже будете слушать, – сказал Джин. Он налил себе еще вина. – Я знаю, что Ломбарди говорили обо мне. Давайте я вам расскажу о них.
Где-то в глубине сознания Кинтайра прозвучал негромкий предупредительный сигнал. Он ухватился за ручки стула и сжал их. Не было времени разбираться в причинах; он только знал, что, если позволит Джину говорить о Коринне, будут неприятности.
– Не нужно, – холодно сказал он. – Этот аспект меня не интересует. Я пришел сюда, потому что не считаю, что вы убили Брюса Ломбарди, а полиция может подумать, что убили.
Это остановило их. Питер Майкелис поднял голову, его лицо побледнело. Джин поджал губы, и на его лице не было никакого выражения. Он не отрывал взгляда темных глаз от Кинтайра и спокойно спросил:
– Это к чему?
– Кто-то вечером в прошлую субботу вызвал Брюса в Город, – сказал Кинтайр. – Его тело нашли утром в понедельник. Вы хорошо знаете, что, если бы позвонили ему и предложили помириться, он тут же примчался бы. Где вы двое были в этот уикэнд?
– Ну… – Голос Питера Майкелиса дрогнул. – В субботу я весь день был дома, занимался домашней работой. Вечером пошел выпить, утром в воскресенье церковь, да, потом вернулся поспать. Да, в этот вечер я играл в пинокль перед складом…
Он замолчал.
– Значит, никто не заходил? – спросил Кинтайр. – Никто не может подтвердить, что Брюс не лежал здесь связанный и с кляпом во рту?
– Да что!..
– Эй! – Джин Майкелис встал на ноги. Это было единое стремительное движение, Джин поднял себя на руках. Его алюминиевые ноги в поисках опоры широко разъехались. Ему удалось схватить один костыль и опереться на него.
– А вам какое дело? – рявкнул он.
Могу ли я сказать, что сам не знаю? подумал Кинтайр. Могу ли сказать, что я здесь потому, что меня попросила девушка, которую я едва знаю?
Вряд ли.
Он небрежно откинулся на спинку и сказал:
– Я хочу заключить мир между вашими семьями. Считайте, что я делаю это ради Брюса. Я признаю, что он мне нравился. А вы всегда ему нравились, Джин. Если вы по-прежнему будете выражать свою ненависть к Ломбарди, полиция очень заинтересуется, чем вы занимались в уикэнд. Где вы были?
Джин ссутулился.
– Не ваше проклятое дело!
– Значит, вас не было дома?
– Не было. А если хотите узнать больше, покажите свой значок.
Кинтайр вздохнул.
– Ну, хорошо. – Он встал. – Я ухожу. Копы не будут любезны, если вы не захотите сотрудничать с ними.
Он посмотрел мимо Джина в окно. Дыра в полую тьму. Может, это последнее, что видел в своей жизни Брюс: из всего великолепия и разнообразия земли только грязное окно, ведущее в темноту.
– Я этого не делал, – сказал Джин. – Мы не делали. – Он оскалил зубы. – Но я трижды благодарю того, кто это сделал. Я хотел бы увидеть их всех, эту его сестру…
– Молчите!
Кинтайра самого поразила ярость, прозвучавшая в его голосе. Впоследствии его самого удивлял этот неожиданный приступ гнева.
Джин покачнулся. Неприятно свистнул. Отец тоже встал, массивный и встревоженный.
– Значит, вы как все, – сказал Джин. – Не понимаете. Она шлюха только внутри. Снаружи она как проклятая монашка. Знаете, как мы называли таких там, откуда я пришел? Про…
1 Додзе – школа боевых искусств. – Прим. пер.2 В американских вузах все преподаватели именуются профессорами. Но есть три степени: младшая – ассистент профессор, средняя – ассошиэйтид профессор и высшая – фул профессор. В нашей вузовской системе примерно: старший преподаватель, доцент и профессор. – Прим. пер.3 Гленливет – сорт шотландского виски. – Прим. пер.4 О мертвых либо хорошо, либо ничего, латин. – Прим. пер.5 Имя героя романа Синклера Льюиса, ставшее нарицательным для обозначения делового человека, следующего законам своего общества. – Прим. пер.6 Джеймс Босуэлл (1740–1795) – шотландский писатель, автор двухтомной книги «Жизнь Сэмюэля Джонсона», которая в Великобритании считается образцовой биографической книгой. В 20 веке были обнаружены новые сенсационные документы Босуэлла. – Прим. пер.7 Старая религия, итал. – магия, колдовство, нацеленные на причинение зла. – Прим. пер.8 Пилтдаунский человек – одна из самых известных мистификаций 20 века. Кости, найденные в Пилтдауне (Англия) в 1913 году, были выданы за останки древнего человека – «недостающего звена» между человеком и обезьяной. Подделка была разоблачена сорок лет спустя, примерно в то время, когда Андерсон писал свой роман. – Прим. пер.9 Хватит, доченька, итал. – Прим. пер.10 Ничего, сеньор, итал. – Прим. пер.11 Проклятие, итал. – Прим. пер.12 Норман Винсент Пил (1898–1993) – американский писатель и богослов, создатель «теории позитивного мышления». – Прим. пер.Продолжение книги