Коварная ложь бесплатное чтение
![](/img/b/101087.jpg)
Паркер С. Хантингтон
Коварная ложь
Parker S. Huntington
DEVIOUS LIES
Печатается с разрешения литературных агентств Brower Literary & Management Inc., и Andrew Nurnberg
Copyright © 2019 by Parker S. Huntington
The moral rights of the author have been asserted
© Н. Болдырева, перевод на русский язык
В оформлении издания использованы материалы по лицензии @shutterstock.com
© ООО «Издательство АСТ», 2022
Исключительные права на публикацию книги на русском языке принадлежат издательству AST Publishers.
Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.
* * *
Эта книга – художественный вымысел. Имена, персонажи, места и события – плод воображения автора или использованы как часть вымысла. Любое сходство с реальными людьми, живущими или умершими, событиями или местами – совершенно случайно.
Автор признает товарные знаки и владельцев товарных знаков различных продуктов, брендов и ресторанов, упомянутых в художественном произведении. Использование этих товарных знаков в публикации не санкционировано, не связано с владельцами этих товарных знаков и не спонсируется ими.
Плейлист
First Man – CamillaCabello
Lifeline – We Three
Sober – Demi Lovato
Not About Angels – Birdy
All My Friends – Dermot Kennedy
A Drop in the Ocean – Ron Pope
when the party’s over – Billie Eilish
Skinny Love – Birdy
you were good to me – Jeremy Zucker
lovely – Billie Eilish (w/Khalid)
Somebody to Love – OneRepublic
Outnumbered – Dermot Kennedy
Beside You – 5 Seconds of Summer
All I Want – A Day to Remember
Out of the Woods – Taylor Swift
Darkest Days – MADI
Boston – Dermot Kennedy
I Feel Like I’m Drowning – T w o F e et
Somewhere With You – Kenny Chesney
Lover – Taylor Swift
Hot girl bummer – blackbear
Ocean Eyes (Remix) – Billie Eilish & blackbear
THAT BITCH – Bea Miller
Rome – Dermot Kennedy
Слушать на «Спотифай»
Through the Trees – Low Shoulder
Lover (Cover) – Dermot Kennedy
Авторская заметка
Привет, читатели!
Эта книга задумывалась как продолжение романа «Весенний флирт», пока я не отказалась от этой затеи и не начала все с нуля. Пожалуй, это было одно из самых безумных решений в этом году. Впереди маячил дедлайн. Я понятия не имела, как начну и уж тем более – как закончу роман. А затем это случилось, что-то щелкнуло. Слова не потекли из меня. Они ринулись потоком. Я не смогла бы остановиться, даже если бы попыталась.
Сто сорок пять тысяч слов. Я писала быстрее, чем когда-либо в жизни. В какой-то момент я настолько быстро отправляла главы своей армии бета-ридеров и редакторов, что они не поспевали за мной. ЛОЛ. Настолько много Нэш и Эмери говорили со мной.
Обычно я начинаю роман, точно зная, что хочу донести до читателей. Но в этот раз идея начала расплываться и превратилась в нечто совершенно другое.
Судьба. Я так часто слышала это слово, я знаю, что оно означает, я узнаю его, когда вижу. И все же что мне известно о нем на самом деле?
Писать о двоих, чьи жизни во многом схожи, было непросто, ведь я хотела, чтобы все выглядело правдиво.
Так я обнаружила, что ищу другое значение у слова «судьба» – нахожу его в мелочах, а не в тех грандиозных масштабах, о которых часто говорят люди.
И всякий раз, спрашивая себя: «Судьба ли это?» – я также задаюсь вопросом, нет ли тут какого-нибудь урока. К тому моменту, как я завершила книгу, я поняла, что это не важно. Цитируя Лемони Сникета:
«Судьба – словно редко посещаемый ресторан, полный странных маленьких официантов, которые приносят вам то, чего вы не заказывали, и то, что может вам не понравиться».
Жизнь обрушивает на вас столько всего, но вы по-прежнему отвечаете за свои решения. Нэш и Эмери научили меня выбирать то, что сделает меня счастливой. Надеюсь, они научат этому и вас.
Люди всегда будут осуждать. На это повлиять невозможно. Сосредоточьтесь на том, на что вы можете влиять.
В конце концов, единственные, кто имеет значение, это вы и те, кому вы небезразличны. Не судьба определяет, как вы относитесь к ним и ставите ли вы их на первое место. Это определяете вы.
Последнее: я надеюсь, что вам понравится книга. Эти двое заняли особое место в моем сердце, поскольку стали первыми персонажами, не связанными с предыдущими историями.
С огромной-огромной любовью,
Паркер
Предисловие
В далеком королевстве две принцессы жили в одном замке. Принцесса Лили носила белые платья, усыпанные тюльпанами, работала волонтером и читала романы при каждой возможности. Принцесса Селия, одетая во все черное, изолировала себя от королевства и включала громкую музыку, так что все охранники отказались защищать ее.
После засухи, длившейся год, ведьма пообещала спас ти королевство, если самая злая из принцесс сдастся ей. Подданные потребовали, чтобы сдалась принцесса Селия. Когда она отказалась, они связали ее и доставили к дверям ведьмы. Но засуха не прекратилась.
– Мы выполнили твои требования, теперь ты выполнишь наши, – сказал потрясенный король.
– Это не самая злая из принцесс – ответила ведьма, – видите ли, принцесса Лили хранила мрачную тайну. Книги, которые она читала, были пиратскими.
Король привез принцессу Лили, ведьма избавила королевство от засухи. И все, кроме принцессы Лили, счастливо жили до конца своих дней. Мораль истории: не будьте принцессой Лили.
Хло, Бау, Роуз и Л. Моим любимым.
Злым принцессам, предпочитающим ножи серебряным ложечкам.
Моему племени воинов, убивающих драконов: Аве Харрисон, Хайди Джонсу, Хизер Паллок, Ли Шену, Харло Рею, Бриттани Уэбб, Дезире Кетчум и Джемме Вулли.
Спасибо вам за то, что вы ужаснулись, когда я озвучила вам свой дедлайн, а потом взяли себя в руки и помогли мне добиться успеха. Эта книга не существовала бы без вас.
Судьба (существительное) – развитие событий, неподконтрольное человеку, иногда считается предопределенной сверхъестественными силами.
Судьба нашептывает воину: «Тебе не устоять против бури» – и воин шепчет в ответ: «Я и есть буря».
ЧАСТЬ 1
Таченда
1. То, о чем нельзя говорить, и то, чего нельзя делать на публике.
2. То, о чем лучше не упоминать.
Слово происходит от латинского причастия taceo, обозначающего «я молчу». Taceo – это также глагол, означающий «я неподвижен или отдыхаю».
Taceo напоминает: молчание – не признак слабости. Это признак покоя, уверенности, удовлетворения.
Молчание – лучший ответ тем, кто не заслуживает ваших слов.
Глава 1
Нэш
У меня была привычка трогать то, что мне не принадлежит.
Степфордские жены из Истриджа, штат Северная Каролина, умоляли меня сыграть роль скверного мальчишки из неблагополучного района. Если бы мне давали доллар за каждый раз, когда жена, чуть старше двадцати, «для выходов в свет» прибегала ко мне после того, как ее муж, шестидесяти с небольшим, уезжал «по делам», я бы не оказался в такой ситуации.
В моменты, когда я чувствовал раздражение, пресыщаясь дизайном того-сего, десятичасовой работой, которой занимался каждый день, чтобы оплатить кредит на обучение в аспирантуре, тем, что мать, имея всего лишь пару изношенных кроссовок «Нью Баланс», по-прежнему находила пару лишних баксов для церковной кружки, я бы не отказался от пары степфордских жен.
«Секс из ненависти» – был бы достойным термином, но никто никогда не мог упрекнуть меня в том, что я веду себя недостойно.
Их падчерицы, практически того же возраста, что и они, приходили ко мне, текущие и жаждущие, в поисках того, чем можно было бы похвастаться перед подругами.
Я не отказывал им, хотя мне они нравились меньше. Они искали развлечений, тогда как их мачехи жаждали спасения. Одни были расчетливы, другие – необузданны.
И, несмотря на то, как сильно я ненавидел этот город и его обитателей в винирах от «Мидас», которыми они красовались, словно норковой шубой, я никогда не заходил настолько далеко, чтобы оставить себе то, к чему притронулся. Так было вплоть до сегодняшнего вечера и гроссбуха, который я украл у босса моих родителей, Гидеона Уинтропа.
Гидеон Уинтроп – предприниматель, миллиардер, человек, который практически управлял Истриджем, и кусок дерьма.
На посеребренном мраморе особняка Гидеона была установлена серебряная статуя Диониса верхом на тигре, выполненного из электрума и золота. На лапах тигра скульптор изобразил последователей божественного культа, и это удивительно напоминало культ богатства Истриджа.
Я спрятался за четвероногой тварью, сунув руки в рваные джинсы, подслушивая разговор Гидеона Уинтропа с его деловым партнером, Бальтазаром Ван Дореном.
Хотя они прохлаждались в кабинете, куря дорогие сигары, голос Гидеона гремел из открытой двери в фойе, где я стоял, прислонившись к тигриной заднице. Прячась, поскольку секреты в Истридже – это валюта.
Я не планировал шпионить в этот свой еженедельный визит к родителям, но жена Гидеона любила угрожать маме и папе увольнением. Было бы неплохо хоть раз взять над ней верх.
– Слишком много денег ушло. – Гидеон отхлебнул из стакана. – «Уинтроп Текстиль» рухнет. Может, не завтра и не послезавтра, но это случится.
– Гидеон.
Он перебил Бальтазара:
– С закрытием предприятия все, кого мы нанимаем, весь чертов город потеряет работу. И сбережения, которые они в нас вложили. Все.
Перевожу: мои родители останутся без работы, без дома и без денег.
– Пока нет доказательств растраты… – начал Бальтазар, но я не стал задерживаться, чтобы услышать остальное.
Подонки.
Отец с матерью все свои сбережения вложили в акции «Уинтроп Текстиль». Если компания рухнет, рухнут и их накопления.
Я вышел из фойе так же тихо, как и пришел, проскользнув мимо кухни в прачечную Уинтропов, где ма оставила старый костюм, подаренный мне Гидеоном для сегодняшнего котильона.
Я надел его, остановился у кладовой и сунул косяк, конфискованный на прошлой неделе у помешанной на селфи школьной подружки моего брата Рида, во внешний карман чемодана, который Гидеон брал в свои деловые поездки. Маленький подарок Администрации транспортной безопасности. А еще говорят, будто я безжалостен.
После того как Гидеон, наконец, уехал на котильон своей дочери, я, не раздумывая, пробрался в его кабинет, чтобы обыскать его. Восемь лет назад, когда моя семья переехала в коттедж на краю поместья Уинтропов, я поставил себе цель – завладеть каждым ключом, каждым паролем, каждым секретом этого особняка.
Ма управляла домом, тогда как па поддерживал порядок на территории. Изготовить копии их ключей не составило труда. Однако, чтобы добыть пароль к сейфу в офисе, пришлось придумать правдоподобную игру для Рида и его лучшей подруги, дочери Гидеона.
Я ввел код и просмотрел содержимое сейфа: паспорта, свидетельства о рождении и карточки социального страхования. Скукота. В ящиках стола не было ничего интересного, кроме досье сотрудников. Я целиком вынул верхний ящик и ощупал паз.
Я как раз заканчивал свои поиски, когда мои пальцы коснулись маслянистой кожи.
Отодрав клейкую ленту, я вцепился в кожу и вытащил ее из дыры. Поднесенный к свету, журнал мог похвастаться пылью на обложке и ничем больше. Ни названия. Ни бренда. Ни логотипа.
Я открыл его, окинув взглядом ряды букв и цифр. Кто-то вел двойную бухгалтерию.
Гроссбух.
Р ычаг.
Доказательство.
Разрушение.
Я не чувствовал вины, крадя то, что мне не принадлежало. Не в тот момент, когда владелец этой вещи мог уничтожить все, а мои родители находились под ударом. Одетый в костюм Гидеона, выходя из его особняка с его гроссбухом, спрятанным во внутреннем кармане, я выглядел, как настоящий житель Истриджа.
Когда ма позвонила, я ничего ей не сказал, пока она умоляла меня:
– Пожалуйста, Нэш. Пожалуйста, не устраивай сегодня сцен. Ты там, чтобы отвезти Рида домой, если что-то пойдет не так. Ты знаешь, как ведут себя истриджские детки. Ты ведь не хочешь, чтобы у твоего брата были проблемы.
Перевод: богатые детки напиваются, находят неприятности, а парень в подержанной униформе и с академической стипендией берет вину на себя. Старо как мир.
Я мог бы признаться во всем тогда, рассказать маме о том, что сделал Гидеон.
Я не стал.
Я был Сизифом.
Умелым.
Лживым.
Вором.
Я не пытался обмануть смерть, я украл у Уинтропа.
Оказалось, это гораздо опаснее. Мне, в отличие от Сизифа, не грозила вечная кара за мои грехи.
Гроссбух был не тяжелее тощей книжки в мягкой обложке, но, когда я пробирался меж столами в бальном зале, он давил на мой карман, заставляя задуматься, что делать мне с тем, что я узнал.
Я мог передать его соответствующим органам и уничтожить Уинтропов, предупредив родителей, чтобы они нашли новую работу и продали акции «Уинтроп Текстиль», или же оставить эти знания при себе.
И я предпочел второе, пока не составлю план. Море одетых в костюмы бизнесменов и женщин с маникюром – рожденных, выросших и воспитанных в Истридже, штат Северная Каролина, чтобы стать всего лишь «женой для светских раутов», – сливались в одну сплошную массу. Никто из них не вызывал у меня интереса.
Но все же я проводил ладонью по обнаженной спине степфордской жены, чтобы отвлечься от факта, что я украл нечто у самого могущественного человека Северной Каролины, одного из самых могущественных людей Америки.
От моего прикосновения губы Катрины приоткрылись, она судорожно вздохнула, так, что Вирджиния Уинтроп бросила в мою сторону ледяной взгляд. За своим столиком падчерица Катрины, Бэзил, яростно вонзила нож в свой бледный премиальный стейк от «Кобе», не сводя глаз с кончиков моих пальцев, поглаживающих обнаженную спину Катрин.
Стейк напомнил мне о моем младшем брате: блестящем снаружи, полном крови и готовом лопнуть от малейшего надреза. Тем не менее его взбалмошная подружка не станет первой, кто его попробует.
Как только Рид вынет голову из задницы и поймет, что Эмери Уинтроп влюблена в него, она заполучит его сердце.
Девушки вроде Бэзил Беркшир – пит-стопы. Они наполняют тебя горючим и помогают в дороге, но не они конечный пункт назначения.
Девушки вроде Эмери Уинтроп были финишной прямой, целью, ради которой трудишься, местом, которого стремишься достичь, улыбкой, которую видишь, закрывая глаза и спрашивая себя, ради чего стараться.
Риду было всего пятнадцать. У него было время, чтобы узнать все это.
– За детским столиком есть место, – предложила Вирджиния, держа двумя пальцами бокал с винтажным брютом «Крюг».
Она напоминала статую Геры, которую мой отец, по ее настоянию, поставил в центре зеленого лабиринта на заднем дворе Уинтропов. Бледная красавица, застывшая возвышающейся стройной фигурой. Вирджиния выпрямляла свои светлые волосы так, что они стали зеркальным отражением бамбуковых шпажек, касающихся ее плеч.
Блестящие пряди качнулись, когда она кивнула на стол, за которым сидела ее дочь. Дочь, которую она превратила в свою точную копию. Но у Эмери были свои особенности, проскальзывавшие порой, словно солнечный свет, проникающий в тюремную камеру через единственную расщелину в стене.
Выразительное лицо.
Слишком большие глаза.
Необычная серая радужка была заметна только вблизи, но я однажды подслушал, как Вирджиния требовала от дочери скрывать ее цветными линзами, повторяющими цвет ее собственных голубых глаз. Даже сидя на одном уровне с Катриной, Вирджиния все равно как-то умудрилась взглянуть на нее свысока, бросив мне:
– Можешь сесть за детским столом.
Мой палец дернулся в искушении трахнуть Катрину за «столом для взрослых», чтобы спровоцировать ее, поскольку я не сомневался: Вирджиния принимала участие в растратах своего мужа. Если Гидеон Уинтроп был главой «Уинтроп Текстиль», то Вирджиния Уинтроп была его шеей, крутящейся, как ей заблагорассудится.
Я сдержался, поскольку в моей голове эхом звучали мольбы мамы.
«Не устраивай сцен».
Легче сказать, чем сделать.
Не сказав ни слова, я развернулся и занял место между Ридом и кавалером Эмери, Эйблом Картрайтом. Эйбл казался таким же скользким, как и его отец – адвокат. Черные глаза-бусинки и светлые волосы, зачесанные назад, будто он пришел с прослушивания на роль стервятника во второсортном фильме Лоуренса Хантингтона.
– Братишка. Эмери, – я кивнул Риду и Эмери, затем изогнул бровь в сторону остального стола, где несколько подростков отчаянно пытались скрыть возраст под пятью фунтами косметики. – Малолетки.
Раскрасневшиеся щеки Бэзил контрастировали с почти белыми волосами. На ней было достаточно духов, чтобы окурить целый спортзал. Они убили мои обонятельные рецепторы, когда она склонилась ко мне и захихикала в ладонь.
– О, Нэш, ты такой забавный.
Я отвернулся от нее, эффектно окончив разговор. Принялся изучать Эмери, находящуюся через одно место от меня. Она сидела, нахмурив брови и сложив руки на коленях, пытаясь развернуть мини-шоколадку «Сникерс», не привлекая внимания к контрабандным конфетам.
Я задался вопросом: знает ли она, что задумали ее родители?
Вероятно, нет.
Ма однажды сказала мне, что люди хотят поступать правильно.
– Это человеческий инстинкт, – сказала она, – стремиться правильно поступать с другими, угождать другим, нести радость.
Милая, наивная Бетти Прескотт.
Дочь священника, она выросла, проводя свободное время за изучением Библии, и вышла замуж за алтарного служку. Я жил в реальном мире, где богатые засранцы трахали людишек в задницу без смазки и ожидали, что после этого их поблагодарят.
Отец Эмери? Он умел держать фасад. Благотворительность, волонтерство, солнечная улыбка. Когда-то я считал Гидеона другим. И посмотрите, как я ошибался.
Но Эмери Уинтроп… Из-за нее я задумался, что делать с гроссбухом в кармане. Она все усложняла.
Не то чтобы я был особо привязан к ней. За последние восемь лет мы разговаривали, может, пару раз, но я любил Рида, а Эмери знала лучше всех, как любить Рида.
Все свое детство она делилась с ним деньгами на ланч и нанимала ради него репетитора, который ей вовсе не был нужен. Дерьмовая школа, из которой мы перевелись, оставила Рида с отставанием почти в два класса. Даже в семь лет Эмери понимала, что единственный способ нанять репетитора для моего брата – притвориться, будто репетитор нужен ей, чтобы родители оплачивали эти уроки.
Все, что ранит Эмери, ранит и Рида. Простая математика. И как бы я ни был измучен, как бы ни ненавидел Истридж и людей в этом бальном зале, я не ненавидел девушку, преданную до безрассудства, девушку с тысячелетней мудростью, накопленной к всего лишь пятнадцати годам, девушку, которая любила моего младшего брата.
– Эмери, – начала Бэзил после того, как я проигнорировал ее. – Я слышала о твоем провале в классе Шнауцера. Лентяйка.
Шнауцер. Откуда я знаю это имя?
Рид склонился к Бэзил, понизив голос до шепота, который мог услышать каждый.
– Это невежливо, дорогая, – у него и так был северокаролинский акцент, но он каким-то образом умудрился усилить его.
– Слышите этот шум? – Эмери склонила голову набок. Сдвинула брови в притворной сосредоточенности.
Эйбл склонился к Эмери.
– Какой шум?
– Раздражающее жужжание.
– Похоже на комара, – предположил я, склонившись над Картрайтом, выхватив мини-сникерс из пальцев Эмери и сунув его в рот.
– Нет, это не комар, – она отблагодарила меня блеском в глазах. Мимолетный салют солидарности, прежде чем перевести взгляд на Бэзил. Она была убийственна, – всего лишь Бэзил.
Бэзил дернулась вперед в тот момент, когда я вспомнил, кто такой Шнауцер, и прервал ту глупость, которую она собиралась извергнуть.
– Это не Дик Шнауцер, замещающий учитель химии? Ублюдок, ставящий отлично лишь за минет. А те, кто не соглашается, те, ну… – Я вскинул бровь в сторону Бэзил. – Эй, а у тебя ведь отлично по химии, так?
Взгляд Бэзил обратился к Риду. Она ждала, что он защитит ее. Он переводил взгляд с меня на Бэзил и Эмери так беспомощно, что я невольно задался вопросом, родные ли мы братья. Но, возможно, за ним присматривала высшая сила, потому что Вирджиния выбрала этот момент, чтобы вторгнуться за наш стол.
Ее глаза скользнули по нетронутым холодным супам с укропом, как будто те свидетельствовали о ее некомпетентности в качестве председателя «Общества молодежи Истриджа». Возможно, так оно и было, поскольку ни один здравомыслящий человек, взглянув на меню, не скажет: «Я бы хотел холодного супа с укропом, пожалуйста».
– Эмери, дорогая, – она повернулась к дочери и заправила ей за ухо выбившуюся из прически прядь. Словно в живом продолжении фильма «Вторжение похитителей тел», у Вирджинии была целая команда стилистов, создававшая идеальный в ее понимании образ Эмери.
Прежде чем я уехал из Истриджа учиться в аспирантуре, я многие годы жил в коттедже моей семьи: с самого поступления в Истриджскую подготовительную школу и вплоть до тех четырех лет, которые я, экономя деньги, потратил на поездки в государственный университет.
Достаточно, чтобы стать многочасовым свидетелем того, как Эмери выщипывали, окрашивали, преображали в такое тело, в которое могла бы переселиться Вирджиния… Или что там она планировала для своей дочери. Вероятно, уморить ее высшим обществом Истриджа.
– Да, мама? – Эмери не смотрела на мать с любовью. Она смотрела на нее со смирением. Взглядом, которым ты смотришь на копа, который тормозит тебя за превышение скорости на пять миль. Презрение, прикрытое вежливостью.
Клянусь, тот слабенький внутренний стержень, который был у Рида, появился благодаря близости с Эмери.
– Будь добра, сбегай для меня в офис? – Вирджиния лизнула большой палец и смахнула со лба Эмери выбившуюся прядь волос. – Мне нужна тиара, короновать дебютантку года.
Дебютантка года. Как будто кому-то был нужен этот титул.
Взгляд Эмери метнулся от Рида к Бэзил настолько очевидно, что я не смог удержаться от смеха. Она хмуро взглянула на меня, затем повернулась к Вирджинии.
– А ты не можешь попросить кого-нибудь из обслуги?
– О. – Вирджиния вцепилась в жемчуг, сдавливавший ее шею. – Не глупи. Как будто я доверю обслуге код от сейфа.
– Но…
– Эмери, мне что, послать тебя на урок этикета к мисс Чатни?
Мисс Чатни была строгой, жестокой дамой, которая делала из девочек Истриджа женщин с трусами «Ла Перла» в заднице. Синяков она не оставляла, но ходили слухи, что она расхаживает с линейкой, которой хлопает по запястьям, шеям и любой чувствительной плоти, до которой может дотянуться.
Эйбл отодвинул стул.
– Я могу принести ее, миссис Уинтроп.
– Прекрасная мысль! – проворковала Вирджиния. – Эйбл пойдет с тобой, Эмери. А теперь беги. – Лицо Вирджинии оставалось застывшим, будто кто-то подмешал ей в ботокс клея.
Эмери распахнула глаза в раздражении. Серый взгляд потемнел, а голубой стал ярче. Она пробормотала несколько слов, которых я не смог разобрать, но звучали они зло. На секунду мне показалось, что сейчас она меня удивит.
На самом деле что-то внутри меня хотело, чтобы она удивила меня, чтобы восстановить веру в мир, в котором такие как Гидеон торжествуют над Хэнком и Бетти Пресскотт.
Но Эмери отодвинула стул и позволила Эйблу взять себя под руку, будто у нас восемнадцатый век и ей нужен чертов эскорт, чтобы пойти куда-то. Вызов исчез из ее взгляда.
В этот момент она совсем не была похожа на ту восьмилетнюю девочку, которая ударила Эйбла по лицу за то, что он украл ланч у Рида.
Я с отстраненным интересом наблюдал, как Эмери подчиняется воле Вирджинии.
Она ничем не отличалась от остального чертова Истриджа.
Глава 2
Эмери
Иногда я задавалась вопросом: может быть, Истридж – это не маленький провинциальный городок в Северной Каролине, а круг ада Данте? Преисподняя. У этой теории была единственная проблема – жители Истриджа не ограничивались одним грехом.
Похоть.
Чревоугодие.
Алчность.
Гнев.
Насилие.
Мошенничество.
Предательство.
Даже ересь, если уж быть совсем откровенной. Большинство жителей Истриджа, возможно, и причисляют себя к христианам, но, безусловно, ведут себя не по-христиански, задирая нос, когда помогают другой половине Истриджа: половине, которая до сих пор спит в домах, поврежденных два года назад ураганом; половине, у которой зарплаты, получаемой на папиной текстильной фабрике, хватает лишь на еду.
Возьмем для примера сегодняшний вечер. Котильо ны представляют дебютанток обществу, но все мы живем здесь с самого рождения. Эти котильоны нужны нам, как прошлогодний снег.
Бутылка бурбона чуть не грохнулась из бара папы, но Эйбл поймал ее и поднял так, будто собирался опрокинуть.
– Я выпью?
– Делай что хочешь, – пробормотала я, наклоняясь, чтобы добраться до стенного сейфа, расположенного за столом.
Я все еще не была уверена, отцовский это кабинет или матери, но они впились когтями во все в Истридже. Даже в «Общество молодежи Истриджа», ответвление «Истриджского деревенского клуба».
Эйбл позади меня сделал добрый глоток бурбона. Я набрала код, который мама шепнула мне несколько минут назад. Звук его шагов по деревянному полу я услышала прежде, чем его рука легла мне на спину.
Я оттолкнула ее, легонько шлепнув.
– Извини, я ввожу код. Отвернись.
Я выругалась, набрав не ту комбинацию. Пришлось вводить заново.
Звук глотков Эйбла, высасывающего бутылку, словно новый член студенческого братства, наполнил комнату.
– Да ладно, Эм, не будь такой.
Голосом Адама Сэндлера из «Никки, дьявол-младший» я могла бы привести тысячу и одну причину, по которой Эйбл не мог найти подругу, чтобы зажить нормально. Он был моим парнем потому, что его отец был адвокатом моего отца, кроме того, он противостоял всем приказам моей матери, постоянно изматывавшей меня попытками подчинить себе.
«Покрась волосы в мой цвет».
«Может, еще одна жидкая диета избавит тебя от детского жирка».
«Ты пригласишь на котильон Эйбла Картрайта, не так ли?»
«Будь умницей, принеси тиару».
Вероятно, единственное разумное требование, предъявленное мне за последнее время.
Я прикусила язык и сделала, как она хотела, потому что мои планы на университет и карьеру в дизайне требовали денег. Как лицо, распоряжающееся моим трастовым фондом, мать могла оставить меня на мели.
Тем не менее молчаливые протесты были моим хлебом насущным. Надеть платье с пятном. Взять вилку для выпечки вместо вилки для рыбы. Говорить странные фразы в неподходящий момент. Все что угодно, лишь бы вздулась извивающаяся жилка на виске матери.
– Меня зовут Эмери, – поправила я, проклиная мамин выбор моих друзей. – Отвернись.
– Ладно. – Он закатил глаза. Я уже чувствовала запах перегара из его рта. – Но это отстой.
Не. Должна. Огрызаться.
Я смахнула с лица прядь волос и попробовала другую комбинацию.
«Код – день твоего рождения, моя сладкая», твою мать.
Следовало догадаться, что мать понятия не имеет, когда у меня день рождения.
– Это котильон, Эйбл. – Я вбила дату рождения отца, но экран дважды моргнул красным, дразня меня. – На нем не должно быть весело.
Папа называл это «жизненно важным общением», сочувственно глядя, как парикмахер укрощает мои волосы с помощью того, что можно было описать только как «инструмент для укрощения диких животных».
Мать не утруждала себя фальшивыми извинениями, напомнив стилисту подкрасить мои «кошмарные» темные корни и добавить «больше света», чтобы мой оттенок волос точно соответствовал ее блонду.
– Эмери, – простонал Эйбл. Я наконец ввела верный код – день рождения матери – и вынула тиару вместе с ее бархатной коробкой. – Давай уйдем отсюда. Мои родители останутся здесь – развлекать влиятельных людей Истриджа.
Он наклонился ближе, его насыщенное запахом бурбона дыхание ласкало мою щеку и шею.
– Мой особняк будет в полном нашем распоряжении.
– Ты имеешь в виду особняк твоего отца? – Я выпрямилась и шагнула назад, когда осознала, насколько близко он стоял. – Можешь идти домой. А я должна остаться.
Мой разум обожгло воспоминание о пальцах Бэзил, стискивающих бедро Рида. Мы ели суп. Кто лапает чужие бедра за холодным супом из укропа? Я не оставлю эту ненормальную наедине со своим лучшим другом.
– Детка…
– Эмери. – Я покачала головой. – Просто Эмери. Не Эм. Не «детка». Не «Эмери» плаксивым тоном. Не «Эмери» со стоном. Просто. Эмери.
Я увернулась влево, чтобы проскользнуть мимо него, но его ладони врезались в стену по обе стороны от меня, заключая меня в клетку.
– Хорошо. Ну, давай же, просто Эмери.
Мои конечности сковал приступ страха. Я избавилась от него так же быстро, как он появился.
– Отойди.
Он не тронулся.
– Отойди, – вновь потребовала я. На этот раз тверже.
По-прежнему ничего.
Я закатила глаза и толкнула его в грудь, стараясь сохранить спокойствие, но двести фунтов южного полузащитника не сдвинулись с места.
– От тебя несет, как от пивоварни, твои подмышки тоже воняют, и я бы предпочла вернуться на гребаный котильон, чем оставаться тут.
Когда он прищурился, я переосмыслила свои слова и тот миллионный раз, когда мой длинный язык довел меня до беды. Я знаю Эйбла всю свою жизнь. Он не причинит мне вреда. Так ведь?
– Слушай, – начала я, блуждая взглядом по комнате в поисках того, что могло бы спасти меня. Ничего. – Я должна принести эту тиару, иначе моя мать взбесится и пошлет за мной всех.
Ложь.
Мать больше всего хотела, чтобы я вышла за Эйбла и нарожала двух-трех голубоглазых блондинистых детишек. Пусть даже ради этого ее пятнадцатилетней дочери придется прелюбодействовать в кабинете молодежного общества.
Я усмехнулась, как будто меня совершенно не волновало то, что Эйбл еще одним шагом сократил расстояние и прижался ко мне всем своим телом. Алкоголь в его дыхании мог усыпить слона. Я не чувствовала ничего больше, когда он склонился и запечатлел небрежный, влажный поцелуй на кончике моего носа. Его слюна попала мне в ноздри, и я никогда не чувствовала ничего более отвратительного.
Мой взгляд метнулся к бутылке бурбона на столе позади него. Там почти ничего не осталось. Я молилась всем высшим силам, какие только есть, чтобы Эйбл пришел в себя, чтобы он не потерял головы.
– Это не смешно, Эйбл.
Я толкнула его снова, но это было бесполезно. Я весила едва ли сотню фунтов, а он – в двое больше. Я открыла рот, чтобы закричать, но он закрыл его своей мясистой ладонью, прижавшись к моему животу стояком.
Борись, Эмери. Ты можешь.
Я пыталась.
Я брыкалась.
Я царапала его ногтями.
Я кричала, пусть даже его рука заглушала мои крики.
В отчаянии я как можно глубже вонзила зубы в мясистую часть его ладони. Он выругался и отпустил меня настолько, чтобы я успела отбежать на два шага, прежде чем он обхватил рукой мою талию и прижал к себе.
Моя обнаженная спина соприкоснулась с гранитными мускулами. Он протащил меня к столу и нагнул над ним. Мои ладони громко шлепнули по красному дереву. Я едва успела подставить их под голову, чтобы смягчить удар. Это не особо помогло.
В глазах помутнело. Я все еще ничего не могла разглядеть, когда Эйбл разорвал мое платье сзади и начал осыпать мое тело тошнотворными поцелуями. От них по моей коже расплывались замысловатые созвездия из слюны.
Крик застрял в моем горле. Я могла бы кричать, но мы были слишком далеко, чтобы меня кто-то услышал, и он бы снова зажал мне рот.
Сменив тактику, я взмолилась:
– Губы.
– Хм?
Его язык прокладывал дорожку вдоль моего позвоночника.
– Губы. Поцелуй меня в губы.
Эйбл перевернул меня и воткнулся своей эрекцией мне в живот.
– Эмери Уинтроп. Так жаждет угодить. Кто бы мог подумать? – Он позволил мне провести рукой по его волосам, когда я потянулась навстречу его поцелую, привстав на носочках, чтобы достать до его губ, невзирая на свой рост. Он застонал мне в губы, одна его ладонь расположилась на моей заднице, другой он отчаянно пытался расстегнуть молнию на брюках.
Я накрыла его неловкие пальцы своими, отодвинув их в сторону, и потянула вниз молнию его брюк. Когда они упали у его ног вместе с трусами, я ударила его коленом по яйцам так сильно, как только могла.
Шок исказил его лицо. Я воспользовалась возможностью снова ударить его. Я отказывалась быть девушкой из фильма ужасов, которая умерла потому, что не решалась убить. Я не взглянула, как Эйбл рухнул на пол.
Опрокинув на него стул и задрав подол своего изодранного платья так высоко, как только можно, я ринулась к коридору, едва успев выскочить за дверь, прежде чем врезалась во что-то твердокаменное.
«Эмери, только ты, – упрекнула я себя, – можешь избежать изнасилования и врезаться в стену».
Я хваталась за все, что могла, чтобы не упасть. Дорогая ткань скользнула под ладонью, прежде чем мои пальцы вцепились в нее, слегка царапнув владельца костюма.
– Тише, Тигр.
Облегчение охватило меня, когда я узнала голос Нэша. Я сморгнула слезы, навернувшиеся на глаза, и смогла постепенно сфокусировать взгляд на Нэше. Время сыграло со мной злую шутку, пока я пыталась собрать его образ, словно лоскутное одеяло.
Нэш Прескотт был красавцем из комиссионки: потрепанный и разбитый, он хранил в себе напоминание о чем-то прекрасном, когда смотрел на мир уставшими от войны глазами. Его презрение к Истриджу отражалось на его лице: жесткие черты и бесконечная ярость, которая обычно заставляла меня отводить взгляд.
Женщины Истриджа заискивали перед ним: мертвый взгляд и самоуверенная усмешка. Абсолютная мужественность, окутывавшая его, словно аромат дорогого одеколона. Но когда я смотрела на него, я видела нечто печальное. Бесценную рубашку с пятном на груди.
Это был словно комплимент для меня. Было что-то захватывающее в человеке, который видел мир, как он есть. Даже не видя красоты, он видел правду. И поскольку эта правда была наброшена на уродство и несовершенства, я, по большей части, боролась с искушением взглянуть на него.
И тем не менее, когда я была наиболее уязвима, я вдруг увидела его.
От явного гнева золотисто-карие глаза Нэша позеленели, словно аргонит и изумруд в калейдоскопе, цвета сменялись, и ни один не мог взять верх. С орлиным носом и полными губами, он был слишком красив, чтобы можно было к нему прикоснуться. И все же я не смогла бы разжать сомкнутые на его предплечьях пальцы, даже если бы попыталась.
Пряди иссиня-черных волос торчали во все стороны, как будто он не потрудился постричься. Коротко стриженные на висках, при этом длинные на макушке, они лежали длинными шелковистыми, небрежными волнами.
«Зарыться пальцами», – подумала я и смутилась, когда поняла, что произнесла это вслух.
Зарыться пальцами – провести по волосам того, кого любишь.
Слово пришло, словно землетрясение, внезапно и непредсказуемо, пошатнув мое и без того треснувшее основание.
Это было нелепо.
Я пялилась не на того Прескотта.
– Твоя мама послала нас за тиарой, – пояснил Рид из-за спины своего брата.
Рид. Мой лучший друг. Лучший игрок школы. Блондин с голубыми глазами, стопроцентно американский южный мальчик с очаровательным протяжным выговором и надежной улыбкой. С ямочками на щеках. По одной на каждой щеке, радующими всех, когда он улыбался.
Рид был тут, и я была в безопасности.
Осознание настоящего момента врезалось в меня так, что я отшатнулась. Казалось, прошел час с тех пор, как я столкнулась с Нэшем, но на самом деле все заняло не более десяти секунд. Нэш поддержал меня, пока я укладывала в голове слова Рида.
Мама послала их.
За тиарой.
Не за мной.
Я ничего не ответила.
Я не могла.
Эту ли правду, это ли уродство видел Нэш, отчего уголки его губ всегда оставались опущены? На мгновение я представила, как сбегу. Никакой подготовки к поступлению. Никакого Дьюкского университета. Никаких пронизанных ожиданиями перспектив стать дизайнером.
Нэш молчал. Его взгляд оценивающе пробежался по мне: растрепанные волосы, тушь на щеках, разорванное модельное пыльно-розовое платье, цвет, который казался милым, когда я вышла из дома, но сейчас смотрелся жалко.
Молчу.
Затаиваюсь.
Проклинаю.
Одними губами я произнесла слова, которыми любила себя успокаивать, позволяя им оформиться, но не выпуская в разрушенную вселенную.
Мои пальцы сжимали пуговки Нэша, в которых я узнала пуговицы папиного костюма, но я не могла отпустить его. Даже когда мое разорванное платье начало медленно сползать с плеч.
– Ого, Эм. – Рид потянулся и поправил мой корсет.
Что бы он ни сделал, он закрепил его достаточно, чтобы тот перестал спадать, и все же я не могла выпустить руку Нэша.
– Эмери, – поправила я Рида. В моем тоне звучало спокойствие, которого я не ощущала. Отстраненность, в которой я отчаянно нуждалась.
Какой-то отдаленный уголок моего сознания вспомнил, что Рид всегда звал меня Эм.
Это было нормально.
Это было безопасно.
«Ты – Эм.
Ты – Эмери.
Ты в порядке».
– Эмери? – озабоченность в голосе Нэша была искренней.
Я вцепилась в это так же, как цеплялась руками за костюм. Костюм моего отца, он все еще пах папой: смесью кедра и сосны – запах, который поселился в груди. Бальзам на мои нервы. Я прижалась лицом к рубашке и вдыхала, пока не впитала в себя весь папин запах, оставляя единственное – запах Нэша Прескотта.
Цитрус. Мускус. Пьянящая ваниль, которая должна была казаться женственной, но не казалась. Хаос вытеснил все разумные мысли и лишил меня дара речи. Поэтому я сосредоточилась на запахе Нэша, пусть даже мне хотелось спрятаться от унижения под одеялом и никогда не показываться оттуда.
– Эмери… – снова начал Рид, но его прервала распахнувшаяся настежь дверь кабинета.
Скривившись, я склонила голову, приготовившись к удару.
«Прекрати, – приказала я себе. – Эйбл тебя не бил. Он разорвал твое платье, лапал тебя и швырнул на стол, но не бил».
Я пришла в себя, когда Эйбл застонал. Развернувшись как раз вовремя, чтобы увидеть, как он выходит из дверей, я нахмурилась, заметив, как он застегивает ширинку, и отпрянула от Нэша.
Злость подпитывала меня, накатывая в такт моему пульсу, пока кулак не сжался от желания ударить Эйбла. Я хотела дать ему пощечину. Наказать его. Лишить его достоинства. Унизить так, как он унизил меня. Я даже представила, как буду выглядеть в оранжевой робе, осужденная на двадцать лет за убийство, и все равно кинулась на Эйбла.
Я отстранилась от Нэша, одним прыжком преодолела разделявшее нас расстояние и ударила его по лицу. Дважды. Нэш встал передо мной, когда я замахнулась для третьей пощечины. Он схватил меня за руку и сразу же отпустил.
Не говоря ни слова, он вынул что-то из внутреннего кармана пиджака и сунул в карман брюк так быстро, что я заметила лишь коричневый отблеск. Он снял пиджак моего отца и набросил его мне на плечи. Никогда в жизни я еще не чувствовала себя таким ребенком.
– Отвези ее домой, Рид.
Нэш вложил в ладонь Рида ключи от своей старой «Хонды» и сжал пальцы Рида, когда тот хотел отказаться. Рид как-то сказал, что машина Нэша, вероятно, единственное, к чему он привязан. Но ключи от нее он отдал, не моргнув глазом.
Эйбл за спиной Нэша попятился, пытаясь ускользнуть, но Нэш схватил его за рубашку и подтащил обратно к нам.
– Нэш, – попытался остановить его Рид. Глаза его полыхали гневом, и в них сверкали агрессивные искорки, которых я никогда не замечала раньше.
Эта свирепость взволновала меня, хотя часть меня боялась, что таким он будет слишком похож на своего старшего брата. Мальчика, который, спотыкаясь, приходил на нашу кухню, чтобы взять льда для разбитых кулаков и синяков под глазами.
– Видела бы ты моего противника, – всегда говорил Нэш с самодовольной ухмылкой, прежде чем исчезнуть через черный ход, и мне приходилось щипать себя, чтобы убедиться, что это не галлюцинация.
Я слишком боялась его, чтобы ябедничать. Даже искушение съесть чашку мороженого без материнского осуждения не могло заманить меня обратно на кухню. Я прекратила полуночные вылазки за едой вплоть до одной ночи, когда Нэш был арестован, и Рид сказал мне, что Бетти Прескотт заставила его поклясться, что он никогда больше не попадет в неприятности.
И он не попадал. Я могла есть свое мороженое в безопасности, а наш лед оставался в неприкосновенности. И с той ночи вплоть до сего дня я больше никогда не разговаривала с Нэшем Прескоттом, если, конечно, это все можно было бы назвать разговором.
– Отвези. Ее. Домой. – Нэш долго и пристально смотрел на Рида, прошла одна, две, три секунды, прежде чем Рид наконец кивнул.
Я осторожно выдохнула, осознав, что понятия не имела, что бы сделал Нэш, если бы Рид не послушал его, и мне вовсе не хотелось это выяснять. Мне понравилось то, как выражение лица Рида снова стало обычным, я была очень благодарна за это.
– Хорошо. – Он еще раз грозно взглянул на Эйбла. – Ладно. Хорошо.
Я почувствовала глоток свежего воздуха, когда Рид переплел свои пальцы с моими. Ощущение удушья исчезло, и его место заняло другое чувство. Как будто что-то вцепилось мне в грудь и вонзило в нее свои когти.
– Я в порядке, – заверила я Рида.
Но это было не так.
Я поняла, что это было за чувство.
Глава 3
Эмери
Любовь.
Мне всегда казалось неправильным то, что люди гоняются за чем-то столь непостоянным. Чем-то, что может сегодня быть, а завтра – исчезнуть.
Любовь напоминала мне машину Нэша: покрытая следами, оставленными прошлым владельцем, обласканная нынешним, но все еще ожидающая часа, когда ее бросят на какой-нибудь свалке в Северной Каролине.
Психолог, к которой мать послала меня, когда мне было одиннадцать и я застукала ее близость с дядей Бальтазаром, сказала мне, что я слишком пристально изучаю жизнь. Мать неплохо заплатила ей, чтобы она держала мой рот на замке. Я подслушала их разговор об этом, когда возвращалась из туалета.
Все это было бессмысленно.
Не имело значения, скажу ли я об этом папе. Горничные сплетничали о ссорах моих родителей, утверждая, что отец бросит мать, как только я окончу школу. Я верила им. Мать с отцом редко разговаривали, а когда говорили, их разговоры крутились только вокруг бизнеса.
Во время сеансов психолог сказала мне, будто дядя Бальтазар – мысленное воплощение моих демонов. И, если вы можете в это поверить, моя мать выступала символом силы. Силы.
А близость между дядей Бальтазаром и матерью? По словам сертифицированного психолога Северной Каролины, доктора Дакоты Митчем: сила убивает моих демонов.
Па все планировал. Он просчитывал ходы, словно шахматный гроссмейстер, и парировал атаки с безжалостностью, которой я завидовала. Я решила, что если стану слишком сильно бунтовать до того, как они с матерью разведутся, то создам эффект бабочки. Так что я держала рот на замке, посещала сеансы у психолога и целый час проводила, размышляя над тем, как бы доктор Митчем охарактеризовала «Голодные игры».
Хотя кое-что у доктора Митчем я усвоила. Она сказала, мне нужен выход для моего творческого ума. И выход для моих эмоций. Она предложила рисовать. Вместо этого я занялась разглашением чужих тайн.
Принтер для печати на ткани, который па подарил мне на шестнадцатилетие, спал спокойно в недрах шкафа. Я вынула его, стерла толстый слой пыли и напечатала на футболке производства «Уинтроп Текстиль»: «Горизонтальные воскресенья». Когда мать спросила, что это значит, я убедила ее в том, что это название малоизвестной музыкальной группы.
Футболки стали моим способом справляться с бытием, и, в конце концов, они стали способом, которым Рид помогал мне справляться с жизнью. Стать текстильной принцессой Северной Каролины. Мать и не догадывалась. Она ненавидела футболки и запрещала мне выходить из дома в чем бы то ни было, кроме дизайнерских тряпок.
Но папа? Мой прекрасный, внимательный папа… Он всегда замечал, что мои Футболки Дня – ЭфДэ, как называл их Рид, – означают, что я пытаюсь справиться с чем-то.
– Готова? – Рид взмахнул своей белой футболкой, словно флагом, пряча переднюю ее часть. Это был мой любимый крой, который изготавливали на папиной фабрике, нечто уютное и мягкое, от чего хотелось свернуться рядом с Ридом калачиком и включить страшное кино.
Я уже выскользнула из своего испорченного платья и нырнула в футболку со свежим принтом. Прижав колени к груди, я села на постели, пряча слова, которые распечатала на футболке десять минут назад.
Адреналин улетучился по дороге домой, и большую часть пути я провела, притворяясь, будто все в порядке, тогда как все, чего мне хотелось, – повернуть время вспять и заставить Эйбла Картрайта заплатить за то, что он сделал.
Я не была всепрощающим человеком. Я цеплялась за обиды и пестовала их, словно любимых питомцев, никогда не забывая кормить, развлекать и составлять им компанию. Мне нужна была месть, или всю оставшуюся жизнь я проведу, постоянно вспоминая все подробности прикосновений Эйбла.
Рид выключил принтер и принялся расстегивать свою рубашку. Я притворилась, что отвела взгляд от мускулов, которых не должно быть у юноши его возраста и, в самом деле закрыв глаза, ждала, пока он нырнет в футболку и натянет ее на торс.
– Готов.
Я провела пальцами по собранным в пучок волосам, прежде чем вылезти из-под одеяла, прикрыв грудь ладонями.
Хотелось закатить глаза от этой детской игры, в которую мы часто играли, но я не стала этого делать, потому что сама мысль о том, что однажды мы уже не будем в это играть, пугала меня. Я хотела до глубокой старости делать с Ридом дурацкие футболки.
Рид шагнул ближе к кровати.
– Один… два…
На счет «три» с отработанной синхронностью он перевернул футболку, а я опустила руки. Мы упали на простыни, размахивая руками, смех наполнял вены счастьем, а счастье залило щеки краской, когда мы поняли, что напечатали на наших футболках одно и то же.
«У ЭЙБЛА КАРТРАЙТА МАЛЕНЬКИЙ ЧЛЕН».
Это было забавно, но не настолько. Хотя я понимала, что он пытался сделать. Отвлечь меня от того, что случилось, единственным известным ему способом. Я была признательна, но ничто, кроме страданий Эйбла, не могло прекратить дрожь моих пальцев.
– Ты лучший мой друг, Рид. – Слова сорвались с легким вздохом, который не должен был прозвучать.
Я ждала, что пожалею о сказанном, но не ощутила ничего подобного.
Вместо этого комнату заполнило другое чувство. Я не осмелилась назвать его, когда оно охватило меня, заставляя мою руку искать руку Рида. Наши пальцы соприкоснулись, но я отдернула ладонь и притворилась, что все это произошло случайно, когда я стряхивала несуществующую ворсинку.
Тонко.
Рид перевернулся на живот и внимательно посмотрел на меня. Его золотые локоны были такими же, как у меня, хотя у него они были натуральными, и оба его глаза были голубыми, в отличие от одного моего. Я хотела провести пальцами по его векам так, чтобы он закрыл их, а потом поцеловать.
Я никогда не умела особо сдерживаться, но сдерживалась с Ридом, поскольку рисковала слишком многим. Даже когда я хотела обнять его, овладеть им, целовать его, я сдерживалась.
Его пальцы играли с кончиками моих волос, поднимая их к моим щекам и щекоча меня ими.
– Ты в порядке, Эм?
Я потянула его за ухо, надеясь, что он прекратит и забудет о своем вопросе, но он этого не сделал. Он будет повторять его снова и снова, пока я не выговорюсь.
Прескотты были безжалостной семейкой.
Бетти могла допросить террориста, вооружившись лишь щербатой улыбкой и домашним яблочным пирогом.
Добрый взгляд Хэнка служил оружием массового поражения.
Рид никогда в своей жизни не слышал отказов.
А Нэш… Нэш был Нэшем. Ему достаточно было просто быть, чтобы все спешили угодить ему. У него была харизма, которую невозможно было купить за деньги.
«Овцы тянутся к привлекательным людям. Привлекательность – не то, чему можно научиться, с этим можно только родиться», – сказала мне мама после того, как Бэзил пригласила на свое десятилетие всех одноклассников, кроме меня. Мать смотрела на меня свысока, в голосе ее звучало разочарование: «Я привлекательна, ты – нет. Я возглавляю «Общество молодежи», а ты – изгой. Возможно, тебе стоит научиться быть овцой».
Существование Нэша пробивало брешь в теории матери. Он был одновременно отталкивающим и притягательным. И плевать на овец. Я хотела быть, как он, когда вырасту.
– Ты в порядке? – повторил Рид.
Нет.
Да.
Я не знаю. Физически – в порядке. Морально? Немного потрясена и ужасно хочу возмездия. Но Рид в душе был пацифистом, и я понятия не имела, что он скажет, если узнает, что я бы сделала с Эйблом, попадись он мне.
Перед офисом меня успокаивал адреналин, но теперь, когда я была дома, тело требовало борьбы, чтобы унять бесконечную дрожь.
– Да, – наконец выпалила я. Когда Рид так и не отвел от меня пристального взгляда, я откинула волосы с лица и села. – Правда. Я в порядке. Я бы не стала врать тебе.
«Только недоговаривать…»
Я вдруг подумала, что моя ложь – словно затор на перекрестке. Одна за другой, одна за другой, я должна была остановиться, но альтернатива – то есть правда – нравилась мне гораздо меньше.
– Ты уверена?
– Да. Прекрати спрашивать, Рид. – Я выразительно закатила глаза, бросила взгляд на часы и скользнула под одеяло, надеясь, что он оставит тему.
Понаблюдав с минуту, как я притворяюсь спящей, он действительно оставил ее. Честно говоря, Эйбл Картрайт меня не беспокоил. Я дала ему отпор, я его остановила. Я выиграла.
Эйбл Картрайт был тараканом. Нелепо было пытаться сокрушить его, поскольку, безусловно, его уничтожит сама жизнь.
В конце концов, тараканы умирают.
А эта влюбленность, с другой стороны?
Я перепробовала все, от встреч с другими парнями до поцелуев со Стеллой Коупленд в ее платяном шкафу, и это были семь райских минут.
И все же чувствовался сердечный ритм этого глупого чувства.
Вибрирующий. Громкий. Пульсирующий жизнью.
И я не хотела убивать его.
Глава 4
Эмери
«Я не понимаю!»
«Что происходит?»
«Прекратите, пожалуйста! Я вас умоляю».
Крики нарушили мой сон. Я потянулась, в беззвездной темноте мои руки нашли пустые простыни. Рид ушел. Я скрестила пальцы, понадеявшись, что папа его не застукал, когда он выходил из моей комнаты. Я скорее брошусь на клинок, чем позволю Риду пострадать за то, что он сделал меня счастливой.
Натянув под футболку шорты, я заставила себя встать с кровати и выйти в коридор. Мои руки обхватили плечи, и я задрожала от холода, проклиная маму и ее стремление не поднимать температуру кондиционеров выше восемнадцати с половиной градусов.
«Только бедняки страдают от жары, дорогая».
Я пошла на звук голосов из гостиной. Зевок был подавлен, как только я заметила обоих моих родителей, Хэнка и Бетти Прескотт, Рида и Нэша. Они стояли, прижавшись к стенам комнаты, словно на выставке в Музее мадам Тюссо, застыв в разной степени ярости и тревоги.
Особняк Уинтропов являлся сочетанием холодного мрамора и деревенской простоты. Рид шутил, что папа – это фермерский дом, а мама – холодный мрамор.
Этим вечером мрамор взял верх, и мы стояли внутри гробницы среди статуй, золота и серебра: мумифицированные, ожидающие, когда жизнь двинется дальше, забыв о нас.
Я потерла заспанные глаза и осмотрелась так быстро, как могла. У матери был ее обычный застывший взгляд. Па стоял, словно внедорожник: внушительный, скрестивший руки на груди, будто спрашивал, осмелится ли кто заговорить с ним.
Дрожь сотрясала полное тело Бетти. Хэнк переводил взгляд с Бетти на Нэша, чьи расслабленные плечи говорили о скуке, но инстинкты подсказывали мне не обманываться этим. Он был заведен сильнее, чем все остальные.
Все волоски на моих руках встали дыбом, когда я сосредоточилась на Риде. В наручниках рядом с братом, ярость исказила его лицо. Я едва узнала его с этим хмурым взглядом.
Перед камином, уперев руки в бока, наперебой говорили два детектива с гордо выставленными полицейскими значками. Я как будто попала в фильм о Грязном Гарри, только вместо Клинта Иствуда заполучила дешевых актеров и обезумевшую мать-южанку (Бетти, не Вирджинию – моей матери было плевать).
– Рид? – Мой голос заставил всех замолчать.
Оба детектива одновременно внимательно посмотрели на меня. Мне не хотелось думать, как я выгляжу с тушью на щеках и взлохмаченной головой, с руками, обхватившими плечи в попытке согреться, и с ногами в ярко-розовых зайцах-тапочках, которые Рид подарил мне в качестве шутки в прошлом году.
Не думая об этом, я повернулась к Риду.
– Что происходит? – Мои глаза опустились на наручники, охватывающие его запястья. – Почему ты в наручниках?
– Эйбл в госпитале. – Голос принадлежал Риду, но звучал чужим. В нем звучала ярость, едва прикрытая, ищущая выхода. – Он пришел в себя ровно настолько, чтобы сообщить полиции, что его избил я.
Один из детективов подошел к Риду.
– Это признание?
Его взгляд задержался на футболке Рида с надписью «У Эйбла Картрайта маленький член», и я поняла, что мы их так и не сняли. Отлично.
Нэш встал перед братом, закрыв его собой.
– Это не признание, потому что это сделал я.
Второй детектив покачал головой. Его волосы, собранные в пучок на затылке, подпрыгнули в такт.
– Мистер Прескотт, вы ожидаете, что я поверю, будто вы напали на мальчика на десять лет младше вас, с которым вы не общаетесь, не ходите в одну школу и даже не живете в одном городе? Позвольте мне напомнить вам, что воспрепятствование следствию незаконно, а жертва уже назвала нападавшего.
– Нэш! – Бетти переводила взгляд с одного сына на другого, брови ее от отчаяния сошлись горной вершиной. – Ты не возьмешь на себя ответственность за то, чего не делал.
– Ма…
– Нэш.
Их пристальный обмен взглядами длился целую минуту. Напряжение витало в воздухе, и никто не осмеливался даже громко дышать. Тем временем я опустила голову, не в силах понять. Рид не был жестоким. Это больше походило на Нэша, который, если верить сплетням Бэзил, мог бы ударить человека за то, что тот не так на него дыхнул.
Рид был пацифистом. Он проявлял свою агрессию на футбольном поле. Даже когда он был полузащитником, я не видела, чтобы он с кем-нибудь дрался. Никогда. А я ходила на все его игры с тех пор, как его мать стала нашей экономкой, а отец вошел в штат садовником.
Однажды на футбольном поле вспыхнула драка, и Рид первым отошел к боковой линии, дождаться, пока она утихнет. И все же он дрался из-за меня. Вернулось чувство удовольствия, словно воздушный шарик в груди, наполнивший воздухом пространство вокруг сердца.
– Детективы…
Папа сделал шаг вперед, вынул сигару из нагрудного кармана и зажигалку из заднего, щелкнув ей. Мы ждали, пока он наклонит сигару над огнем, не торопясь провернет ее, раскурит.
Когда папа говорил, все слушали. Так было всегда. Он сказал всего лишь одно слово, и все замолчали. Даже когда он поднес сигару к губам, затянулся, задержал дым и выдохнул, мы ждали.
Люди на сегодняшнем котильоне? Они были богаты, потому что отец сделал их такими. Все в городе – богатые, бедные – вкладывались в имя «Уинтроп». Чем богаче становились мы, тем богаче становились они.
Детективы знали отца. Они обменялись взглядами, и с их губ не слетело ни одной жалобы на то, что он не торопится. Он опустил сигару. Дым окутал гостиную, принеся с собой тепло, которого ей не хватало.
Тишину наполнил стук дождя по крыше. Одно время мне нравился этот шум, пока мама не застала нас с Ридом танцующими под дождем, после чего я простудилась и болела три недели, потому что она отказывалась давать мне лекарства, пока я не пообещаю, что этого больше не повторится.
Отец вернулся из командировки через неделю после начала простуды. К тому моменту до моего дня рождения оставалась неделя, и я боялась, что он заставит меня отказаться от поездки в Диснейленд, если я скажу ему, что заболела.
Папа арендовал парк, и всю ночь я провела с Ридом на космических горках, притворяясь, будто меня не тошнит от резких остановок тележки.
Мама все знала, но она отвела меня в сторонку и сказала: «Наказание – основа этой страны. Твое наказание – не в том, чтобы быть больной. А в том, чтобы страдать молча».
– Уверен, мы все проясним. – Папа шагнул ближе, выглядя непринужденно, несмотря на царящее в комнате напряжение.
Он все еще был темноволос, с проседью на висках, что делало его скорее утонченным, чем старым. Однажды он пошутил, что мой серый глаз достался мне от него, а голубой – от мамы.
Как только он это сказал, мой серый глаз стал моим любимым, ведь это был глаз Гидеона Уинтропа. А он все умел сделать лучше, и сейчас сможет.
– Мистер Уинтроп, – детектив с пучком на затылке пригладил короткие волоски у лба, смахнув пальцами пот, – при всем уважении… – Он замолк, когда отец прервал его.
– При всем уважении, вы в моем доме в полночь, без ордера. – Папа поднес сигару к губам, закончив: – Я говорю вам, что мы все проясним, и вы меня выслушаете.
Он затянулся.
– Мистер Уинтроп, кого-то нужно арестовать сегодня. – Детектив бросил взгляд на футболку Рида, закашлявшись, когда папа выпустил дым в его направлении. – Пятнадцатилетний мальчик в госпитале со сломанными носом, ребром и ногой, с трещиной в ключице и с вывихом плеча.
Мама ахнула, и мне потребовались все силы, чтобы не сделать так же.
Матерь божья.
Рид сделал это?
Из-за меня?
Тук.
Тук.
Тук.
Щеки мои зарделись, когда я поняла, как быстро забилось мое сердце. Я крепче прижала руки к груди, как будто так могла защититься от своих чувств. Тщетно. Ничто не могло защитить меня от них.
Такова наша судьба: детская наивность, омраченная тьмой.
– Его отец, Эрик Картрайт, мой адвокат… – Папа замолк, как только заметил, как я вздрогнула при упоминании отца Эйбла. – Эмери… – Гневный взгляд опустился туда, где я скрестила руки. Он опустил сигару и шагнул ко мне. – Что написано на твоей футболке?
Я отступила на шаг и подумала, сколько будет стоить переехать в Эритрею и открыть там морскую ферму. Или куда-нибудь, где меня не сможет найти никто, кроме Рида. Мы будем жить, продавая креветок и рыбу белянку, и, вероятно, умрем, не дожив до двадцати лет, от отравления ртутью, но лучше уж так, чем смерть от унижения.
– Пап. – Я почти пожала плечами, но лишь крепче стиснула скрещенные на груди руки. Так у меня никогда не вырастут сиськи: я задушила растущие клетки в зародыше. – Это не важно.
– Эмери.
– Прошу.
– Эмери.
Еще один шаг назад, и моя пятка натыкается на стену, потому что я, очевидно, не знаю, как выйти отсюда по прямой. По правде говоря, не нужно было даже показывать ему эту надпись.
Он и так знал, что там написано.
Все заметили ярость в его взгляде. Мои руки дрожали. Я поддалась неизбежности и опустила их. Не то чтобы я стыдилась того, что со мной случилось. Я не хотела, чтобы это преследовало меня.
Как только узнает кто-то один, узнает весь город. Так обстояли дела в Истридже. И люди всегда, всегда сваливали вину на девушку. Поскольку вся истриджская молодежь поедет со мной и Ридом в Дьюкский университет, я навсегда останусь девушкой, которая разрушила жизнь Рида и, вероятно, Эйбла.
Моя, и только моя вина.
Папа был хорошим человеком. В большинстве случаев рассудительным, а иногда даже рациональным, в отличие от большей части местной элиты. Он не станет винить меня. Рид не станет винить меня. Не станут Хэнк и Бетти. Черт, я знаю, что даже Нэш не опустится до такого. Но мать? Два детектива, с которыми я только что познакомилась?
Я чувствовала себя уязвимой, когда без возражений выложила свои секреты на стол. Я должна была сказать что-то или объяснить, что ничего такого не случилось. Вместо этого я выбрала молчание, потому что знала – это последнее мгновение тишины перед тем, как у отца сорвет крышу и он уничтожит Картрайтов и, возможно, весь Истридж вместе с ним.
Два детектива посмотрели на мою футболку, собираясь с мыслями, прежде чем Рид и Нэш дружно заслонили меня собой. Я оглядела братьев, но позволила им спрятать себя.
Папа вынул свой телефон и набрал номер.
– Эрик. В мой домашний кабинет. Немедленно.
Классический папа.
Всегда защищает меня.
Мне хотелось схватить его за руку, потащить в тематический парк «Гарри Поттера» и напиться там с ним сливочного пива. Или танцевать под дождем без музыки, вытесняя воспоминания об Эйбле нелепым танцем отца из фильмов восьмидесятых.
Папа повернулся к Хэнку и Бетти, бросил сигару на пол, раздавил ее каблуком и проигнорировал раздраженный вздох матери.
– Эрик Картрайт едет. Насколько я понимаю, ваш сын не сделал ничего плохого, и Эрик согласится со мной. Обвинений не будет предъявлено. – Он произнес это с такой уверенностью, что я поверила ему. Ему и тому, что он – Гидеон Уинтроп, а в Истридже это значило все.
Детективы даже не стали спорить, когда он попросил их снять с Рида наручники и подождать у него в кабинете. Удовлетворение разлилось у меня внутри. Я не собиралась рассказывать папе о том, что случилось, потому что не собиралась уделять этому внимания больше, чем того заслуживал Эйбл, но месть приятно покалывала кончики пальцев. Они горели желанием сровнять с землей, разрушить, разорить.
Я задавалась вопросом, не так ли чувствовал себя Нэш, прокладывая собственный путь, делая все, что заблагорассудится, не заботясь о последствиях. Когда он играл в футбол за Истриджскую подготовительную школу, он затевал драки с игроками, талисманом команды, рефери, не задумываясь о последствиях. Или, возможно, он думал о них, но не придавал им значения.
Он прогуливал уроки, чтобы быть найденным за спортзалом вцепившимся в рубашку старшеклассника. И я никогда не забуду эти ночи на кухне, как, с полной ложкой мороженого во рту, я видела кровь, капающую с его кулаков на пол, когда он пытался и не мог остановить ее льдом и полотенцами.
– Дорогой… – Мать опустила ладонь на плечо папы, достаточно жестко, чтобы его рубашка смялась от ее прикосновения. – Гидеон, не глупи. Подумай об этом. – Она провела ладонями по его плечам и вниз по рукам. Все шесть карат подаренного на помолвку кольца подмигнули мне, зажатые меж двой ным, инкрустированным бриллиантами обручальным. – Картрайты – прекрасные люди. Что будет с «Уинтроп Текстиль»? Эрик Картрайт знает все тайны компании.
Ярость, соединившись с глотком воздуха, разрослась в моей груди, на мгновение ослепив меня. Я изо всех сил пыталась сфокусироваться. Уставилась в спины братьев Прескотт и сосчитала от десяти до одного, позволив себе на мгновение спрятаться за ними, обдумывая все в молчании.
«Успокойся, Эм. Не говори ни слова. Пусть думает, что побеждает. Папа все уладит».
Люди считают, что сила должна быть громкой. На самом деле сила – это тишина. Это стойкость, воля никогда не отказываться от своего достоинства. И иногда единственный, кто знает, что внутри вас есть сила, это вы сами.
Мышцы Нэша напряглись. Казалось, он сжался, готовый взорваться. Я не знала, что делать, но чувствовала, что обязана ему. Прикасаться к нему было странно. Запретно. Как будто я нарушала границу, о существовании которой меня никто не предупреждал. И все же я опустила ладонь ему на спину, надеясь, что это утешит его так же, как они с Ридом утешили сегодня меня.
И все равно он напрягся лишь сильнее, пока я не начала рисовать пальцем на его спине невидимые линии, играя с собой в крестики-нолики. Нэш повернул голову и вскинул бровь в мою сторону, но мышцы его расслабились. Кривая усмешка тронула мои губы. Я провела пальцами по воображаемой сетке, делая вид, будто касаюсь спины Рида.
– «Уинтроп Текстиль»? – Папа повысил голос и повернулся лицом к маме. Его каблук растер сигару по мрамору, рассыпав темный пепел, словно осколки разбитой урны. – Эйбл Картрайт причинил боль нашей дочери, а ты волнуешься об «Уинтроп Текстиль»?
– Да, волнуюсь. И тебе следовало бы. – Я могла себе представить, как она размахивает руками, указывая на холодный мрамор гостиной. – Как, ты думаешь, мы можем позволить себе все это?
Я выглянула из-за спин Рида и Нэша как раз вовремя, чтобы увидеть, как папа пронзил маму таким взглядом, что можно было решить, будто он ее ненавидит. Я не любила мать, но отец казался раненым, преданным – чувства в нем смешались так, что мне больно было смотреть на это.
– Что, если мы ничего не сделаем? – Я прислонилась лбом к одному из братьев. – Что, если…
Я представила Рида в колонии для несовершеннолетних, этого златовласого, бронзовокожего красавчика. Он не продержится там. Он выйдет измученным и таким же, как… как Нэш.
– Что, если мы найдем способ сделать так, чтобы все это исчезло? – закончила я на этот раз громче, выглянув из-за своей стены из братьев.
Бетти Прескотт взглянула на меня с благодарностью, надежда в ее взгляде мешалась с чувством вины. Я могла ее понять: она должна была любой ценой защищать сыновей. Я тоже разделяла ее надежду.
– Чудесная мысль, дорогая. – Мать шагнула вперед, бодрость вернулась в ее шаг, она дважды хлопнула в ладоши. – Позволь мне поговорить с Эриком. Мы все уладим. Никто не будет выдвигать никаких обвинений. Как будто ничего не случилось.
Вот только кое-что все же случилось.
Со мной.
Ее это вообще волнует?
Веселясь и делая с Ридом дурацкие футболки, я отодвинула от себя эту ночь, но стоя тут, уязвимо, на глазах у всех… то, что едва не случилось, тяжело ударило по мне. Я спряталась за Прескоттов и упала на Рида.
Широкая ладонь оказалась на моей спине и поддержала меня, и я поняла, что на самом деле упала на спину Нэша.
Он оглянулся через плечо и прошептал:
– Тише, Тигр.
Я уставилась в его глаза, пытаясь понять, что он пытается сказать мне этим взглядом. Перед ним ругались мои родители, но я сосредоточилась на братьях Прескотт, мои пальцы нашли опору в руке Рида и словах Нэша.
– Почему Тигр? – спросила я.
У нас стоял один в фойе, но я никогда особо о нем не думала. На нем восседало безвкусное изваяние Диониса с серебристой кожей, на задних лапах тигра были выгравированы символы культа Диониса, и я не ассоциировала себя ни с чем подобным.
– Просто такое выражение, – предположил Рид, не глядя на нас. Он сверлил глазами Бетти и Хэнка. Его ярость не уменьшилась, но, по крайней мере, я знала, что она направлена не на меня.
Нэш покачал головой.
– Ты Тигр.
Я ждала, что он объяснится, но он не стал.
– Когда ты говоришь так, я не понимаю, то ли это комплимент, то ли ты смеешься надо мной.
Он покачал головой, беззвучно хохотнув. Веселье в его взгляде дарило легкость, за которую я уцепилась.
– А может, то и другое разом?
– Гидеон! – Мать закричала. Ее пронзительный голос разрушил чары Прескотта. – Мы не поставим этим под угрозу наши отношения с Картрайтами!
– И ради этого ты готова поставить под угрозу отношения со своей дочерью?! – в ыкрикнул он ей вслед, но она уже вышла из комнаты, направившись в кабинет.
Наконец папа повернулся ко мне, Риду и Нэшу.
– Ты в порядке? Эйбл… – начал он, но остановился, как будто осознав, что мы не одни.
Я закусила нижнюю губу, чтобы та не дрожала. Уинтропы сильные.
– Ничего не случилось, папа. Он пытался, но… – Я смолкла, чувствуя себя глупо, поскольку я все еще пряталась за братьями Прескотт, хотя и не сделала ничего плохого. Я шагнула в сторону и посмотрела папе в глаза, подбородок мой был вскинут, а голос тверд.
– Я в порядке. Честно. И если Эйбл в больнице, он получил то, что заслуживает, хотя, мне кажется, я и так неплохо саданула его по яйцам. Дважды. Простите за грубость. – Я прислонилась к Риду, и он обнял руками мои плечи. – Кстати, пап, эти надписи точны. У Эйбла Картрайта маленький член, а теперь еще и миллион сломанных костей в придачу. – В молчаливой благодарности я стиснула ладонь Рида на моем плече.
Папа внимательно посмотрел, ища в моем лице признаки лжи.
– Узнаю свою девочку, но мне этого недостаточно. – Он покачал головой. Кому-то было не все равно. Тепло разлилось у меня в груди. – Он заслуживает тюрьмы.
– Нет.
– Эм?
– Если я выдвину обвинения, он выдвинет обвинения против Рида. Ты это знаешь.
Папа и Нэш выругались одновременно. Папа провел ладонью по лицу и переступил с ноги на ногу.
– Прошу, папа, сделай это для меня, – добавила я.
Воцарилось молчание. Наконец он смягчился и перевел взгляд на Нэша, как будто тот был лидером нашей маленькой троицы.
– Будьте все трое в комнате Эмери, не хочу, чтобы Картрайт вас видел, когда появится. Ладно? От этого все станет только хуже. Я приложу все силы, чтобы уладить случившееся.
– Да, пап.
– Хэнк, Бетти, прошу присоединиться ко мне в кабинете.
Как только комната опустела, Рид вцепился в горло Нэша.
– Что за херня, чувак?
Я успела заметить короткую вспышку раскаяния во взгляде Нэша, и даже с сигаретой в уголке рта он не мог бы казаться спокойнее.
– Извини.
Тихо произнесенное слово.
Извинение, которого я не поняла.
Тем не менее я стала свидетелем этой сцены, незваным гостем, которого они не потрудились заметить. Рид сильнее сжал горло брата, прежде чем отпустить его.
– Да пошел ты. – Он покачал головой. – И мать с отцом в придачу. – Он прошел к задней двери, игнорируя требование моего отца спрятаться.
Игнорируя меня.
– Рид! – Я бросилась за ним, но меня дернули за футболку. Я шагнула назад, и Нэш отпустил меня, не обращая внимания на то, что я врезалась в стену.
– Пусть идет.
На мимолетную секунду мне захотелось стать Нэшем Прескоттом. Я хотела иметь те химические вещества, которые были в его мозгу и позволяли отпускать небезразличных ему людей.
Но я не была Нэшем.
Я была Эмери Уинтроп.
А Эмери Уинтроп?
Она поняла, что ее влюбленность в Рида Прескотта не так незначительна, как ей казалось.
Она зудела в моем сердце.
Я хотела разорвать свою плоть и вырвать ее из груди.
ЧАСТЬ 2
Преданный
1. Проникнутый постоянством, верностью.
2. Изменнически выданный.
Преданный – это контроним, слово, противоположное само себе. Если вы преданы чему-то, вы сохраняете ему верность. Если вы преданы кем-то, ваше доверие обмануто.
«Преданный» – напоминание о том, что слова придумываются людьми, а люди иногда совершают ошибки.
Ошибки могущественны: не потому, что в них есть сила разрушить вашу жизнь, но потому, что в них заложена возможность сделать вас сильнее.
Худшие ошибки становятся величайшими уроками, и тот, кто получает их… предан.
И ваша задача – понять, в каком значении.
Глава 5
Эмери, 18;
Нэш, 28
Эмери
В Истридже редко бывают беззвездные ночи. Они напоминают мне золотых тигров: одни на миллион, порази тельные, опьяняющие. Как и золотые тигры, эти ночи казались чем-то большим, будто пустота в небе намекала, что я могу заполнить большее пространство.
Рид как-то сказал мне, что беззвездные ночи – это знак тайн, которыми нужно делиться. Бездонная тьма дает защиту, и, как он сказал, если я собираюсь поведать кому-то тайну, нужно делать это под беззвездным небом.
Нам было девять, и Тимоти Григер тайно подарил мне валентинку, которую Рид умолял показать ему. Я так и сделала, пробравшись в лабиринт деревьев на заднем дворе и с горящими щеками вручив ее Риду.
А потом мы поняли, что на улице слишком темно, чтобы читать ее под полускрытой луной в беззвездную ночь.
Кончилось тем, что мы прислонились к статуе Геры в центре лабиринта и я на память пересказала ему открытку. Это была одна из тех пустых открыток, купленных в магазине, где первые пять строк уже были напечатаны, и Тимоти, мать его, Григер должен был придумать последнее слово, и он написал «какашки» коричневым карандашом рядом с картинкой, где решил изобразить чемодан.
Дорогая Эмери,
Люблю тебя сильнее птиц,
И не найти мне слов.
Люблю тебя сильнее солнца
И свежих пирогов.
Люблю тебя сильней какашек.
Люблю, Тимми.
Поэтично.
Он даже смог правильно написать мое имя.
Казалось логичным, что все эти годы спустя беззвездная ночь заставила неметь мои пальцы, когда я решила выдать Риду самую свою главную тайну.
«Если хочешь встречаться с парнем, который не принадлежит твоему отцу, придется покинуть штат», – напомнила я себе, пробираясь из особняка отца в дом для прислуги.
Холодная зима Северной Каролины дразнила меня, пощипывая голые руки. Будто пытаясь сказать мне что-то. Может, даже остановить.
Я подняла телефон и перечитала сообщение Рида, дважды, чтобы убедиться.
«Я порвал с Бэзил. Окончательно на этот раз».
Надежда наполнила все тело нитями возбуждения и предвкушения, и я игнорировала ту часть меня, которая велела развернуться, чтобы сохранить нас, поскольку, как только я признаюсь ему в любви, дороги обратно не будет.
Мы уже никогда не будем просто друзьями. Либо он чувствует то же, и мы станем парой, либо нет, и тогда нечто неловкое и уродливое омрачит то, что останется от нашей дружбы.
«Не беспокойся, Эмери. Ты знаешь, что делаешь. Оно того стоит».
К тому же я никогда не боялась рисковать. Сначала делала, а потом разбиралась с последствиями. Только на этот раз я могла потерять очень многое. Тревога цепью сковывала ноги, замедляя их с каждым шагом.
«Меланхолия.
Лакуна.
Калон».
Я тихо бормотала слова, которые всегда заставляли меня чувствовать себя счастливой. Я выключила телефон, чтобы он не зазвонил в доме Рида. Поскольку у меня не было карманов, я опустила его в деревянный почтовый ящик Прескоттов, тот самый ящик, который Хэнк Прескотт сделал когда-то у нас с Ридом на глазах.
Хэнк позволил нам покрасить его. В итоге ящик стал ярко-синего цвета, с логотипом Дьюкского университета на половине Рида и черным, с увядшими бронзовыми розами – на моей. Бетти притворилась, будто ей нравится, тогда как Хэнк расхохотался, потрепал меня по голове и сказал, что я – «что-то с чем-то».
Крошечный трехспальный коттедж Прескоттов, втиснутый рядом с беседкой в виде пурпурного сердца, по сравнению с особняком родителей был муравьиных размеров. Я сунула ключ в замок задней двери и провернула его как можно тише. Дверь скрипнула, как и доски под моими ногами, когда я проскользнула через кухню и прокралась в комнату Рида, – воспоминания позволяли мне ориентироваться без света.
«Ты уверена?»
Я почти слышала, как Рид задает мне этот вопрос, его акцент западал прямо в сердце. Он был очень осторожен, он всегда прикрывал мою спину, когда я прыгала. И он всегда ловил меня.
Всегда.
Коленки, поцарапанные бесчисленное количество раз, и созвездие выцветших шрамов на моем теле рассказывали истории детских приключений, но молчали о золотоволосом мальчике, что всегда был рядом, даже когда моя мать насмехалась над ним и отпускала замечания по поводу его поношенной одежды, как будто она сама не могла платить Прескоттам те деньги, которых они заслуживали.
Если бы домашними делами заведовал отец, а не мать, ручаюсь, Рид никогда бы не ходил в поношенной одежде, а я могла бы чаще обедать у Прескоттов без чувства, будто отнимаю у них последнее.
Итог: Рид защитил меня. Шрам на лице Эйбла Картрайта доказывал это. Каждый раз, когда я проходила мимо Эйбла по коридорам Истриджской подготовительной школы, дрожь бежала у меня по спине.
Всякий раз рядом с Ридом внутри у меня все обрывалось, словно сошедшая лавина, а сегодня я собиралась переспать с ним.
– Ты не спишь? – Я поморщилась. Мой вопрос звучал неуверенно, но протяжный южный голос все равно раздался в комнате громче, чем хотелось бы.
Я протиснулась в небольшое помещение и закрыла за собой дверь, не потрудившись включить свет. Не стоит будить мистера и миссис Прескотт. Лунный свет не проникал сквозь задернутые шторы, но я была в комнате Рида достаточно часто, чтобы добраться до его широкой кровати не споткнувшись.
– Просыпайся, – настаивала я, не вполне понимая, что скажу ему, когда он и в самом деле проснется.
Я планировала эту речь, когда летела домой с зимних каникул в Аспене, но сейчас, перед постелью Рида, это казалось глупым. Что-то подобное сказала бы Нэшу одна из его поклонниц, проведя с ним ночь.
«Ты такой сексуальный, Нэш».
«Что ты со мной творишь, Нэш».
«Мне кажется, я люблю тебя, Нэш».
Мы с Ридом прижимались ушами к двери его спальни, наши щеки розовели, когда мы слышали то, что не было предназначено для наших юных ушей. После того как он прогонял их, а он всегда делал это, они уходили в слезах, мы притворялись, будто ничего не замечаем.
Простыни зашуршали, когда я села на край постели и слегка потрясла Рида за плечи. Он пошевелился и застонал, прежде чем снова улечься.
– Это я. – Я выдохнула всю свою неуверенность, сократила расстояние между нами и сделала свой ход, оседлав его обнаженную грудь прежде, чем он успел сказать хоть слово. – Ничего не говори. – «Не останавливай меня». – Прошу. Я просто. Я слишком долго ждала. Я хочу этого. Я хочу тебя. Сейчас.
Он не ответил, так что я снова потрясла его за плечи и прошептала:
– Просыпайся.
Стянув с себя шелковый халат, я швырнула его на пол. Я чувствовала себя настолько голой, что мне казалось, будто на мне уже нет ни кружевного бра, ни подходящих к нему трусиков. Руки Рида нашли узкий изгиб моей талии – лениво, как будто он еще не проснулся. От одного размера его ладоней я почувствовала себя маленькой.
Я потерлась о его широкую грудь. Его тело было вырезано резкими, мраморными, дерзкими гранями. Это было открытием. Подтянутый пресс и грубые ребра под моими ладонями. Энергия, которую он излучал, вибрировала вокруг нас, словно землетрясение.
Я прижалась губами к его губам, а в следующий момент он уже был сверху, перевернув меня с рвением, на которое я и не могла надеяться.
– Долго же ты ждала.
От его слов предвкушение разлилось по телу, словно тлеющие угли, разжигающие огонь. От возбуждения его голос звучал глубже, он застонал, как взрослый мужчина, когда я потянулась между нами и провела по нему рукой.
«О боже».
На нем не было белья.
Рид был больше моего бывшего. Я не была уверена, что он поместится внутри меня, но моя решимость не позволила этому остановить меня. Я снова погладила его. Я искала губами его губы, но поймала в темноте его щеку.
Короткая щетина царапнула мой подбородок, я не привыкла видеть его небритым, но я не видела его с тех пор, как две недели назад уехала на зимние каникулы. Я попыталась поцеловать его в губы. Он не позволил мне. Он схватил одной рукой оба моих запястья и, удерживая их одной ладонью над моей головой, всосал через бра мои соски.
– Кажется, они стали больше. – Он лизнул меня под грудью и прошептал в кожу: – Пластика? – Он говорил так тихо, что я почти уверила себя в том, что ослышалась.
– Нет… – Я ответила еще тише, почти придушенно, надеясь, что он меня не расслышит и прекратит расспросы.
– Хм-м-м… – промычал он в изгиб моей шеи, и я снова услышала, как он говорит, прижавшись к коже: – Я не занимаюсь сексом в «эти дни». Слишком грязно.
«Что за черт, Рид?»
– У меня нет месячных…
– И сексом с беременными – тоже.
Я была уверена, что уж в этот раз точно расслышала его неверно, но не собиралась просить его повторить громче.
Я снова погладила его, надеясь, что он просто заткнется и прекратит портить момент. Он ткнулся мне в ладонь и укусил меня в шею, оставив засос. Он двигался уверенно. Опытно. Как будто точно знал, как ласкать мое тело.
За все годы, что я представляла себе этот момент, я никогда не думала, что он будет таким диким, таким инстинктивным, таким прекрасным. Я не знала, это я проделала большую работу, убеждая себя, что мы предназначены друг для друга, или это действительно была судьба, но ощущалось это именно как судьба, как вознаграждение, словно три тысячи кусочков головоломки сложились вместе.
Другая рука Рида исследовала мое тело так, как будто он точно знал, что с ним делать. Я всхлипнула, когда он сорвал с меня трусики, порвал, не задумываясь. Боль хлестнула по верхней части ягодиц, где трусики разорвались и оставили след на коже, но он не дал мне времени осознать это.
Это.
Это было лучше, чем все мои фантазии о Риде. Это была страсть. Это было желание. Это вселило в меня уверенность в том, что мой шаг стоил того. Я чувствовала, что нужна ему, и это, как ничто другое, вселяло в меня уверенность.
Пальцы Рида скользнули по внутренней поверхности моего бедра, и, обнаружив, что я теку, они скользнули внутрь с постыдной легкостью. Адреналин ударил в голову.
– Я так давно хотела тебя. Ты меня так возбуждаешь. Я такая, такая мокрая. Я думала о тебе, когда касалась себя в душе. В постели. В… – я помедлила, прежде чем призналась, – …в постели моего бывшего.
Он издал звук, похожий на короткий смешок, собственнический полурык, ударивший прямо в сердце.
– К черту твоего парня.
– Бывшего, – поправила я.
– Плевать, – ответил он. После сна и от охватившего желания его голос все еще казался чужим.
Его палец выскользнул, и он толкнулся внутрь меня сам. Я закусила нижнюю губу, чтобы сдержать стон, прижалась лбом к его плечу и закрыла глаза, подаваясь навстречу каждому его движению. Одной ладонью он сжимал мою задницу, тогда как другой придерживал меня за талию.
Он перевернул нас так, чтобы я сидела на нем. Я никогда раньше не занималась этим в такой позе, но двигалась инстинктивно, терлась своим телом о его кожу.
– Умница. – Он откинулся на подушку, когда я положила ладони ему на грудь, оказавшись сверху. – Оседлай мой член.
В его голосе, делая слова практически неразличимыми, звучала хриплая страсть, такая глубокая и непривычная, что я хотела исследовать ее, пока не узнаю так же хорошо, как знала его.
– Сейчас кончу, – выдохнула я.
В такой позе все ощущалось глубже, как будто он доставал до той части меня, о которой я даже не подозревала, и все мое тело балансировало на грани оргазма. Мои пальцы впились в кожу на его плечах. Он обеими руками поддерживал меня за талию.
Я хотела пометить его, заявить его своей собственностью, оставляя синяки и царапины по всей его груди, надеясь доказать этим, что все происходящее реально. Что завтра, когда мы оба проснемся, я смогу взглянуть на него и назвать его своим.
Рид поменял нас положениями, оседлав с такой силой, что постель содрогнулась, и я испугалась, что его родители застукают нас.
– О боже. – Я потянулась вперед, уткнувшись головой в его шею, и прошептала в его покрытую каплями пота кожу: – Я кончаю. Я кончаю, Рид.
Он запнулся на мгновение, прекращая свои толчки, но я зашла уже слишком далеко, чтобы останавливаться. Я прижалась к нему сильнее и кончила, сжимая его внутри себя, впившись зубами в его плечо, чтобы заглушить свои стоны. Он кончил вместе со мной, его язык лизнул край моего уха, когда он хрипло выругался.
У меня уже был опыт с другими парнями, но им никогда не удавалось заставить меня кончить. Неопытные подростки, с трудом добиравшиеся до неуклюжего финала, в сравнении с животной страстью, с которой трахал меня Рид.
Может быть, чувства к партнеру меняют восприятие секса. Отчасти я считала, что секс с ним был лучшим, потому что я была влюблена в него, а я никогда раньше не была влюблена в кого бы то ни было. Но я отбросила эту мысль. То, как Рид двигался внутри меня, то, как его руки исследовали мое тело, то, как точно он знал, под каким углом входить…
Это не могло быть моей фантазией.
Мы идеально подходили друг другу.
Когда я отошла от наслаждения, мы погрузились в молчание. Рука Рида лежала на моем бедре, его пальцы скользили по складке, где встречались мое бедро и половые губы, до тех пор, пока руки у меня не покрылись мурашками. Я не осмеливалась шевельнуться, не желая прерывать это.
Тело мое охватывал хаос. Мне нужно было понять, что это значит. Все еще слегка эрегированный, Рид вжался глубже в меня, потянувшись к лампе на тумбочке, его дыхание было нервным от напряжения, которое я чувствовала кожей.
Я моргнула, проясняя затуманенный оргазмом взгляд, когда свет включился. Когда взгляд сфокусировался и я, наконец, посмотрела на него, я застыла. Шок бульдозером перепахал мое тело, он отбросил бы меня назад, если бы я все еще не сжимала его плоть.
Черные пятна застлали взгляд, на секунду мне показалось, что я потеряю сознание… и это было бы не так унизительно, как альтернатива.
Все что угодно было бы не так унизительно.
Это было практически невозможно осознать.
Хуже того, он все еще был внутри меня.
Это был не Рид Прескотт.
Это был Адонис ростом в шесть футов два дюйма, с карими глазами, короткими черными волосами и таким развратным взглядом, что если долго смотреть, то невольно представишь его обнаженным. Вот только он и в самом деле был обнажен, и, повторюсь, все еще. Внутри. Меня.
Нэш Прескотт.
Старший брат Рида.
Его почти тридцатилетний старший брат.
Глава 6
Эмери
– Из тебя течет на постель моего брата, – заметил Нэш, откидываясь на подушку и окидывая меня взглядом. Он казался раздраженным, как будто я была паразитом, который полностью разрушил его планы на выходные.
– Ты… Я… Что… – Я открывала и закрывала рот, словно рыба.
«Ты переспала с Нэшем Прескоттом.
Нэшем, мать его, Прескоттом.
И это было потрясающе.
Не паникуй.
Не паникуй.
Не паникуй».
Я паниковала.
Нэш зачесал волосы пальцами, перегнулся через меня, чтобы схватить мой халат, и швырнул его мне.
– Мать твою, просто расслабься. Мне казалось, чертов оргазм должен был тебя расслабить.
На какую-то долю секунды я осталась лишь с одной мыслью: «Ты не всегда был таким».
Может быть, с другими девушками, но не со мной.
Нэш был яростным защитником, парнем, который останавливался у моего столика со своим коричневым бумажным пакетом для завтрака, когда моя мама «забывала» дать мне деньги на обед. И хотя мы редко разговаривали, даже когда он делился своим обедом, меня всегда успокаивала мысль о том, что у меня есть два защитника: Рид и Нэш.
Все изменилось в ночь котильона. А после того, как копы едва не арестовали Рида, разрыв между ним и Нэшем стал необъясним. Они практически не разговаривали. А если и заговаривали друг с другом, то с такой теплотой, которая напоминала мне мои отношения с матерью.
Сердце мое сострадало Бетти, которая отчаянно пыталась все исправить. Вечеринки-сюрпризы. Домашние ужины. Семейные прогулки, которые они не могли себе позволить, пока один сын собирался поступать в университет, а второй – едва окончил аспирантуру.
Рид целиком сосредоточился на Бэзил, футболе и школе. А Нэш? Рядом с нами он становился другим Нэшем. Тем, кто оправдывал свою репутацию. Великолепным. Высокомерным. Невозможным. Всякий раз, приезжая, он проводил выходные, трахая всех скучающих домохозяек от двадцати до тридцати лет в Истридже.
«Я тебя больше не узнаю».
Слова вертелись на кончике языка. Я бы никогда не посмела сказать это вслух. Это должен был сделать Рид. Но мне было не все равно, я ненавидела то, как Нэш иногда с обвинением смотрел на меня.
Ехидные комментарии, о которых я его никогда не просила, поскольку оставалась верна Риду, и даже разговаривая с Нэшем, я чувствовала себя, будто предавала Рида.
«Ты такая Уинтроп, Эмери, – сказал однажды Нэш после того, как я стащила каперсы с тарелки Рида, когда Бетти приготовила куриную пикатту. – Так хорошо умеешь все прятать». Он поймал меня, когда я опускала лишние деньги в носок Рида. Я солгала, будто это был подарок папы. «И часто Гидеон посылает тебя по своим поручениям?»
«Предательство. Часто пробуешь его на вкус?» Когда я выплюнула в саду надкушенный гнилой персик и он упал прямо у ног Нэша, на несколько дюймов мимо цели.
Мне хотелось рассматривать Нэша еще несколько секунд, чтобы осмыслить свое унижение, чтобы насладиться остаточными спазмами моего первого оргазма, но я чувствовала лишь подавляющее притяжение Нэша, более опасное, чем притяжение любого парня, которого я знала.
Но Нэш Прескотт не был парнем.
Он был мужчиной.
Тем, кто заставил меня почувствовать себя маленькой девочкой, которой, как я убеждала себя, я не являлась.
Я нырнула в халат. Как только я подвязала пояс, тело мое окаменело. Я не смогла найти свое нижнее белье, но, по крайней мере, я была прикрыта.
Я проигнорировала его насмешку, покачала головой и прогнала смущение.
– Ты знал?
Это резкое обвинение не смутило его. Он вытянул руки, невольно привлекая внимание к рельефному телу. Я сжалась. Рефлекторно. И подняла пристыженный взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть его приподнятую бровь.
– Я понял это, когда ты простонала имя моего брата, кончая на моем члене. – Он опустил взгляд, как будто напоминая, что я все еще на нем.
Я вскочила с постели, торопливым движением сбросив одеяло. Слова «ужас» не было достаточно, чтобы описать мои чувства, но на его лице читалось явное раздражение, которое практически уничтожило меня.
Он не мог, по крайней мере, притвориться, что ему понравилось?
Потому что мне понравилось.
Я кончила.
Я никогда не кончала.
Последние два года я занималась тем, что совершенствовала свое тело, полная грудь больше не напоминала плоскую взлетно-посадочную полосу. Верхом на Нэше я чувствовала себя богиней. Как будто в моем теле таилась магия, я контролировала свое удовольствие, и секс, который вызывал раньше тревогу, стал сплошным наслаждением.
Тем не менее я, очевидно, не произвела впечатления на Нэша. Он смотрел на меня так, словно больше всего на свете хотел забыть о случившемся. Как будто испытывал отвращение к себе за то, что связался с малолеткой.
Никто из нас не хотел того, что случилось, и у меня не хватило храбрости спросить его, почему у него такое недовольное и на сто процентов презрительное выражение лица.
Сбросив одеяло, я оставила его нагим, но Нэш не потрудился прикрыться, снова проведя рукой по волосам. Может быть, если бы я была парнем и с такими же габаритами, как у Нэша, я бы тоже не стала прикрываться. Но можно было хотя бы предположить, что у него, по крайней мере, хватит приличия.
Затем я вспомнила, что в этом мужчине не было ничего приличного.
Рид предупреждал меня.
«Осторожнее, Эм, – Рид сердито смотрел вслед удаляющейся “Хонде” Нэша в выходные после котильона, – Нэш совершает непростительные поступки, не утруждаясь извинениями».
Я впилась ногтями в бедро, ненавидя этот круговорот боли.
«Разве вы двое не можете поговорить?»
«Какой смысл? Он изощренный лжец. Я не могу верить ни одному его слову».
Я никак не могла сопоставить отношение Рида с тем Нэшем, который спасал меня несчетное количество раз. Пусть даже с тех пор, как он резко переменился, прошло три года, я все еще надеялась, что он не стал таким, как описывал его Рид.
До сего дня.
Надежда умерла мучительной смертью.
Качнувшись на пятках, я искала, что сказать, прежде чем покончить с этим.
– За кого ты меня принял?
– Катрину. – Это прозвучало грубо, как будто не было ничего особенного в том, что он ждал замужнюю женщину, чтобы заняться с ней сексом.
Хуже того: он упомянул какого-то парня, а это значило, что она изменяет отцу Бэзил с Нэшем и с кем-то еще.
«Что случилось с тобой, Нэш?»
Из рыцаря в сияющих доспехах он превратился в мужскую версию Малефисенты, настолько равнодушную ко мне, что даже не потрудился протянуть отравленное яблоко.
До этого момента.
Только в качестве яблока был твердый как скала член, и мне представлялось, что на вкус это гораздо лучше отравленных яблок.
Осознавая, что Бетти и Хэнк – через одну дверь от меня, я закричала шепотом:
– Ты трахал меня, принимая за другую?
Мое лицемерие от меня не ускользнуло. Ну и что с того, что я приняла его за Рида? Это другое. Я была влюблена в его брата. Он думал, что я – замужняя женщина. Ладно, мы оба приняли друг друга за кого-то другого, но ради моего душевного спокойствия мне нужно было верить в то, что это было не одно и то же.
«Ты не такая плохая, как Нэш Прескотт, Эмери. Это его вина».
Нет.
Даже я не верила в эту хрень.
Я забралась на него, не потрудившись выяснить, кто это.
«Глупо. Глупо. Глупо».
– Твою мать, – он сказал это с искренним удивлением, – грязные слова от такой славной девочки…
«Отлично».
Как будто моя вежливость и то, что я прикусываю язык всякий раз, когда говорит мать, каким-то образом принижает меня перед ним.
Это взбесило меня. Я по-глупому вскинула руку. Я бы не ударила его. Я не знала, что собиралась сделать, это было рефлекторное движение, но он удивился.
– Тише, Тигр.
Он не дрогнул, осквернив слова, которые сказал мне вечность назад, когда я выбежала к нему и Риду на котильоне. Я оттолкнула прошлое, не желая очеловечивать Нэша, когда была так зла на него.
Он продолжил, то ли не заметив, то ли не придав значения:
– Я понял это за секунду до того, как ты кончила. Я бы не стал трахать тебя, если бы знал, что это ты. Я не сплю с малолетками.
Волна неловкости и смущения накрыла меня.
Я противостояла ей.
Изо всех сил.
Вскинув подбородок, я зло взглянула на него.
– Мне восемнадцать.
Едва исполнилось.
Десятилетняя разница между нами осталась непреодолимой.
Но, по крайней мере, это позволило мне сосредоточиться на чем-то кроме того, что я занялась сексом не с тем Прескоттом.
Твою мать.
«Р и д».
Я продолжила:
– Рид…
– …не узнает, – вскипел он, – скажешь ему – и навсегда испортишь вашу дружбу.
Его тон не соответствовал выражению его глаз.
Одно кричало: «Ты подставишь себя».
Другое: «Ты подставишь меня».
Не только я не хотела, чтобы Рид знал. Это непоправимо испортит их отношения.
«Я знала, что Рид тебе все еще небезразличен».
Осознание этого вернуло мне частичку уверенности. У него все еще было сердце, потребности и чувства. Кровь бежала по его венам, точно так же, как у меня. Он не был неуязвим.
Я скрестила руки на груди, плотнее запахивая халат.
– А разве ты не должен быть в Нью-Йорке, открывать какое-то обреченное на провал предприятие?
По крайней мере, именно это сказал мне Рид несколько недель назад. Он, конечно, не сказал «обреченное на провал», но внутри меня кровоточила рана под названием «эго», и мне это не нравилось. Жестокость была безусловным рефлексом, воспитанным во мне годами язвительной драмы начальной школы, и я готова была извиниться, но не смогла заставить себя сделать это.
Взгляд карих глаз закаменел, он откинулся на спинку кровати, изучая меня с таким вниманием, к которому я не привыкла. Даже с Вирджинией Уинтроп в роли матери.
– Это не твое дело, Уинтроп. Я приехал в город на деловую встречу. Рид проводит ночь у Бэзил, так что я решил переночевать у него, раз моя мать превратила мою комнату в какую-то мастерскую. Я не думал, что на меня набросится восемнадцатилетний ребенок.
Ярость разлилась от груди к кончикам пальцев от его холодности, и мне захотелось ударить его в ответ… потому что именно ударом были его слова.
Удар, который я почувствовала нутром, был хуже удара, который можно было бы нанести кулаком.
Он преобразился из старшего брата, которого некогда боготворил Рид, в монстра, которого никто из нас не мог узнать.
Это было больнее, чем я могла себе представить.
Я похоронила его удар вместе со своей гордостью.
Нэш схватил вторую подушку и вытер сперму со своего члена наволочкой, не обращая внимания ни на меня, ни на то, что я ложилась на эту подушку всегда, когда находилась в комнате Рида.
– И часто ты заходишь в комнату моего брата в поисках быстрого перепихона?
«Никогда», – чуть не принялась защищаться я, наполовину ошеломленная, наполовину напуганная тем, как он не стесняется своей наготы.
Но я не сказала этого, потому что так я почувствовала бы себя уязвимой. В ту единственную ночь, когда я призналась в своей любви к Риду, все обернулось таким образом, и Нэш Прескотт имел несчастье лицезреть это.
– Постоянно, – солгала я, чтобы сохранить лицо. – Из него лучше любовник, чем ты.
Еще одна ложь.
Я не могла себе представить любовника лучше, чем Нэш Прескотт. С ним я поджимала пальцы на ногах, а легкие горели от изнуряющего наслаждения. Он довел мое тело до предела, и часть меня хотела, чтобы он повторил это, просто чтобы проверить, была ли это случайность или секс должен быть таким всегда.
Я все еще жаждала его, чувствовала трепет от ярких розовых отметин, которые мои ногти оставили на его груди. Эта мысль ужаснула меня. Я хотела убежать, но одновременно с этим хотела запечатлеть, как он ранил меня и как я ранила его.
«Ненормальная» было бы идеальным словом, чтобы описать меня. У меня было несколько преподавателей моложе Нэша, и мысль о сексе с ними вызывала у меня отвращение.
Нэш, прищурившись, изучал меня, задержавшись на моей ключице, где он оставил такой яркий засос, что он наверняка останется на несколько недель.
– Если он способен заставить тебя кончить сильнее, чем ты кончила на моем члене, он заслуживает медаль. – Его понимающий взгляд изучал мое вспыхнувшее лицо и то, как открылся мой рот при слове «член».
– У моего брата есть девушка. Ты ведь знаешь об этом, верно? – Он говорил медленно, предполагая, что я в курсе.
– В свою защиту скажу, что Рид написал мне, что он порвал с Бэзил. – Я вцепилась в ткань халата.
– Значит, ты решила быть рядом, чтобы утешить его? Элегантно. – Он провел рукой по волосам, ероша их еще сильнее. Коротко хохотнул. – Этот разрыв длился около тридцати минут, прежде чем он извинился перед ней, едва не умоляя о прощении на коленях.
Я вздрогнула.
Хуже всего было то, что я знала, что все будет так же, как и в прошлые их «разрывы», что они сойдутся через десять секунд. Я поддалась магии беззвездной ночи, убедив себя, что все будет иначе, потому что я хотела в это верить.
На мгновение высокомерие Нэша исчезло, и он посочувствовал мне.
По-настоящему посочувствовал.
Мои побелевшие пальцы вцепились в халат. Грудь поднималась и опадала в ритме стаккато, пока я напоминала себе, что нужно дышать, чтобы жить. Тревога проявилась в моем взгляде. Глаза метнулись от Нэша к фотографии на стене, где мы с Ридом смеялись, и я поняла, что никогда не смогу быть с Ридом после того, как занималась сексом с его братом.
И во взгляде Нэша Прескотта я увидела жалость вперемешку с отвращением.
Он посмотрел на будильник на прикроватном столике и сказал:
– Ложись спать или уходи. У меня встреча через несколько часов.
Его слова были резкими, но я расслышала то, что в них прозвучало.
Сочувствие.
Он давал мне выход, способ сбежать, не касаясь ни одной унизительной детали, что привели меня сюда этой ночью. Я вцепилась в это, будто в спасательный круг.
– Ты невероятен, – возразила я, но это было нерешительное возражение, потому что, если бы он отнесся ко мне иначе, я бы, наверное, расплакалась.
А я не была плаксой.
– Вот что мы сделаем. – Он кивнул на месиво спермы, которое мы оставили на простынях. – Мы забудем о том, что это было. Ты не спала не с тем братом. Я не трахал восемнадцатилетку. – На этом слове его губы скривились в усмешке. – Никто из нас ничего не скажет Риду. Ясно?
Наконец-то нечто, с чем я согласилась.
– Кристально ясно. – Я прикусила губу. – Обещаешь, что не скажешь Риду?
Нэш мгновение пристально смотрел на меня, что-то похожее на разочарование промелькнуло в его взгляде, прежде чем он протянул руку и выключил свет. – Убирайся вон, Уинтроп.
– С радостью, Прескотт.
Я бросилась обратно в свой дом, нащупав замок на черном ходе, и ринулась в свою комнату. Закрыв за собой дверь, я дважды повернула ручку, чтобы убедиться, что она заперта, и нырнула в свою постель. Натянув простыни на голову, я задыхалась в шелковистой ткани.
Я оставила свое разорванное нижнее белье на полу в комнате Рида. Я молилась, чтобы у Нэша хватило порядочности выбросить его куда-нибудь или сжечь в пятидесятифутовом костре. Я надышала под одеялом, но не могла заставить себя откинуть его или сделать что-нибудь разумное, например – принять душ.
Пять тысяч нитей блаженства, испятнанных потом и спермой.
Сегодня ночью я поняла две вещи.
Первое – я могу кончить во время секса, и я никогда уже не буду прежней.
Второе – я ненавижу Нэша Прескотта.
Глава 7
Эмери, 20;
Нэш, 30
«Истридж Дэйли»
Гостевая колонка
В годовщину «Уинтропского скандала» мы вспоминаем о его жертвах.
Аарон Бишоп
Мы помним сирены, неожиданный совместный рейд ФБР и Комиссии по ценным бумагам и биржам, слухи, распространившиеся по Истриджу со скоростью лесного пожара: Гидеон Уинтроп присваивал средства «Уинтроп Текстиль». Никто из нас не мог в это поверить. Даже после того, как исполняющий обязанности мэра Картрайт объявил об официальном расследовании ФБР в отношении Гидеона Уинтропа и «Уинтроп Текстиль».
Два года спустя компания «Уинтроп Текстиль», в которой некогда работало более восьмидесяти процентов населения Истриджа, закрылась, сбережения сотрудников, которые имели несчастье инвестировать в «Уинтроп Текстиль», пошли прахом, и два человека умерли. Тем не менее конкретных доказательств найдено не было, и против Гидеона Уинтропа не было выдвинуто никаких обвинений.
В годовщину «Уинтропского скандала» мы вспоминаем его жертв.
Мы помним тех, кто остался без крова, потеряв свою работу.
Мы помним пожилых людей, продолжавших работать в пенсионном возрасте, чтобы восстановить хоть что-то из своих сбережений.
Мы помним голодных детей.
Помним Хэнка Прескотта, умершего от сердечного приступа, когда он работал на трех работах, чтобы обеспечить семью после того, как он потерял не только свою работу, но и все сбережения, вложенные в «Уинтроп Текстиль».
Мы помним Ангуса Бэдфорда, совершившего самоубийство после того, как он потерял работу на фабрике Уинтропа и сбережения на учебу своего сына.
Гидеон Уинтроп, возможно, бежал из Истриджа, из Северной Каролины, и обвинения не были предъявлены, но мы помним.
Примечание: Если вы или кто-то из ваших знакомых пострадал от «Уинтропского скандала», «Истридж фонд», основанный уроженцем Истриджа Нэшем Прескоттом, оказывает помощь круглосуточно, без выходных, включая консультации по телефону, стопроцентно анонимную систему друзей по переписке и горячую линию по пред отвращению самоубийств.
Комментарии:
Мэри Сью: Я вложила все свои сбережения в «Уинтроп Текстиль»! Я потеряла свой дом. Эта порочная семья заслуживает того, чтобы гореть в аду. Бог не будет добр к семье Уинтропов.
Дерек Кляйн: Семья Уинтропов должна была умереть! Не Хэнк! Не наш Ангус!
Бэт Энн: Благослови бог Нэша Прескотта. Потерять отца, а после – основать «Истридж фонд». Невольно задумаешься о том, что было бы, если бы он разбогател раньше. Был бы Хэнк Прескотт все еще жив?
Джошуа Смит: Если увижу Гидеона Уинтропа – убью его. Никаких грошовых колебаний. Этот человек заслуживает свидания с дьяволом.
Эшли Джонсон: @Бэт Энн, твои слова ужасны. Удали свой коммент!!!!
Хэйли Кларк: Кто-нибудь знает, что стало с Эмери Уинтроп? В социальных сетях ее нет. Моя дочь учится в Дьюке и говорит, что там ее нет.
Дэми Уилсон: @Хэйли Кларк, понятия не имею.
Брюс Дэви: @Хэйли Кларк, тоже не знаю, но насколько я понимаю, она так же виновна, как и остальные.
ЧАСТЬ 3
Мойра
Мойра (существительное) – судьба или предназначение человека.
В греческой мифологии три Мойры прядут нити Судьбы. Мужчины, женщины и боги подчиняются им, вынужденные принимать Судьбу как неизбежность.
Мойра – это идея о том, что у каждого человека есть предопределенный ход событий, который формирует его жизнь. Это идея о том, что некоторые события неизбежны – судьба человека (все решения, ведущие его к настоящему моменту) и его предназначение (будущее) не всегда подвластны ему.
Мойра напоминает о том, что некоторые вещи случаются, как бы сильно мы ни противостояли им.
Глава 8
Эмери, 22;
Нэш, 32
Эмери
Жжение.
Оно ползло вверх по моим пальцам, вниз по ребру запястья и по ладони.
Мои пальцы сжались. Распрямились. Костяшки пальцев согнулись. Разогнулись. Собрались в кулак. Я проделала это восемь раз, прежде чем смогла снова взять иглу и нить, не боясь лишиться руки.
Я бы выдерживала эту пытку каждый час, если бы это значило, что я создаю нечто осязаемое. Нечто, что нельзя у меня отнять. Что-то, за что я могла бы ухватиться и назвать своим.
Передо мной пять ярдов занавеса. Маркер для ткани лежал без колпачка у моего бедра. Я уронила иголку и нить, взяла маркер и размашистым движением провела им по ткани.
Не пишет.
Я потрясла его и попробовала снова.
По-прежнему пуст.
– Твою мать.
У меня не было денег на новый, а следующая зарплата придет только через неделю.
– Что случилось?
Я отключила Рида от громкой связи и прижала телефон к уху.
– В маркере кончились чернила. Ничего страшного. Это развлекательный проект.
Все мои проекты были развлекательными, включая это платье с баской, скроенное из шторы. У меня было ноль дизайнерских заказов и целая стопка неоплаченных счетов, которые я прятала в морозилке, чтобы не видеть их. Каждый раз, когда я думала о них, у меня возникало искушение залезть в свой трастовый фонд. Я никогда не поддавалась искушению. Благодаря своему упрямству и условиям, которые мать повесила над моей головой, словно отравленную омелу.
Напряжение в шее было еще одним знаком того, что мне нужно сосредоточиться, иначе я умру от сердечного приступа раньше, чем мне исполнится двадцать три. Из-за дерьмовой планировки и неспособности оплачивать счета за кондиционер жара здесь стояла невыносимая, несмотря на прохладу в десять градусов снаружи.
В моей студии площадью двести квадратных футов всегда было либо слишком холодно, либо слишком жарко, но при арендной плате в сто долларов в месяц у меня не было причин жаловаться. И начальника, которому можно было бы пожаловаться, рядом нет.
Телефон звякнул уведомлением от приложения «Объединенный Истридж».
Бенкинерсофобия: Я наконец узнал, кто такая Дурга. Богиня войны? Прошу, скажи мне, что у тебя есть сари.
Я фыркнула, не успев сдержаться. Три года назад «Истридж фонд» назначил моим анонимным другом по переписке Бена. Я не должна была устанавливать это приложение. Я не была жертвой. Я была дочерью того, чьими жертвами стали многие.
Но я была одинока и немного пьяна, мне не хватало двух долларов на оплату счетов за коммунальные услуги, и я куталась в рваное одеяло, чтобы согреться.
Прямо скажем, я отчаянно нуждалась в утешении.
Я хотела остановиться. Правда. Но Бен оказался тем, кого мне так не хватало, – другом. Иногда казалось, что мы – один разум в двух телах.
Одной ночью, когда флирт превратился во что-то опасное, мы заставили друг друга кончить одной лишь грязной перепиской. И что ж, это был кролик, которого никто из нас не мог засунуть обратно в шляпу.
Я быстро настрочила сообщение Бену.
Дурга: Ты три года ждал, чтобы узнать, что значит мой ник? Я нагуглила Бенкинерсофобию в первый же день.
Бенкинерсофобия: И?
Дурга: Ты не знаешь, что означает твое имя?
Бенкинерсофобия: Я использовал генератор имен пользователей. У меня нет времени для таких глупостей.
Но нашел время узнать, что такое «Дурга». Я закатила глаза, но улыбка тронула уголки моих губ.
Дурга: Бенкинерсофобия – страх не получить письмо из «Хогвартса» в свой одиннадцатый день рождения. Я была уверена, что сорвала куш, нарвавшись на «поттеромана». У нас было бы о чем поговорить.
Бенкинерсофобия: «Поттероман»?
Дурга: Боже, твое незнание культурных отсылок ужасает. Всегда можно поменять ник. Возможно, «Невпечатленный» подойдет тебе больше.
Бенкинерсофобия: Невпечатленный. Никогда раньше меня не упрекали в подобном, но не доверяй чужим суждениям. Всегда составляй свое.
Мои губы приоткрылись, а щеки вспыхнули, прежде чем я напомнила себе, что даже не знаю, как он выглядит. Я набрала ответ, удалила его, набрала снова, удалила, затем остановилась на одном слове.
Дурга: Правила.
Пот выступил у меня на ладонях, когда я вспомнила подарок, который он прислал мне: вибратор, который я прятала под матрасом. Он нашел способ обойти правила анонимности «Истридж фонд», отправив его мне службой доставки, которая хранила анонимность отправителя. Как будто нам нужно было что-то еще, чтобы обеспечить мне ночное удовлетворение.
Бенкинерсофобия: К черту правила. И нет, никогда не думал сменить ник. Перемены подразумевают сожаления, а я ни о чем не сожалею.
Дурга: Никогда?
Бенкинерсофобия: Нет.
Дурга: Чушь собачья.
Рид застонал.
– Эмери, ты вообще меня слушаешь?
Упс. Как долго я игнорировала Рида?
От раскаяния у меня задергались пальцы. Рид ничего не знал о Бене. Никто не знал. В этом был главный смысл. Черт, это было единственное жесткое правило «Истридж фонд». Анонимность. Это значило: никаких встреч, никаких деталей, позволивших бы раскрыть анонимность.
Я снова включила громкую связь, бросила свой старый смартфон на потрепанный матрас и помассировала затылок.
– Да. Извини. Я отключилась.
– С тобой это часто.
Его очевидное разочарование ранило меня, чувство вины не было для меня чем-то новым. Мы с Ридом договорились вместе поступать в Дьюкский университет. Вместо этого я уехала в университет Клифтона в Алабаме и ничего не сказала ему.
Жители Истриджа ненавидели мою семью – и меня по умолчанию. Те же люди, которые поступили вместе с Ридом в Дьюкский университет. Мне нужно было уехать из Северной Каролины. Так далеко от братьев Прескотт, «Уинтропского скандала» и Истриджа, насколько позволит мне мой кошелек.
Четыре года назад я бы смогла уехать далеко.
Затем папа стал фигурантом публичного совместного расследования ФБР и Комиссии по ценным бумагам и биржам по обвинению в хищении и фальсификации акций, а также злоупотреблении полномочиями в управлении принадлежавшей ему текстильной фабрики – той самой, что обеспечивала работой почти всех в городе.
У папы все еще были деньги – много, – и у матери тоже, но я не хотела иметь ничего общего с грязными деньгами, которые стали еще и кровавыми после смерти отца Рида и Ангуса Бэдфорда.
– Кто звонит другому человеку с поручением прочитать почту? Я не твой секретарь, – проныл Рид.
Казалось почти странным, как мы притворялись, что все было в порядке, что действия моего отца не привели к смерти его отца, пусть даже косвенно. Я знала, что не отец заставил сердце Хэнка остановиться… точно так же я знала, что этого никогда бы не случилось, если бы Хэнк не испытывал такое напряжение из-за потери сбережений всей своей жизни и не был вынужден работать на трех работах, чтобы вернуть их… и обеспечить обучение Рида в университете.
– Я знаю. Мне жаль. – Я прикусила губу и сдержала извинения, потому что, как всегда, я имела в виду нечто большее, чем то, за что я должна была извиняться. «Мне жаль, что я слишком труслива, чтобы читать собственные письма. Мне жаль, что я облажалась с твоим братом. Мне жаль, что так вышло с твоим отцом». – Но я буквально не могу заставить себя читать почту.
Щелк.
Щелк.
Щелк.
С каждым щелчком его клавиатуры росло мое беспокойство.
– Хорошо. – Он тяжело вздохнул. – Заголовок: «Эмери, приготовьтесь к успешному погашению долгов».
За стеной, будто почуяв мое беспокойство, залаял чихуахуа моего соседа. Сквозь тонкие стены я услышала, как сосед закричал на щенка, но он лишь залаял громче. Моим тотемом стал трехмесячный чихуахуа, который весил фунт три унции и откликался на имя Мучача. (На самом деле Мучача был не маленькой сукой, а кобелем с вполне настоящим членом – я видела пару раз, как он его вылизывал.)
Я выключила громкую связь и поднесла телефон к уху.
– Я знаю, что там в заголовке, – огрызнулась я, когда Мучача наконец перестал лаять. – Черт. Извини.
Бедность гнетет – люди часто говорят эту фразу, но никогда не понимают смысл, пока не становятся бедны сами.
Неоплаченные счета всегда находят способ прокрасться в твое сознание, когда ты стоишь перед кассиршей продуктового магазина, задерживая очередь, пока она зачитывает цифру, до которой тебе не хватает нескольких долларов. Желание, чтобы земля разверзлась и поглотила тебя целиком, становится неотъемлемой частью твоей жизни.
На самом деле я знала, что будет в письме. Я закончила семестр раньше, и мой шестимесячный студенческий кредит скоро закончится. Мне нужна была работа. Предпочтительно – вдали от дома, но, кажется, никто в этом штате не даст мне ее.
Фамилия Уинтроп вызывала лишь ненависть в Северной Каролине. Не без причины. Слишком много жизней пошло под откос, включая – напомнила я себе в миллионный раз – жизнь отца Рида.
– Ты в порядке, Эм?
Мне никогда не отблагодарить Рида за его терпение, особенно когда я становлюсь похожей на Халка, а в последнее время это случается часто.
– Да. Продолжай, пожалуйста. – Я играла со своими волосами, которым позволила отрасти и вернуться к натуральному цвету. В первую очередь у меня не было денег на мелирование и краску для волос. Кроме того, мне никогда не казалось, что светловолосой копией матери я выгляжу лучше.
– Как только окончится льготный период вашего кредита, начнутся ежемесячные выплаты. Бла, бла, бла. – Я ждала, что он дочитает. – В общем, ты должна начать выплачивать кредит где-то через две недели.
– Дерьмо.
Я прокляла себя за то, что получила степень в дизайне, тогда как рынка дизайнеров одежды на Юге практически не существовало, и за то, что я не согласилась на работу с минимальной зарплатой, которую мне предложили на прошлой неделе. В свою защиту могу сказать, что при таких расценках я могла с тем же успехом работать в закусочной «Дэя Ди» официанткой на роликах, чем сейчас и занималась.
– Ты могла бы работать на Нэша, – предложил Рид, но я могла представить, насколько ему не нравилась эта идея.
Я не понимала, что случилось между ними. И мне казалось неуместным спрашивать. Как бы ни мучило меня любопытство. Часть меня вечно задавалась вопросом, не из-за меня ли это, но я бы ни за что не спросила.
Я покачала головой, хотя он и не мог меня видеть.
– Нет.
– Почему нет?
«Потому что спустя четыре года это все еще унизительно».
Я не разговаривала с Нэшем Прескоттом с той ночи в спальне Рида. Не то чтобы мы много общались до этого. Он всегда оставался для меня старшим братом Рида Прескотта. Недостижимым. Запретным. Тем, о ком я никогда не задумывалась.
До тех пор, пока он не подарил мне лучший секс в моей жизни, и я все еще прокручивала его в голове, когда ночи в Алабаме становились слишком холодны и не оставалось ничего иного, кроме как фантазировать, чтобы согреться. Однажды, когда Бен отправил мне кучу грязных сообщений, я представила над собой Нэша.
Я покачала головой и снова взялась за дешевые нитки, купленные на барахолке.
– Потому что он твой брат, и это странно. Плюс ты его ненавидишь.
«Я тоже ненавижу его».
– Я не ненавижу его, – солгал Рид, – что касается прочего, это ужасная причина отказываться от возможности, за которую большинство готово убить.
Я ненавидела этот его тон «ты не лучше прочих», появившийся у него в то время, когда мы были лучшими друзьями и я вращалась в высшем обществе. Но хуже всего то, что он был прав.
Я оставила своих родителей и их деньги, как только мне исполнилось восемнадцать, но эта непоколебимая вина мучила меня. Она напоминала, что я все еще имела больше привилегий, чем заслуживала. У меня была крыша над головой, степень бакалавра и несколько пачек макарон в шкафу.
Откровенно говоря, были знаки, которые я игнорировала, разговоры, которые я случайно слышала, и части головоломки, которую мне следовало сложить, но я этого не сделала. То, что мать никогда не хотела, чтобы я ездила на фабрику. То, что отец выставлял меня из кабинета всякий раз, как приходил его деловой партнер Бальтазар. Тайный спор матери, папы и Бальтазара, который я услышала всего за несколько недель до того, как ФБР и Комиссия по ценным бумагам нагрянули в наш дом.
Когда мама усадила меня и сказала, что папа обманул всех, что она бросает его и что они с Бальтазаром пытались остановить его, я ей не поверила. Чертово ФБР расследовало деятельность папы, и все же я любила его с преданностью, которой он не заслуживал.
Он обманул своего делового партнера. Он обманул город. Он обманул мою мать. И он обманул меня.
Что было самым худшим? Мое безразличие сделало меня таким же соучастником «Уинтропского скандала», как и отец. На втором году обучения в школе Истриджа, после угрозы взрыва, которая, как оказалось, была планом для спасения Тедди Григера от экзамена по физике, администрация школы провела собрание совместно с полицейским управлением Истриджа.
Офицер Дарем произнес дурацкую речь о том, что мы должны быть взрослыми, нести ответственность и заботиться друг о друге. Он высказал одну мысль, которая много лет спустя звучала у меня в голове, когда я лежала одна в постели и особенно чувствовала себя мазохисткой.
«Если вы что-то увидели, скажите об этом. Это не просто лозунг. Это кредо. Нет такого понятия как “невинный свидетель”».
Я не была невинным свидетелем.
Мой вздох превратился в долгий выдох, когда я скатала свои дизайнерские материалы в ком и оставила их у матраса.
– Если под «ужасной причиной» ты подразумеваешь «ужасно вескую», то да, я согласна. – Я не могла бы сказать это более раздраженно, даже если бы выпятила нижнюю губу.
– Зрелая. – Я почти слышала, как Рид качает головой. – Что ты с ним не поделила? Знаешь что? Не отвечай. Нэш не узнает, что ты там работаешь. Компания огромная, ты будешь работать под именем Эмери Родес. Плюс ты не видела его четыре года, и сейчас ты выглядишь совершенно иначе.
– Хочешь сказать, «ужасно».
Мать напоминала мне об этом в своих ежемесячных электронных письмах.
Легка на помине…
Мой телефон пикнул новым звонком. Я отняла его от уха и посмотрела, кто звонит. Мама мигала на экране, фото высокого разрешения в портретном стиле на фоне «Общества молодежи Истриджа».
Она, вероятно, звонила, чтобы выведать, не навестила ли я, наконец, папу или не хочу ли я позавтракать с ней и ее дружком Бальтазаром.
То есть дядей Бальтазаром.
То есть деловым партнером моего отца, дядей Бальтазаром.
То есть человеком, который был так близок к моей семье, что с самого моего рождения мне велено было называть его «дядя Бальтазар».
Я не разговаривала с матерью уже несколько месяцев и не планировала начинать сейчас. Я скорее поговорила бы с папой.
«Анагапезис.
Эстет.
Югэн.
Гумуссерви».
Бормоча красивые слова, от которых мне становилось легче, я отклонила звонок и вновь прижала телефон к уху как раз вовремя, чтобы услышать смех Рида.
– Я этого не говорил.
Женский голос раздался фоном на линии. Я поморщилась, рассеянно потирая грудь прямо над тем местом, где жило мое ревнивое сердце. Я не ревновала потому, что хотела Рида. Я знала, что этот поезд ушел, когда я нырнула в постель не к тому Прескотту.
Ревность подпитывало одиночество. У матери был дядя Бальтазар. У Рида была Бэзил. А у меня – сломанный обогреватель, бесконечный запой сериалом «Друзья» на аккаунте «Нетфликса», оставшемся мне от моего бывшего с первого года обучения в университете. Я с ужасом думала о том дне, когда он поймет, что я все еще пользуюсь им, и сменит пароль.
– Это Бэзил? – Я закусила прядь волос, мерзкая привычка, за которую мать отреклась бы от меня. – Передай привет от меня.
Мы оба знали, что я неискренна. Он думает, будто Бэзил не нравится мне из-за того, как она относилась ко мне в старших классах, а я позволяю ему считать так, не раскрывая правды, которая заключалась в том, что, по моему мнению, он заслуживал лучшего.
И даже чихуахуа моего соседа был бы лучше.
Когда я бросила Рида ради Клифтонского университета, Бэзил и практически все остальные богатые выпускники Истриджа последовали за ним в университет Дьюка.
С тех пор они были вместе, в двух секундах от того, чтобы пожениться и завести идеально воспитанных светленьких голубоглазых детей. Не необузданных, диких, черноволосых, с гетерохромными глазами демонов, которых, вероятно, рожу я.
– Она говорит, с твоей стороны глупо не устроиться на работу к Нэшу.
Еще одна ложь от Рида.
Когда мы начали врать друг другу?
– Нет, она этого не говорила.
Если Бэзил Беркшир и хотела кого-то больше, чем Рида, то это был Нэш. Хоть он и не был так богат, как мы: голубокровные, породистые, ухоженные для девятизначных трастовых фондов – каким-то неуловимым образом, остающимся загадкой для всех, к Нэшу все стремились, но он всегда оставался выше нас.
И теперь Нэш Прескотт стал до неприличия богат. Ни у кого не было объяснений тому, как это случилось, но никого это не удивило.
– Ладно, она этого не говорила, – признал Рид, – но я считаю, ты должна работать в «Прескотт отеле». По крайней мере, можешь пройти там дизайнерскую стажировку для выпусников. Ты займешься дизайном отеля, не одежды, но, по крайней мере, это твоя сфера? Ведь так? Как бы там ни было, это хорошая, оплачиваемая работа. Нэшу даже знать об этом не обязательно, если ты считаешь это неловким. Я могу попросить Делайлу все устроить. За ней должок.
«Нищим не приходится выбирать.
Нищим не приходится выбирать.
Нищим не приходится выбирать».
Я мысленно повторяла эту мантру. Будем реалистами, я – гребаная нищенка. Возможно, останусь ею до конца своих дней.
– Делайлу? – Самая большая дыра в одеяле стала больше, когда я принялась играть с распустившимися нитями.
Глава его юридического отдела и его лучший друг, хотя сам он отрицает это, капризный мудак. Они открывают новый отель в бухте Хейлинг. Это в Северной Каролине, но достаточно далеко от Истриджа, чтобы… – Рид смолк, но я поняла, о чем он.
– Я подумаю об этом, – смягчилась я, прежде чем закончить звонок, прежде чем на моем телефоне всплыло оповещение об еще одном письме. На этот раз – о платеже в две тысячи долларов.
Твою мать.
Я немедленно нажала повторный набор номера.
– Да?
Я проигнорировала удивленный тон Рида и шепоток Бэзил.
– Договорись обо всем, пожалуйста.
Клянусь, появись я голой на выставке в Метрополитен-музее, мое сердце не билось бы так сильно.
– Просто сделай это, пожалуйста, – добавила я, когда почувствовала, что сейчас он начнет выпытывать, почему я так быстро передумала.
– Под именем Эмери Родес?
Родес была девичьей фамилией моей бабушки. Я жила под ней с тех пор, как покинула Истридж. Уинтропы не были особенно известны в этой лесной глуши, в такой дали от Алабамы; вернув свои волосы к их натуральному черному цвету, я пережила большую часть своего обучения, и никто меня не узнал.
Хотя в последний месяц… Никому такого не пожелаю. Даже Бэзил, мать ее, Беркшир.
Я зажевала новую прядь волос, гадая, как попросить, чтобы это не выглядело нелепо. Выпалила:
– Прошу, не говори Нэшу.
– Хранить секреты от брата? Легко.
Без колебаний.
Абсолютно.
Риду нравилось общение с людьми. В то время как я в университете оставалась полным отшельником, Рид вступил в братство, ходил на вечеринки, и друзей у него было больше, чем позволял «Фейсбук». Но последние несколько лет он любил всех, кроме собственного брата.
– Что случилось между вами? Вы были близки.
Я нарушила негласное правило. Задала вопрос, который, инстинктивно знала, не должна была задавать.
– Ничего.
Плоско.
Безэмоционально.
Не как Рид, и все же чем-то – как Рид.
Какой-то шорох в трубке заполнил мои уши, и инстинкт подсказал, что он больше не будет говорить.
– Слушай, мне пора. Я поговорю с Делайлой. Это правильное решение, – заверил меня Рид, прежде чем повесить трубку.
Я знала, что он был прав. В Клифтоне, штат Алабама, не было рынка труда для неопытной двадцатидвухлетней девицы со степенью в области дизайна, а в Истридже, штат Северная Каролина, для меня вообще ничего не было. Стажировка в «Прескотт отеле» дала бы мне фору, и было бы глупо от нее отказаться. Но мысль о том, чтобы снова увидеть Нэша, работать на него…
Я зарылась лицом в подушку и закричала, прежде чем зло взглянуть на себя в зеркало. Отчаяние гармонировало с моими черными как смоль волосами.
Телефон звякнул. Бен. Единственный человек, с которым я могла обсудить свое фиаско с Нэшем Прескоттом, но мне казалось странным использовать приложение Нэша, чтобы говорить о сексе с Нэшем.
Бенкинерсофобия: Я не менял ник, потому что он напоминает мне о девушке, которую я знал когда-то.
Мои пальцы дернулись от острого желания узнать больше, но я сдержалась. Лучше мне было ничего не знать.
Дурга: Если бы ты менял ник, на какой бы ты его сменил?
Я целый час ждала, пока он ответит, и когда он ответил, зеленая точка онлайна рядом с его ником стала красной.
Бенкинерсофобия: Сизиф.
Сизиф.
Падший царь.
Лжец.
Изменник.
Вполне объяснимо.
Глава 9
Нэш
Односложное имя было первым признаком того, что я не должен был доверять Фике.
Его имя напоминало мне об Эмери Уинтроп и ее страсти к непонятным словам, и это должно было стать вторым признаком.
«Фика» в шведском языке – это мгновение, в котором нужно остановиться и проявить благодарность за все хорошее в жизни, что должно было стать третьим признаком.
Для начала, в жизни нет ничего хорошего.
А Фика даже не швед.
Белый, словно «Чудесный хлебец», уроженец Северной Каролины, подражатель Кита Марса, бывший истриджский шериф, уволенный почти двадцать лет назад, примерно тогда, когда я впервые потрогал сиськи.
– Я думаю, тебе следует прекратить этот твой крестовый поход. – Завеса челки скрывала один глаз, пока он не откинул ее в сторону. Он напоминал братьев Джонас до того, как они поняли, что выпрямление волос – для баб. Кожаное кресло скрипнуло под его весом, когда он наклонился вперед и взгромоздил локти на мой рабочий стол, достаточно близко, чтобы я увидел в его глазах собственное отражение. – Это разрушает тебя. В твоих глазах нет света. Я не думал, что это возможно, но каждый раз, когда я тебя вижу, все становится только хуже, Нэш.
Фика похлопал себя по карманам в поисках раковых палочек, которые убивали его легкие. Когда он не нашел сигарет, щелкнул одной из множества резинок, основавших колонию по всей длине его предплечий.
– Я пригласил тебя к себе в четыре часа утра не для того, чтобы услышать твое мнение обо мне. Я нанял тебя работать, – проводя пальцами по стопке стодолларовых купюр передо мной, я наблюдал, как глаза Фики следуют взглядом по бледному, запавшему лицу Бенджамина Франклина. – Я говорю тебе, что делать. Ты получаешь деньги. Так это работает.
Разорвав бандерольную ленту, я поднял купюры и развернул их веером, пальцы коснулись каждой сотенной, а их было много. Мне следовало проявить милосердие, но при упоминании Уинтропов я чувствовал только ярость.
Судмедэксперт признал причиной смерти моего отца сердечный приступ, но он не упомянул о трех работах, которые привели к этому. Если бы они с мамой не потеряли свой дом, работу и сбережения, папа был бы жив, а я бы в каждый свой визит не заставал маму уставившейся затуманенным взглядом на пустой обеденный стол.
Насколько я мог судить, Уинтропы убили Хэнка Прескотта.
Дело закрыто.
Возмездие грядет.
Челюсть Фики дернулась, когда я открыл ящик стола и уронил деньги внутрь, а затем захлопнул его с громким стуком.
Я верил, что власть сильнее милосердия. У людей были потребности, а тот, кто мог удовлетворять их, управлял людьми.
Фика нуждался в деньгах. Второй раз рак ему диагностировали восемнадцать месяцев назад. Рак вытянул жирок с его щек так, что Фика напоминал скорее упыря, чем живого человека. С тех пор, как у него наступила ремиссия, он немного прибавил в весе, как и в долгах по медицинским счетам, суммы которых хватило бы профинансировать государственный переворот в стране третьего мира.
Честно говоря, раньше мне никогда не приходилось давить на деньги. Я совершил несколько не совсем законных поступков, чтобы стать генеральным директором и основателем компании, которую в прошлом году «Форбс» оценил более чем в миллиард долларов, и Фика проделал блестящую работу, заметая мои следы.
То, что я до сих пор не оказался в тюрьме, само по себе было удивительно.
Я просил его сделать кое-что. Он делал. Так это работало.
До сих пор.
– Проглотил бракованную дозу химии? – Я поднял вторую пачку сотенных и надорвал край одной купюры, потому что мог… и это заставило Фику нервничать – практически чудо для того хипповатого чувака, в которого он превратился после того, как победил рак в первый раз. – Ты забыл, как разговаривать на английском? Транзакции требуют обмена, и чтобы ты получил это, – я потряс стопкой банкнот, – ты должен дать мне то, о чем я прошу.
– Слушай, чувак… – Он взглянул на деньги, прежде чем покачать головой. – Я понял. У тебя зуб на Уинтропов, не без причины, но из поисков Гидеона Уинтропа не выйдет ничего хорошего. Поверь мне.
Я никому не доверял, и это была еще одна причина, по которой Гидеон должен был исчезнуть. Я не имел в виду – умереть. Смерть была простым выходом: долгое, затянувшееся страдание доставило бы мне больше удовольствия.
Фильмы вроде «Заложницы» и «Джона Уика» искажали представления масс о мести. Она не свершается за один день. Как всякая стоящая вещь, месть – истинная месть, та, которая должна уничтожить жертву, – занимает время.
Например, космическая гонка, начавшаяся в тысяча девятьсот пятьдесят пятом. «Апполон 11» достиг Луны только в тысяча девятьсот шестьдесят девятом. Потребовалось более четырнадцати лет, чтобы приземлиться на Луне. Четырнадцать лет. Не всякая собака проживет столько.
С другой стороны, свою месть я строил всего жалких четыре года.
– Мне не нужна лекция о морали, Фика. – Его руки тряслись, когда я говорил, но я не пощадил его. – Ты нашел Гидеона.
– Нашел. – Он потеребил нижнюю губу и принялся зачесывать челку парика а-ля братья Джонас, пока тот не съехал слегка набок. – Иногда люди совершают дурные поступки из благородных побуждений.
Аргумент человека, который брал взятки на посту шерифа, чтобы оплатить лечение рака.
Сколько вещественных доказательств он украл? Скольким богатым жителям Истриджа позволил остаться на свободе? Если бы к нему пришел Гидеон, он бы и его преступления смел под ковер?
Расстегнув манжеты, я закатал оба рукава, пока не показалась татуировка на левой руке.
«Искупление».
Моя дерзкая, непримиримая правда.
Фика уже однажды неверно истолковал значение, и я позволил ему сделать это снова, когда его взгляд опустился к слову, а потом вернулся к моему лицу.
– Я не стану тебя обманывать, – начал он, сложив руки церковной колокольней.
– И не надо.
– Я нашел Гидеона Уинтропа. – Фика уронил руку на свои джинсы, мать их, уже лет пятьдесят как потертые, и принялся перебирать растрепанную бахрому на коленях. – Кажется, он счастлив и процветает. Он часто посылает дочери электронные открытки. У него новые друзья, новые соседи и даже новый золотистый ретривер. Все знают о его прошлом, но не чураются его. В благодарность он относится к ним хорошо. Никогда раньше не видел, как он улыбается. Он обрел свой собственный рай, Нэш.
Я хотел сровнять это все с землей.
Уничтожить его дочь.
Украсть его деньги.
Рассорить его с друзьями.
Снести дома его соседей.
Украсть его проклятого золотистого ретривера.
Если все это у него есть, я хотел видеть, как он страдает, когда я отниму это.
– Все это хорошо и прекрасно, но я плачу тебе не за то, чтобы ты дал мне краткое жизнеописание Гидеона. – Я налил каждому из нас по стакану «Боумора» тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года и толкнул один стакан к Фике, зная, что ему хотелось бы выпить, но он не может, спасибо диете, на которую посадил его врач. – Я просил тебя найти его для меня. Где. Он?
Он посмотрел на виски, его рука дернулась, прежде чем он вонзил ее в свое худое бедро.
– Не могу сказать тебе, парень.
В этом году мне исполнится тридцать три, а он все еще видит меня двадцатипятилетним парнем, который явился к нему с дикими обвинениями в адрес Уинтропов.
Невероятно.
– Почему.
Я требовал, не спрашивал.
Слово скользнуло в спертый воздух сквозь стиснутые зубы. Я постучал по столу, привлекая его внимание к пачке сигарет, которую положил с одной лишь целью – нервировать Фику. Я никогда не курил, но соблазнительно было представлять, как он занервничает.
«Вскипел» не характеризовало меня в достаточной мере. Будь я вулканом, я бы извергал лаву, облако пепла размером с луну зависло бы над нами, когда я поджарил бы Фику до хрустящей корочки. Но я удовлетворился лишь тем, что вытащил из стола десять тысяч и бросил деньги в камин с точностью человека, швырявшего все подростковые годы из окон разное дерьмо и выпрыгивавшего за ним следом, когда мужья возвращались домой слишком рано.
В бухте Хейлинг у меня строился отель, в Сингапуре велись переговоры по контракту, а к восходу солнца нужно было уволить четырех поставщиков. Остановка в моем доме в Истридже для встречи с Фикой занимала последнее место в списке моих дел. Мое время было чертовски ценно, чтобы им мог распоряжаться забывший свое место бывший коррумпированный полицейский чиновник в парике а-ля братья Джонас.
Фика кинулся за деньгами, но пламя пожрало их, яркие искры брызнули на нас из-под каминной полки. Он хныкал, пока пачка горела, превращаясь в дым и пепел.
Бессмысленно.
– Мне жаль тебя, парень. – Когда последняя банкнота превратилась в пыль, Фика повернулся ко мне и сел на кожаную оттоманку рядом с огнем, покачивая головой так, словно я – его сын и мое существование разочаровывает его. – Знаешь, что значит «Фика»? Одно из значений – «выпить кофе», но есть и другое. Это образ жизни. Остановись. Выпей кофе. Насладись одиночеством. Насладись компанией. Ты не можешь оценить, что имеешь сейчас, если сосредоточен на том, что потерял в прошлом.
Я встал, оттолкнув кресло ногами и вспомнив четвертую причину, по которой я не должен был доверять Фике. Он ориентировался на моральный компас, искаженный идиотской точкой зрения. Он, в конце концов, относился к тому типу сумасшедших, которые круглый год слушают и распевают рождественские гимны.
– Прежде чем ты процитируешь еще хоть одно наркоманское печенье с предсказанием, скажу, что Хэнк Прескотт – не тот человек, которого можно забыть. – Я открыл дверь кабинета и пристально смотрел на Фику, пока он не понял намек и не ушел без пятидесяти тысяч долларов, которые получил бы, если бы рассказал мне о местоположении Гидеона Уинтропа, как и было обговорено. – Знай свое место.
Хлопнув дверью как раз в тот момент, когда он выходил, чтобы он почувствовал удар по спине, я собрал документы в дипломат для поездки в бухту Хейлинг и обдумывал очевидное. Эмери знала, где живет Гидеон. Гидеон и Вирджиния расстались вскоре после того, как разразился скандал, но Гидеон все еще слал сообщения дочери.
Лишить человека его состояния, достоинства и счастья – форма искусства, и как все формы искусства, она требовала большого терпения и страданий. У меня было терпение, но я не хотел больше страдать.
Эмери Уинтроп, с другой стороны, представляла собой идеальную сопутствующую цель.
Я мог бы сломать ее дух пополам и не почувствовать ни капли вины.
Грех номер один.
Она знала о занятиях своего отца. Я подслушал, как ее родители обсуждали это в ночь, когда Рид едва не попал за решетку.
Рид вернулся домой, Эмери спряталась в своей комнате, а я снова обнаружил себя за тигриной задницей и, прислонившись к Дионису, слушал, как спорят Вирджиния, Гидеон и папаша мелкочленного Эйбла.
– Если Эмери узнает, я брошу тебя, Вирджиния, и отсужу у тебя все, что есть, Картрайт, – тон у него был ровный и действительно угрожающий.
– Я тебя умоляю, – на лице Вирджинии проявились такие эмоции, совершенно не соответствующие ее мнимому образу светской львицы, которые даже ботокс был не в силах скрыть, – о на уже знает. Почему, ты думаешь, я послала ее к этому психологу? Чтобы она не дурила.
Гроссбух, с тех пор как я его украл, покидал мой нагрудный карман лишь раз, и я чувствовал, как его жар обжигал мою грудь. Эмери Уинтроп знала об афере своих родителей, и я… Тем вечером я совершил две ошибки, которые не мог исправить.
Грех номер два.
В тот день, когда Комиссия по ценным бумагам и ФБР нагрянули в поместье Эмери, она, стараясь прикрыть своего отца, привела агентов в коттедж моих родителей и перечислила все наши имена: Бетти, Хэнк, Рид, Нэш. Они стояли перед почтовым ящиком за забором, пялясь в нашу дверь, но я услышал достаточно.
Я нырнул в лабиринт и достал бухгалтерскую книгу, которую спрятал, чтобы какой-нибудь уполномоченный чурбан не нашел ее.
У меня был план, как искупить свои грехи.
У меня был план, как помочь своим родителям, Истриджу, всем.
У меня был план.
Потом умер папа.
И я был виновен в этом так же, как Уинтропы.
Глава 10
Эмери
Богатство.
Никогда не осознавала, что у него есть запах, но я была вдали от Истриджа так долго, что едва узнала знакомое зловоние, когда оно ударило мне в ноздри. До прошлой недели я никогда не бывала в «Прескотт отеле». И у меня не было намерения переступать снова его порог после того, как я окончу стажировку.
Он весь бы окутан запахом богатства, от которого я так усердно хотела дистанцироваться.
Такого привлекательного. Такого хрупкого. Такого непрочного.
Богатство напоминало мне хрустальный шар. Идеальный мир, заключенный в хрупкое стекло, который разлетится вдребезги, если обращаться с ним слишком грубо. Точно так же четыре года назад рухнул мой мир.
Все говорило о богатстве: мраморный вестибюль, высокие потолки, роскошные люстры, бассейн, вынесенный на сто футов в Атлантический океан. Тот факт, что я могла представить в этом отеле свою мать, заставил меня оглянуться через плечо, как будто я вновь вернулась из туалета в бальный зал.
Адажио для струнных и приглушенный шепот лучших представителей страны, живущих своей лучшей жизнью, достигли моих ушей.
Большая часть отеля оставалась на этапе строительства, ожидая отделки, покраски, настила полов. Невозможно было понять, стоишь ты в бальном зале или где-то еще.
За последнюю неделю я помогла завершить работу в половине номеров на шестнадцатом этаже, основной части вестибюля и бального зала, где должен был состояться маскарад, о чем мой босс сообщил нам в последнюю минуту.
Мы были дизайнерами и не имели отношения к организации мероприятий. Но Шантилья рассматривала маскарад как возможность закрепить свое имя в ряду ведущих дизайнеров Америки. Я видела ее завуалированную попытку выяснить, кто есть кто в Северной Каролине на этом ускоренном строительстве отеля.
Самым ужасным было то, что Рид обещал, что я не пересекусь с Нэшем, и тем не менее я чувствовала его здесь сегодня вечером с интимной, сверхъестественной точностью, которой у меня не должно было быть.
Когда я проходила мимо группы мужчин, обсуждавших цены в Китае, мою кожу покалывало от ощущения, будто за мной наблюдают.
Я чувствовала это весь вечер: пару глаз, следивших за каждым моим шагом. Я хотела сбежать. Но мне нужны были деньги на еду, счета и кредиты.
Резко развернувшись, я не дала наблюдателю возможности скрыться раньше, чем я замечу его. Два карих глаза наблюдали за мной с третьего от меня стола. Их обладатель отсалютовал мне бокалом. Я изо всех сил пыталась разглядеть с расстояния его лицо под широкой маскарадной маской изумрудного цвета, но я знала, что это не Нэш.
Глаза не те.
Ресницы слишком короткие.
Волосы лежат слишком аккуратно.
И мурашки не бегали по моим рукам.
Никто из нас не отвел взгляда, даже когда зрение мое затуманилось и я произнесла про себя «криптоскопофилия». Желание тайком заглядывать в окна домов, когда проходишь мимо. И вот я так же очень хотела заглянуть под маску.
Незнакомец выбил меня из колеи, как будто мой мозг знал нечто, чего не знала остальная часть меня. Безрассудная. Дерзкая. Глупая. Я бы не стала спорить ни с одной из этих характеристик, когда вставала в позу, вздернув подбородок, вызывая его подойти ко мне.
Рид всегда ненавидел эти черты во мне, но я никогда не могла противостоять им. Я родилась борцом, что объясняло, почему я никогда не сдавалась и не опускала взгляд, если только меня не хватали за руку и не разворачивали лицом к стене.
Бесчисленные политики расхаживали по залу в своих туфлях от Оберси и с искусственно отбеленными улыбками, добиваясь голосов богатых избирателей, которые ожидали милостей в обмен на свои деньги. Бизнесмены, одетые в «Дормейль», переходили от группы к группе, заключая инвестиционные сделки и поддерживая деловые контракты, заключенные ранее.
Возле открытого бара светские львицы обсуждали интрижки и сплетничали о ничего не подозревающих жертвах, одетых в платья прошлого сезона. Более сотни человек находилось со мной в зале, но Шантилье удалось зажать меня в углу. Она измучила меня проблемами, которые я не собиралась решать.
Мою кожу все еще покалывало, и я боролась с искушением обернуться и посмотреть, наблюдает ли еще за мной человек в маске. Хуже… я бросила ему вызов. Признаю, что за последние четыре года я стала более безрассудной. Впрочем, такой я была всегда.
– Где, мать ее, икра? – Шантилья размахивала руками, пока с ее плеча не соскользнула бретелька платья. Когда я попыталась избавиться от ее общества, она последовала за мной и прижала меня к стене. – Твою мать! Нам нужна икра. – Ее неугомонные руки указывали на толпу гостей позади. – Кто облажается, если гости пожалуются на то, что нет икры? Я! Мне нужна, мать его, икра, Родес.
Она умудрялась разговаривать исключительно матом, сохраняя при этом смысл в предложениях. Ее ванкуверский акцент становился сильнее с каждым выкрикиваемым словом. Она напоминала мне Плаксу Миртл, и я не могла убежать от нее, поскольку она была моей начальницей.
Я представила себя ураганом, подобным тому, что бушует обычно снаружи, но который сейчас мечется по залу, заставляя платья промокнуть насквозь, прекращая все разговоры. Ожидая, пока тишина не заполнит мои уши и я не обрету покой. Пока не смою из бального зала всех, оставив тут лишь себя и еду.
Я произнесла про себя слово «процеллус», тронув кончиком языка нёбо, и сосредоточилась на своей раскрасневшейся начальнице. От голода у меня закололо в боку. Я попыталась побороть это ощущение и проиграла, вцепившись в плечи Шантильи немного сильнее, чем требовалось. Я развернула ее лицом к одной из официанток, которую прислало нам модельное агентство.
Светлые волосы, собранные в строгий пучок на макушке, в сочетании с эффектными черными тенями и платьем-футляром, которое она носила без рубашки или бюстгальтера под ним. Она протягивала гостям поднос, но на своих шестидюймовых каблуках шла так медленно: должно быть, она не привыкла ни к каблукам, ни к работе официанткой.
– Может, один из моделей-мужчин займет ее место, чтобы она дала ногам отдохнуть, – предложила я.
Мы обе видели, как дрожат ее тонкие ноги.
Они не были такими же худыми, как у меня. Ее тело было результатом упорного труда, сконструированного стройными мышцами и загаром, который выглядел естественно, хоть я и знала по опыту, что это не так. Мои же ноги напоминали две желтоватые веточки, свидетельствовавшие скорее о бедности и недоедании.
За последние четыре года я потеряла свой даже изначально небольшой вес. Мои тазовые кости выпирали, и еда, которую я жаждала, но не могла себе позволить, дразнила меня. Моей миссией на сегодняшний вечер стало есть бесплатную еду. Я не сомневалась, что Шантилья станет мне в этом препятствовать.
– Мы не платим обслуге за то, что она берет перерывы. – Она яростно закачала головой. Подняла руки, чтобы потереть лицо, но замерла, как только ладони коснулись покрытых тушью ресниц. – Никаких перерывов, – повторила она, – для этого у нас есть бесплатный «Ред Булл» и таблетки кофеина.
На секунду она забыла о своей ненависти ко мне и бросилась за бедной официанткой, а я смогла почувствовать облегчение. Шантилья разве что не вывесила объявление о своем презрении ко мне.
Мой первый рабочий день начался с ее речи о кумовстве как о восьмом смертном грехе, и с тех пор все становилось только хуже. Я не осмелилась упомянуть, что никогда не встречалась и не разговаривала с Делайлой, потому что считаться ее знакомой было определенно лучше, чем быть знакомой Рида или Нэша. Голова Шантильи наверняка взорвалась бы, если бы она узнала, что я знакома с братьями Прескотт.
Я вынула телефон и прочла сообщение от Бена. Мой спасательный круг. Единственная ниточка здравомыслия на этой неделе.
Дурга: Скажи мне не увольняться. Мне нужна эта работа, но мой босс почти хамит мне. Это сводит меня с ума.
Бенкинерсофобия: Ты, женщина, которая велела мне проглотить галлон «ТераФлю» и не быть тряпкой, когда я решил, что умираю от гребаного птичьего гриппа, хочешь все бросить? Есть для этого какое-то слово. Ирония? Нет… О, стой. Лицемерие. Вот это слово.
Дурга: Ха. Ха. Ты такой забавный. Смейся. Я выгляжу жалко.
Одно сообщение, и мне стало лучше. Клянусь, если бы он мог продавать себя в бутылках, он стал бы так же богат, как Нэш.
Бенкинерсофобия: Ты не выглядишь жалко. Ты та, кто видит красоту в любой ситуации. Та, к кому я обращаюсь, когда стрессую и мне нужен кто-то для поднятия настроения. Кто-то настолько сильный, что я поражаюсь твоему существованию. Знаешь, кем ты не являешься? Ты. Не. Та. Кто. Сдается. Ты боец, но это нормально – не чувствовать себя бойцом постоянно. Даже воины берут передышку.
Дурга: Я почти не хочу знакомиться с тобой. Ты слишком хорош, чтобы быть настоящим.
Бенкинерсофобия: Я не такой. Я полный придурок. Но только не для тебя.
Дурга: Что, Бен ни с кем больше не бывает так мил?
Бенкинерсофобия: С моей мамой.
Дурга: А. Маменькин сынок. Вот деталь, которая рушит фантазии о горячем мужчине.
Дурга: Спасибо.
Бенкинерсофобия: Если тебя это утешит, у меня дерьмовая ночь. Я провожу ее с кончеными придурками, любимое развлечение которых – выяснять, чей капитал больше. И «как катить бочку, не получив в морду».
Дурга: Несчастье любит компанию. Наслаждайся страданием.
Бенкинерсофобия: Жопа.
Я спрятала телефон в карман с улыбкой на лице, которую Бену всегда удавалось вызвать. Теперь, когда Шантилья ушла, я развернулась в другом направлении, чуть не столкнувшись с лицом обложки «Форбс» «Тридцать до тридцати» за этот месяц.
Что я сказала Нэшу Прескотту несколько лет назад?
«Разве ты не должен быть в Нью-Йорке, открывать какое-то обреченное на провал предприятие?»
Что ж, то деловое предприятие превратилось в первый «Прескотт отель», который вскоре трансформировался во второй. Затем – в третий. Потом – в четвертый. Пока «Прескотт отель» не закрепился как один из самых известных и престижных гостиничных брендов во всем мире. Мощная сеть отелей, способная затмить такие имена, как «Хилтон» и «Кенсингтон».
Мальчик, который одалживал костюмы моего отца и проводил ночи, влезая в драки, стал королем «Монополии», забирая собственность, не дожидаясь своего хода. Мне хотелось ненавидеть его за это. Но я не могла. Не после того, что случилось с Хэнком.
Рука погладила ткань моего платья, а затем последовал комплимент, призванный задеть мое самолюбие. Я вежливо улыбнулась девушке, сказав, что ее наряд от Каролины Эррера восхитителен, хоть я и видела его сегодня на двух других женщинах, и, стащив у официанта бутерброд со швейцарским сыром, ловко увернулась от ее попытки втянуть меня в пустую беседу.
Когда я, наконец, добралась обратно до столика, незнакомец в изумрудной маске исчез. Я дала себе две с половиной секунды, чтобы предаться фантазиям о том, как украду всю еду из бального зала и пронесу ее на шестнадцатый этаж. Все мои пожитки лежали там в шкафу.
Ящик с простыми футболками «Уинтроп Текстиль».
Мой принтер для ткани.
Картонная коробка с безделушками и джинсами. Дорогие туристические ловушки типа бухты Хейлинг были мечтой инвесторов в недвижимость. Избыток маленьких помещений, втиснутых в небоскребы, а затем оцененных в пять раз выше своей реальной стоимости. Чтобы не выбирать между едой и кровом, я спала в шкафу.
Это казалось мошенничеством, но мошенничеством казалось и то, что я устроилась работать у Нэша так, что он не знал об этом.
«Нищие не выбирают, Эмери».
Протиснувшись сквозь небольшую брешь в толпе, я столкнулась лицом к лицу с одним из старых друзей папы. Он стоял в углу, его седые волосы блестели, он разговаривал с еще более пожилой парой.
– Вы думали об инвестициях через новую компанию? Фондовый рынок постоянно меняется, но в «Мерсер и Мерсер» мы всегда предвосхищаем события.
«Да, через инсайдерский трейдинг».
Я притворилась, будто ковыряюсь в носу, когда гость уставился на меня.
Папа как-то раз сказал мне, что у Мерсеров есть шпионы в каждой крупной американской корпорации, а из инсайдерского трейдинга они создали целую науку. Тогда я отмахнулась от этих слов, но теперь, в помещении, полном людей, которые поступали хуже, чем мой отец, и ненавидели его только за то, что он попался, это казалось не самым большим преступлением.
Я проскользнула мимо Джонатана Мерсера, фальшиво улыбавшегося своей любовнице, цеплявшейся за его руку темно-коричневыми ногтями. Тугой корсет моего платья в пол мешал дышать. Я взяла в баре бутылку воды, игнорируя постоянное ощущение, будто на меня смотрят, списав это на паранойю. Это чувство часто преследовало меня покалыванием кожи, начиная с последнего семестра в Клифтоне, когда все поняли, кто я такая.
Я была не в восторге от платья, которое сама сшила из черной занавески, найденной на барахолке, потому что сшито оно было из материала, не пропускающего свет и, судя по всему, и воздух. Поэтому, чтобы справиться с жарой, приходилось каждые пятнадцать минут останавливаться и пить, выбирая между водой со льдом и коктейлем с амаретто, иначе ночь была бы невыносима.
Я прижалась спиной к холодильнику, как раз там, где вырез платья обнажал участок кожи. Разрез до бедра стал еще выше от неплотно прихваченного стежка, но он сделал свою работу. Для этого мероприятия я выглядела органично, что бесило Шантилью.
Я ей ничего не сделала, но она возненавидела меня еще с того момента, как неделю назад я переступила порог здания. Я наклонила голову так, что волосы закрыли лицо, и поправила самодельную маскарадную маску. Здесь было слишком много знакомых, чтобы рисковать.
Снаружи бушевала сильная гроза, но инвесторы так беззаботно смеялись и пили, словно за окном царил полный штиль. Тем временем Шантилья отправила другого стажера убедиться, что наш запасной план на случай, если шторм прорвется внутрь, готов. Ханна всю ночь заполняла кладовку рядом с бальным залом ведрами.
В поле моего зрения появилась пара туфель, и я подняла взгляд, чтобы увидеть их обладателя, похожего на Дэниела Хэнни. Римский нос, острый карий взгляд, модельная стрижка – до жути знакомые отголоски прошлого, которое я бы предпочла похоронить.
И все же по коже побежали мурашки.
Я попыталась и не смогла вспомнить, кто это.
Шантилья заметила меня с другого конца зала, когда он протянул мне руку.
– Брендон. Брендон Ву.
Он говорил без акцента Северной Каролины, который мне так нравился, его голос был лишен индивидуальности и проштампован лейблом «общеамериканский». Обычный. Скучный. Еще один ключ к разгадке головоломки, которую я так хотела сложить в своей голове.
Я готова была поклясться, что откуда-то знаю его. Еще один беглый взгляд на его черты не принес никаких результатов. Я ненавидела головоломки, которые не могла разгадать. Лучше мне было не обращать на него внимания, а переключиться на еду. Желание сбежать из отеля, подышать свежим после дождя воздухом сводило пальцы ног, заставляя зарываться ими глубже в мои конверсы.
Брендон держал руку протянутой, спокойно улыбаясь, пока я не сдалась и не протянула ему свою ладонь.
Притворяясь, будто не чувствую жара от пронзительного взгляда Шантильи, я добавила:
– Эмери.
Вместо того чтобы пожать мне руку, он поцеловал костяшки моих пальцев. Теплое дыхание дразнило кожу, пока он не опустил мою руку.
– Я знаю.
Он смотрел на меня взглядом кота, наслаждающегося страхом загнанной в угол мыши.
Никаких угрызений совести.
Никакого чувства вины.
Ненасытный, ожидающий, когда его жертва умрет.
«Нужно было сбежать», – ругала я себя.
Тем не менее ноги мои оставались прикованы к свежеуложенному полу из эбенового дерева. Я заставила себя поднять взгляд и изучить его черты.
Ни капли узнавания.
Ничего.
Лишь блеск в глазах, которого я не понимала и который мне не нравился.
Глава 11
Эмери
– Мы знакомы? – наконец спросила я, проклиная собственную дрожь.
Он кивнул на бейдж с именем, приколотый к моей груди.
– Ваше имя написано на нем.
Я позволила себе выдохнуть, рассмеявшись собственной паранойе и наконец одарив его неким подобием улыбки.
– Как вам вечеринка?
Официант забрал мою пустую бутылку из-под воды, пока я рассматривала Брендона. Плечи расправлены, на лице – улыбка. Внешность, как у кинозвезды. Он выглядел непринужденно, хорошо подогнанный костюм облегал его широкую фигуру, словно рыцарские доспехи, и он стоял с таким видом, будто этот зал принадлежал ему.
Лишь его костюм, пошитый не каким-то известным кутюрье, выдавал, что он здесь чужой, что влекло за собой вопрос: какого черта он показался мне знакомым?
Брендон пожал плечами и обвел зал указательным пальцем.
– Мне не нравится.
Мне следовало бы обидеться. В конце концов, я помогала планировать маскарад: и не так, как раньше, раздавая поручения и без того перегруженному папиному персоналу, а как низкооплачиваемый организатор мероприятий.
Всю последнюю неделю я провела, бегая по бухте Хейлинг: перепроверяла заказы цветов, участвовала в репетициях оркестра, ездила на автобусе в другой торговый центр после того, как заметила в бутике, где Шантилья велела мне закупить салфетки цвета яичной скорлупы, свою бывшую соседку Матильду Астор.
Она заставила меня вернуть всю партию в сто восемь штук, и мне пришлось купить салфетки оригинального бренда после того, как она выругала меня за мою некомпетентность перед всеми моими коллегами.
Затем она решила, что цвет новой партии неподходящий, заставила вернуть их и снова купить прежние.
Какой бы тяжелой работа ни была, она все равно ложилась на мои похудевшие, костлявые плечи.
И я гордилась.
Искренне.
Хоть и была измотана и жаждала окончания всего этого.
– Мне тоже, – я взяла целую ложку севиче из гребешков в кокосовом креме у вежливо улыбнувшегося мне официанта.
Он видел, как немногим раньше Шантилья орала на меня за то, что я посадила команду дизайнеров слишком далеко от стола Нэша. Как бы то ни было, я обещала себе не смотреть на него весь вечер, только если мне не понадобится убедиться, что я нахожусь на противоположной от него стороне зала, достаточно далеко, чтобы нельзя было различить цвет его костюма.
Кроме Брендона, Нэш был единственным мужчиной без маски. Это не имело значения, я бы узнала его и так.
У него была эта сила присутствия. Когда ты оборачиваешься через плечо, чтобы убедиться, что там никого, а он – на другой стороне зала, но ощущение, будто он – рядом.
Даже сейчас требовались все мои силы, чтобы забыть о его присутствии.
– О? – Брендон потягивал свой напиток, что-то прозрачное. Воду, хотя все остальные восприняли открытый бар как приглашение напиться. Осознание этого заставило меня забеспокоиться. – Выглядите так, будто вы вполне вписываетесь в эту толпу.
– Я бывала на таких мероприятиях чаще, чем мне хотелось бы, – я пожала плечами, недовольная руслом, в которое повернул разговор, – но это не значит, что мне тут нравится.
Тем не менее мне хотелось сохранить свою работу. И неплохо было провести ночь не в столовой, а где-то еще. Обычно я ходила туда в ночные часы, когда там никого не было, но с погодой, непредсказуемой в это время года, там всегда было битком набито, люди искали убежища от нестерпимой жары и внезапных ливней.
– Вы инвестор? – Кажется, ответ его не сильно интересовал.
Я снова изучила его черты. Любопытство приковало мои ноги к полу, хотя инстинкты кричали, что пора бежать. Не раскрыть тайну Брендона было все равно что начать и не дочитать книгу. У меня никогда не хватало сил бросить.
– Нет. У них бейджи с золотой гравировкой. – Я не стала вдаваться в подробности, прихватив фруктовое пирожное с проплывающего мимо подноса. Моя миссия этим вечером состояла в том, чтобы съесть как можно больше и не ходить в столовую утром.
– Может, чья-то подруга? – Веселая усмешка тронула его губы. Он наблюдал, как я пытаюсь снять обертку.
«Дискомфорт.
Отсутствие комфорта – удобств или психологической стабильности».
Я не могла понять, откуда я его знаю, но я точно определила чувство, которое вызывало его присутствие. Несмотря на всю мою браваду, это заставило меня задуматься. В последний раз я чувствовала подобное в ночь, когда Ангус Бедфорд покончил с собой.
– Я тут работаю. – У официантов и дизайнеров были одинаковые серебристые бейджи с выгравированными на них именами. Я невольно коснулась своего.
– Почему у �
Parker S. Huntington DEVIOUS LIES Печатается с разрешения литературных агентств Brower Literary & Management Inc., и Andrew Nurnberg Copyright © 2019 by Parker S. Huntington The moral rights of the author have been asserted © Н. Болдырева, перевод на русский язык В оформлении издания использованы материалы по лицензии @shutterstock.com © ООО «Издательство АСТ», 2022 Исключительные права на публикацию книги на русском языке принадлежат издательству AST Publishers. Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается. Эта книга – художественный вымысел. Имена, персонажи, места и события – плод воображения автора или использованы как часть вымысла. Любое сходство с реальными людьми, живущими или умершими, событиями или местами – совершенно случайно. Автор признает товарные знаки и владельцев товарных знаков различных продуктов, брендов и ресторанов, упомянутых в художественном произведении. Использование этих товарных знаков в публикации не санкционировано, не связано с владельцами этих товарных знаков и не спонсируется ими. Плейлист First Man – CamillaCabello Lifeline – We Three Sober – Demi Lovato Not About Angels – Birdy All My Friends – Dermot Kennedy A Drop in the Ocean – Ron Pope when the party’s over – Billie Eilish Skinny Love – Birdy you were good to me – Jeremy Zucker lovely – Billie Eilish (w/Khalid) Somebody to Love – OneRepublic Outnumbered – Dermot Kennedy Beside You – 5 Seconds of Summer All I Want – A Day to Remember Out of the Woods – Taylor Swift Darkest Days – MADI Boston – Dermot Kennedy I Feel Like I’m Drowning – T w o F e et Somewhere With You – Kenny Chesney Lover – Taylor Swift Hot girl bummer – blackbear Ocean Eyes (Remix) – Billie Eilish & blackbear THAT BITCH – Bea Miller Rome – Dermot Kennedy Слушать на «Спотифай» Through the Trees – Low Shoulder Lover (Cover) – Dermot Kennedy Авторская заметка Привет, читатели! Эта книга задумывалась как продолжение романа «Весенний флирт», пока я не отказалась от этой затеи и не начала все с нуля. Пожалуй, это было одно из самых безумных решений в этом году. Впереди маячил дедлайн. Я понятия не имела, как начну и уж тем более – как закончу роман. А затем это случилось, что-то щелкнуло. Слова не потекли из меня. Они ринулись потоком. Я не смогла бы остановиться, даже если бы попыталась. Сто сорок пять тысяч слов. Я писала быстрее, чем когда-либо в жизни. В какой-то момент я настолько быстро отправляла главы своей армии бета-ридеров и редакторов, что они не поспевали за мной. ЛОЛ. Настолько много Нэш и Эмери говорили со мной. Обычно я начинаю роман, точно зная, что хочу донести до читателей. Но в этот раз идея начала расплываться и превратилась в нечто совершенно другое. Судьба. Я так часто слышала это слово, я знаю, что оно означает, я узнаю его, когда вижу. И все же что мне известно о нем на самом деле? Писать о двоих, чьи жизни во многом схожи, было непросто, ведь я хотела, чтобы все выглядело правдиво. Так я обнаружила, что ищу другое значение у слова «судьба» – нахожу его в мелочах, а не в тех грандиозных масштабах, о которых часто говорят люди. И всякий раз, спрашивая себя: «Судьба ли это?» – я также задаюсь вопросом, нет ли тут какого-нибудь урока. К тому моменту, как я завершила книгу, я поняла, что это не важно. Цитируя Лемони Сникета: «Судьба – словно редко посещаемый ресторан, полный странных маленьких официантов, которые приносят вам то, чего вы не заказывали, и то, что может вам не понравиться». Жизнь обрушивает на вас столько всего, но вы по-прежнему отвечаете за свои решения. Нэш и Эмери научили меня выбирать то, что сделает меня счастливой. Надеюсь, они научат этому и вас. Люди всегда будут осуждать. На это повлиять невозможно. Сосредоточьтесь на том, на что вы можете влиять. В конце концов, единственные, кто имеет значение, это вы и те, кому вы небезразличны. Не судьба определяет, как вы относитесь к ним и ставите ли вы их на первое место. Это определяете вы. Последнее: я надеюсь, что вам понравится книга. Эти двое заняли особое место в моем сердце, поскольку стали первыми персонажами, не связанными с предыдущими историями. С огромной-огромной любовью, Паркер Предисловие В далеком королевстве две принцессы жили в одном замке. Принцесса Лили носила белые платья, усыпанные тюльпанами, работала волонтером и читала романы при каждой возможности. Принцесса Селия, одетая во все черное, изолировала себя от королевства и включала громкую музыку, так что все охранники отказались защищать ее. После засухи, длившейся год, ведьма пообещала спас ти королевство, если самая злая из принцесс сдастся ей. Подданные потребовали, чтобы сдалась принцесса Селия. Когда она отказалась, они связали ее и доставили к дверям ведьмы. Но засуха не прекратилась. – Мы выполнили твои требования, теперь ты выполнишь наши, – сказал потрясенный король. – Это не самая злая из принцесс – ответила ведьма, – видите ли, принцесса Лили хранила мрачную тайну. Книги, которые она читала, были пиратскими. Король привез принцессу Лили, ведьма избавила королевство от засухи. И все, кроме принцессы Лили, счастливо жили до конца своих дней. Мораль истории: не будьте принцессой Лили. Хло, Бау, Роуз и Л. Моим любимым. Злым принцессам, предпочитающим ножи серебряным ложечкам. Моему племени воинов, убивающих драконов: Аве Харрисон, Хайди Джонсу, Хизер Паллок, Ли Шену, Харло Рею, Бриттани Уэбб, Дезире Кетчум и Джемме Вулли. Спасибо вам за то, что вы ужаснулись, когда я озвучила вам свой дедлайн, а потом взяли себя в руки и помогли мне добиться успеха. Эта книга не существовала бы без вас. Судьба (существительное) – развитие событий, неподконтрольное человеку, иногда считается предопределенной сверхъестественными силами. Судьба нашептывает воину: «Тебе не устоять против бури» – и воин шепчет в ответ: «Я и есть буря». ЧАСТЬ 1 Таченда 1. То, о чем нельзя говорить, и то, чего нельзя делать на публике. 2. То, о чем лучше не упоминать. Слово происходит от латинского причастия taceo, обозначающего «я молчу». Taceo – это также глагол, означающий «я неподвижен или отдыхаю». Taceo напоминает: молчание – не признак слабости. Это признак покоя, уверенности, удовлетворения. Молчание – лучший ответ тем, кто не заслуживает ваших слов. Глава 1 Нэш У меня была привычка трогать то, что мне не принадлежит. Степфордские жены из Истриджа, штат Северная Каролина, умоляли меня сыграть роль скверного мальчишки из неблагополучного района. Если бы мне давали доллар за каждый раз, когда жена, чуть старше двадцати, «для выходов в свет» прибегала ко мне после того, как ее муж, шестидесяти с небольшим, уезжал «по делам», я бы не оказался в такой ситуации. В моменты, когда я чувствовал раздражение, пресыщаясь дизайном того-сего, десятичасовой работой, которой занимался каждый день, чтобы оплатить кредит на обучение в аспирантуре, тем, что мать, имея всего лишь пару изношенных кроссовок «Нью Баланс», по-прежнему находила пару лишних баксов для церковной кружки, я бы не отказался от пары степфордских жен. «Секс из ненависти» – был бы достойным термином, но никто никогда не мог упрекнуть меня в том, что я веду себя недостойно. Их падчерицы, практически того же возраста, что и они, приходили ко мне, текущие и жаждущие, в поисках того, чем можно было бы похвастаться перед подругами. Я не отказывал им, хотя мне они нравились меньше. Они искали развлечений, тогда как их мачехи жаждали спасения. Одни были расчетливы, другие – необузданны. И, несмотря на то, как сильно я ненавидел этот город и его обитателей в винирах от «Мидас», которыми они красовались, словно норковой шубой, я никогда не заходил настолько далеко, чтобы оставить себе то, к чему притронулся. Так было вплоть до сегодняшнего вечера и гроссбуха, который я украл у босса моих родителей, Гидеона Уинтропа. Гидеон Уинтроп – предприниматель, миллиардер, человек, который практически управлял Истриджем, и кусок дерьма. На посеребренном мраморе особняка Гидеона была установлена серебряная статуя Диониса верхом на тигре, выполненного из электрума и золота. На лапах тигра скульптор изобразил последователей божественного культа, и это удивительно напоминало культ богатства Истриджа. Я спрятался за четвероногой тварью, сунув руки в рваные джинсы, подслушивая разговор Гидеона Уинтропа с его деловым партнером, Бальтазаром Ван Дореном. Хотя они прохлаждались в кабинете, куря дорогие сигары, голос Гидеона гремел из открытой двери в фойе, где я стоял, прислонившись к тигриной заднице. Прячась, поскольку секреты в Истридже – это валюта. Я не планировал шпионить в этот свой еженедельный визит к родителям, но жена Гидеона любила угрожать маме и папе увольнением. Было бы неплохо хоть раз взять над ней верх. – Слишком много денег ушло. – Гидеон отхлебнул из стакана. – «Уинтроп Текстиль» рухнет. Может, не завтра и не послезавтра, но это случится. – Гидеон. Он перебил Бальтазара: – С закрытием предприятия все, кого мы нанимаем, весь чертов город потеряет работу. И сбережения, которые они в нас вложили. Все. Перевожу: мои родители останутся без работы, без дома и без денег. – Пока нет доказательств растраты… – начал Бальтазар, но я не стал задерживаться, чтобы услышать остальное. Подонки. Отец с матерью все свои сбережения вложили в акции «Уинтроп Текстиль». Если компания рухнет, рухнут и их накопления. Я вышел из фойе так же тихо, как и пришел, проскользнув мимо кухни в прачечную Уинтропов, где ма оставила старый костюм, подаренный мне Гидеоном для сегодняшнего котильона. Я надел его, остановился у кладовой и сунул косяк, конфискованный на прошлой неделе у помешанной на селфи школьной подружки моего брата Рида, во внешний карман чемодана, который Гидеон брал в свои деловые поездки. Маленький подарок Администрации транспортной безопасности. А еще говорят, будто я безжалостен. После того как Гидеон, наконец, уехал на котильон своей дочери, я, не раздумывая, пробрался в его кабинет, чтобы обыскать его. Восемь лет назад, когда моя семья переехала в коттедж на краю поместья Уинтропов, я поставил себе цель – завладеть каждым ключом, каждым паролем, каждым секретом этого особняка. Ма управляла домом, тогда как па поддерживал порядок на территории. Изготовить копии их ключей не составило труда. Однако, чтобы добыть пароль к сейфу в офисе, пришлось придумать правдоподобную игру для Рида и его лучшей подруги, дочери Гидеона. Я ввел код и просмотрел содержимое сейфа: паспорта, свидетельства о рождении и карточки социального страхования. Скукота. В ящиках стола не было ничего интересного, кроме досье сотрудников. Я целиком вынул верхний ящик и ощупал паз. Я как раз заканчивал свои поиски, когда мои пальцы коснулись маслянистой кожи. Отодрав клейкую ленту, я вцепился в кожу и вытащил ее из дыры. Поднесенный к свету, журнал мог похвастаться пылью на обложке и ничем больше. Ни названия. Ни бренда. Ни логотипа. Я открыл его, окинув взглядом ряды букв и цифр. Кто-то вел двойную бухгалтерию. Гроссбух. Р ычаг. Доказательство. Разрушение. Я не чувствовал вины, крадя то, что мне не принадлежало. Не в тот момент, когда владелец этой вещи мог уничтожить все, а мои родители находились под ударом. Одетый в костюм Гидеона, выходя из его особняка с его гроссбухом, спрятанным во внутреннем кармане, я выглядел, как настоящий житель Истриджа. Когда ма позвонила, я ничего ей не сказал, пока она умоляла меня: – Пожалуйста, Нэш. Пожалуйста, не устраивай сегодня сцен. Ты там, чтобы отвезти Рида домой, если что-то пойдет не так. Ты знаешь, как ведут себя истриджские детки. Ты ведь не хочешь, чтобы у твоего брата были проблемы. Перевод: богатые детки напиваются, находят неприятности, а парень в подержанной униформе и с академической стипендией берет вину на себя. Старо как мир. Я мог бы признаться во всем тогда, рассказать маме о том, что сделал Гидеон. Я не стал. Я был Сизифом. Умелым. Лживым. Вором. Я не пытался обмануть смерть, я украл у Уинтропа. Оказалось, это гораздо опаснее. Мне, в отличие от Сизифа, не грозила вечная кара за мои грехи. Гроссбух был не тяжелее тощей книжки в мягкой обложке, но, когда я пробирался меж столами в бальном зале, он давил на мой карман, заставляя задуматься, что делать мне с тем, что я узнал. Я мог передать его соответствующим органам и уничтожить Уинтропов, предупредив родителей, чтобы они нашли новую работу и продали акции «Уинтроп Текстиль», или же оставить эти знания при себе. И я предпочел второе, пока не составлю план. Море одетых в костюмы бизнесменов и женщин с маникюром – рожденных, выросших и воспитанных в Истридже, штат Северная Каролина, чтобы стать всего лишь «женой для светских раутов», – сливались в одну сплошную массу. Никто из них не вызывал у меня интереса. Но все же я проводил ладонью по обнаженной спине степфордской жены, чтобы отвлечься от факта, что я украл нечто у самого могущественного человека Северной Каролины, одного из самых могущественных людей Америки. От моего прикосновения губы Катрины приоткрылись, она судорожно вздохнула, так, что Вирджиния Уинтроп бросила в мою сторону ледяной взгляд. За своим столиком падчерица Катрины, Бэзил, яростно вонзила нож в свой бледный премиальный стейк от «Кобе», не сводя глаз с кончиков моих пальцев, поглаживающих обнаженную спину Катрин. Стейк напомнил мне о моем младшем брате: блестящем снаружи, полном крови и готовом лопнуть от малейшего надреза. Тем не менее его взбалмошная подружка не станет первой, кто его попробует. Как только Рид вынет голову из задницы и поймет, что Эмери Уинтроп влюблена в него, она заполучит его сердце. Девушки вроде Бэзил Беркшир – пит-стопы. Они наполняют тебя горючим и помогают в дороге, но не они конечный пункт назначения. Девушки вроде Эмери Уинтроп были финишной прямой, целью, ради которой трудишься, местом, которого стремишься достичь, улыбкой, которую видишь, закрывая глаза и спрашивая себя, ради чего стараться. Риду было всего пятнадцать. У него было время, чтобы узнать все это. – За детским столиком есть место, – предложила Вирджиния, держа двумя пальцами бокал с винтажным брютом «Крюг». Она напоминала статую Геры, которую мой отец, по ее настоянию, поставил в центре зеленого лабиринта на заднем дворе Уинтропов. Бледная красавица, застывшая возвышающейся стройной фигурой. Вирджиния выпрямляла свои светлые волосы так, что они стали зеркальным отражением бамбуковых шпажек, касающихся ее плеч. Блестящие пряди качнулись, когда она кивнула на стол, за которым сидела ее дочь. Дочь, которую она превратила в свою точную копию. Но у Эмери были свои особенности, проскальзывавшие порой, словно солнечный свет, проникающий в тюремную камеру через единственную расщелину в стене. Выразительное лицо. Слишком большие глаза. Необычная серая радужка была заметна только вблизи, но я однажды подслушал, как Вирджиния требовала от дочери скрывать ее цветными линзами, повторяющими цвет ее собственных голубых глаз. Даже сидя на одном уровне с Катриной, Вирджиния все равно как-то умудрилась взглянуть на нее свысока, бросив мне: – Можешь сесть за детским столом. Мой палец дернулся в искушении трахнуть Катрину за «столом для взрослых», чтобы спровоцировать ее, поскольку я не сомневался: Вирджиния принимала участие в растратах своего мужа. Если Гидеон Уинтроп был главой «Уинтроп Текстиль», то Вирджиния Уинтроп была его шеей, крутящейся, как ей заблагорассудится. Я сдержался, поскольку в моей голове эхом звучали мольбы мамы. «Не устраивай сцен». Легче сказать, чем сделать. Не сказав ни слова, я развернулся и занял место между Ридом и кавалером Эмери, Эйблом Картрайтом. Эйбл казался таким же скользким, как и его отец – адвокат. Черные глаза-бусинки и светлые волосы, зачесанные назад, будто он пришел с прослушивания на роль стервятника во второсортном фильме Лоуренса Хантингтона. – Братишка. Эмери, – я кивнул Риду и Эмери, затем изогнул бровь в сторону остального стола, где несколько подростков отчаянно пытались скрыть возраст под пятью фунтами косметики. – Малолетки. Раскрасневшиеся щеки Бэзил контрастировали с почти белыми волосами. На ней было достаточно духов, чтобы окурить целый спортзал. Они убили мои обонятельные рецепторы, когда она склонилась ко мне и захихикала в ладонь. – О, Нэш, ты такой забавный. Я отвернулся от нее, эффектно окончив разговор. Принялся изучать Эмери, находящуюся через одно место от меня. Она сидела, нахмурив брови и сложив руки на коленях, пытаясь развернуть мини-шоколадку «Сникерс», не привлекая внимания к контрабандным конфетам. Я задался вопросом: знает ли она, что задумали ее родители? Вероятно, нет. Ма однажды сказала мне, что люди хотят поступать правильно. – Это человеческий инстинкт, – сказала она, – стремиться правильно поступать с другими, угождать другим, нести радость. Милая, наивная Бетти Прескотт. Дочь священника, она выросла, проводя свободное время за изучением Библии, и вышла замуж за алтарного служку. Я жил в реальном мире, где богатые засранцы трахали людишек в задницу без смазки и ожидали, что после этого их поблагодарят. Отец Эмери? Он умел держать фасад. Благотворительность, волонтерство, солнечная улыбка. Когда-то я считал Гидеона другим. И посмотрите, как я ошибался. Но Эмери Уинтроп… Из-за нее я задумался, что делать с гроссбухом в кармане. Она все усложняла. Не то чтобы я был особо привязан к ней. За последние восемь лет мы разговаривали, может, пару раз, но я любил Рида, а Эмери знала лучше всех, как любить Рида. Все свое детство она делилась с ним деньгами на ланч и нанимала ради него репетитора, который ей вовсе не был нужен. Дерьмовая школа, из которой мы перевелись, оставила Рида с отставанием почти в два класса. Даже в семь лет Эмери понимала, что единственный способ нанять репетитора для моего брата – притвориться, будто репетитор нужен ей, чтобы родители оплачивали эти уроки. Все, что ранит Эмери, ранит и Рида. Простая математика. И как бы я ни был измучен, как бы ни ненавидел Истридж и людей в этом бальном зале, я не ненавидел девушку, преданную до безрассудства, девушку с тысячелетней мудростью, накопленной к всего лишь пятнадцати годам, девушку, которая любила моего младшего брата. – Эмери, – начала Бэзил после того, как я проигнорировал ее. – Я слышала о твоем провале в классе Шнауцера. Лентяйка. Шнауцер. Откуда я знаю это имя? Рид склонился к Бэзил, понизив голос до шепота, который мог услышать каждый. – Это невежливо, дорогая, – у него и так был северокаролинский акцент, но он каким-то образом умудрился усилить его. – Слышите этот шум? – Эмери склонила голову набок. Сдвинула брови в притворной сосредоточенности. Эйбл склонился к Эмери. – Какой шум? – Раздражающее жужжание. – Похоже на комара, – предположил я, склонившись над Картрайтом, выхватив мини-сникерс из пальцев Эмери и сунув его в рот. – Нет, это не комар, – она отблагодарила меня блеском в глазах. Мимолетный салют солидарности, прежде чем перевести взгляд на Бэзил. Она была убийственна, – всего лишь Бэзил. Бэзил дернулась вперед в тот момент, когда я вспомнил, кто такой Шнауцер, и прервал ту глупость, которую она собиралась извергнуть. – Это не Дик Шнауцер, замещающий учитель химии? Ублюдок, ставящий отлично лишь за минет. А те, кто не соглашается, те, ну… – Я вскинул бровь в сторону Бэзил. – Эй, а у тебя ведь отлично по химии, так? Взгляд Бэзил обратился к Риду. Она ждала, что он защитит ее. Он переводил взгляд с меня на Бэзил и Эмери так беспомощно, что я невольно задался вопросом, родные ли мы братья. Но, возможно, за ним присматривала высшая сила, потому что Вирджиния выбрала этот момент, чтобы вторгнуться за наш стол. Ее глаза скользнули по нетронутым холодным супам с укропом, как будто те свидетельствовали о ее некомпетентности в качестве председателя «Общества молодежи Истриджа». Возможно, так оно и было, поскольку ни один здравомыслящий человек, взглянув на меню, не скажет: «Я бы хотел холодного супа с укропом, пожалуйста». – Эмери, дорогая, – она повернулась к дочери и заправила ей за ухо выбившуюся из прически прядь. Словно в живом продолжении фильма «Вторжение похитителей тел», у Вирджинии была целая команда стилистов, создававшая идеальный в ее понимании образ Эмери. Прежде чем я уехал из Истриджа учиться в аспирантуре, я многие годы жил в коттедже моей семьи: с самого поступления в Истриджскую подготовительную школу и вплоть до тех четырех лет, которые я, экономя деньги, потратил на поездки в государственный университет. Достаточно, чтобы стать многочасовым свидетелем того, как Эмери выщипывали, окрашивали, преображали в такое тело, в которое могла бы переселиться Вирджиния… Или что там она планировала для своей дочери. Вероятно, уморить ее высшим обществом Истриджа. – Да, мама? – Эмери не смотрела на мать с любовью. Она смотрела на нее со смирением. Взглядом, которым ты смотришь на копа, который тормозит тебя за превышение скорости на пять миль. Презрение, прикрытое вежливостью. Клянусь, тот слабенький внутренний стержень, который был у Рида, появился благодаря близости с Эмери. – Будь добра, сбегай для меня в офис? – Вирджиния лизнула большой палец и смахнула со лба Эмери выбившуюся прядь волос. – Мне нужна тиара, короновать дебютантку года. Дебютантка года. Как будто кому-то был нужен этот титул. Взгляд Эмери метнулся от Рида к Бэзил настолько очевидно, что я не смог удержаться от смеха. Она хмуро взглянула на меня, затем повернулась к Вирджинии. – А ты не можешь попросить кого-нибудь из обслуги? – О. – Вирджиния вцепилась в жемчуг, сдавливавший ее шею. – Не глупи. Как будто я доверю обслуге код от сейфа. – Но… – Эмери, мне что, послать тебя на урок этикета к мисс Чатни? Мисс Чатни была строгой, жестокой дамой, которая делала из девочек Истриджа женщин с трусами «Ла Перла» в заднице. Синяков она не оставляла, но ходили слухи, что она расхаживает с линейкой, которой хлопает по запястьям, шеям и любой чувствительной плоти, до которой может дотянуться. Эйбл отодвинул стул. – Я могу принести ее, миссис Уинтроп. – Прекрасная мысль! – проворковала Вирджиния. – Эйбл пойдет с тобой, Эмери. А теперь беги. – Лицо Вирджинии оставалось застывшим, будто кто-то подмешал ей в ботокс клея. Эмери распахнула глаза в раздражении. Серый взгляд потемнел, а голубой стал ярче. Она пробормотала несколько слов, которых я не смог разобрать, но звучали они зло. На секунду мне показалось, что сейчас она меня удивит. На самом деле что-то внутри меня хотело, чтобы она удивила меня, чтобы восстановить веру в мир, в котором такие как Гидеон торжествуют над Хэнком и Бетти Пресскотт. Но Эмери отодвинула стул и позволила Эйблу взять себя под руку, будто у нас восемнадцатый век и ей нужен чертов эскорт, чтобы пойти куда-то. Вызов исчез из ее взгляда. В этот момент она совсем не была похожа на ту восьмилетнюю девочку, которая ударила Эйбла по лицу за то, что он украл ланч у Рида. Я с отстраненным интересом наблюдал, как Эмери подчиняется воле Вирджинии. Она ничем не отличалась от остального чертова Истриджа. Глава 2 Эмери Иногда я задавалась вопросом: может быть, Истридж – это не маленький провинциальный городок в Северной Каролине, а круг ада Данте? Преисподняя. У этой теории была единственная проблема – жители Истриджа не ограничивались одним грехом. Похоть. Чревоугодие. Алчность. Гнев. Насилие. Мошенничество. Предательство. Даже ересь, если уж быть совсем откровенной. Большинство жителей Истриджа, возможно, и причисляют себя к христианам, но, безусловно, ведут себя не по-христиански, задирая нос, когда помогают другой половине Истриджа: половине, которая до сих пор спит в домах, поврежденных два года назад ураганом; половине, у которой зарплаты, получаемой на папиной текстильной фабрике, хватает лишь на еду. Возьмем для примера сегодняшний вечер. Котильо ны представляют дебютанток обществу, но все мы живем здесь с самого рождения. Эти котильоны нужны нам, как прошлогодний снег. Бутылка бурбона чуть не грохнулась из бара папы, но Эйбл поймал ее и поднял так, будто собирался опрокинуть. – Я выпью? – Делай что хочешь, – пробормотала я, наклоняясь, чтобы добраться до стенного сейфа, расположенного за столом. Я все еще не была уверена, отцовский это кабинет или матери, но они впились когтями во все в Истридже. Даже в «Общество молодежи Истриджа», ответвление «Истриджского деревенского клуба». Эйбл позади меня сделал добрый глоток бурбона. Я набрала код, который мама шепнула мне несколько минут назад. Звук его шагов по деревянному полу я услышала прежде, чем его рука легла мне на спину. Я оттолкнула ее, легонько шлепнув. – Извини, я ввожу код. Отвернись. Я выругалась, набрав не ту комбинацию. Пришлось вводить заново. Звук глотков Эйбла, высасывающего бутылку, словно новый член студенческого братства, наполнил комнату. – Да ладно, Эм, не будь такой. Голосом Адама Сэндлера из «Никки, дьявол-младший» я могла бы привести тысячу и одну причину, по которой Эйбл не мог найти подругу, чтобы зажить нормально. Он был моим парнем потому, что его отец был адвокатом моего отца, кроме того, он противостоял всем приказам моей матери, постоянно изматывавшей меня попытками подчинить себе. «Покрась волосы в мой цвет». «Может, еще одна жидкая диета избавит тебя от детского жирка». «Ты пригласишь на котильон Эйбла Картрайта, не так ли?» «Будь умницей, принеси тиару». Вероятно, единственное разумное требование, предъявленное мне за последнее время. Я прикусила язык и сделала, как она хотела, потому что мои планы на университет и карьеру в дизайне требовали денег. Как лицо, распоряжающееся моим трастовым фондом, мать могла оставить меня на мели. Тем не менее молчаливые протесты были моим хлебом насущным. Надеть платье с пятном. Взять вилку для выпечки вместо вилки для рыбы. Говорить странные фразы в неподходящий момент. Все что угодно, лишь бы вздулась извивающаяся жилка на виске матери. – Меня зовут Эмери, – поправила я, проклиная мамин выбор моих друзей. – Отвернись. – Ладно. – Он закатил глаза. Я уже чувствовала запах перегара из его рта. – Но это отстой. Не. Должна. Огрызаться. Я смахнула с лица прядь волос и попробовала другую комбинацию. «Код – день твоего рождения, моя сладкая», твою мать. Следовало догадаться, что мать понятия не имеет, когда у меня день рождения. – Это котильон, Эйбл. – Я вбила дату рождения отца, но экран дважды моргнул красным, дразня меня. – На нем не должно быть весело. Папа называл это «жизненно важным общением», сочувственно глядя, как парикмахер укрощает мои волосы с помощью того, что можно было описать только как «инструмент для укрощения диких животных». Мать не утруждала себя фальшивыми извинениями, напомнив стилисту подкрасить мои «кошмарные» темные корни и добавить «больше света», чтобы мой оттенок волос точно соответствовал ее блонду. – Эмери, – простонал Эйбл. Я наконец ввела верный код – день рождения матери – и вынула тиару вместе с ее бархатной коробкой. – Давай уйдем отсюда. Мои родители останутся здесь – развлекать влиятельных людей Истриджа. Он наклонился ближе, его насыщенное запахом бурбона дыхание ласкало мою щеку и шею. – Мой особняк будет в полном нашем распоряжении. – Ты имеешь в виду особняк твоего отца? – Я выпрямилась и шагнула назад, когда осознала, насколько близко он стоял. – Можешь идти домой. А я должна остаться. Мой разум обожгло воспоминание о пальцах Бэзил, стискивающих бедро Рида. Мы ели суп. Кто лапает чужие бедра за холодным супом из укропа? Я не оставлю эту ненормальную наедине со своим лучшим другом. – Детка… – Эмери. – Я покачала головой. – Просто Эмери. Не Эм. Не «детка». Не «Эмери» плаксивым тоном. Не «Эмери» со стоном. Просто. Эмери. Я увернулась влево, чтобы проскользнуть мимо него, но его ладони врезались в стену по обе стороны от меня, заключая меня в клетку. – Хорошо. Ну, давай же, просто Эмери. Мои конечности сковал приступ страха. Я избавилась от него так же быстро, как он появился. – Отойди. Он не тронулся. – Отойди, – вновь потребовала я. На этот раз тверже. По-прежнему ничего. Я закатила глаза и толкнула его в грудь, стараясь сохранить спокойствие, но двести фунтов южного полузащитника не сдвинулись с места. – От тебя несет, как от пивоварни, твои подмышки тоже воняют, и я бы предпочла вернуться на гребаный котильон, чем оставаться тут. Когда он прищурился, я переосмыслила свои слова и тот миллионный раз, когда мой длинный язык довел меня до беды. Я знаю Эйбла всю свою жизнь. Он не причинит мне вреда. Так ведь? – Слушай, – начала я, блуждая взглядом по комнате в поисках того, что могло бы спасти меня. Ничего. – Я должна принести эту тиару, иначе моя мать взбесится и пошлет за мной всех. Ложь. Мать больше всего хотела, чтобы я вышла за Эйбла и нарожала двух-трех голубоглазых блондинистых детишек. Пусть даже ради этого ее пятнадцатилетней дочери придется прелюбодействовать в кабинете молодежного общества. Я усмехнулась, как будто меня совершенно не волновало то, что Эйбл еще одним шагом сократил расстояние и прижался ко мне всем своим телом. Алкоголь в его дыхании мог усыпить слона. Я не чувствовала ничего больше, когда он склонился и запечатлел небрежный, влажный поцелуй на кончике моего носа. Его слюна попала мне в ноздри, и я никогда не чувствовала ничего более отвратительного. Мой взгляд метнулся к бутылке бурбона на столе позади него. Там почти ничего не осталось. Я молилась всем высшим силам, какие только есть, чтобы Эйбл пришел в себя, чтобы он не потерял головы. – Это не смешно, Эйбл. Я толкнула его снова, но это было бесполезно. Я весила едва ли сотню фунтов, а он – в двое больше. Я открыла рот, чтобы закричать, но он закрыл его своей мясистой ладонью, прижавшись к моему животу стояком. Борись, Эмери. Ты можешь. Я пыталась. Я брыкалась. Я царапала его ногтями. Я кричала, пусть даже его рука заглушала мои крики. В отчаянии я как можно глубже вонзила зубы в мясистую часть его ладони. Он выругался и отпустил меня настолько, чтобы я успела отбежать на два шага, прежде чем он обхватил рукой мою талию и прижал к себе. Моя обнаженная спина соприкоснулась с гранитными мускулами. Он протащил меня к столу и нагнул над ним. Мои ладони громко шлепнули по красному дереву. Я едва успела подставить их под голову, чтобы смягчить удар. Это не особо помогло. В глазах помутнело. Я все еще ничего не могла разглядеть, когда Эйбл разорвал мое платье сзади и начал осыпать мое тело тошнотворными поцелуями. От них по моей коже расплывались замысловатые созвездия из слюны. Крик застрял в моем горле. Я могла бы кричать, но мы были слишком далеко, чтобы меня кто-то услышал, и он бы снова зажал мне рот. Сменив тактику, я взмолилась: – Губы. – Хм? Его язык прокладывал дорожку вдоль моего позвоночника. – Губы. Поцелуй меня в губы. Эйбл перевернул меня и воткнулся своей эрекцией мне в живот. – Эмери Уинтроп. Так жаждет угодить. Кто бы мог подумать? – Он позволил мне провести рукой по его волосам, когда я потянулась навстречу его поцелую, привстав на носочках, чтобы достать до его губ, невзирая на свой рост. Он застонал мне в губы, одна его ладонь расположилась на моей заднице, другой он отчаянно пытался расстегнуть молнию на брюках. Я накрыла его неловкие пальцы своими, отодвинув их в сторону, и потянула вниз молнию его брюк. Когда они упали у его ног вместе с трусами, я ударила его коленом по яйцам так сильно, как только могла. Шок исказил его лицо. Я воспользовалась возможностью снова ударить его. Я отказывалась быть девушкой из фильма ужасов, которая умерла потому, что не решалась убить. Я не взглянула, как Эйбл рухнул на пол. Опрокинув на него стул и задрав подол своего изодранного платья так высоко, как только можно, я ринулась к коридору, едва успев выскочить за дверь, прежде чем врезалась во что-то твердокаменное. «Эмери, только ты, – упрекнула я себя, – можешь избежать изнасилования и врезаться в стену». Я хваталась за все, что могла, чтобы не упасть. Дорогая ткань скользнула под ладонью, прежде чем мои пальцы вцепились в нее, слегка царапнув владельца костюма. – Тише, Тигр. Облегчение охватило меня, когда я узнала голос Нэша. Я сморгнула слезы, навернувшиеся на глаза, и смогла постепенно сфокусировать взгляд на Нэше. Время сыграло со мной злую шутку, пока я пыталась собрать его образ, словно лоскутное одеяло. Нэш Прескотт был красавцем из комиссионки: потрепанный и разбитый, он хранил в себе напоминание о чем-то прекрасном, когда смотрел на мир уставшими от войны глазами. Его презрение к Истриджу отражалось на его лице: жесткие черты и бесконечная ярость, которая обычно заставляла меня отводить взгляд. Женщины Истриджа заискивали перед ним: мертвый взгляд и самоуверенная усмешка. Абсолютная мужественность, окутывавшая его, словно аромат дорогого одеколона. Но когда я смотрела на него, я видела нечто печальное. Бесценную рубашку с пятном на груди. Это был словно комплимент для меня. Было что-то захватывающее в человеке, который видел мир, как он есть. Даже не видя красоты, он видел правду. И поскольку эта правда была наброшена на уродство и несовершенства, я, по большей части, боролась с искушением взглянуть на него. И тем не менее, когда я была наиболее уязвима, я вдруг увидела его. От явного гнева золотисто-карие глаза Нэша позеленели, словно аргонит и изумруд в калейдоскопе, цвета сменялись, и ни один не мог взять верх. С орлиным носом и полными губами, он был слишком красив, чтобы можно было к нему прикоснуться. И все же я не смогла бы разжать сомкнутые на его предплечьях пальцы, даже если бы попыталась. Пряди иссиня-черных волос торчали во все стороны, как будто он не потрудился постричься. Коротко стриженные на висках, при этом длинные на макушке, они лежали длинными шелковистыми, небрежными волнами. «Зарыться пальцами», – подумала я и смутилась, когда поняла, что произнесла это вслух. Зарыться пальцами – провести по волосам того, кого любишь. Слово пришло, словно землетрясение, внезапно и непредсказуемо, пошатнув мое и без того треснувшее основание. Это было нелепо. Я пялилась не на того Прескотта. – Твоя мама послала нас за тиарой, – пояснил Рид из-за спины своего брата. Рид. Мой лучший друг. Лучший игрок школы. Блондин с голубыми глазами, стопроцентно американский южный мальчик с очаровательным протяжным выговором и надежной улыбкой. С ямочками на щеках. По одной на каждой щеке, радующими всех, когда он улыбался. Рид был тут, и я была в безопасности. Осознание настоящего момента врезалось в меня так, что я отшатнулась. Казалось, прошел час с тех пор, как я столкнулась с Нэшем, но на самом деле все заняло не более десяти секунд. Нэш поддержал меня, пока я укладывала в голове слова Рида. Мама послала их. За тиарой. Не за мной. Я ничего не ответила. Я не могла. Эту ли правду, это ли уродство видел Нэш, отчего уголки его губ всегда оставались опущены? На мгновение я представила, как сбегу. Никакой подготовки к поступлению. Никакого Дьюкского университета. Никаких пронизанных ожиданиями перспектив стать дизайнером. Нэш молчал. Его взгляд оценивающе пробежался по мне: растрепанные волосы, тушь на щеках, разорванное модельное пыльно-розовое платье, цвет, который казался милым, когда я вышла из дома, но сейчас смотрелся жалко. Молчу. Затаиваюсь. Проклинаю. Одними губами я произнесла слова, которыми любила себя успокаивать, позволяя им оформиться, но не выпуская в разрушенную вселенную. Мои пальцы сжимали пуговки Нэша, в которых я узнала пуговицы папиного костюма, но я не могла отпустить его. Даже когда мое разорванное платье начало медленно сползать с плеч. – Ого, Эм. – Рид потянулся и поправил мой корсет. Что бы он ни сделал, он закрепил его достаточно, чтобы тот перестал спадать, и все же я не могла выпустить руку Нэша. – Эмери, – поправила я Рида. В моем тоне звучало спокойствие, которого я не ощущала. Отстраненность, в которой я отчаянно нуждалась. Какой-то отдаленный уголок моего сознания вспомнил, что Рид всегда звал меня Эм. Это было нормально. Это было безопасно. «Ты – Эм. Ты – Эмери. Ты в порядке». – Эмери? – озабоченность в голосе Нэша была искренней. Я вцепилась в это так же, как цеплялась руками за костюм. Костюм моего отца, он все еще пах папой: смесью кедра и сосны – запах, который поселился в груди. Бальзам на мои нервы. Я прижалась лицом к рубашке и вдыхала, пока не впитала в себя весь папин запах, оставляя единственное – запах Нэша Прескотта. Цитрус. Мускус. Пьянящая ваниль, которая должна была казаться женственной, но не казалась. Хаос вытеснил все разумные мысли и лишил меня дара речи. Поэтому я сосредоточилась на запахе Нэша, пусть даже мне хотелось спрятаться от унижения под одеялом и никогда не показываться оттуда. – Эмери… – снова начал Рид, но его прервала распахнувшаяся настежь дверь кабинета. Скривившись, я склонила голову, приготовившись к удару. «Прекрати, – приказала я себе. – Эйбл тебя не бил. Он разорвал твое платье, лапал тебя и швырнул на стол, но не бил». Я пришла в себя, когда Эйбл застонал. Развернувшись как раз вовремя, чтобы увидеть, как он выходит из дверей, я нахмурилась, заметив, как он застегивает ширинку, и отпрянула от Нэша. Злость подпитывала меня, накатывая в такт моему пульсу, пока кулак не сжался от желания ударить Эйбла. Я хотела дать ему пощечину. Наказать его. Лишить его достоинства. Унизить так, как он унизил меня. Я даже представила, как буду выглядеть в оранжевой робе, осужденная на двадцать лет за убийство, и все равно кинулась на Эйбла. Я отстранилась от Нэша, одним прыжком преодолела разделявшее нас расстояние и ударила его по лицу. Дважды. Нэш встал передо мной, когда я замахнулась для третьей пощечины. Он схватил меня за руку и сразу же отпустил. Не говоря ни слова, он вынул что-то из внутреннего кармана пиджака и сунул в карман брюк так быстро, что я заметила лишь коричневый отблеск. Он снял пиджак моего отца и набросил его мне на плечи. Никогда в жизни я еще не чувствовала себя таким ребенком. – Отвези ее домой, Рид. Нэш вложил в ладонь Рида ключи от своей старой «Хонды» и сжал пальцы Рида, когда тот хотел отказаться. Рид как-то сказал, что машина Нэша, вероятно, единственное, к чему он привязан. Но ключи от нее он отдал, не моргнув глазом. Эйбл за спиной Нэша попятился, пытаясь ускользнуть, но Нэш схватил его за рубашку и подтащил обратно к нам. – Нэш, – попытался остановить его Рид. Глаза его полыхали гневом, и в них сверкали агрессивные искорки, которых я никогда не замечала раньше. Эта свирепость взволновала меня, хотя часть меня боялась, что таким он будет слишком похож на своего старшего брата. Мальчика, который, спотыкаясь, приходил на нашу кухню, чтобы взять льда для разбитых кулаков и синяков под глазами. – Видела бы ты моего противника, – всегда говорил Нэш с самодовольной ухмылкой, прежде чем исчезнуть через черный ход, и мне приходилось щипать себя, чтобы убедиться, что это не галлюцинация. Я слишком боялась его, чтобы ябедничать. Даже искушение съесть чашку мороженого без материнского осуждения не могло заманить меня обратно на кухню. Я прекратила полуночные вылазки за едой вплоть до одной ночи, когда Нэш был арестован, и Рид сказал мне, что Бетти Прескотт заставила его поклясться, что он никогда больше не попадет в неприятности. И он не попадал. Я могла есть свое мороженое в безопасности, а наш лед оставался в неприкосновенности. И с той ночи вплоть до сего дня я больше никогда не разговаривала с Нэшем Прескоттом, если, конечно, это все можно было бы назвать разговором. – Отвези. Ее. Домой. – Нэш долго и пристально смотрел на Рида, прошла одна, две, три секунды, прежде чем Рид наконец кивнул. Я осторожно выдохнула, осознав, что понятия не имела, что бы сделал Нэш, если бы Рид не послушал его, и мне вовсе не хотелось это выяснять. Мне понравилось то, как выражение лица Рида снова стало обычным, я была очень благодарна за это. – Хорошо. – Он еще раз грозно взглянул на Эйбла. – Ладно. Хорошо. Я почувствовала глоток свежего воздуха, когда Рид переплел свои пальцы с моими. Ощущение удушья исчезло, и его место заняло другое чувство. Как будто что-то вцепилось мне в грудь и вонзило в нее свои когти. – Я в порядке, – заверила я Рида. Но это было не так. Я поняла, что это было за чувство. Глава 3 Эмери Любовь. Мне всегда казалось неправильным то, что люди гоняются за чем-то столь непостоянным. Чем-то, что может сегодня быть, а завтра – исчезнуть. Любовь напоминала мне машину Нэша: покрытая следами, оставленными прошлым владельцем, обласканная нынешним, но все еще ожидающая часа, когда ее бросят на какой-нибудь свалке в Северной Каролине. Психолог, к которой мать послала меня, когда мне было одиннадцать и я застукала ее близость с дядей Бальтазаром, сказала мне, что я слишком пристально изучаю жизнь. Мать неплохо заплатила ей, чтобы она держала мой рот на замке. Я подслушала их разговор об этом, когда возвращалась из туалета. Все это было бессмысленно. Не имело значения, скажу ли я об этом папе. Горничные сплетничали о ссорах моих родителей, утверждая, что отец бросит мать, как только я окончу школу. Я верила им. Мать с отцом редко разговаривали, а когда говорили, их разговоры крутились только вокруг бизнеса. Во время сеансов психолог сказала мне, будто дядя Бальтазар – мысленное воплощение моих демонов. И, если вы можете в это поверить, моя мать выступала символом силы. Силы. А близость между дядей Бальтазаром и матерью? По словам сертифицированного психолога Северной Каролины, доктора Дакоты Митчем: сила убивает моих демонов. Па все планировал. Он просчитывал ходы, словно шахматный гроссмейстер, и парировал атаки с безжалостностью, которой я завидовала. Я решила, что если стану слишком сильно бунтовать до того, как они с матерью разведутся, то создам эффект бабочки. Так что я держала рот на замке, посещала сеансы у психолога и целый час проводила, размышляя над тем, как бы доктор Митчем охарактеризовала «Голодные игры». Хотя кое-что у доктора Митчем я усвоила. Она сказала, мне нужен выход для моего творческого ума. И выход для моих эмоций. Она предложила рисовать. Вместо этого я занялась разглашением чужих тайн. Принтер для печати на ткани, который па подарил мне на шестнадцатилетие, спал спокойно в недрах шкафа. Я вынула его, стерла толстый слой пыли и напечатала на футболке производства «Уинтроп Текстиль»: «Горизонтальные воскресенья». Когда мать спросила, что это значит, я убедила ее в том, что это название малоизвестной музыкальной группы. Футболки стали моим способом справляться с бытием, и, в конце концов, они стали способом, которым Рид помогал мне справляться с жизнью. Стать текстильной принцессой Северной Каролины. Мать и не догадывалась. Она ненавидела футболки и запрещала мне выходить из дома в чем бы то ни было, кроме дизайнерских тряпок. Но папа? Мой прекрасный, внимательный папа… Он всегда замечал, что мои Футболки Дня – ЭфДэ, как называл их Рид, – означают, что я пытаюсь справиться с чем-то. – Готова? – Рид взмахнул своей белой футболкой, словно флагом, пряча переднюю ее часть. Это был мой любимый крой, который изготавливали на папиной фабрике, нечто уютное и мягкое, от чего хотелось свернуться рядом с Ридом калачиком и включить страшное кино. Я уже выскользнула из своего испорченного платья и нырнула в футболку со свежим принтом. Прижав колени к груди, я села на постели, пряча слова, которые распечатала на футболке десять минут назад. Адреналин улетучился по дороге домой, и большую часть пути я провела, притворяясь, будто все в порядке, тогда как все, чего мне хотелось, – повернуть время вспять и заставить Эйбла Картрайта заплатить за то, что он сделал. Я не была всепрощающим человеком. Я цеплялась за обиды и пестовала их, словно любимых питомцев, никогда не забывая кормить, развлекать и составлять им компанию. Мне нужна была месть, или всю оставшуюся жизнь я проведу, постоянно вспоминая все подробности прикосновений Эйбла. Рид выключил принтер и принялся расстегивать свою рубашку. Я притворилась, что отвела взгляд от мускулов, которых не должно быть у юноши его возраста и, в самом деле закрыв глаза, ждала, пока он нырнет в футболку и натянет ее на торс. – Готов. Я провела пальцами по собранным в пучок волосам, прежде чем вылезти из-под одеяла, прикрыв грудь ладонями. Хотелось закатить глаза от этой детской игры, в которую мы часто играли, но я не стала этого делать, потому что сама мысль о том, что однажды мы уже не будем в это играть, пугала меня. Я хотела до глубокой старости делать с Ридом дурацкие футболки. Рид шагнул ближе к кровати. – Один… два… На счет «три» с отработанной синхронностью он перевернул футболку, а я опустила руки. Мы упали на простыни, размахивая руками, смех наполнял вены счастьем, а счастье залило щеки краской, когда мы поняли, что напечатали на наших футболках одно и то же. «У ЭЙБЛА КАРТРАЙТА МАЛЕНЬКИЙ ЧЛЕН». Это было забавно, но не настолько. Хотя я понимала, что он пытался сделать. Отвлечь меня от того, что случилось, единственным известным ему способом. Я была признательна, но ничто, кроме страданий Эйбла, не могло прекратить дрожь моих пальцев. – Ты лучший мой друг, Рид. – Слова сорвались с легким вздохом, который не должен был прозвучать. Я ждала, что пожалею о сказанном, но не ощутила ничего подобного. Вместо этого комнату заполнило другое чувство. Я не осмелилась назвать его, когда оно охватило меня, заставляя мою руку искать руку Рида. Наши пальцы соприкоснулись, но я отдернула ладонь и притворилась, что все это произошло случайно, когда я стряхивала несуществующую ворсинку. Тонко. Рид перевернулся на живот и внимательно посмотрел на меня. Его золотые локоны были такими же, как у меня, хотя у него они были натуральными, и оба его глаза были голубыми, в отличие от одного моего. Я хотела провести пальцами по его векам так, чтобы он закрыл их, а потом поцеловать. Я никогда не умела особо сдерживаться, но сдерживалась с Ридом, поскольку рисковала слишком многим. Даже когда я хотела обнять его, овладеть им, целовать его, я сдерживалась. Его пальцы играли с кончиками моих волос, поднимая их к моим щекам и щекоча меня ими. – Ты в порядке, Эм? Я потянула его за ухо, надеясь, что он прекратит и забудет о своем вопросе, но он этого не сделал. Он будет повторять его снова и снова, пока я не выговорюсь. Прескотты были безжалостной семейкой. Бетти могла допросить террориста, вооружившись лишь щербатой улыбкой и домашним яблочным пирогом. Добрый взгляд Хэнка служил оружием массового поражения. Рид никогда в своей жизни не слышал отказов. А Нэш… Нэш был Нэшем. Ему достаточно было просто быть, чтобы все спешили угодить ему. У него была харизма, которую невозможно было купить за деньги. «Овцы тянутся к привлекательным людям. Привлекательность – не то, чему можно научиться, с этим можно только родиться», – сказала мне мама после того, как Бэзил пригласила на свое десятилетие всех одноклассников, кроме меня. Мать смотрела на меня свысока, в голосе ее звучало разочарование: «Я привлекательна, ты – нет. Я возглавляю «Общество молодежи», а ты – изгой. Возможно, тебе стоит научиться быть овцой». Существование Нэша пробивало брешь в теории матери. Он был одновременно отталкивающим и притягательным. И плевать на овец. Я хотела быть, как он, когда вырасту. – Ты в порядке? – повторил Рид. Нет. Да. Я не знаю. Физически – в порядке. Морально? Немного потрясена и ужасно хочу возмездия. Но Рид в душе был пацифистом, и я понятия не имела, что он скажет, если узнает, что я бы сделала с Эйблом, попадись он мне. Перед офисом меня успокаивал адреналин, но теперь, когда я была дома, тело требовало борьбы, чтобы унять бесконечную дрожь. – Да, – наконец выпалила я. Когда Рид так и не отвел от меня пристального взгляда, я откинула волосы с лица и села. – Правда. Я в порядке. Я бы не стала врать тебе. «Только недоговаривать…» Я вдруг подумала, что моя ложь – словно затор на перекрестке. Одна за другой, одна за другой, я должна была остановиться, но альтернатива – то есть правда – нравилась мне гораздо меньше. – Ты уверена? – Да. Прекрати спрашивать, Рид. – Я выразительно закатила глаза, бросила взгляд на часы и скользнула под одеяло, надеясь, что он оставит тему. Понаблюдав с минуту, как я притворяюсь спящей, он действительно оставил ее. Честно говоря, Эйбл Картрайт меня не беспокоил. Я дала ему отпор, я его остановила. Я выиграла. Эйбл Картрайт был тараканом. Нелепо было пытаться сокрушить его, поскольку, безусловно, его уничтожит сама жизнь. В конце концов, тараканы умирают. А эта влюбленность, с другой стороны? Я перепробовала все, от встреч с другими парнями до поцелуев со Стеллой Коупленд в ее платяном шкафу, и это были семь райских минут. И все же чувствовался сердечный ритм этого глупого чувства. Вибрирующий. Громкий. Пульсирующий жизнью. И я не хотела убивать его. Глава 4 Эмери «Я не понимаю!» «Что происходит?» «Прекратите, пожалуйста! Я вас умоляю». Крики нарушили мой сон. Я потянулась, в беззвездной темноте мои руки нашли пустые простыни. Рид ушел. Я скрестила пальцы, понадеявшись, что папа его не застукал, когда он выходил из моей комнаты. Я скорее брошусь на клинок, чем позволю Риду пострадать за то, что он сделал меня счастливой. Натянув под футболку шорты, я заставила себя встать с кровати и выйти в коридор. Мои руки обхватили плечи, и я задрожала от холода, проклиная маму и ее стремление не поднимать температуру кондиционеров выше восемнадцати с половиной градусов. «Только бедняки страдают от жары, дорогая». Я пошла на звук голосов из гостиной. Зевок был подавлен, как только я заметила обоих моих родителей, Хэнка и Бетти Прескотт, Рида и Нэша. Они стояли, прижавшись к стенам комнаты, словно на выставке в Музее мадам Тюссо, застыв в разной степени ярости и тревоги. Особняк Уинтропов являлся сочетанием холодного мрамора и деревенской простоты. Рид шутил, что папа – это фермерский дом, а мама – холодный мрамор. Этим вечером мрамор взял верх, и мы стояли внутри гробницы среди статуй, золота и серебра: мумифицированные, ожидающие, когда жизнь двинется дальше, забыв о нас. Я потерла заспанные глаза и осмотрелась так быстро, как могла. У матери был ее обычный застывший взгляд. Па стоял, словно внедорожник: внушительный, скрестивший руки на груди, будто спрашивал, осмелится ли кто заговорить с ним. Дрожь сотрясала полное тело Бетти. Хэнк переводил взгляд с Бетти на Нэша, чьи расслабленные плечи говорили о скуке, но инстинкты подсказывали мне не обманываться этим. Он был заведен сильнее, чем все остальные. Все волоски на моих руках встали дыбом, когда я сосредоточилась на Риде. В наручниках рядом с братом, ярость исказила его лицо. Я едва узнала его с этим хмурым взглядом. Перед камином, уперев руки в бока, наперебой говорили два детектива с гордо выставленными полицейскими значками. Я как будто попала в фильм о Грязном Гарри, только вместо Клинта Иствуда заполучила дешевых актеров и обезумевшую мать-южанку (Бетти, не Вирджинию – моей матери было плевать). – Рид? – Мой голос заставил всех замолчать. Оба детектива одновременно внимательно посмотрели на меня. Мне не хотелось думать, как я выгляжу с тушью на щеках и взлохмаченной головой, с руками, обхватившими плечи в попытке согреться, и с ногами в ярко-розовых зайцах-тапочках, которые Рид подарил мне в качестве шутки в прошлом году. Не думая об этом, я повернулась к Риду. – Что происходит? – Мои глаза опустились на наручники, охватывающие его запястья. – Почему ты в наручниках? – Эйбл в госпитале. – Голос принадлежал Риду, но звучал чужим. В нем звучала ярость, едва прикрытая, ищущая выхода. – Он пришел в себя ровно настолько, чтобы сообщить полиции, что его избил я. Один из детективов подошел к Риду. – Это признание? Его взгляд задержался на футболке Рида с надписью «У Эйбла Картрайта маленький член», и я поняла, что мы их так и не сняли. Отлично. Нэш встал перед братом, закрыв его собой. – Это не признание, потому что это сделал я. Второй детектив покачал головой. Его волосы, собранные в пучок на затылке, подпрыгнули в такт. – Мистер Прескотт, вы ожидаете, что я поверю, будто вы напали на мальчика на десять лет младше вас, с которым вы не общаетесь, не ходите в одну школу и даже не живете в одном городе? Позвольте мне напомнить вам, что воспрепятствование следствию незаконно, а жертва уже назвала нападавшего. – Нэш! – Бетти переводила взгляд с одного сына на другого, брови ее от отчаяния сошлись горной вершиной. – Ты не возьмешь на себя ответственность за то, чего не делал. – Ма… – Нэш. Их пристальный обмен взглядами длился целую минуту. Напряжение витало в воздухе, и никто не осмеливался даже громко дышать. Тем временем я опустила голову, не в силах понять. Рид не был жестоким. Это больше походило на Нэша, который, если верить сплетням Бэзил, мог бы ударить человека за то, что тот не так на него дыхнул. Рид был пацифистом. Он проявлял свою агрессию на футбольном поле. Даже когда он был полузащитником, я не видела, чтобы он с кем-нибудь дрался. Никогда. А я ходила на все его игры с тех пор, как его мать стала нашей экономкой, а отец вошел в штат садовником. Однажды на футбольном поле вспыхнула драка, и Рид первым отошел к боковой линии, дождаться, пока она утихнет. И все же он дрался из-за меня. Вернулось чувство удовольствия, словно воздушный шарик в груди, наполнивший воздухом пространство вокруг сердца. – Детективы… Папа сделал шаг вперед, вынул сигару из нагрудного кармана и зажигалку из заднего, щелкнув ей. Мы ждали, пока он наклонит сигару над огнем, не торопясь провернет ее, раскурит. Когда папа говорил, все слушали. Так было всегда. Он сказал всего лишь одно слово, и все замолчали. Даже когда он поднес сигару к губам, затянулся, задержал дым и выдохнул, мы ждали. Люди на сегодняшнем котильоне? Они были богаты, потому что отец сделал их такими. Все в городе – богатые, бедные – вкладывались в имя «Уинтроп». Чем богаче становились мы, тем богаче становились они. Детективы знали отца. Они обменялись взглядами, и с их губ не слетело ни одной жалобы на то, что он не торопится. Он опустил сигару. Дым окутал гостиную, принеся с собой тепло, которого ей не хватало. Тишину наполнил стук дождя по крыше. Одно время мне нравился этот шум, пока мама не застала нас с Ридом танцующими под дождем, после чего я простудилась и болела три недели, потому что она отказывалась давать мне лекарства, пока я не пообещаю, что этого больше не повторится. Отец вернулся из командировки через неделю после начала простуды. К тому моменту до моего дня рождения оставалась неделя, и я боялась, что он заставит меня отказаться от поездки в Диснейленд, если я скажу ему, что заболела. Папа арендовал парк, и всю ночь я провела с Ридом на космических горках, притворяясь, будто меня не тошнит от резких остановок тележки. Мама все знала, но она отвела меня в сторонку и сказала: «Наказание – основа этой страны. Твое наказание – не в том, чтобы быть больной. А в том, чтобы страдать молча». – Уверен, мы все проясним. – Папа шагнул ближе, выглядя непринужденно, несмотря на царящее в комнате напряжение. Он все еще был темноволос, с проседью на висках, что делало его скорее утонченным, чем старым. Однажды он пошутил, что мой серый глаз достался мне от него, а голубой – от мамы. Как только он это сказал, мой серый глаз стал моим любимым, ведь это был глаз Гидеона Уинтропа. А он все умел сделать лучше, и сейчас сможет. – Мистер Уинтроп, – детектив с пучком на затылке пригладил короткие волоски у лба, смахнув пальцами пот, – при всем уважении… – Он замолк, когда отец прервал его. – При всем уважении, вы в моем доме в полночь, без ордера. – Папа поднес сигару к губам, закончив: – Я говорю вам, что мы все проясним, и вы меня выслушаете. Он затянулся. – Мистер Уинтроп, кого-то нужно арестовать сегодня. – Детектив бросил взгляд на футболку Рида, закашлявшись, когда папа выпустил дым в его направлении. – Пятнадцатилетний мальчик в госпитале со сломанными носом, ребром и ногой, с трещиной в ключице и с вывихом плеча. Мама ахнула, и мне потребовались все силы, чтобы не сделать так же. Матерь божья. Рид сделал это? Из-за меня? Тук. Тук. Тук. Щеки мои зарделись, когда я поняла, как быстро забилось мое сердце. Я крепче прижала руки к груди, как будто так могла защититься от своих чувств. Тщетно. Ничто не могло защитить меня от них. Такова наша судьба: детская наивность, омраченная тьмой. – Его отец, Эрик Картрайт, мой адвокат… – Папа замолк, как только заметил, как я вздрогнула при упоминании отца Эйбла. – Эмери… – Гневный взгляд опустился туда, где я скрестила руки. Он опустил сигару и шагнул ко мне. – Что написано на твоей футболке? Я отступила на шаг и подумала, сколько будет стоить переехать в Эритрею и открыть там морскую ферму. Или куда-нибудь, где меня не сможет найти никто, кроме Рида. Мы будем жить, продавая креветок и рыбу белянку, и, вероятно, умрем, не дожив до двадцати лет, от отравления ртутью, но лучше уж так, чем смерть от унижения. – Пап. – Я почти пожала плечами, но лишь крепче стиснула скрещенные на груди руки. Так у меня никогда не вырастут сиськи: я задушила растущие клетки в зародыше. – Это не важно. – Эмери. – Прошу. – Эмери. Еще один шаг назад, и моя пятка натыкается на стену, потому что я, очевидно, не знаю, как выйти отсюда по прямой. По правде говоря, не нужно было даже показывать ему эту надпись. Он и так знал, что там написано. Все заметили ярость в его взгляде. Мои руки дрожали. Я поддалась неизбежности и опустила их. Не то чтобы я стыдилась того, что со мной случилось. Я не хотела, чтобы это преследовало меня. Как только узнает кто-то один, узнает весь город. Так обстояли дела в Истридже. И люди всегда, всегда сваливали вину на девушку. Поскольку вся истриджская молодежь поедет со мной и Ридом в Дьюкский университет, я навсегда останусь девушкой, которая разрушила жизнь Рида и, вероятно, Эйбла. Моя, и только моя вина. Папа был хорошим человеком. В большинстве случаев рассудительным, а иногда даже рациональным, в отличие от большей части местной элиты. Он не станет винить меня. Рид не станет винить меня. Не станут Хэнк и Бетти. Черт, я знаю, что даже Нэш не опустится до такого. Но мать? Два детектива, с которыми я только что познакомилась? Я чувствовала себя уязвимой, когда без возражений выложила свои секреты на стол. Я должна была сказать что-то или объяснить, что ничего такого не случилось. Вместо этого я выбрала молчание, потому что знала – это последнее мгновение тишины перед тем, как у отца сорвет крышу и он уничтожит Картрайтов и, возможно, весь Истридж вместе с ним. Два детектива посмотрели на мою футболку, собираясь с мыслями, прежде чем Рид и Нэш дружно заслонили меня собой. Я оглядела братьев, но позволила им спрятать себя. Папа вынул свой телефон и набрал номер. – Эрик. В мой домашний кабинет. Немедленно. Классический папа. Всегда защищает меня. Мне хотелось схватить его за руку, потащить в тематический парк «Гарри Поттера» и напиться там с ним сливочного пива. Или танцевать под дождем без музыки, вытесняя воспоминания об Эйбле нелепым танцем отца из фильмов восьмидесятых. Папа повернулся к Хэнку и Бетти, бросил сигару на пол, раздавил ее каблуком и проигнорировал раздраженный вздох матери. – Эрик Картрайт едет. Насколько я понимаю, ваш сын не сделал ничего плохого, и Эрик согласится со мной. Обвинений не будет предъявлено. – Он произнес это с такой уверенностью, что я поверила ему. Ему и тому, что он – Гидеон Уинтроп, а в Истридже это значило все. Детективы даже не стали спорить, когда он попросил их снять с Рида наручники и подождать у него в кабинете. Удовлетворение разлилось у меня внутри. Я не собиралась рассказывать папе о том, что случилось, потому что не собиралась уделять этому внимания больше, чем того заслуживал Эйбл, но месть приятно покалывала кончики пальцев. Они горели желанием сровнять с землей, разрушить, разорить. Я задавалась вопросом, не так ли чувствовал себя Нэш, прокладывая собственный путь, делая все, что заблагорассудится, не заботясь о последствиях. Когда он играл в футбол за Истриджскую подготовительную школу, он затевал драки с игроками, талисманом команды, рефери, не задумываясь о последствиях. Или, возможно, он думал о них, но не придавал им значения. Он прогуливал уроки, чтобы быть найденным за спортзалом вцепившимся в рубашку старшеклассника. И я никогда не забуду эти ночи на кухне, как, с полной ложкой мороженого во рту, я видела кровь, капающую с его кулаков на пол, когда он пытался и не мог остановить ее льдом и полотенцами. – Дорогой… – Мать опустила ладонь на плечо папы, достаточно жестко, чтобы его рубашка смялась от ее прикосновения. – Гидеон, не глупи. Подумай об этом. – Она провела ладонями по его плечам и вниз по рукам. Все шесть карат подаренного на помолвку кольца подмигнули мне, зажатые меж двой ным, инкрустированным бриллиантами обручальным. – Картрайты – прекрасные люди. Что будет с «Уинтроп Текстиль»? Эрик Картрайт знает все тайны компании. Ярость, соединившись с глотком воздуха, разрослась в моей груди, на мгновение ослепив меня. Я изо всех сил пыталась сфокусироваться. Уставилась в спины братьев Прескотт и сосчитала от десяти до одного, позволив себе на мгновение спрятаться за ними, обдумывая все в молчании. «Успокойся, Эм. Не говори ни слова. Пусть думает, что побеждает. Папа все уладит». Люди считают, что сила должна быть громкой. На самом деле сила – это тишина. Это стойкость, воля никогда не отказываться от своего достоинства. И иногда единственный, кто знает, что внутри вас есть сила, это вы сами. Мышцы Нэша напряглись. Казалось, он сжался, готовый взорваться. Я не знала, что делать, но чувствовала, что обязана ему. Прикасаться к нему было странно. Запретно. Как будто я нарушала границу, о существовании которой меня никто не предупреждал. И все же я опустила ладонь ему на спину, надеясь, что это утешит его так же, как они с Ридом утешили сегодня меня. И все равно он напрягся лишь сильнее, пока я не начала рисовать пальцем на его спине невидимые линии, играя с собой в крестики-нолики. Нэш повернул голову и вскинул бровь в мою сторону, но мышцы его расслабились. Кривая усмешка тронула мои губы. Я провела пальцами по воображаемой сетке, делая вид, будто касаюсь спины Рида. – «Уинтроп Текстиль»? – Папа повысил голос и повернулся лицом к маме. Его каблук растер сигару по мрамору, рассыпав темный пепел, словно осколки разбитой урны. – Эйбл Картрайт причинил боль нашей дочери, а ты волнуешься об «Уинтроп Текстиль»? – Да, волнуюсь. И тебе следовало бы. – Я могла себе представить, как она размахивает руками, указывая на холодный мрамор гостиной. – Как, ты думаешь, мы можем позволить себе все это? Я выглянула из-за спин Рида и Нэша как раз вовремя, чтобы увидеть, как папа пронзил маму таким взглядом, что можно было решить, будто он ее ненавидит. Я не любила мать, но отец казался раненым, преданным – чувства в нем смешались так, что мне больно было смотреть на это. – Что, если мы ничего не сделаем? – Я прислонилась лбом к одному из братьев. – Что, если… Я представила Рида в колонии для несовершеннолетних, этого златовласого, бронзовокожего красавчика. Он не продержится там. Он выйдет измученным и таким же, как… как Нэш. – Что, если мы найдем способ сделать так, чтобы все это исчезло? – закончила я на этот раз громче, выглянув из-за своей стены из братьев. Бетти Прескотт взглянула на меня с благодарностью, надежда в ее взгляде мешалась с чувством вины. Я могла ее понять: она должна была любой ценой защищать сыновей. Я тоже разделяла ее надежду. – Чудесная мысль, дорогая. – Мать шагнула вперед, бодрость вернулась в ее шаг, она дважды хлопнула в ладоши. – Позволь мне поговорить с Эриком. Мы все уладим. Никто не будет выдвигать никаких обвинений. Как будто ничего не случилось. Вот только кое-что все же случилось. Со мной. Ее это вообще волнует? Веселясь и делая с Ридом дурацкие футболки, я отодвинула от себя эту ночь, но стоя тут, уязвимо, на глазах у всех… то, что едва не случилось, тяжело ударило по мне. Я спряталась за Прескоттов и упала на Рида. Широкая ладонь оказалась на моей спине и поддержала меня, и я поняла, что на самом деле упала на спину Нэша. Он оглянулся через плечо и прошептал: – Тише, Тигр. Я уставилась в его глаза, пытаясь понять, что он пытается сказать мне этим взглядом. Перед ним ругались мои родители, но я сосредоточилась на братьях Прескотт, мои пальцы нашли опору в руке Рида и словах Нэша. – Почему Тигр? – спросила я. У нас стоял один в фойе, но я никогда особо о нем не думала. На нем восседало безвкусное изваяние Диониса с серебристой кожей, на задних лапах тигра были выгравированы символы культа Диониса, и я не ассоциировала себя ни с чем подобным. – Просто такое выражение, – предположил Рид, не глядя на нас. Он сверлил глазами Бетти и Хэнка. Его ярость не уменьшилась, но, по крайней мере, я знала, что она направлена не на меня. Нэш покачал головой. – Ты Тигр. Я ждала, что он объяснится, но он не стал. – Когда ты говоришь так, я не понимаю, то ли это комплимент, то ли ты смеешься надо мной. Он покачал головой, беззвучно хохотнув. Веселье в его взгляде дарило легкость, за которую я уцепилась. – А может, то и другое разом? – Гидеон! – Мать закричала. Ее пронзительный голос разрушил чары Прескотта. – Мы не поставим этим под угрозу наши отношения с Картрайтами! – И ради этого ты готова поставить под угрозу отношения со своей дочерью?! – в ыкрикнул он ей вслед, но она уже вышла из комнаты, направившись в кабинет. Наконец папа повернулся ко мне, Риду и Нэшу. – Ты в порядке? Эйбл… – начал он, но остановился, как будто осознав, что мы не одни. Я закусила нижнюю губу, чтобы та не дрожала. Уинтропы сильные. – Ничего не случилось, папа. Он пытался, но… – Я смолкла, чувствуя себя глупо, поскольку я все еще пряталась за братьями Прескотт, хотя и не сделала ничего плохого. Я шагнула в сторону и посмотрела папе в глаза, подбородок мой был вскинут, а голос тверд. – Я в порядке. Честно. И если Эйбл в больнице, он получил то, что заслуживает, хотя, мне кажется, я и так неплохо саданула его по яйцам. Дважды. Простите за грубость. – Я прислонилась к Риду, и он обнял руками мои плечи. – Кстати, пап, эти надписи точны. У Эйбла Картрайта маленький член, а теперь еще и миллион сломанных костей в придачу. – В молчаливой благодарности я стиснула ладонь Рида на моем плече. Папа внимательно посмотрел, ища в моем лице признаки лжи. – Узнаю свою девочку, но мне этого недостаточно. – Он покачал головой. Кому-то было не все равно. Тепло разлилось у меня в груди. – Он заслуживает тюрьмы. – Нет. – Эм? – Если я выдвину обвинения, он выдвинет обвинения против Рида. Ты это знаешь. Папа и Нэш выругались одновременно. Папа провел ладонью по лицу и переступил с ноги на ногу. – Прошу, папа, сделай это для меня, – добавила я. Воцарилось молчание. Наконец он смягчился и перевел взгляд на Нэша, как будто тот был лидером нашей маленькой троицы. – Будьте все трое в комнате Эмери, не хочу, чтобы Картрайт вас видел, когда появится. Ладно? От этого все станет только хуже. Я приложу все силы, чтобы уладить случившееся. – Да, пап. – Хэнк, Бетти, прошу присоединиться ко мне в кабинете. Как только комната опустела, Рид вцепился в горло Нэша. – Что за херня, чувак? Я успела заметить короткую вспышку раскаяния во взгляде Нэша, и даже с сигаретой в уголке рта он не мог бы казаться спокойнее. – Извини. Тихо произнесенное слово. Извинение, которого я не поняла. Тем не менее я стала свидетелем этой сцены, незваным гостем, которого они не потрудились заметить. Рид сильнее сжал горло брата, прежде чем отпустить его. – Да пошел ты. – Он покачал головой. – И мать с отцом в придачу. – Он прошел к задней двери, игнорируя требование моего отца спрятаться. Игнорируя меня. – Рид! – Я бросилась за ним, но меня дернули за футболку. Я шагнула назад, и Нэш отпустил меня, не обращая внимания на то, что я врезалась в стену. – Пусть идет. На мимолетную секунду мне захотелось стать Нэшем Прескоттом. Я хотела иметь те химические вещества, которые были в его мозгу и позволяли отпускать небезразличных ему людей. Но я не была Нэшем. Я была Эмери Уинтроп. А Эмери Уинтроп? Она поняла, что ее влюбленность в Рида Прескотта не так незначительна, как ей казалось. Она зудела в моем сердце. Я хотела разорвать свою плоть и вырвать ее из груди. ЧАСТЬ 2 Преданный 1. Проникнутый постоянством, верностью. 2. Изменнически выданный. Преданный – это контроним, слово, противоположное само себе. Если вы преданы чему-то, вы сохраняете ему верность. Если вы преданы кем-то, ваше доверие обмануто. «Преданный» – напоминание о том, что слова придумываются людьми, а люди иногда совершают ошибки. Ошибки могущественны: не потому, что в них есть сила разрушить вашу жизнь, но потому, что в них заложена возможность сделать вас сильнее. Худшие ошибки становятся величайшими уроками, и тот, кто получает их… предан. И ваша задача – понять, в каком значении. Глава 5 Эмери, 18; Нэш, 28 В Истридже редко бывают беззвездные ночи. Они напоминают мне золотых тигров: одни на миллион, порази тельные, опьяняющие. Как и золотые тигры, эти ночи казались чем-то большим, будто пустота в небе намекала, что я могу заполнить большее пространство. Рид как-то сказал мне, что беззвездные ночи – это знак тайн, которыми нужно делиться. Бездонная тьма дает защиту, и, как он сказал, если я собираюсь поведать кому-то тайну, нужно делать это под беззвездным небом. Нам было девять, и Тимоти Григер тайно подарил мне валентинку, которую Рид умолял показать ему. Я так и сделала, пробравшись в лабиринт деревьев на заднем дворе и с горящими щеками вручив ее Риду. А потом мы поняли, что на улице слишком темно, чтобы читать ее под полускрытой луной в беззвездную ночь. Кончилось тем, что мы прислонились к статуе Геры в центре лабиринта и я на память пересказала ему открытку. Это была одна из тех пустых открыток, купленных в магазине, где первые пять строк уже были напечатаны, и Тимоти, мать его, Григер должен был придумать последнее слово, и он написал «какашки» коричневым карандашом рядом с картинкой, где решил изобразить чемодан. Дорогая Эмери, Люблю тебя сильнее птиц, И не найти мне слов. Люблю тебя сильнее солнца И свежих пирогов. Люблю тебя сильней какашек. Люблю, Тимми. Поэтично. Он даже смог правильно написать мое имя. Казалось логичным, что все эти годы спустя беззвездная ночь заставила неметь мои пальцы, когда я решила выдать Риду самую свою главную тайну. «Если хочешь встречаться с парнем, который не принадлежит твоему отцу, придется покинуть штат», – напомнила я себе, пробираясь из особняка отца в дом для прислуги. Холодная зима Северной Каролины дразнила меня, пощипывая голые руки. Будто пытаясь сказать мне что-то. Может, даже остановить. Я подняла телефон и перечитала сообщение Рида, дважды, чтобы убедиться. «Я порвал с Бэзил. Окончательно на этот раз». Надежда наполнила все тело нитями возбуждения и предвкушения, и я игнорировала ту часть меня, которая велела развернуться, чтобы сохранить нас, поскольку, как только я признаюсь ему в любви, дороги обратно не будет. Мы уже никогда не будем просто друзьями. Либо он чувствует то же, и мы станем парой, либо нет, и тогда нечто неловкое и уродливое омрачит то, что останется от нашей дружбы. «Не беспокойся, Эмери. Ты знаешь, что делаешь. Оно того стоит». К тому же я никогда не боялась рисковать. Сначала делала, а потом разбиралась с последствиями. Только на этот раз я могла потерять очень многое. Тревога цепью сковывала ноги, замедляя их с каждым шагом. «Меланхолия. Лакуна. Калон». Я тихо бормотала слова, которые всегда заставляли меня чувствовать себя счастливой. Я выключила телефон, чтобы он не зазвонил в доме Рида. Поскольку у меня не было карманов, я опустила его в деревянный почтовый ящик Прескоттов, тот самый ящик, который Хэнк Прескотт сделал когда-то у нас с Ридом на глазах. Хэнк позволил нам покрасить его. В итоге ящик стал ярко-синего цвета, с логотипом Дьюкского университета на половине Рида и черным, с увядшими бронзовыми розами – на моей. Бетти притворилась, будто ей нравится, тогда как Хэнк расхохотался, потрепал меня по голове и сказал, что я – «что-то с чем-то». Крошечный трехспальный коттедж Прескоттов, втиснутый рядом с беседкой в виде пурпурного сердца, по сравнению с особняком родителей был муравьиных размеров. Я сунула ключ в замок задней двери и провернула его как можно тише. Дверь скрипнула, как и доски под моими ногами, когда я проскользнула через кухню и прокралась в комнату Рида, – воспоминания позволяли мне ориентироваться без света. «Ты уверена?» Я почти слышала, как Рид задает мне этот вопрос, его акцент западал прямо в сердце. Он был очень осторожен, он всегда прикрывал мою спину, когда я прыгала. И он всегда ловил меня. Всегда. Коленки, поцарапанные бесчисленное количество раз, и созвездие выцветших шрамов на моем теле рассказывали истории детских приключений, но молчали о золотоволосом мальчике, что всегда был рядом, даже когда моя мать насмехалась над ним и отпускала замечания по поводу его поношенной одежды, как будто она сама не могла платить Прескоттам те деньги, которых они заслуживали. Если бы домашними делами заведовал отец, а не мать, ручаюсь, Рид никогда бы не ходил в поношенной одежде, а я могла бы чаще обедать у Прескоттов без чувства, будто отнимаю у них последнее. Итог: Рид защитил меня. Шрам на лице Эйбла Картрайта доказывал это. Каждый раз, когда я проходила мимо Эйбла по коридорам Истриджской подготовительной школы, дрожь бежала у меня по спине. Всякий раз рядом с Ридом внутри у меня все обрывалось, словно сошедшая лавина, а сегодня я собиралась переспать с ним. – Ты не спишь? – Я поморщилась. Мой вопрос звучал неуверенно, но протяжный южный голос все равно раздался в комнате громче, чем хотелось бы. Я протиснулась в небольшое помещение и закрыла за собой дверь, не потрудившись включить свет. Не стоит будить мистера и миссис Прескотт. Лунный свет не проникал сквозь задернутые шторы, но я была в комнате Рида достаточно часто, чтобы добраться до его широкой кровати не споткнувшись. – Просыпайся, – настаивала я, не вполне понимая, что скажу ему, когда он и в самом деле проснется. Я планировала эту речь, когда летела домой с зимних каникул в Аспене, но сейчас, перед постелью Рида, это казалось глупым. Что-то подобное сказала бы Нэшу одна из его поклонниц, проведя с ним ночь. «Ты такой сексуальный, Нэш». «Что ты со мной творишь, Нэш». «Мне кажется, я люблю тебя, Нэш». Мы с Ридом прижимались ушами к двери его спальни, наши щеки розовели, когда мы слышали то, что не было предназначено для наших юных ушей. После того как он прогонял их, а он всегда делал это, они уходили в слезах, мы притворялись, будто ничего не замечаем. Простыни зашуршали, когда я села на край постели и слегка потрясла Рида за плечи. Он пошевелился и застонал, прежде чем снова улечься. – Это я. – Я выдохнула всю свою неуверенность, сократила расстояние между нами и сделала свой ход, оседлав его обнаженную грудь прежде, чем он успел сказать хоть слово. – Ничего не говори. – «Не останавливай меня». – Прошу. Я просто. Я слишком долго ждала. Я хочу этого. Я хочу тебя. Сейчас. Он не ответил, так что я снова потрясла его за плечи и прошептала: – Просыпайся. Стянув с себя шелковый халат, я швырнула его на пол. Я чувствовала себя настолько голой, что мне казалось, будто на мне уже нет ни кружевного бра, ни подходящих к нему трусиков. Руки Рида нашли узкий изгиб моей талии – лениво, как будто он еще не проснулся. От одного размера его ладоней я почувствовала себя маленькой. Я потерлась о его широкую грудь. Его тело было вырезано резкими, мраморными, дерзкими гранями. Это было открытием. Подтянутый пресс и грубые ребра под моими ладонями. Энергия, которую он излучал, вибрировала вокруг нас, словно землетрясение. Я прижалась губами к его губам, а в следующий момент он уже был сверху, перевернув меня с рвением, на которое я и не могла надеяться. – Долго же ты ждала. От его слов предвкушение разлилось по телу, словно тлеющие угли, разжигающие огонь. От возбуждения его голос звучал глубже, он застонал, как взрослый мужчина, когда я потянулась между нами и провела по нему рукой. «О боже». На нем не было белья. Рид был больше моего бывшего. Я не была уверена, что он поместится внутри меня, но моя решимость не позволила этому остановить меня. Я снова погладила его. Я искала губами его губы, но поймала в темноте его щеку. Короткая щетина царапнула мой подбородок, я не привыкла видеть его небритым, но я не видела его с тех пор, как две недели назад уехала на зимние каникулы. Я попыталась поцеловать его в губы. Он не позволил мне. Он схватил одной рукой оба моих запястья и, удерживая их одной ладонью над моей головой, всосал через бра мои соски. – Кажется, они стали больше. – Он лизнул меня под грудью и прошептал в кожу: – Пластика? – Он говорил так тихо, что я почти уверила себя в том, что ослышалась. – Нет… – Я ответила еще тише, почти придушенно, надеясь, что он меня не расслышит и прекратит расспросы. – Хм-м-м… – промычал он в изгиб моей шеи, и я снова услышала, как он говорит, прижавшись к коже: – Я не занимаюсь сексом в «эти дни». Слишком грязно. «Что за черт, Рид?» – У меня нет месячных… – И сексом с беременными – тоже. Я была уверена, что уж в этот раз точно расслышала его неверно, но не собиралась просить его повторить громче. Я снова погладила его, надеясь, что он просто заткнется и прекратит портить момент. Он ткнулся мне в ладонь и укусил меня в шею, оставив засос. Он двигался уверенно. Опытно. Как будто точно знал, как ласкать мое тело. За все годы, что я представляла себе этот момент, я никогда не думала, что он будет таким диким, таким инстинктивным, таким прекрасным. Я не знала, это я проделала большую работу, убеждая себя, что мы предназначены друг для друга, или это действительно была судьба, но ощущалось это именно как судьба, как вознаграждение, словно три тысячи кусочков головоломки сложились вместе. Другая рука Рида исследовала мое тело так, как будто он точно знал, что с ним делать. Я всхлипнула, когда он сорвал с меня трусики, порвал, не задумываясь. Боль хлестнула по верхней части ягодиц, где трусики разорвались и оставили след на коже, но он не дал мне времени осознать это. Это. Это было лучше, чем все мои фантазии о Риде. Это была страсть. Это было желание. Это вселило в меня уверенность в том, что мой шаг стоил того. Я чувствовала, что нужна ему, и это, как ничто другое, вселяло в меня уверенность. Пальцы Рида скользнули по внутренней поверхности моего бедра, и, обнаружив, что я теку, они скользнули внутрь с постыдной легкостью. Адреналин ударил в голову. – Я так давно хотела тебя. Ты меня так возбуждаешь. Я такая, такая мокрая. Я думала о тебе, когда касалась себя в душе. В постели. В… – я помедлила, прежде чем призналась, – …в постели моего бывшего. Он издал звук, похожий на короткий смешок, собственнический полурык, ударивший прямо в сердце. – К черту твоего парня. – Бывшего, – поправила я. – Плевать, – ответил он. После сна и от охватившего желания его голос все еще казался чужим. Его палец выскользнул, и он толкнулся внутрь меня сам. Я закусила нижнюю губу, чтобы сдержать стон, прижалась лбом к его плечу и закрыла глаза, подаваясь навстречу каждому его движению. Одной ладонью он сжимал мою задницу, тогда как другой придерживал меня за талию. Он перевернул нас так, чтобы я сидела на нем. Я никогда раньше не занималась этим в такой позе, но двигалась инстинктивно, терлась своим телом о его кожу. – Умница. – Он откинулся на подушку, когда я положила ладони ему на грудь, оказавшись сверху. – Оседлай мой член. В его голосе, делая слова практически неразличимыми, звучала хриплая страсть, такая глубокая и непривычная, что я хотела исследовать ее, пока не узнаю так же хорошо, как знала его. – Сейчас кончу, – выдохнула я. В такой позе все ощущалось глубже, как будто он доставал до той части меня, о которой я даже не подозревала, и все мое тело балансировало на грани оргазма. Мои пальцы впились в кожу на его плечах. Он обеими руками поддерживал меня за талию. Я хотела пометить его, заявить его своей собственностью, оставляя синяки и царапины по всей его груди, надеясь доказать этим, что все происходящее реально. Что завтра, когда мы оба проснемся, я смогу взглянуть на него и назвать его своим. Рид поменял нас положениями, оседлав с такой силой, что постель содрогнулась, и я испугалась, что его родители застукают нас. – О боже. – Я потянулась вперед, уткнувшись головой в его шею, и прошептала в его покрытую каплями пота кожу: – Я кончаю. Я кончаю, Рид. Он запнулся на мгновение, прекращая свои толчки, но я зашла уже слишком далеко, чтобы останавливаться. Я прижалась к нему сильнее и кончила, сжимая его внутри себя, впившись зубами в его плечо, чтобы заглушить свои стоны. Он кончил вместе со мной, его язык лизнул край моего уха, когда он хрипло выругался. У меня уже был опыт с другими парнями, но им никогда не удавалось заставить меня кончить. Неопытные подростки, с трудом добиравшиеся до неуклюжего финала, в сравнении с животной страстью, с которой трахал меня Рид. Может быть, чувства к партнеру меняют восприятие секса. Отчасти я считала, что секс с ним был лучшим, потому что я была влюблена в него, а я никогда раньше не была влюблена в кого бы то ни было. Но я отбросила эту мысль. То, как Рид двигался внутри меня, то, как его руки исследовали мое тело, то, как точно он знал, под каким углом входить… Это не могло быть моей фантазией. Мы идеально подходили друг другу. Когда я отошла от наслаждения, мы погрузились в молчание. Рука Рида лежала на моем бедре, его пальцы скользили по складке, где встречались мое бедро и половые губы, до тех пор, пока руки у меня не покрылись мурашками. Я не осмеливалась шевельнуться, не желая прерывать это. Тело мое охватывал хаос. Мне нужно было понять, что это значит. Все еще слегка эрегированный, Рид вжался глубже в меня, потянувшись к лампе на тумбочке, его дыхание было нервным от напряжения, которое я чувствовала кожей. Я моргнула, проясняя затуманенный оргазмом взгляд, когда свет включился. Когда взгляд сфокусировался и я, наконец, посмотрела на него, я застыла. Шок бульдозером перепахал мое тело, он отбросил бы меня назад, если бы я все еще не сжимала его плоть. Черные пятна застлали взгляд, на секунду мне показалось, что я потеряю сознание… и это было бы не так унизительно, как альтернатива. Все что угодно было бы не так унизительно. Это было практически невозможно осознать. Хуже того, он все еще был внутри меня. Это был не Рид Прескотт. Это был Адонис ростом в шесть футов два дюйма, с карими глазами, короткими черными волосами и таким развратным взглядом, что если долго смотреть, то невольно представишь его обнаженным. Вот только он и в самом деле был обнажен, и, повторюсь, все еще. Внутри. Меня. Нэш Прескотт. Старший брат Рида. Его почти тридцатилетний старший брат. Глава 6 Эмери – Из тебя течет на постель моего брата, – заметил Нэш, откидываясь на подушку и окидывая меня взглядом. Он казался раздраженным, как будто я была паразитом, который полностью разрушил его планы на выходные. – Ты… Я… Что… – Я открывала и закрывала рот, словно рыба. «Ты переспала с Нэшем Прескоттом. Нэшем, мать его, Прескоттом. И это было потрясающе. Не паникуй. Не паникуй. Не паникуй». Я паниковала. Нэш зачесал волосы пальцами, перегнулся через меня, чтобы схватить мой халат, и швырнул его мне. – Мать твою, просто расслабься. Мне казалось, чертов оргазм должен был тебя расслабить. На какую-то долю секунды я осталась лишь с одной мыслью: «Ты не всегда был таким». Может быть, с другими девушками, но не со мной. Нэш был яростным защитником, парнем, который останавливался у моего столика со своим коричневым бумажным пакетом для завтрака, когда моя мама «забывала» дать мне деньги на обед. И хотя мы редко разговаривали, даже когда он делился своим обедом, меня всегда успокаивала мысль о том, что у меня есть два защитника: Рид и Нэш. Все изменилось в ночь котильона. А после того, как копы едва не арестовали Рида, разрыв между ним и Нэшем стал необъясним. Они практически не разговаривали. А если и заговаривали друг с другом, то с такой теплотой, которая напоминала мне мои отношения с матерью. Сердце мое сострадало Бетти, которая отчаянно пыталась все исправить. Вечеринки-сюрпризы. Домашние ужины. Семейные прогулки, которые они не могли себе позволить, пока один сын собирался поступать в университет, а второй – едва окончил аспирантуру. Рид целиком сосредоточился на Бэзил, футболе и школе. А Нэш? Рядом с нами он становился другим Нэшем. Тем, кто оправдывал свою репутацию. Великолепным. Высокомерным. Невозможным. Всякий раз, приезжая, он проводил выходные, трахая всех скучающих домохозяек от двадцати до тридцати лет в Истридже. «Я тебя больше не узнаю». Слова вертелись на кончике языка. Я бы никогда не посмела сказать это вслух. Это должен был сделать Рид. Но мне было не все равно, я ненавидела то, как Нэш иногда с обвинением смотрел на меня. Ехидные комментарии, о которых я его никогда не просила, поскольку оставалась верна Риду, и даже разговаривая с Нэшем, я чувствовала себя, будто предавала Рида. «Ты такая Уинтроп, Эмери, – сказал однажды Нэш после того, как я стащила каперсы с тарелки Рида, когда Бетти приготовила куриную пикатту. – Так хорошо умеешь все прятать». Он поймал меня, когда я опускала лишние деньги в носок Рида. Я солгала, будто это был подарок папы. «И часто Гидеон посылает тебя по своим поручениям?» «Предательство. Часто пробуешь его на вкус?» Когда я выплюнула в саду надкушенный гнилой персик и он упал прямо у ног Нэша, на несколько дюймов мимо цели. Мне хотелось рассматривать Нэша еще несколько секунд, чтобы осмыслить свое унижение, чтобы насладиться остаточными спазмами моего первого оргазма, но я чувствовала лишь подавляющее притяжение Нэша, более опасное, чем притяжение любого парня, которого я знала. Но Нэш Прескотт не был парнем. Он был мужчиной. Тем, кто заставил меня почувствовать себя маленькой девочкой, которой, как я убеждала себя, я не являлась. Я нырнула в халат. Как только я подвязала пояс, тело мое окаменело. Я не смогла найти свое нижнее белье, но, по крайней мере, я была прикрыта. Я проигнорировала его насмешку, покачала головой и прогнала смущение. – Ты знал? Это резкое обвинение не смутило его. Он вытянул руки, невольно привлекая внимание к рельефному телу. Я сжалась. Рефлекторно. И подняла пристыженный взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть его приподнятую бровь. – Я понял это, когда ты простонала имя моего брата, кончая на моем члене. – Он опустил взгляд, как будто напоминая, что я все еще на нем. Я вскочила с постели, торопливым движением сбросив одеяло. Слова «ужас» не было достаточно, чтобы описать мои чувства, но на его лице читалось явное раздражение, которое практически уничтожило меня. Он не мог, по крайней мере, притвориться, что ему понравилось? Потому что мне понравилось. Я кончила. Я никогда не кончала. Последние два года я занималась тем, что совершенствовала свое тело, полная грудь больше не напоминала плоскую взлетно-посадочную полосу. Верхом на Нэше я чувствовала себя богиней. Как будто в моем теле таилась магия, я контролировала свое удовольствие, и секс, который вызывал раньше тревогу, стал сплошным наслаждением. Тем не менее я, очевидно, не произвела впечатления на Нэша. Он смотрел на меня так, словно больше всего на свете хотел забыть о случившемся. Как будто испытывал отвращение к себе за то, что связался с малолеткой. Никто из нас не хотел того, что случилось, и у меня не хватило храбрости спросить его, почему у него такое недовольное и на сто процентов презрительное выражение лица. Сбросив одеяло, я оставила его нагим, но Нэш не потрудился прикрыться, снова проведя рукой по волосам. Может быть, если бы я была парнем и с такими же габаритами, как у Нэша, я бы тоже не стала прикрываться. Но можно было хотя бы предположить, что у него, по крайней мере, хватит приличия. Затем я вспомнила, что в этом мужчине не было ничего приличного. Рид предупреждал меня. «Осторожнее, Эм, – Рид сердито смотрел вслед удаляющейся “Хонде” Нэша в выходные после котильона, – Нэш совершает непростительные поступки, не утруждаясь извинениями». Я впилась ногтями в бедро, ненавидя этот круговорот боли. «Разве вы двое не можете поговорить?» «Какой смысл? Он изощренный лжец. Я не могу верить ни одному его слову». Я никак не могла сопоставить отношение Рида с тем Нэшем, который спасал меня несчетное количество раз. Пусть даже с тех пор, как он резко переменился, прошло три года, я все еще надеялась, что он не стал таким, как описывал его Рид. До сего дня. Надежда умерла мучительной смертью. Качнувшись на пятках, я искала, что сказать, прежде чем покончить с этим. – За кого ты меня принял? – Катрину. – Это прозвучало грубо, как будто не было ничего особенного в том, что он ждал замужнюю женщину, чтобы заняться с ней сексом. Хуже того: он упомянул какого-то парня, а это значило, что она изменяет отцу Бэзил с Нэшем и с кем-то еще. «Что случилось с тобой, Нэш?» Из рыцаря в сияющих доспехах он превратился в мужскую версию Малефисенты, настолько равнодушную ко мне, что даже не потрудился протянуть отравленное яблоко. До этого момента. Только в качестве яблока был твердый как скала член, и мне представлялось, что на вкус это гораздо лучше отравленных яблок. Осознавая, что Бетти и Хэнк – через одну дверь от меня, я закричала шепотом: – Ты трахал меня, принимая за другую? Мое лицемерие от меня не ускользнуло. Ну и что с того, что я приняла его за Рида? Это другое. Я была влюблена в его брата. Он думал, что я – замужняя женщина. Ладно, мы оба приняли друг друга за кого-то другого, но ради моего душевного спокойствия мне нужно было верить в то, что это было не одно и то же. «Ты не такая плохая, как Нэш Прескотт, Эмери. Это его вина». Нет. Даже я не верила в эту хрень. Я забралась на него, не потрудившись выяснить, кто это. «Глупо. Глупо. Глупо». – Твою мать, – он сказал это с искренним удивлением, – грязные слова от такой славной девочки… «Отлично». Как будто моя вежливость и то, что я прикусываю язык всякий раз, когда говорит мать, каким-то образом принижает меня перед ним. Это взбесило меня. Я по-глупому вскинула руку. Я бы не ударила его. Я не знала, что собиралась сделать, это было рефлекторное движение, но он удивился. – Тише, Тигр. Он не дрогнул, осквернив слова, которые сказал мне вечность назад, когда я выбежала к нему и Риду на котильоне. Я оттолкнула прошлое, не желая очеловечивать Нэша, когда была так зла на него. Он продолжил, то ли не заметив, то ли не придав значения: – Я понял это за секунду до того, как ты кончила. Я бы не стал трахать тебя, если бы знал, что это ты. Я не сплю с малолетками. Волна неловкости и смущения накрыла меня. Я противостояла ей. Изо всех сил. Вскинув подбородок, я зло взглянула на него. – Мне восемнадцать. Едва исполнилось. Десятилетняя разница между нами осталась непреодолимой. Но, по крайней мере, это позволило мне сосредоточиться на чем-то кроме того, что я занялась сексом не с тем Прескоттом. Твою мать. «Р и д». Я продолжила: – Рид… – …не узнает, – вскипел он, – скажешь ему – и навсегда испортишь вашу дружбу. Его тон не соответствовал выражению его глаз. Одно кричало: «Ты подставишь себя». Другое: «Ты подставишь меня». Не только я не хотела, чтобы Рид знал. Это непоправимо испортит их отношения. «Я знала, что Рид тебе все еще небезразличен». Осознание этого вернуло мне частичку уверенности. У него все еще было сердце, потребности и чувства. Кровь бежала по его венам, точно так же, как у меня. Он не был неуязвим. Я скрестила руки на груди, плотнее запахивая халат. – А разве ты не должен быть в Нью-Йорке, открывать какое-то обреченное на провал предприятие? По крайней мере, именно это сказал мне Рид несколько недель назад. Он, конечно, не сказал «обреченное на провал», но внутри меня кровоточила рана под названием «эго», и мне это не нравилось. Жестокость была безусловным рефлексом, воспитанным во мне годами язвительной драмы начальной школы, и я готова была извиниться, но не смогла заставить себя сделать это. Взгляд карих глаз закаменел, он откинулся на спинку кровати, изучая меня с таким вниманием, к которому я не привыкла. Даже с Вирджинией Уинтроп в роли матери. – Это не твое дело, Уинтроп. Я приехал в город на деловую встречу. Рид проводит ночь у Бэзил, так что я решил переночевать у него, раз моя мать превратила мою комнату в какую-то мастерскую. Я не думал, что на меня набросится восемнадцатилетний ребенок. Ярость разлилась от груди к кончикам пальцев от его холодности, и мне захотелось ударить его в ответ… потому что именно ударом были его слова. Удар, который я почувствовала нутром, был хуже удара, который можно было бы нанести кулаком. Он преобразился из старшего брата, которого некогда боготворил Рид, в монстра, которого никто из нас не мог узнать. Это было больнее, чем я могла себе представить. Я похоронила его удар вместе со своей гордостью. Нэш схватил вторую подушку и вытер сперму со своего члена наволочкой, не обращая внимания ни на меня, ни на то, что я ложилась на эту подушку всегда, когда находилась в комнате Рида. – И часто ты заходишь в комнату моего брата в поисках быстрого перепихона? «Никогда», – чуть не принялась защищаться я, наполовину ошеломленная, наполовину напуганная тем, как он не стесняется своей наготы. Но я не сказала этого, потому что так я почувствовала бы себя уязвимой. В ту единственную ночь, когда я призналась в своей любви к Риду, все обернулось таким образом, и Нэш Прескотт имел несчастье лицезреть это. – Постоянно, – солгала я, чтобы сохранить лицо. – Из него лучше любовник, чем ты. Еще одна ложь. Я не могла себе представить любовника лучше, чем Нэш Прескотт. С ним я поджимала пальцы на ногах, а легкие горели от изнуряющего наслаждения. Он довел мое тело до предела, и часть меня хотела, чтобы он повторил это, просто чтобы проверить, была ли это случайность или секс должен быть таким всегда. Я все еще жаждала его, чувствовала трепет от ярких розовых отметин, которые мои ногти оставили на его груди. Эта мысль ужаснула меня. Я хотела убежать, но одновременно с этим хотела запечатлеть, как он ранил меня и как я ранила его. «Ненормальная» было бы идеальным словом, чтобы описать меня. У меня было несколько преподавателей моложе Нэша, и мысль о сексе с ними вызывала у меня отвращение. Нэш, прищурившись, изучал меня, задержавшись на моей ключице, где он оставил такой яркий засос, что он наверняка останется на несколько недель. – Если он способен заставить тебя кончить сильнее, чем ты кончила на моем члене, он заслуживает медаль. – Его понимающий взгляд изучал мое вспыхнувшее лицо и то, как открылся мой рот при слове «член». – У моего брата есть девушка. Ты ведь знаешь об этом, верно? – Он говорил медленно, предполагая, что я в курсе. – В свою защиту скажу, что Рид написал мне, что он порвал с Бэзил. – Я вцепилась в ткань халата. – Значит, ты решила быть рядом, чтобы утешить его? Элегантно. – Он провел рукой по волосам, ероша их еще сильнее. Коротко хохотнул. – Этот разрыв длился около тридцати минут, прежде чем он извинился перед ней, едва не умоляя о прощении на коленях. Я вздрогнула. Хуже всего было то, что я знала, что все будет так же, как и в прошлые их «разрывы», что они сойдутся через десять секунд. Я поддалась магии беззвездной ночи, убедив себя, что все будет иначе, потому что я хотела в это верить. На мгновение высокомерие Нэша исчезло, и он посочувствовал мне. По-настоящему посочувствовал. Мои побелевшие пальцы вцепились в халат. Грудь поднималась и опадала в ритме стаккато, пока я напоминала себе, что нужно дышать, чтобы жить. Тревога проявилась в моем взгляде. Глаза метнулись от Нэша к фотографии на стене, где мы с Ридом смеялись, и я поняла, что никогда не смогу быть с Ридом после того, как занималась сексом с его братом. И во взгляде Нэша Прескотта я увидела жалость вперемешку с отвращением. Он посмотрел на будильник на прикроватном столике и сказал: – Ложись спать или уходи. У меня встреча через несколько часов. Его слова были резкими, но я расслышала то, что в них прозвучало. Сочувствие. Он давал мне выход, способ сбежать, не касаясь ни одной унизительной детали, что привели меня сюда этой ночью. Я вцепилась в это, будто в спасательный круг. – Ты невероятен, – возразила я, но это было нерешительное возражение, потому что, если бы он отнесся ко мне иначе, я бы, наверное, расплакалась. А я не была плаксой. – Вот что мы сделаем. – Он кивнул на месиво спермы, которое мы оставили на простынях. – Мы забудем о том, что это было. Ты не спала не с тем братом. Я не трахал восемнадцатилетку. – На этом слове его губы скривились в усмешке. – Никто из нас ничего не скажет Риду. Ясно? Наконец-то нечто, с чем я согласилась. – Кристально ясно. – Я прикусила губу. – Обещаешь, что не скажешь Риду? Нэш мгновение пристально смотрел на меня, что-то похожее на разочарование промелькнуло в его взгляде, прежде чем он протянул руку и выключил свет. – Убирайся вон, Уинтроп. – С радостью, Прескотт. Я бросилась обратно в свой дом, нащупав замок на черном ходе, и ринулась в свою комнату. Закрыв за собой дверь, я дважды повернула ручку, чтобы убедиться, что она заперта, и нырнула в свою постель. Натянув простыни на голову, я задыхалась в шелковистой ткани. Я оставила свое разорванное нижнее белье на полу в комнате Рида. Я молилась, чтобы у Нэша хватило порядочности выбросить его куда-нибудь или сжечь в пятидесятифутовом костре. Я надышала под одеялом, но не могла заставить себя откинуть его или сделать что-нибудь разумное, например – принять душ. Пять тысяч нитей блаженства, испятнанных потом и спермой. Сегодня ночью я поняла две вещи. Первое – я могу кончить во время секса, и я никогда уже не буду прежней. Второе – я ненавижу Нэша Прескотта. Глава 7 Эмери, 20; Нэш, 30 «Истридж Дэйли» Гостевая колонка В годовщину «Уинтропского скандала» мы вспоминаем о его жертвах. Аарон Бишоп Мы помним сирены, неожиданный совместный рейд ФБР и Комиссии по ценным бумагам и биржам, слухи, распространившиеся по Истриджу со скоростью лесного пожара: Гидеон Уинтроп присваивал средства «Уинтроп Текстиль». Никто из нас не мог в это поверить. Даже после того, как исполняющий обязанности мэра Картрайт объявил об официальном расследовании ФБР в отношении Гидеона Уинтропа и «Уинтроп Текстиль». Два года спустя компания «Уинтроп Текстиль», в которой некогда работало более восьмидесяти процентов населения Истриджа, закрылась, сбережения сотрудников, которые имели несчастье инвестировать в «Уинтроп Текстиль», пошли прахом, и два человека умерли. Тем не менее конкретных доказательств найдено не было, и против Гидеона Уинтропа не было выдвинуто никаких обвинений. В годовщину «Уинтропского скандала» мы вспоминаем его жертв. Мы помним тех, кто остался без крова, потеряв свою работу. Мы помним пожилых людей, продолжавших работать в пенсионном возрасте, чтобы восстановить хоть что-то из своих сбережений. Мы помним голодных детей. Помним Хэнка Прескотта, умершего от сердечного приступа, когда он работал на трех работах, чтобы обеспечить семью после того, как он потерял не только свою работу, но и все сбережения, вложенные в «Уинтроп Текстиль». Мы помним Ангуса Бэдфорда, совершившего самоубийство после того, как он потерял работу на фабрике Уинтропа и сбережения на учебу своего сына. Гидеон Уинтроп, возможно, бежал из Истриджа, из Северной Каролины, и обвинения не были предъявлены, но мы помним. Примечание: Если вы или кто-то из ваших знакомых пострадал от «Уинтропского скандала», «Истридж фонд», основанный уроженцем Истриджа Нэшем Прескоттом, оказывает помощь круглосуточно, без выходных, включая консультации по телефону, стопроцентно анонимную систему друзей по переписке и горячую линию по пред отвращению самоубийств. Комментарии: Мэри Сью: Я вложила все свои сбережения в «Уинтроп Текстиль»! Я потеряла свой дом. Эта порочная семья заслуживает того, чтобы гореть в аду. Бог не будет добр к семье Уинтропов. Дерек Кляйн: Семья Уинтропов должна была умереть! Не Хэнк! Не наш Ангус! Бэт Энн: Благослови бог Нэша Прескотта. Потерять отца, а после – основать «Истридж фонд». Невольно задумаешься о том, что было бы, если бы он разбогател раньше. Был бы Хэнк Прескотт все еще жив? Джошуа Смит: Если увижу Гидеона Уинтропа – убью его. Никаких грошовых колебаний. Этот человек заслуживает свидания с дьяволом. Эшли Джонсон: @Бэт Энн, твои слова ужасны. Удали свой коммент!!!! Хэйли Кларк: Кто-нибудь знает, что стало с Эмери Уинтроп? В социальных сетях ее нет. Моя дочь учится в Дьюке и говорит, что там ее нет. Дэми Уилсон: @Хэйли Кларк, понятия не имею. Брюс Дэви: @Хэйли Кларк, тоже не знаю, но насколько я понимаю, она так же виновна, как и остальные. ЧАСТЬ 3 Мойра Мойра (существительное) – судьба или предназначение человека. В греческой мифологии три Мойры прядут нити Судьбы. Мужчины, женщины и боги подчиняются им, вынужденные принимать Судьбу как неизбежность. Мойра – это идея о том, что у каждого человека есть предопределенный ход событий, который формирует его жизнь. Это идея о том, что некоторые события неизбежны – судьба человека (все решения, ведущие его к настоящему моменту) и его предназначение (будущее) не всегда подвластны ему. Мойра напоминает о том, что некоторые вещи случаются, как бы сильно мы ни противостояли им. Глава 8 Эмери, 22; Нэш, 32 Жжение. Оно ползло вверх по моим пальцам, вниз по ребру запястья и по ладони. Мои пальцы сжались. Распрямились. Костяшки пальцев согнулись. Разогнулись. Собрались в кулак. Я проделала это восемь раз, прежде чем смогла снова взять иглу и нить, не боясь лишиться руки. Я бы выдерживала эту пытку каждый час, если бы это значило, что я создаю нечто осязаемое. Нечто, что нельзя у меня отнять. Что-то, за что я могла бы ухватиться и назвать своим. Передо мной пять ярдов занавеса. Маркер для ткани лежал без колпачка у моего бедра. Я уронила иголку и нить, взяла маркер и размашистым движением провела им по ткани. Не пишет. Я потрясла его и попробовала снова. По-прежнему пуст. – Твою мать. У меня не было денег на новый, а следующая зарплата придет только через неделю. – Что случилось? Я отключила Рида от громкой связи и прижала телефон к уху. – В маркере кончились чернила. Ничего страшного. Это развлекательный проект. Все мои проекты были развлекательными, включая это платье с баской, скроенное из шторы. У меня было ноль дизайнерских заказов и целая стопка неоплаченных счетов, которые я прятала в морозилке, чтобы не видеть их. Каждый раз, когда я думала о них, у меня возникало искушение залезть в свой трастовый фонд. Я никогда не поддавалась искушению. Благодаря своему упрямству и условиям, которые мать повесила над моей головой, словно отравленную омелу. Напряжение в шее было еще одним знаком того, что мне нужно сосредоточиться, иначе я умру от сердечного приступа раньше, чем мне исполнится двадцать три. Из-за дерьмовой планировки и неспособности оплачивать счета за кондиционер жара здесь стояла невыносимая, несмотря на прохладу в десять градусов снаружи. В моей студии площадью двести квадратных футов всегда было либо слишком холодно, либо слишком жарко, но при арендной плате в сто долларов в месяц у меня не было причин жаловаться. И начальника, которому можно было бы пожаловаться, рядом нет. Телефон звякнул уведомлением от приложения «Объединенный Истридж». Бенкинерсофобия: Я наконец узнал, кто такая Дурга. Богиня войны? Прошу, скажи мне, что у тебя есть сари. Я фыркнула, не успев сдержаться. Три года назад «Истридж фонд» назначил моим анонимным другом по переписке Бена. Я не должна была устанавливать это приложение. Я не была жертвой. Я была дочерью того, чьими жертвами стали многие. Но я была одинока и немного пьяна, мне не хватало двух долларов на оплату счетов за коммунальные услуги, и я куталась в рваное одеяло, чтобы согреться. Прямо скажем, я отчаянно нуждалась в утешении. Я хотела остановиться. Правда. Но Бен оказался тем, кого мне так не хватало, – другом. Иногда казалось, что мы – один разум в двух телах. Одной ночью, когда флирт превратился во что-то опасное, мы заставили друг друга кончить одной лишь грязной перепиской. И что ж, это был кролик, которого никто из нас не мог засунуть обратно в шляпу. Я быстро настрочила сообщение Бену. Дурга: Ты три года ждал, чтобы узнать, что значит мой ник? Я нагуглила Бенкинерсофобию в первый же день. Бенкинерсофобия: И? Дурга: Ты не знаешь, что означает твое имя? Бенкинерсофобия: Я использовал генератор имен пользователей. У меня нет времени для таких глупостей. Но нашел время узнать, что такое «Дурга». Я закатила глаза, но улыбка тронула уголки моих губ. Дурга: Бенкинерсофобия – страх не получить письмо из «Хогвартса» в свой одиннадцатый день рождения. Я была уверена, что сорвала куш, нарвавшись на «поттеромана». У нас было бы о чем поговорить. Бенкинерсофобия: «Поттероман»? Дурга: Боже, твое незнание культурных отсылок ужасает. Всегда можно поменять ник. Возможно, «Невпечатленный» подойдет тебе больше. Бенкинерсофобия: Невпечатленный. Никогда раньше меня не упрекали в подобном, но не доверяй чужим суждениям. Всегда составляй свое. Мои губы приоткрылись, а щеки вспыхнули, прежде чем я напомнила себе, что даже не знаю, как он выглядит. Я набрала ответ, удалила его, набрала снова, удалила, затем остановилась на одном слове. Дурга: Правила. Пот выступил у меня на ладонях, когда я вспомнила подарок, который он прислал мне: вибратор, который я прятала под матрасом. Он нашел способ обойти правила анонимности «Истридж фонд», отправив его мне службой доставки, которая хранила анонимность отправителя. Как будто нам нужно было что-то еще, чтобы обеспечить мне ночное удовлетворение. Бенкинерсофобия: К черту правила. И нет, никогда не думал сменить ник. Перемены подразумевают сожаления, а я ни о чем не сожалею. Дурга: Никогда? Бенкинерсофобия: Нет. Дурга: Чушь собачья. Рид застонал. – Эмери, ты вообще меня слушаешь? Упс. Как долго я игнорировала Рида? От раскаяния у меня задергались пальцы. Рид ничего не знал о Бене. Никто не знал. В этом был главный смысл. Черт, это было единственное жесткое правило «Истридж фонд». Анонимность. Это значило: никаких встреч, никаких деталей, позволивших бы раскрыть анонимность. Я снова включила громкую связь, бросила свой старый смартфон на потрепанный матрас и помассировала затылок. – Да. Извини. Я отключилась. – С тобой это часто. Его очевидное разочарование ранило меня, чувство вины не было для меня чем-то новым. Мы с Ридом договорились вместе поступать в Дьюкский университет. Вместо этого я уехала в университет Клифтона в Алабаме и ничего не сказала ему. Жители Истриджа ненавидели мою семью – и меня по умолчанию. Те же люди, которые поступили вместе с Ридом в Дьюкский университет. Мне нужно было уехать из Северной Каролины. Так далеко от братьев Прескотт, «Уинтропского скандала» и Истриджа, насколько позволит мне мой кошелек. Четыре года назад я бы смогла уехать далеко. Затем папа стал фигурантом публичного совместного расследования ФБР и Комиссии по ценным бумагам и биржам по обвинению в хищении и фальсификации акций, а также злоупотреблении полномочиями в управлении принадлежавшей ему текстильной фабрики – той самой, что обеспечивала работой почти всех в городе. У папы все еще были деньги – много, – и у матери тоже, но я не хотела иметь ничего общего с грязными деньгами, которые стали еще и кровавыми после смерти отца Рида и Ангуса Бэдфорда. – Кто звонит другому человеку с поручением прочитать почту? Я не твой секретарь, – проныл Рид. Казалось почти странным, как мы притворялись, что все было в порядке, что действия моего отца не привели к смерти его отца, пусть даже косвенно. Я знала, что не отец заставил сердце Хэнка остановиться… точно так же я знала, что этого никогда бы не случилось, если бы Хэнк не испытывал такое напряжение из-за потери сбережений всей своей жизни и не был вынужден работать на трех работах, чтобы вернуть их… и обеспечить обучение Рида в университете. – Я знаю. Мне жаль. – Я прикусила губу и сдержала извинения, потому что, как всегда, я имела в виду нечто большее, чем то, за что я должна была извиняться. «Мне жаль, что я слишком труслива, чтобы читать собственные письма. Мне жаль, что я облажалась с твоим братом. Мне жаль, что так вышло с твоим отцом». – Но я буквально не могу заставить себя читать почту. Щелк. Щелк. Щелк. С каждым щелчком его клавиатуры росло мое беспокойство. – Хорошо. – Он тяжело вздохнул. – Заголовок: «Эмери, приготовьтесь к успешному погашению долгов». За стеной, будто почуяв мое беспокойство, залаял чихуахуа моего соседа. Сквозь тонкие стены я услышала, как сосед закричал на щенка, но он лишь залаял громче. Моим тотемом стал трехмесячный чихуахуа, который весил фунт три унции и откликался на имя Мучача. (На самом деле Мучача был не маленькой сукой, а кобелем с вполне настоящим членом – я видела пару раз, как он его вылизывал.) Я выключила громкую связь и поднесла телефон к уху. – Я знаю, что там в заголовке, – огрызнулась я, когда Мучача наконец перестал лаять. – Черт. Извини. Бедность гнетет – люди часто говорят эту фразу, но никогда не понимают смысл, пока не становятся бедны сами. Неоплаченные счета всегда находят способ прокрасться в твое сознание, когда ты стоишь перед кассиршей продуктового магазина, задерживая очередь, пока она зачитывает цифру, до которой тебе не хватает нескольких долларов. Желание, чтобы земля разверзлась и поглотила тебя целиком, становится неотъемлемой частью твоей жизни. На самом деле я знала, что будет в письме. Я закончила семестр раньше, и мой шестимесячный студенческий кредит скоро закончится. Мне нужна была работа. Предпочтительно – вдали от дома, но, кажется, никто в этом штате не даст мне ее. Фамилия Уинтроп вызывала лишь ненависть в Северной Каролине. Не без причины. Слишком много жизней пошло под откос, включая – напомнила я себе в миллионный раз – жизнь отца Рида. – Ты в порядке, Эм? Мне никогда не отблагодарить Рида за его терпение, особенно когда я становлюсь похожей на Халка, а в последнее время это случается часто. – Да. Продолжай, пожалуйста. – Я играла со своими волосами, которым позволила отрасти и вернуться к натуральному цвету. В первую очередь у меня не было денег на мелирование и краску для волос. Кроме того, мне никогда не казалось, что светловолосой копией матери я выгляжу лучше. – Как только окончится льготный период вашего кредита, начнутся ежемесячные выплаты. Бла, бла, бла. – Я ждала, что он дочитает. – В общем, ты должна начать выплачивать кредит где-то через две недели. – Дерьмо. Я прокляла себя за то, что получила степень в дизайне, тогда как рынка дизайнеров одежды на Юге практически не существовало, и за то, что я не согласилась на работу с минимальной зарплатой, которую мне предложили на прошлой неделе. В свою защиту могу сказать, что при таких расценках я могла с тем же успехом работать в закусочной «Дэя Ди» официанткой на роликах, чем сейчас и занималась. – Ты могла бы работать на Нэша, – предложил Рид, но я могла представить, насколько ему не нравилась эта идея. Я не понимала, что случилось между ними. И мне казалось неуместным спрашивать. Как бы ни мучило меня любопытство. Часть меня вечно задавалась вопросом, не из-за меня ли это, но я бы ни за что не спросила. Я покачала головой, хотя он и не мог меня видеть. – Нет. – Почему нет? «Потому что спустя четыре года это все еще унизительно». Я не разговаривала с Нэшем Прескоттом с той ночи в спальне Рида. Не то чтобы мы много общались до этого. Он всегда оставался для меня старшим братом Рида Прескотта. Недостижимым. Запретным. Тем, о ком я никогда не задумывалась. До тех пор, пока он не подарил мне лучший секс в моей жизни, и я все еще прокручивала его в голове, когда ночи в Алабаме становились слишком холодны и не оставалось ничего иного, кроме как фантазировать, чтобы согреться. Однажды, когда Бен отправил мне кучу грязных сообщений, я представила над собой Нэша. Я покачала головой и снова взялась за дешевые нитки, купленные на барахолке. – Потому что он твой брат, и это странно. Плюс ты его ненавидишь. «Я тоже ненавижу его». – Я не ненавижу его, – солгал Рид, – что касается прочего, это ужасная причина отказываться от возможности, за которую большинство готово убить. Я ненавидела этот его тон «ты не лучше прочих», появившийся у него в то время, когда мы были лучшими друзьями и я вращалась в высшем обществе. Но хуже всего то, что он был прав. Я оставила своих родителей и их деньги, как только мне исполнилось восемнадцать, но эта непоколебимая вина мучила меня. Она напоминала, что я все еще имела больше привилегий, чем заслуживала. У меня была крыша над головой, степень бакалавра и несколько пачек макарон в шкафу. Откровенно говоря, были знаки, которые я игнорировала, разговоры, которые я случайно слышала, и части головоломки, которую мне следовало сложить, но я этого не сделала. То, что мать никогда не хотела, чтобы я ездила на фабрику. То, что отец выставлял меня из кабинета всякий раз, как приходил его деловой партнер Бальтазар. Тайный спор матери, папы и Бальтазара, который я услышала всего за несколько недель до того, как ФБР и Комиссия по ценным бумагам нагрянули в наш дом. Когда мама усадила меня и сказала, что папа обманул всех, что она бросает его и что они с Бальтазаром пытались остановить его, я ей не поверила. Чертово ФБР расследовало деятельность папы, и все же я любила его с преданностью, которой он не заслуживал. Он обманул своего делового партнера. Он обманул город. Он обманул мою мать. И он обманул меня. Что было самым худшим? Мое безразличие сделало меня таким же соучастником «Уинтропского скандала», как и отец. На втором году обучения в школе Истриджа, после угрозы взрыва, которая, как оказалось, была планом для спасения Тедди Григера от экзамена по физике, администрация школы провела собрание совместно с полицейским управлением Истриджа. Офицер Дарем произнес дурацкую речь о том, что мы должны быть взрослыми, нести ответственность и заботиться друг о друге. Он высказал одну мысль, которая много лет спустя звучала у меня в голове, когда я лежала одна в постели и особенно чувствовала себя мазохисткой. «Если вы что-то увидели, скажите об этом. Это не просто лозунг. Это кредо. Нет такого понятия как “невинный свидетель”». Я не была невинным свидетелем. Мой вздох превратился в долгий выдох, когда я скатала свои дизайнерские материалы в ком и оставила их у матраса. – Если под «ужасной причиной» ты подразумеваешь «ужасно вескую», то да, я согласна. – Я не могла бы сказать это более раздраженно, даже если бы выпятила нижнюю губу. – Зрелая. – Я почти слышала, как Рид качает головой. – Что ты с ним не поделила? Знаешь что? Не отвечай. Нэш не узнает, что ты там работаешь. Компания огромная, ты будешь работать под именем Эмери Родес. Плюс ты не видела его четыре года, и сейчас ты выглядишь совершенно иначе. – Хочешь сказать, «ужасно». Мать напоминала мне об этом в своих ежемесячных электронных письмах. Легка на помине… Мой телефон пикнул новым звонком. Я отняла его от уха и посмотрела, кто звонит. Мама мигала на экране, фото высокого разрешения в портретном стиле на фоне «Общества молодежи Истриджа». Она, вероятно, звонила, чтобы выведать, не навестила ли я, наконец, папу или не хочу ли я позавтракать с ней и ее дружком Бальтазаром. То есть дядей Бальтазаром. То есть деловым партнером моего отца, дядей Бальтазаром. То есть человеком, который был так близок к моей семье, что с самого моего рождения мне велено было называть его «дядя Бальтазар». Я не разговаривала с матерью уже несколько месяцев и не планировала начинать сейчас. Я скорее поговорила бы с папой. «Анагапезис. Эстет. Югэн. Гумуссерви». Бормоча красивые слова, от которых мне становилось легче, я отклонила звонок и вновь прижала телефон к уху как раз вовремя, чтобы услышать смех Рида. – Я этого не говорил. Женский голос раздался фоном на линии. Я поморщилась, рассеянно потирая грудь прямо над тем местом, где жило мое ревнивое сердце. Я не ревновала потому, что хотела Рида. Я знала, что этот поезд ушел, когда я нырнула в постель не к тому Прескотту. Ревность подпитывало одиночество. У матери был дядя Бальтазар. У Рида была Бэзил. А у меня – сломанный обогреватель, бесконечный запой сериалом «Друзья» на аккаунте «Нетфликса», оставшемся мне от моего бывшего с первого года обучения в университете. Я с ужасом думала о том дне, когда он поймет, что я все еще пользуюсь им, и сменит пароль. – Это Бэзил? – Я закусила прядь волос, мерзкая привычка, за которую мать отреклась бы от меня. – Передай привет от меня. Мы оба знали, что я неискренна. Он думает, будто Бэзил не нравится мне из-за того, как она относилась ко мне в старших классах, а я позволяю ему считать так, не раскрывая правды, которая заключалась в том, что, по моему мнению, он заслуживал лучшего. И даже чихуахуа моего соседа был бы лучше. Когда я бросила Рида ради Клифтонского университета, Бэзил и практически все остальные богатые выпускники Истриджа последовали за ним в университет Дьюка. С тех пор они были вместе, в двух секундах от того, чтобы пожениться и завести идеально воспитанных светленьких голубоглазых детей. Не необузданных, диких, черноволосых, с гетерохромными глазами демонов, которых, вероятно, рожу я. – Она говорит, с твоей стороны глупо не устроиться на работу к Нэшу. Еще одна ложь от Рида. Когда мы начали врать друг другу? – Нет, она этого не говорила. Если Бэзил Беркшир и хотела кого-то больше, чем Рида, то это был Нэш. Хоть он и не был так богат, как мы: голубокровные, породистые, ухоженные для девятизначных трастовых фондов – каким-то неуловимым образом, остающимся загадкой для всех, к Нэшу все стремились, но он всегда оставался выше нас. И теперь Нэш Прескотт стал до неприличия богат. Ни у кого не было объяснений тому, как это случилось, но никого это не удивило. – Ладно, она этого не говорила, – признал Рид, – но я считаю, ты должна работать в «Прескотт отеле». По крайней мере, можешь пройти там дизайнерскую стажировку для выпусников. Ты займешься дизайном отеля, не одежды, но, по крайней мере, это твоя сфера? Ведь так? Как бы там ни было, это хорошая, оплачиваемая работа. Нэшу даже знать об этом не обязательно, если ты считаешь это неловким. Я могу попросить Делайлу все устроить. За ней должок. «Нищим не приходится выбирать. Нищим не приходится выбирать. Нищим не приходится выбирать». Я мысленно повторяла эту мантру. Будем реалистами, я – гребаная нищенка. Возможно, останусь ею до конца своих дней. – Делайлу? – Самая большая дыра в одеяле стала больше, когда я принялась играть с распустившимися нитями. Глава его юридического отдела и его лучший друг, хотя сам он отрицает это, капризный мудак. Они открывают новый отель в бухте Хейлинг. Это в Северной Каролине, но достаточно далеко от Истриджа, чтобы… – Рид смолк, но я поняла, о чем он. – Я подумаю об этом, – смягчилась я, прежде чем закончить звонок, прежде чем на моем телефоне всплыло оповещение об еще одном письме. На этот раз – о платеже в две тысячи долларов. Твою мать. Я немедленно нажала повторный набор номера. – Да? Я проигнорировала удивленный тон Рида и шепоток Бэзил. – Договорись обо всем, пожалуйста. Клянусь, появись я голой на выставке в Метрополитен-музее, мое сердце не билось бы так сильно. – Просто сделай это, пожалуйста, – добавила я, когда почувствовала, что сейчас он начнет выпытывать, почему я так быстро передумала. – Под именем Эмери Родес? Родес была девичьей фамилией моей бабушки. Я жила под ней с тех пор, как покинула Истридж. Уинтропы не были особенно известны в этой лесной глуши, в такой дали от Алабамы; вернув свои волосы к их натуральному черному цвету, я пережила большую часть своего обучения, и никто меня не узнал. Хотя в последний месяц… Никому такого не пожелаю. Даже Бэзил, мать ее, Беркшир. Я зажевала новую прядь волос, гадая, как попросить, чтобы это не выглядело нелепо. Выпалила: – Прошу, не говори Нэшу. – Хранить секреты от брата? Легко. Без колебаний. Абсолютно. Риду нравилось общение с людьми. В то время как я в университете оставалась полным отшельником, Рид вступил в братство, ходил на вечеринки, и друзей у него было больше, чем позволял «Фейсбук». Но последние несколько лет он любил всех, кроме собственного брата. – Что случилось между вами? Вы были близки. Я нарушила негласное правило. Задала вопрос, который, инстинктивно знала, не должна была задавать. – Ничего. Плоско. Безэмоционально. Не как Рид, и все же чем-то – как Рид. Какой-то шорох в трубке заполнил мои уши, и инстинкт подсказал, что он больше не будет говорить. – Слушай, мне пора. Я поговорю с Делайлой. Это правильное решение, – заверил меня Рид, прежде чем повесить трубку. Я знала, что он был прав. В Клифтоне, штат Алабама, не было рынка труда для неопытной двадцатидвухлетней девицы со степенью в области дизайна, а в Истридже, штат Северная Каролина, для меня вообще ничего не было. Стажировка в «Прескотт отеле» дала бы мне фору, и было бы глупо от нее отказаться. Но мысль о том, чтобы снова увидеть Нэша, работать на него… Я зарылась лицом в подушку и закричала, прежде чем зло взглянуть на себя в зеркало. Отчаяние гармонировало с моими черными как смоль волосами. Телефон звякнул. Бен. Единственный человек, с которым я могла обсудить свое фиаско с Нэшем Прескоттом, но мне казалось странным использовать приложение Нэша, чтобы говорить о сексе с Нэшем. Бенкинерсофобия: Я не менял ник, потому что он напоминает мне о девушке, которую я знал когда-то. Мои пальцы дернулись от острого желания узнать больше, но я сдержалась. Лучше мне было ничего не знать. Дурга: Если бы ты менял ник, на какой бы ты его сменил? Я целый час ждала, пока он ответит, и когда он ответил, зеленая точка онлайна рядом с его ником стала красной. Бенкинерсофобия: Сизиф. Сизиф. Падший царь. Лжец. Изменник. Вполне объяснимо. Глава 9 Нэш Односложное имя было первым признаком того, что я не должен был доверять Фике. Его имя напоминало мне об Эмери Уинтроп и ее страсти к непонятным словам, и это должно было стать вторым признаком. «Фика» в шведском языке – это мгновение, в котором нужно остановиться и проявить благодарность за все хорошее в жизни, что должно было стать третьим признаком. Для начала, в жизни нет ничего хорошего. А Фика даже не швед. Белый, словно «Чудесный хлебец», уроженец Северной Каролины, подражатель Кита Марса, бывший истриджский шериф, уволенный почти двадцать лет назад, примерно тогда, когда я впервые потрогал сиськи. – Я думаю, тебе следует прекратить этот твой крестовый поход. – Завеса челки скрывала один глаз, пока он не откинул ее в сторону. Он напоминал братьев Джонас до того, как они поняли, что выпрямление волос – для баб. Кожаное кресло скрипнуло под его весом, когда он наклонился вперед и взгромоздил локти на мой рабочий стол, достаточно близко, чтобы я увидел в его глазах собственное отражение. – Это разрушает тебя. В твоих глазах нет света. Я не думал, что это возможно, но каждый раз, когда я тебя вижу, все становится только хуже, Нэш. Фика похлопал себя по карманам в поисках раковых палочек, которые убивали его легкие. Когда он не нашел сигарет, щелкнул одной из множества резинок, основавших колонию по всей длине его предплечий. – Я пригласил тебя к себе в четыре часа утра не для того, чтобы услышать твое мнение обо мне. Я нанял тебя работать, – проводя пальцами по стопке стодолларовых купюр передо мной, я наблюдал, как глаза Фики следуют взглядом по бледному, запавшему лицу Бенджамина Франклина. – Я говорю тебе, что делать. Ты получаешь деньги. Так это работает. Разорвав бандерольную ленту, я поднял купюры и развернул их веером, пальцы коснулись каждой сотенной, а их было много. Мне следовало проявить милосердие, но при упоминании Уинтропов я чувствовал только ярость. Судмедэксперт признал причиной смерти моего отца сердечный приступ, но он не упомянул о трех работах, которые привели к этому. Если бы они с мамой не потеряли свой дом, работу и сбережения, папа был бы жив, а я бы в каждый свой визит не заставал маму уставившейся затуманенным взглядом на пустой обеденный стол. Насколько я мог судить, Уинтропы убили Хэнка Прескотта. Дело закрыто. Возмездие грядет. Челюсть Фики дернулась, когда я открыл ящик стола и уронил деньги внутрь, а затем захлопнул его с громким стуком. Я верил, что власть сильнее милосердия. У людей были потребности, а тот, кто мог удовлетворять их, управлял людьми. Фика нуждался в деньгах. Второй раз рак ему диагностировали восемнадцать месяцев назад. Рак вытянул жирок с его щек так, что Фика напоминал скорее упыря, чем живого человека. С тех пор, как у него наступила ремиссия, он немного прибавил в весе, как и в долгах по медицинским счетам, суммы которых хватило бы профинансировать государственный переворот в стране третьего мира. Честно говоря, раньше мне никогда не приходилось давить на деньги. Я совершил несколько не совсем законных поступков, чтобы стать генеральным директором и основателем компании, которую в прошлом году «Форбс» оценил более чем в миллиард долларов, и Фика проделал блестящую работу, заметая мои следы. То, что я до сих пор не оказался в тюрьме, само по себе было удивительно. Я просил его сделать кое-что. Он делал. Так это работало. До сих пор. – Проглотил бракованную дозу химии? – Я поднял вторую пачку сотенных и надорвал край одной купюры, потому что мог… и это заставило Фику нервничать – практически чудо для того хипповатого чувака, в которого он превратился после того, как победил рак в первый раз. – Ты забыл, как разговаривать на английском? Транзакции требуют обмена, и чтобы ты получил это, – я потряс стопкой банкнот, – ты должен дать мне то, о чем я прошу. – Слушай, чувак… – Он взглянул на деньги, прежде чем покачать головой. – Я понял. У тебя зуб на Уинтропов, не без причины, но из поисков Гидеона Уинтропа не выйдет ничего хорошего. Поверь мне. Я никому не доверял, и это была еще одна причина, по которой Гидеон должен был исчезнуть. Я не имел в виду – умереть. Смерть была простым выходом: долгое, затянувшееся страдание доставило бы мне больше удовольствия. Фильмы вроде «Заложницы» и «Джона Уика» искажали представления масс о мести. Она не свершается за один день. Как всякая стоящая вещь, месть – истинная месть, та, которая должна уничтожить жертву, – занимает время. Например, космическая гонка, начавшаяся в тысяча девятьсот пятьдесят пятом. «Апполон 11» достиг Луны только в тысяча девятьсот шестьдесят девятом. Потребовалось более четырнадцати лет, чтобы приземлиться на Луне. Четырнадцать лет. Не всякая собака проживет столько. С другой стороны, свою месть я строил всего жалких четыре года. – Мне не нужна лекция о морали, Фика. – Его руки тряслись, когда я говорил, но я не пощадил его. – Ты нашел Гидеона. – Нашел. – Он потеребил нижнюю губу и принялся зачесывать челку парика а-ля братья Джонас, пока тот не съехал слегка набок. – Иногда люди совершают дурные поступки из благородных побуждений. Аргумент человека, который брал взятки на посту шерифа, чтобы оплатить лечение рака. Сколько вещественных доказательств он украл? Скольким богатым жителям Истриджа позволил остаться на свободе? Если бы к нему пришел Гидеон, он бы и его преступления смел под ковер? Расстегнув манжеты, я закатал оба рукава, пока не показалась татуировка на левой руке. «Искупление». Моя дерзкая, непримиримая правда. Фика уже однажды неверно истолковал значение, и я позволил ему сделать это снова, когда его взгляд опустился к слову, а потом вернулся к моему лицу. – Я не стану тебя обманывать, – начал он, сложив руки церковной колокольней. – И не надо. – Я нашел Гидеона Уинтропа. – Фика уронил руку на свои джинсы, мать их, уже лет пятьдесят как потертые, и принялся перебирать растрепанную бахрому на коленях. – Кажется, он счастлив и процветает. Он часто посылает дочери электронные открытки. У него новые друзья, новые соседи и даже новый золотистый ретривер. Все знают о его прошлом, но не чураются его. В благодарность он относится к ним хорошо. Никогда раньше не видел, как он улыбается. Он обрел свой собственный рай, Нэш. Я хотел сровнять это все с землей. Уничтожить его дочь. Украсть его деньги. Рассорить его с друзьями. Снести дома его соседей. Украсть его проклятого золотистого ретривера. Если все это у него есть, я хотел видеть, как он страдает, когда я отниму это. – Все это хорошо и прекрасно, но я плачу тебе не за то, чтобы ты дал мне краткое жизнеописание Гидеона. – Я налил каждому из нас по стакану «Боумора» тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года и толкнул один стакан к Фике, зная, что ему хотелось бы выпить, но он не может, спасибо диете, на которую посадил его врач. – Я просил тебя найти его для меня. Где. Он? Он посмотрел на виски, его рука дернулась, прежде чем он вонзил ее в свое худое бедро. – Не могу сказать тебе, парень. В этом году мне исполнится тридцать три, а он все еще видит меня двадцатипятилетним парнем, который явился к нему с дикими обвинениями в адрес Уинтропов. Невероятно. – Почему. Я требовал, не спрашивал. Слово скользнуло в спертый воздух сквозь стиснутые зубы. Я постучал по столу, привлекая его внимание к пачке сигарет, которую положил с одной лишь целью – нервировать Фику. Я никогда не курил, но соблазнительно было представлять, как он занервничает. «Вскипел» не характеризовало меня в достаточной мере. Будь я вулканом, я бы извергал лаву, облако пепла размером с луну зависло бы над нами, когда я поджарил бы Фику до хрустящей корочки. Но я удовлетворился лишь тем, что вытащил из стола десять тысяч и бросил деньги в камин с точностью человека, швырявшего все подростковые годы из окон разное дерьмо и выпрыгивавшего за ним следом, когда мужья возвращались домой слишком рано. В бухте Хейлинг у меня строился отель, в Сингапуре велись переговоры по контракту, а к восходу солнца нужно было уволить четырех поставщиков. Остановка в моем доме в Истридже для встречи с Фикой занимала последнее место в списке моих дел. Мое время было чертовски ценно, чтобы им мог распоряжаться забывший свое место бывший коррумпированный полицейский чиновник в парике а-ля братья Джонас. Фика кинулся за деньгами, но пламя пожрало их, яркие искры брызнули на нас из-под каминной полки. Он хныкал, пока пачка горела, превращаясь в дым и пепел. Бессмысленно. – Мне жаль тебя, парень. – Когда последняя банкнота превратилась в пыль, Фика повернулся ко мне и сел на кожаную оттоманку рядом с огнем, покачивая головой так, словно я – его сын и мое существование разочаровывает его. – Знаешь, что значит «Фика»? Одно из значений – «выпить кофе», но есть и другое. Это образ жизни. Остановись. Выпей кофе. Насладись одиночеством. Насладись компанией. Ты не можешь оценить, что имеешь сейчас, если сосредоточен на том, что потерял в прошлом. Я встал, оттолкнув кресло ногами и вспомнив четвертую причину, по которой я не должен был доверять Фике. Он ориентировался на моральный компас, искаженный идиотской точкой зрения. Он, в конце концов, относился к тому типу сумасшедших, которые круглый год слушают и распевают рождественские гимны. – Прежде чем ты процитируешь еще хоть одно наркоманское печенье с предсказанием, скажу, что Хэнк Прескотт – не тот человек, которого можно забыть. – Я открыл дверь кабинета и пристально смотрел на Фику, пока он не понял намек и не ушел без пятидесяти тысяч долларов, которые получил бы, если бы рассказал мне о местоположении Гидеона Уинтропа, как и было обговорено. – Знай свое место. Хлопнув дверью как раз в тот момент, когда он выходил, чтобы он почувствовал удар по спине, я собрал документы в дипломат для поездки в бухту Хейлинг и обдумывал очевидное. Эмери знала, где живет Гидеон. Гидеон и Вирджиния расстались вскоре после того, как разразился скандал, но Гидеон все еще слал сообщения дочери. Лишить человека его состояния, достоинства и счастья – форма искусства, и как все формы искусства, она требовала большого терпения и страданий. У меня было терпение, но я не хотел больше страдать. Эмери Уинтроп, с другой стороны, представляла собой идеальную сопутствующую цель. Я мог бы сломать ее дух пополам и не почувствовать ни капли вины. Грех номер один. Она знала о занятиях своего отца. Я подслушал, как ее родители обсуждали это в ночь, когда Рид едва не попал за решетку. Рид вернулся домой, Эмери спряталась в своей комнате, а я снова обнаружил себя за тигриной задницей и, прислонившись к Дионису, слушал, как спорят Вирджиния, Гидеон и папаша мелкочленного Эйбла. – Если Эмери узнает, я брошу тебя, Вирджиния, и отсужу у тебя все, что есть, Картрайт, – тон у него был ровный и действительно угрожающий. – Я тебя умоляю, – на лице Вирджинии проявились такие эмоции, совершенно не соответствующие ее мнимому образу светской львицы, которые даже ботокс был не в силах скрыть, – о на уже знает. Почему, ты думаешь, я послала ее к этому психологу? Чтобы она не дурила. Гроссбух, с тех пор как я его украл, покидал мой нагрудный карман лишь раз, и я чувствовал, как его жар обжигал мою грудь. Эмери Уинтроп знала об афере своих родителей, и я… Тем вечером я совершил две ошибки, которые не мог исправить. Грех номер два. В тот день, когда Комиссия по ценным бумагам и ФБР нагрянули в поместье Эмери, она, стараясь прикрыть своего отца, привела агентов в коттедж моих родителей и перечислила все наши имена: Бетти, Хэнк, Рид, Нэш. Они стояли перед почтовым ящиком за забором, пялясь в нашу дверь, но я услышал достаточно. Я нырнул в лабиринт и достал бухгалтерскую книгу, которую спрятал, чтобы какой-нибудь уполномоченный чурбан не нашел ее. У меня был план, как искупить свои грехи. У меня был план, как помочь своим родителям, Истриджу, всем. У меня был план. Потом умер папа. И я был виновен в этом так же, как Уинтропы. Глава 10 Эмери Богатство. Никогда не осознавала, что у него есть запах, но я была вдали от Истриджа так долго, что едва узнала знакомое зловоние, когда оно ударило мне в ноздри. До прошлой недели я никогда не бывала в «Прескотт отеле». И у меня не было намерения переступать снова его порог после того, как я окончу стажировку. Он весь бы окутан запахом богатства, от которого я так усердно хотела дистанцироваться. Такого привлекательного. Такого хрупкого. Такого непрочного. Богатство напоминало мне хрустальный шар. Идеальный мир, заключенный в хрупкое стекло, который разлетится вдребезги, если обращаться с ним слишком грубо. Точно так же четыре года назад рухнул мой мир. Все говорило о богатстве: мраморный вестибюль, высокие потолки, роскошные люстры, бассейн, вынесенный на сто футов в Атлантический океан. Тот факт, что я могла представить в этом отеле свою мать, заставил меня оглянуться через плечо, как будто я вновь вернулась из туалета в бальный зал. Адажио для струнных и приглушенный шепот лучших представителей страны, живущих своей лучшей жизнью, достигли моих ушей. Большая часть отеля оставалась на этапе строительства, ожидая отделки, покраски, настила полов. Невозможно было понять, стоишь ты в бальном зале или где-то еще. За последнюю неделю я помогла завершить работу в половине номеров на шестнадцатом этаже, основной части вестибюля и бального зала, где должен был состояться маскарад, о чем мой босс сообщил нам в последнюю минуту. Мы были дизайнерами и не имели отношения к организации мероприятий. Но Шантилья рассматривала маскарад как возможность закрепить свое имя в ряду ведущих дизайнеров Америки. Я видела ее завуалированную попытку выяснить, кто есть кто в Северной Каролине на этом ускоренном строительстве отеля. Самым ужасным было то, что Рид обещал, что я не пересекусь с Нэшем, и тем не менее я чувствовала его здесь сегодня вечером с интимной, сверхъестественной точностью, которой у меня не должно было быть. Когда я проходила мимо группы мужчин, обсуждавших цены в Китае, мою кожу покалывало от ощущения, будто за мной наблюдают. Я чувствовала это весь вечер: пару глаз, следивших за каждым моим шагом. Я хотела сбежать. Но мне нужны были деньги на еду, счета и кредиты. Резко развернувшись, я не дала наблюдателю возможности скрыться раньше, чем я замечу его. Два карих глаза наблюдали за мной с третьего от меня стола. Их обладатель отсалютовал мне бокалом. Я изо всех сил пыталась разглядеть с расстояния его лицо под широкой маскарадной маской изумрудного цвета, но я знала, что это не Нэш. Глаза не те. Ресницы слишком короткие. Волосы лежат слишком аккуратно. И мурашки не бегали по моим рукам. Никто из нас не отвел взгляда, даже когда зрение мое затуманилось и я произнесла про себя «криптоскопофилия». Желание тайком заглядывать в окна домов, когда проходишь мимо. И вот я так же очень хотела заглянуть под маску. Незнакомец выбил меня из колеи, как будто мой мозг знал нечто, чего не знала остальная часть меня. Безрассудная. Дерзкая. Глупая. Я бы не стала спорить ни с одной из этих характеристик, когда вставала в позу, вздернув подбородок, вызывая его подойти ко мне. Рид всегда ненавидел эти черты во мне, но я никогда не могла противостоять им. Я родилась борцом, что объясняло, почему я никогда не сдавалась и не опускала взгляд, если только меня не хватали за руку и не разворачивали лицом к стене. Бесчисленные политики расхаживали по залу в своих туфлях от Оберси и с искусственно отбеленными улыбками, добиваясь голосов богатых избирателей, которые ожидали милостей в обмен на свои деньги. Бизнесмены, одетые в «Дормейль», переходили от группы к группе, заключая инвестиционные сделки и поддерживая деловые контракты, заключенные ранее. Возле открытого бара светские львицы обсуждали интрижки и сплетничали о ничего не подозревающих жертвах, одетых в платья прошлого сезона. Более сотни человек находилось со мной в зале, но Шантилье удалось зажать меня в углу. Она измучила меня проблемами, которые я не собиралась решать. Мою кожу все еще покалывало, и я боролась с искушением обернуться и посмотреть, наблюдает ли еще за мной человек в маске. Хуже… я бросила ему вызов. Признаю, что за последние четыре года я стала более безрассудной. Впрочем, такой я была всегда. – Где, мать ее, икра? – Шантилья размахивала руками, пока с ее плеча не соскользнула бретелька платья. Когда я попыталась избавиться от ее общества, она последовала за мной и прижала меня к стене. – Твою мать! Нам нужна икра. – Ее неугомонные руки указывали на толпу гостей позади. – Кто облажается, если гости пожалуются на то, что нет икры? Я! Мне нужна, мать его, икра, Родес. Она умудрялась разговаривать исключительно матом, сохраняя при этом смысл в предложениях. Ее ванкуверский акцент становился сильнее с каждым выкрикиваемым словом. Она напоминала мне Плаксу Миртл, и я не могла убежать от нее, поскольку она была моей начальницей. Я представила себя ураганом, подобным тому, что бушует обычно снаружи, но который сейчас мечется по залу, заставляя платья промокнуть насквозь, прекращая все разговоры. Ожидая, пока тишина не заполнит мои уши и я не обрету покой. Пока не смою из бального зала всех, оставив тут лишь себя и еду. Я произнесла про себя слово «процеллус», тронув кончиком языка нёбо, и сосредоточилась на своей раскрасневшейся начальнице. От голода у меня закололо в боку. Я попыталась побороть это ощущение и проиграла, вцепившись в плечи Шантильи немного сильнее, чем требовалось. Я развернула ее лицом к одной из официанток, которую прислало нам модельное агентство. Светлые волосы, собранные в строгий пучок на макушке, в сочетании с эффектными черными тенями и платьем-футляром, которое она носила без рубашки или бюстгальтера под ним. Она протягивала гостям поднос, но на своих шестидюймовых каблуках шла так медленно: должно быть, она не привыкла ни к каблукам, ни к работе официанткой. – Может, один из моделей-мужчин займет ее место, чтобы она дала ногам отдохнуть, – предложила я. Мы обе видели, как дрожат ее тонкие ноги. Они не были такими же худыми, как у меня. Ее тело было результатом упорного труда, сконструированного стройными мышцами и загаром, который выглядел естественно, хоть я и знала по опыту, что это не так. Мои же ноги напоминали две желтоватые веточки, свидетельствовавшие скорее о бедности и недоедании. За последние четыре года я потеряла свой даже изначально небольшой вес. Мои тазовые кости выпирали, и еда, которую я жаждала, но не могла себе позволить, дразнила меня. Моей миссией на сегодняшний вечер стало есть бесплатную еду. Я не сомневалась, что Шантилья станет мне в этом препятствовать. – Мы не платим обслуге за то, что она берет перерывы. – Она яростно закачала головой. Подняла руки, чтобы потереть лицо, но замерла, как только ладони коснулись покрытых тушью ресниц. – Никаких перерывов, – повторила она, – для этого у нас есть бесплатный «Ред Булл» и таблетки кофеина. На секунду она забыла о своей ненависти ко мне и бросилась за бедной официанткой, а я смогла почувствовать облегчение. Шантилья разве что не вывесила объявление о своем презрении ко мне. Мой первый рабочий день начался с ее речи о кумовстве как о восьмом смертном грехе, и с тех пор все становилось только хуже. Я не осмелилась упомянуть, что никогда не встречалась и не разговаривала с Делайлой, потому что считаться ее знакомой было определенно лучше, чем быть знакомой Рида или Нэша. Голова Шантильи наверняка взорвалась бы, если бы она узнала, что я знакома с братьями Прескотт. Я вынула телефон и прочла сообщение от Бена. Мой спасательный круг. Единственная ниточка здравомыслия на этой неделе. Дурга: Скажи мне не увольняться. Мне нужна эта работа, но мой босс почти хамит мне. Это сводит меня с ума. Бенкинерсофобия: Ты, женщина, которая велела мне проглотить галлон «ТераФлю» и не быть тряпкой, когда я решил, что умираю от гребаного птичьего гриппа, хочешь все бросить? Есть для этого какое-то слово. Ирония? Нет… О, стой. Лицемерие. Вот это слово. Дурга: Ха. Ха. Ты такой забавный. Смейся. Я выгляжу жалко. Одно сообщение, и мне стало лучше. Клянусь, если бы он мог продавать себя в бутылках, он стал бы так же богат, как Нэш. Бенкинерсофобия: Ты не выглядишь жалко. Ты та, кто видит красоту в любой ситуации. Та, к кому я обращаюсь, когда стрессую и мне нужен кто-то для поднятия настроения. Кто-то настолько сильный, что я поражаюсь твоему существованию. Знаешь, кем ты не являешься? Ты. Не. Та. Кто. Сдается. Ты боец, но это нормально – не чувствовать себя бойцом постоянно. Даже воины берут передышку. Дурга: Я почти не хочу знакомиться с тобой. Ты слишком хорош, чтобы быть настоящим. Бенкинерсофобия: Я не такой. Я полный придурок. Но только не для тебя. Дурга: Что, Бен ни с кем больше не бывает так мил? Бенкинерсофобия: С моей мамой. Дурга: А. Маменькин сынок. Вот деталь, которая рушит фантазии о горячем мужчине. Дурга: Спасибо. Бенкинерсофобия: Если тебя это утешит, у меня дерьмовая ночь. Я провожу ее с кончеными придурками, любимое развлечение которых – выяснять, чей капитал больше. И «как катить бочку, не получив в морду». Дурга: Несчастье любит компанию. Наслаждайся страданием. Бенкинерсофобия: Жопа. Я спрятала телефон в карман с улыбкой на лице, которую Бену всегда удавалось вызвать. Теперь, когда Шантилья ушла, я развернулась в другом направлении, чуть не столкнувшись с лицом обложки «Форбс» «Тридцать до тридцати» за этот месяц. Что я сказала Нэшу Прескотту несколько лет назад? «Разве ты не должен быть в Нью-Йорке, открывать какое-то обреченное на провал предприятие?» Что ж, то деловое предприятие превратилось в первый «Прескотт отель», который вскоре трансформировался во второй. Затем – в третий. Потом – в четвертый. Пока «Прескотт отель» не закрепился как один из самых известных и престижных гостиничных брендов во всем мире. Мощная сеть отелей, способная затмить такие имена, как «Хилтон» и «Кенсингтон». Мальчик, который одалживал костюмы моего отца и проводил ночи, влезая в драки, стал королем «Монополии», забирая собственность, не дожидаясь своего хода. Мне хотелось ненавидеть его за это. Но я не могла. Не после того, что случилось с Хэнком. Рука погладила ткань моего платья, а затем последовал комплимент, призванный задеть мое самолюбие. Я вежливо улыбнулась девушке, сказав, что ее наряд от Каролины Эррера восхитителен, хоть я и видела его сегодня на двух других женщинах, и, стащив у официанта бутерброд со швейцарским сыром, ловко увернулась от ее попытки втянуть меня в пустую беседу. Когда я, наконец, добралась обратно до столика, незнакомец в изумрудной маске исчез. Я дала себе две с половиной секунды, чтобы предаться фантазиям о том, как украду всю еду из бального зала и пронесу ее на шестнадцатый этаж. Все мои пожитки лежали там в шкафу. Ящик с простыми футболками «Уинтроп Текстиль». Мой принтер для ткани. Картонная коробка с безделушками и джинсами. Дорогие туристические ловушки типа бухты Хейлинг были мечтой инвесторов в недвижимость. Избыток маленьких помещений, втиснутых в небоскребы, а затем оцененных в пять раз выше своей реальной стоимости. Чтобы не выбирать между едой и кровом, я спала в шкафу. Это казалось мошенничеством, но мошенничеством казалось и то, что я устроилась работать у Нэша так, что он не знал об этом. «Нищие не выбирают, Эмери». Протиснувшись сквозь небольшую брешь в толпе, я столкнулась лицом к лицу с одним из старых друзей папы. Он стоял в углу, его седые волосы блестели, он разговаривал с еще более пожилой парой. – Вы думали об инвестициях через новую компанию? Фондовый рынок постоянно меняется, но в «Мерсер и Мерсер» мы всегда предвосхищаем события. «Да, через инсайдерский трейдинг». Я притворилась, будто ковыряюсь в носу, когда гость уставился на меня. Папа как-то раз сказал мне, что у Мерсеров есть шпионы в каждой крупной американской корпорации, а из инсайдерского трейдинга они создали целую науку. Тогда я отмахнулась от этих слов, но теперь, в помещении, полном людей, которые поступали хуже, чем мой отец, и ненавидели его только за то, что он попался, это казалось не самым большим преступлением. Я проскользнула мимо Джонатана Мерсера, фальшиво улыбавшегося своей любовнице, цеплявшейся за его руку темно-коричневыми ногтями. Тугой корсет моего платья в пол мешал дышать. Я взяла в баре бутылку воды, игнорируя постоянное ощущение, будто на меня смотрят, списав это на паранойю. Это чувство часто преследовало меня покалыванием кожи, начиная с последнего семестра в Клифтоне, когда все поняли, кто я такая. Я была не в восторге от платья, которое сама сшила из черной занавески, найденной на барахолке, потому что сшито оно было из материала, не пропускающего свет и, судя по всему, и воздух. Поэтому, чтобы справиться с жарой, приходилось каждые пятнадцать минут останавливаться и пить, выбирая между водой со льдом и коктейлем с амаретто, иначе ночь была бы невыносима. Я прижалась спиной к холодильнику, как раз там, где вырез платья обнажал участок кожи. Разрез до бедра стал еще выше от неплотно прихваченного стежка, но он сделал свою работу. Для этого мероприятия я выглядела органично, что бесило Шантилью. Я ей ничего не сделала, но она возненавидела меня еще с того момента, как неделю назад я переступила порог здания. Я наклонила голову так, что волосы закрыли лицо, и поправила самодельную маскарадную маску. Здесь было слишком много знакомых, чтобы рисковать. Снаружи бушевала сильная гроза, но инвесторы так беззаботно смеялись и пили, словно за окном царил полный штиль. Тем временем Шантилья отправила другого стажера убедиться, что наш запасной план на случай, если шторм прорвется внутрь, готов. Ханна всю ночь заполняла кладовку рядом с бальным залом ведрами. В поле моего зрения появилась пара туфель, и я подняла взгляд, чтобы увидеть их обладателя, похожего на Дэниела Хэнни. Римский нос, острый карий взгляд, модельная стрижка – до жути знакомые отголоски прошлого, которое я бы предпочла похоронить. И все же по коже побежали мурашки. Я попыталась и не смогла вспомнить, кто это. Шантилья заметила меня с другого конца зала, когда он протянул мне руку. – Брендон. Брендон Ву. Он говорил без акцента Северной Каролины, который мне так нравился, его голос был лишен индивидуальности и проштампован лейблом «общеамериканский». Обычный. Скучный. Еще один ключ к разгадке головоломки, которую я так хотела сложить в своей голове. Я готова была поклясться, что откуда-то знаю его. Еще один беглый взгляд на его черты не принес никаких результатов. Я ненавидела головоломки, которые не могла разгадать. Лучше мне было не обращать на него внимания, а переключиться на еду. Желание сбежать из отеля, подышать свежим после дождя воздухом сводило пальцы ног, заставляя зарываться ими глубже в мои конверсы. Брендон держал руку протянутой, спокойно улыбаясь, пока я не сдалась и не протянула ему свою ладонь. Притворяясь, будто не чувствую жара от пронзительного взгляда Шантильи, я добавила: – Эмери. Вместо того чтобы пожать мне руку, он поцеловал костяшки моих пальцев. Теплое дыхание дразнило кожу, пока он не опустил мою руку. – Я знаю. Он смотрел на меня взглядом кота, наслаждающегося страхом загнанной в угол мыши. Никаких угрызений совести. Никакого чувства вины. Ненасытный, ожидающий, когда его жертва умрет. «Нужно было сбежать», – ругала я себя. Тем не менее ноги мои оставались прикованы к свежеуложенному полу из эбенового дерева. Я заставила себя поднять взгляд и изучить его черты. Ни капли узнавания. Ничего. Лишь блеск в глазах, которого я не понимала и который мне не нравился. Глава 11 Эмери – Мы знакомы? – наконец спросила я, проклиная собственную дрожь. Он кивнул на бейдж с именем, приколотый к моей груди. – Ваше имя написано на нем. Я позволила себе выдохнуть, рассмеявшись собственной паранойе и наконец одарив его неким подобием улыбки. – Как вам вечеринка? Официант забрал мою пустую бутылку из-под воды, пока я рассматривала Брендона. Плечи расправлены, на лице – улыбка. Внешность, как у кинозвезды. Он выглядел непринужденно, хорошо подогнанный костюм облегал его широкую фигуру, словно рыцарские доспехи, и он стоял с таким видом, будто этот зал принадлежал ему. Лишь его костюм, пошитый не каким-то известным кутюрье, выдавал, что он здесь чужой, что влекло за собой вопрос: какого черта он показался мне знакомым? Брендон пожал плечами и обвел зал указательным пальцем. – Мне не нравится. Мне следовало бы обидеться. В конце концов, я помогала планировать маскарад: и не так, как раньше, раздавая поручения и без того перегруженному папиному персоналу, а как низкооплачиваемый организатор мероприятий. Всю последнюю неделю я провела, бегая по бухте Хейлинг: перепроверяла заказы цветов, участвовала в репетициях оркестра, ездила на автобусе в другой торговый центр после того, как заметила в бутике, где Шантилья велела мне закупить салфетки цвета яичной скорлупы, свою бывшую соседку Матильду Астор. Она заставила меня вернуть всю партию в сто восемь штук, и мне пришлось купить салфетки оригинального бренда после того, как она выругала меня за мою некомпетентность перед всеми моими коллегами. Затем она решила, что цвет новой партии неподходящий, заставила вернуть их и снова купить прежние. Какой бы тяжелой работа ни была, она все равно ложилась на мои похудевшие, костлявые плечи. И я гордилась. Искренне. Хоть и была измотана и жаждала окончания всего этого. – Мне тоже, – я взяла целую ложку севиче из гребешков в кокосовом креме у вежливо улыбнувшегося мне официанта. Он видел, как немногим раньше Шантилья орала на меня за то, что я посадила команду дизайнеров слишком далеко от стола Нэша. Как бы то ни было, я обещала себе не смотреть на него весь вечер, только если мне не понадобится убедиться, что я нахожусь на противоположной от него стороне зала, достаточно далеко, чтобы нельзя было различить цвет его костюма. Кроме Брендона, Нэш был единственным мужчиной без маски. Это не имело значения, я бы узнала его и так. У него была эта сила присутствия. Когда ты оборачиваешься через плечо, чтобы убедиться, что там никого, а он – на другой стороне зала, но ощущение, будто он – рядом. Даже сейчас требовались все мои силы, чтобы забыть о его присутствии. – О? – Брендон потягивал свой напиток, что-то прозрачное. Воду, хотя все остальные восприняли открытый бар как приглашение напиться. Осознание этого заставило меня забеспокоиться. – Выглядите так, будто вы вполне вписываетесь в эту толпу. – Я бывала на таких мероприятиях чаще, чем мне хотелось бы, – я пожала плечами, недовольная руслом, в которое повернул разговор, – но это не значит, что мне тут нравится. Тем не менее мне хотелось сохранить свою работу. И неплохо было провести ночь не в столовой, а где-то еще. Обычно я ходила туда в ночные часы, когда там никого не было, но с погодой, непредсказуемой в это время года, там всегда было битком набито, люди искали убежища от нестерпимой жары и внезапных ливней. – Вы инвестор? – Кажется, ответ его не сильно интересовал. Я снова изучила его черты. Любопытство приковало мои ноги к полу, хотя инстинкты кричали, что пора бежать. Не раскрыть тайну Брендона было все равно что начать и не дочитать книгу. У меня никогда не хватало сил бросить. – Нет. У них бейджи с золотой гравировкой. – Я не стала вдаваться в подробности, прихватив фруктовое пирожное с проплывающего мимо подноса. Моя миссия этим вечером состояла в том, чтобы съесть как можно больше и не ходить в столовую утром. – Может, чья-то подруга? – Веселая усмешка тронула его губы. Он наблюдал, как я пытаюсь снять обертку. «Дискомфорт. Отсутствие комфорта – удобств или психологической стабильности». Я не могла понять, откуда я его знаю, но я точно определила чувство, которое вызывало его присутствие. Несмотря на всю мою браваду, это заставило меня задуматься. В последний раз я чувствовала подобное в ночь, когда Ангус Бедфорд покончил с собой. – Я тут работаю. – У официантов и дизайнеров были одинаковые серебристые бейджи с выгравированными на них именами. Я невольно коснулась своего. – Почему у меня такое чувство, будто вы не так увлечены разговором, как я? – Он не казался обиженным, но мне хватило порядочности притвориться оскорбленной. Я засунула пирожное в рот так изящно, как только могла, и послала ему извиняющуюся улыбку. – Прошу прощения, я не ела весь день. – Вам не за что извиняться. – Он схватил клубнику в шоколаде и протянул ее мне. Я подумала, не вернуть ли ее официанту, но уступила голоду. – На самом деле я подошел потому, что вы кажетесь очень знакомой. Я вас знаю? «Так я и думала». Мы действительно были знакомы. Я подавила желание поправить маску. Я сшила ее сама с единственной целью: чтобы она была достаточно большой и меня нельзя было в ней узнать. Мои волосы уже не были светлыми, ресницы не могли похвастать наращиванием за восемьсот долларов, шевелюра падала до талии дикой смесью волнистых, прямых и завитых прядей. Я совсем не походила на клона Вирджинии Уинтроп, которым когда-то была. Единственное, что у меня осталось, – глаза. Один серый и один голубой. Но это была недостаточно примечательная особенность, чтобы он узнал меня, если только он не знал меня с самого рождения и не начнет вглядываться. А поскольку он казался смутно знакомым… Меня охватило ощущение дежавю. Желудок принял удар первым. Муки голода сменились тошнотой. Я все еще мучительно хотела есть, но больше не было того саморазрушительного порыва остаться и узнать, как Брэндон Ву вспомнит меня. Я надкусила клубнику, чтобы успеть тщательно продумать ответ. – Думаю, у меня распространенный тип внешности. – Я пожала плечами и притворилась, будто машу Шантилье, которая нахмурилась в ответ. Она все еще хмуро смотрела. – Мой босс зовет меня. Так что извините, было приятно познакомиться. Сбежав раньше, чем Брендон успел хоть что-то сказать, я бочком подкралась к Шантилье, стоявшей у открытого бара, и выбросила черенок клубники в ближайшую мусорную корзину. Шантилья прошла мимо, свирепо взглянув на меня, и уставилась на Нэша. Эта женщина была прозрачна, как голограмма. На ней была малиновая маска с подкладкой из искусственного меха и никаких очков, чтобы скрыть глаза. Она могла бы, по крайней мере, сделать вид, будто не пялится. «Метанойя. Тарантизм. Марсид». Шепча слова одними губами, я набрала из миски пакетиков с устричными крекерами, сунула их в свой клатч и развернулась к Шантилье. – Я могу идти? Она, наконец, повернулась ко мне, играя с кончиками своих каштановых волос. Ее оливковые глаза сияли под маской, и я бы сказала, что она великолепна, если бы она не вела себя со мной, как последняя стерва. Ее безупречно очерченная бровь изогнулась дугой. – После того, как ты облажалась с рассадкой и салфетками, ты хочешь уйти пораньше? К черту. – Ты права. Знаешь что? – Я кивнула подбородком на Нэша, расфокусировав взгляд, зная, что если взгляну на него, то начну пялиться, как Шантилья. Или, возможно, хуже, поскольку я знала, каков он под одеждой, и мне это нравилось. – Мне стоит представиться боссу, – схитрила я. – Никогда раньше не встречала Нэша Прескотта. Он великолепен… Я слышала, при близком знакомстве он производит еще более сильное впечатление. Это было похоже на игру в две правды и одну ложь. Правда: Нэш Прескотт был великолепен. Правда: При более близком знакомстве он производил еще более сильное впечатление. Ложь: Я знала Нэша Прескотта. Я знала больше интимных частей тела Нэша Прескотта, чем хотела бы показать, по крайней мере – перед Шантильей. Она нахмурилась, будто пытаясь понять, всерьез ли я. Я сохраняла нейтральное выражение лица, пока она не сдалась. – Ладно. Можешь идти. Но не думай, что я заплачу тебе сверхурочные сегодня. Бюджет дизайнеров и без того ограничен. Она нашла деньги в бюджете на свой наряд от Версаче, но у нее не было денег, чтобы выплатить мне сверхурочные. Понятно. Как бы то ни было, выбор был либо остаться на милость Брендона, либо уйти и освободиться от Брендона и Нэша. Я выбрала то, что было проще. То, что было правильным. Схватив у бармена две стопки высококлассного спиртного, я поставила обе перед Шантильей, выгнула бровь и ушла. Я держалась ближе к стенам, пока выбиралась из бального зала, и выругалась, когда кто-то пролил на мое платье полный стакан водки. Я попыталась промокнуть его коктейльной салфеткой, но сдалась и продолжила свой путь к лифтам. Я почти добралась до вестибюля, когда меня перехватила Ида Мари. – Фух, – стараясь подстроиться к моей походке, она стонала при каждом шаге, – мои ноги меня убивают. Мне нужен отдых. Именно поэтому я выбрала кеды, а не туфли на каблуках. Впрочем, также потому, что у меня больше не было туфель на каблуках. Мать отреклась бы от меня, если бы узнала. Ида Мари стряхнула пушинку со своего платья с оборками и спросила: – Идешь наверх? Из всех членов нашей дизайнерской команды Мари нравилась мне больше всех. Единственная, кто не смотрел на своих коллег как на соперников в продвижении. Все так сильно хотели стать теми, кто будет работать над следующим отелем, что упускали из виду тот факт, что мы должны сначала сфокусироваться на этом отеле. Этой работе. Не на каком-то фантастическом месте в Сингапуре, о котором говорилось в рекламной компании Нэша. – Я на пятый этаж. Надо забрать сумку из офиса, – солгала я. – Но Шантилья сказала, что потом я могу уйти. Дизайнерская команда устроила на пятом этаже импровизированный офис. Он состоял из огромного дивана, телевизора, нескольких ноутбуков, принадлежащих компании, и двух столов, которые достались Шантилье и Кайдену. Светлые локоны Иды Мари подпрыгивали при ходьбе. – Хочешь сказать, она была мила с тобой? – Я пригрозила ей тем, что представлюсь Нэшу Прескотту. Она коротко хохотнула. Я остановилась возле арки, где бальный зал соединялся с вестибюлем, не желая, чтобы она последовала за мной к лифтам и поняла, что я направляюсь не на пятый этаж. – Шантилья пускала слюни на мистера Прескотта с тех пор, как узнала, что он будет здесь сегодня. – И да Мари заговорила тише после того, как несколько голов повернулись в нашу сторону при упоминании Нэша. – В прошлом году ей удалось добиться, чтобы кто-то пригласил ее в качестве пары на ежегодную вечеринку компании, чтобы она могла познакомиться с мистером Прескоттом. Ханна рассказывала, будто она так напилась, что охране пришлось выпроводить ее. Единственная причина, по которой ее не уволили, – вечеринки компании всегда проходят в форме маскарада. Они не знали, что это была она. Часы на ее телефоне пискнули. Выругавшись, она заглушила звук. – Черт. Мне пора возвращаться. Я слежу за пьяными придурками. Шантилья попросила меня принести им воды и уговорить их вернуться в свои номера прежде, чем они опозорят ее перед мистером Прескоттом. Она задержалась на секунду, когда свет моргнул, свидетельствуя, что буря за стенами отеля набирает силу. – Ты не думаешь… – Ее глаза тревожно распахнулись. Она покачала головой, отгоняя мысль об отключении электричества, как будто подобное не могло случиться на вечеринке богачей. – Нет. У вас ведь не бывает перебоев электричества, да? Есть предохранители и все такое. Ида Мари выросла в высокогорной пустыне Южной Каролины. Гроза на прошлой неделе была для нее первой за десятилетия. Первая гроза, первая молния. Рядом с ней мне казалось, что я наблюдаю за ребенком, познающим мир. – Уверена, все будет в порядке, – с казала я, надеясь, что она, наконец, уйдет, потому что последнее, чего мне хотелось, – делить лифт с другими людьми. А чем больше мы там стояли, тем выше была эта вероятность. – Зная мою удачу, электричество отключится, и мы застрянем на всю ночь. – Она склонилась обнять меня. – Выбирайся отсюда, пока можешь. Увидимся утром? – Погоди… – Мои пальцы впились ей в плечо, пока она не успела ускользнуть. – Утром? Насколько я знала, мы работали с понедельника по пятницу. – Да. – Она кивнула. Я отпустила ее. Ее внимание привлекли увядающие цветы на соседнем столе, и я повторила вопрос, пока она не отвлеклась окончательно на цветки чайного дерева. – В восемь утра. Ровно, – ответила она. Я прошла за ней к столу и смотрела, как ее пальцы порхают вокруг стеблей цветов. – Какое-то последнее собрание. Разве тебе не сообщили? – Должно быть, я пропустила это, – солгала я. Шантилья также не рассказала мне о примерке плать ев, которую компания организовала для нас, что в конечном счете означало, что я выбирала наряд в последние минуты, тогда как Шантилья с важным видом вошла в бальный зал в новом наряде от Версаче. Протискиваясь мимо официантов, завсегдатаев вечеринок и святоши Шантильи, беседовавшей с инвестиционным брокером, который однажды поссорился с матерью моей одноклассницы, я пробралась к выходу. Я уходила, не спуская глаз с Брендона. Я медленно пятилась, пока отблеск чего-то зеленого, выглядывающего из его кармана, не привлек мое внимание. Я узнала, что это. Маска, которую носил человек, чей взгляд я ловила на себе весь вечер. Глава 12 Эмери Единственный раз, когда я побывала на краю жизни и смерти, случился накануне моего девятого дня рождения. Моя няня плакала, когда гроза сотрясала наш частный самолет. Она заплакала еще сильнее, когда пилот объявил о вынужденной посадке. Мать потягивала бокал «Шато Марго», которого у нее не могло не быть (за деньги легко можно было купить такие вещи, как знаменитое вино, принадлежавшее некогда отцам-основателям). Не знаю, была ли она настолько отчаянна, что выглядела даже равнодушной, или ее лицо до безразличного выражения разгладил «профилактический» укол ботокса. Приземление отбросило мою голову на кожаный подголовник, и единственные звезды, которые я видела в тот момент, были те, что заплясали у меня перед глазами. Папа держал меня за руку, рассказывая истории о вой не, на которой никогда не был, говорил, что мы должны быть как солдаты, сражающиеся со штормом, и еще какую-то ерунду, в которую я в том возрасте уже не верила, но в которую в тот момент хотела поверить изо всех сил. Колеса нашего частного самолета столкнулись с тротуаром какого-то захолустного городка, который мать сочла слишком убогим, чтобы выйти из самолета. Аварийная посадка не изменила в ее лице ничего, но у моей няни на щеках остались потеки туши, когда она помогала маме перебраться в заднюю часть самолета, чтобы вздремнуть там, пока не продолжится наш полет в Грецию. Я встала, чтобы последовать за ними, но папа потянул меня за руку и повел к аварийному выходу. Надувной спуск развернулся в течение нескольких секунд после того, как дверь была открыта. Я не успела закричать. Папа толкнул меня, и я помчалась вниз. Ветер хлестал по моим щекам волосами. От дождя стучали зубы. Небо озарила резкая молния. Искры возбуждения послали по телу приятную дрожь, напомнившую те моменты, когда я не ложилась спать допоздна и меня не ловили на этом. И, клянусь, никогда раньше я не испытывала столь волшебного чувства. Папа скользнул следом за мной, напевая песенку Every Little Thing She Does is Magic так хорошо, что его версия понравилась мне больше оригинала. Когда он схватил меня за руку, мы принялись танцевать без музыки, переключаясь с бальных танцев на движения из фильмов восьмидесятых, чувствуя себя безрассудно, счастливо, как семья из двух человек, которая была лучше семьи из трех. Я смеялась, пока не рухнула в грязь, лениво размахивая руками и ногами, делая грязевых ангелов, и сказала папе, что хочу переехать сюда навсегда. Папа погладил меня по подбородку и упал в грязь рядом со мной. – Не важно, где мы живем, Эмери. Можно отжигать где угодно. Я сморщила нос, вдыхая соленую дождевую воду, которая била по лицу так, что начинала кружиться голова. – «Отжигать»? – Танцевать… безыскусно, без изящества, без мастерства, но всегда с удовольствием. Все, что нужно – просто попросить. Я всегда буду рад потанцевать с тобой. Пилоты задержались еще на день, пока демонтировали аварийный спуск, что вынудило мать провести ночь в городе, для которого она была слишком хороша, а нас с отцом – провести все каникулы с простудой. Отправляясь в спа, мать называла нас глупцами, но мы с папой обменивались тайными улыбками и пили горячий шоколад с крошечными зефирками в библиотеке отеля «Ипоскафо», которую мы арендовали, чтобы искать в англо-греческих словарях всякие необычные слова. На мой девятый день рождения я узнала, что папа любит меня очень сильно, что в грозах есть магия, а уникальные слова подобны особым молитвам, которые словно подпитывают себя сами. Первое был ложью. Если бы папа любил меня, он бы не стал воровать у собственной компании и так рисковать. Второе и третье, вероятно, тоже, но я так и не смогла отказаться от мыслей о магических грозах и трансцендентальных словах. Я прошептала пять магических слов, чтобы изгнать Брендона из головы. Я быстро прошла путь к нише с лифтами. Пальцы быстро справились с булавкой, отцепив бейдж с именем раньше, чем какой-нибудь гость заметил бы, что работник направляется на шестнадцатый этаж. Перед тем как бригада электриков уехала на весь день, мы попросили их включить дополнительный лифт, чтобы гостям было проще добираться до своих комнат. Два лифта. Более сотни гостей. Я опустила руки и побежала к последнему лифту справа. Его двери начали закрываться. За мной подошла толпа бизнесменов. Я не знала, как объясню наличие комнат на шестнадцатом этаже этим людям, так что понадеялась, что меня об этом не спросят. Я вломилась в закрывающийся лифт, в конверсах и платье в пол, пошитом из плотной ткани для штор, и выглядела не очень, но я работала с восьми утра, а уже было два пополуночи, мне нужен был целый день отдыха, пусть даже я проведу его на полу чертовой гардеробной. Плюс я выпила как раз достаточно, чтобы почувствовать сонливость, веки смыкались, глаза молили о хорошем ночном сне. – Погодите! – крикнула я двоим внутри, чувствуя себя такой слабой от голода и выпитого алкоголя, что в какой-то момент мне показалось, что я вот-вот упаду в обморок. Мужчина стоял, склонив голову и погрузившись в свой смартфон, но женщина подняла глаза. Мы встретились взглядом, когда двери закрывались. Никто из двоих не потрудился придержать их. Я нырнула в лифт, едва успев проскочить между тяжелых металлических створок. Я врезалась в мужчину, который поддержал меня широкой ладонью, прежде чем отступить. От напряжения мои щеки пылали угрожающе-алым, и я отвела взгляд от его высокой фигуры и сшитого на заказ костюма, почти уверенная, что еще секунда – и моя маска упадет. Игнорируя собственное раздражение на них, я нажала кнопку шестнадцатого этажа, задев руку женщины. От моего прикосновения она отшатнулась так далеко, как только могла, ее посеребренная маска съехала от резкого движения. Ее высокая, стройная фигура казалась еще стройнее в платье с такими же серебряными блестками, как и маска. Тогда как я выглядела, как последствия торнадо четвертого уровня опасности. Водка залила левую половину моего платья. Иссиня-черные волосы разметались во всех направлениях. Разноцветные глаза были обрамлены растекшейся тушью и подводкой для глаз, напоминая престарелого енота. Я хотела расцеловать свою маску за то, что она прятала большую часть потекшего макияжа, но на всякий случай опустила голову. Я не хотела, чтобы меня узнал кто-нибудь из старых папиных деловых партнеров, и перспектива показаться кому-нибудь на глаза в таком виде нервировала меня. По груди расползлось ноющее беспокойство, нечто, природу чего я не могла определить, хотя и должна была бы. Стена искушала меня. Хотелось прислониться к ней лбом, зарыться лицом в бархатную обивку цвета металлик и спрятаться, пока невидимые иглы не прекратят колоть мое тело. Я еще сильнее склонила голову и отвернулась. Вынув телефон, набрала пару сообщений Бену, лишь бы занять себя чем-то. Дурга: Знаешь, какая смерть была бы ужасна? В комнате, полной незнакомцев. Дурга: Или еще хуже – в комнате, полной людей, которых ты ненавидишь. Я ждала, затаив дыхание. Кружок с его именем оставался красным, означая, что он либо отложил телефон, либо вышел из приложения. Я подавила вздох, но отключила всплывающие уведомления на тот случай, если оповещение придет во время работы и кто-нибудь поймет, что я из Истриджа. Пальцы продолжали набирать бессмысленные сообщения в «заметках», так у меня был повод не поднимать головы и не бояться быть узнанной. Свет мигнул. Я скрестила пальцы ног в кедах, скрытых моим платьем, и прочитала короткую молитву высшим силам, прося о том, чтобы электричество не отключилось и я не застряла в лифте с этими двоими. Лифт содрогнулся от следующего раската грома. Мой тонкий серебристый бейдж упал на пол. Я забыла, что отцепила его. Я наклонилась, чтобы поднять его, одновременно с мужчиной. Он прикоснулся к нему первым, подняв с такой деликатной осторожностью, которой я вовсе не ожидала. Я протянула руку за бейджем, но мужчина не отдал его. Его большой палец прошелся по моему имени, выгравированному на крошечном серебристом прямоугольнике. Он выпрямился резким, отрывистым движением. Бейдж остался зажат в его кулаке так крепко, что побелели костяшки пальцев. Не будь бейдж металлическим, он бы раздавил его. Я не поднимала взгляда, разрываясь между желанием посмотреть на него, потребовав вернуть бейджик, и отвернуться к стене, забыв о его существовании. «Что, черт возьми, происходит?» Я выпрямилась вслед за ним, сбитая с толку и слишком уставшая, чтобы делать какие-то выводы. Он нажал кнопку следующего этажа – семнадцатого. Двери открылись практически мгновенно. Я боковым зрением взглянула на его подругу. Девушка стояла, окаменев, челюсть у нее отвисла. Нахмуренные брови опустились под маску. – Что? – На эти выходные мы закончили. – Резкий тон показался знакомым. Я хотела вслушаться в него, но это было причиной не делать этого. Я не хотела быть узнанной, будучи запертой в тесной коробке. – Подожди лифт и вернись в вестибюль. Я оплачу такси. Когда лифт зазвенел, она вцепилась в его руку. – Но я думала… – Я тебе плачу не за это. – Он шагнул назад, освобождаясь от ее хватки. Я отказывалась смотреть ему в лицо. – Твой вылет запланирован на восемь утра. Через шесть часов. Я едва не поморщилась из сочувствия к бедной девушке, но мне не следовало совать нос в чужие дела, мне следовало держать голову ниже, а мой чертов бейдж все еще был в пальцах незнакомца. Плюс, будь ее воля, дверцы лифта закрылись бы прямо у меня перед носом. Она опустила голову и, больше не возражая, вышла из лифта. Он был засранцем. Со всей очевидностью. Но это была не моя проблема. Нет. Я просто хотела вернуть свой бейдж. – Могу я забрать свой бейдж? – Я поежилась от неловкости, повисшей в воздухе. Я уже встречалась с такими людьми раньше. Мне не нужно было смотреть ему в лицо, чтобы узнать типаж: классически красив со всеми деньгами и властью мира. Мужчина, который мог играть людьми, как ему заблагорассудится. Человек, похожий на моего отца. Я любила своего отца, но мне не нравился тот, кем он оказался. «Обязательная любовь», сказала мама, когда я попыталась объяснить ей свою душевную боль. Это казалось неподходящим описанием. Мужчина покрутил металлическую пластинку в ладони и прошептал голосом, таким же глубоким и богатым, как его костюм от «Уэстменкотт»: – Эмери. Мое имя прозвучало так, будто он уже произносил его раньше. Оно говорило о привычке, насторожившей меня, и я молилась всем богам, чтобы он не узнал меня по имени. Люди обливали грязью имя не только моего отца. За последние четыре года мы с матерью получили достаточно душевных ран, но, полагаю, по сравнению с ней я еще легко отделалась. Она отказалась покидать Истридж. Никто не хотел видеть нас там. – Посмотри на меня, – потребовал он, шокировав меня. Я отказалась. Это выглядело как трусость, а я никогда раньше не была трусихой. Я критиковала своего отца, но не могла сделать того же по отношению к себе. Человек, которым я стала после «Уинтропского скандала», никогда бы не завоевал моего уважения. То бесстрашный до безрассудства, готовый на авантюру, несмотря на последствия. То бесхребетный, жертва и палач одновременно. Медведь, сломленный одним капканом: некогда могучий, но теперь павший. Некогда тигр. А теперь щенок. Если не считать жертв моего отца, это, вероятно, была самая большая трагедия произошедшего. Я потеряла отца, но я также потеряла и себя. Не окончательно, но достаточно для того, чтобы я больше не могла гордиться собой. Мужчина вложил бейдж в мою ладонь и сжал мои пальцы на нем. Жест был невинным, но для незнакомца казался слишком интимным. Разряд пробежал от кончиков моих пальцев к сердцу, пронизывая меня так, что я тяжело задышала. Что за чертовщина происходит? Колдовство. Никак иначе. Я отдернула свою руку, потеряв равновесие, когда лифт, заскрипев, остановился с такой синхронностью, что я невольно задумалась, не ополчилась ли на меня моя собственная судьба. Меня качнуло вперед в тот самый момент, когда выключился свет. Мы оказались в ловушке, и у меня кружилась голова. Я падала. Падала. Падала. Во тьму. Глава 13 Нэш Сезон гроз в Северной Каролине всегда застает туристов врасплох. Дождь налетает внезапно, но яркое солнце всегда выглядывает после. Я вырос с этим, и до сих пор это кажется мне странным, словно причуда матери-природы, призванная напомнить нам о ее власти. Я взглянул на тело на полу, согнувшееся под прямым углом. Не мертва. Без сознания, пьяна и храпит громче сломанного карбюратора. И не абы кто. Эмери Уинтроп – интересный, но не самый отвратительный поворот событий. Несколько дней назад Фика признался, что она в курсе, где скрывается ее отец, и как будто сама Судьба распорядилась так, что она упала ко мне на колени. Буквально. Лицом вниз – ее висок прижимался к моему бедру, пока она не упала с громким стуком и болезненным стоном, который, возможно, заставил бы меня вздрогнуть, будь мне дело до убийц и их сообщников. Гром снаружи прогремел так громко, что сотряс металлическую коробку. Я переступил с ноги на ногу, чтобы не потерять равновесие, и выругался, когда что-то укололо меня в пятку. Посветив телефоном на ногу, вынул из ботинка длинную булавку, которой Эмери прикалывала бейдж. Я защелкнул булавку на бейдже, затем швырнул металлический прямоугольник в дверь. Фонарик телефона осветил ее стройную фигуру, более костлявую, чем я помнил. Разрез на платье задрался и полез по шву, оставив обнаженной большую часть ее ноги. За последние четыре года она стала выше и теперь лежала, растянувшись на полу лифта, занимая все свободное пространство. Мое пространство. В моем лифте. Моего отеля. Пьяная малолетка, потерявшая сознание, – последнее, что мне было нужно в отеле, битком набитом политиками, кандидатами в президенты и агентами секретных служб. На ум пришел ее бейдж, умоляя меня узнать, как она его заполучила, как она заполучила работу в моей компании. У нее были деньги Уинтропов, а это значит, с самого своего рождения она была членом «Клуба миллионеров». Ученая степень служила лишь украшением, работа была формальностью, и, если бы она захотела, она могла не работать ни дня и все равно жить в роскоши, как саудовский нефтяной принц. Громкий храп сотрясал ее худое тело, пока она не перевернулась. Показался черный клатч из той же черной материи, что и ее платье. От нее разило алкоголем и плохими решениями, а выглядела она, как жертва шторма. Проведя рукой по ее волосам, я проверил голову. Ни крови, ни шишек, но пахло от нее, как от пивоварни, и когда она проснется, голова у нее будет болеть. Мои пальцы запутались в волосах, и потребовалось три попытки, чтобы вытащить их. Длинные локоны могли сойти за птичье гнездо, и клянусь, если бы модные тенденции развивались в этом направлении, я бы сбежал на Марс на новейшей ракете Илона Маска. «Пока-пока, человечество. Адье, тыквенный латте, мороженое с печеньем и зубная паста с древесным углем. Счастливо, мать вашу, оставаться». Я потряс Эмери за плечи и пощелкал пальцами у ее уха. Она села с жалобным стоном, с неожиданной силой отпихнула мои руки и пробормотала: – Отвянь. Запах водки ударил по рецепторам, прежде чем она свернулась калачиком и снова заснула. «Невероятно». Я схватил ее сумочку, открыл и просмотрел содержимое. Несколько пакетиков с устричными крекерами тут же упали на пол. Я покачал головой: она ничуть не изменилась. Когда-то Эмери бродила повсюду с конфетами и фастфудом, рассованными по карманам. В основном – шоколадными батончиками. Привычка, появившаяся у нее после того, как Вирджиния слишком часто стала отказываться выдавать ей деньги на обед. Обычно это происходило случайно, но порой – намеренно, чтобы побудить свою недоношенную дочь сбросить несколько фунтов. Та еще семейка. Открыв кошелек Эмери, я просмотрел карты. Поверх студенческой карты Клифтонского университета, напоминая о том, какая она еще юная, лежали просроченные водительские права. На них значилось: «Эмери Уинтроп», тогда как на студенческой карте было написано «Эмери Родес». Забавно, но не удивительно, если учесть, что она родилась и выросла среди лжецов. Фото в ее бумажнике ничего не могли рассказать о местонахождении Гидеона. Полароидное фото звездного поля со словом «отжигать», написанным перманентным маркером. На обратной стороне она нарисовала маленькое животное, напоминавшее тигра, но у него не было полосок, а карандаш – не лучший материал для точных набросков. Она не нашла ничего лучше, как накорябать под ним «оседлай меня», и я мог бы поклясться, не будь она богата, ее причуды довели бы ее до психушки. На другом фото была запечатлена валентинка, в которой любовь сравнивалась с дерьмом. С обратной стороны этого фото она приклеила другое. С него мне улыбался Рид, одной рукой он обнимал Эмери за плечи, в другой держал потрепанный футбольный мяч. Я вспомнил, когда мама сделала это фото. Ряд красных кленов рос у сада в усадьбе Уинтропов. Мяч Рида застрял в одном из них, и Эмери взобралась на дерево, двигаясь без грации, но и без промедлений, даже когда упала на землю в подстилку из ярких листьев и вывихнула лодыжку. Рид позвал маму, хотя я стоял в тридцати футах в саду, выпалывая сорняки, поскольку папа сломал бедро и не мог допустить, чтобы Вирджиния уволила его. Ма прибежала, а Эмери отказывалась идти к врачу до тех пор, пока ма не сфоткает ее с этим мячом. Она скалила зубы в улыбке и совсем не походила на Вирджинию, несмотря на выкрашенные в тот же цвет волосы, резко очерченный боб и контактные линзы соответствующего цвета. Сунув фото в соответствующее отделение бумажника, я положил все это в свой карман, оставив себе как рычаг давления. Я был уверен, она захочет вернуть фотки. Два года назад я перевел кругленькую сумму в размере двенадцати миллионов – небольшая прибыль за дом в Северной Каролине – подставной компании. В обмен на это частный брокер передал мне право собственности на поместье Уинтропов. Покупка обошлась мне недешево, и мне была ненавистна мысль о том, что Гидеон получит мои деньги, но я пытался отследить путь моего платежа до получателя. Это не удалось, и теперь у меня был особняк, порог которого я отказывался переступать. Агент по недвижимости предупредил меня: я покупаю дом как есть, вместе со всем, что в нем находится. Судя по фотографиям в описи, комната Эмери осталась нетронутой. Насколько я мог судить, она ничего не взяла с собой в университет. Ее фотки с Ридом все еще украшали стены. Ее фотоальбомы остались на полках. «Полароид», который она обожала, выглядывал из-под кровати. Я считал ее сентиментальной, и теперь мне принадлежали ее воспоминания, включая те, что были у меня в кармане. Я перевернул сумочку и тряс, пока оттуда не выпала еще одна пачка крекеров. Ловко разорвав швы пальцами, я шарил под тканью, пока не убедился в том, что там ничего не спрятано, а после отбросил клатч, и он упал в футе от ее храпящего тела. Решив, что Эмери не очнется в обозримом будущем, а шторм, похоже, не утихнет, я ослабил галстук, достал телефон, проверил пару писем и начал играть в «Кэнди Краш». Через двадцать минут я съел все ее крекеры и прошел в игре пару десятков уровней. Стон, который мог бы разбудить медведя в спячке, стал первым признаком того, что она проснулась. Второй признак появился, когда она повернула голову, чтобы оглядеться, и поняла, что единственный источник света – это мой телефон… и я поставил его на минимальную яркость, чтобы спрятать лицо. Надо отдать ей должное, она не ахнула. Она провела рукой по затылку и села. Я наблюдал, как она быстро заморгала, так и не приспособившись к темноте, затем вытерла месиво пота, слез и туши. Она смотрела на меня, пока я проходил еще два ряда в головоломке. Слова «холодный», «бесчувственный» и «ублюдок» сорвались с ее губ быстрым бормотанием – именно в этом порядке. Я проигнорировал ее, позволив ей попотеть еще несколько минут. – Как давно мы тут? – В ее голосе не было ни малейшего колебания. Я невольно задался вопросом, может ли ее потрясти хоть что-нибудь, прежде чем вспомнил ночь, которую мы случайно провели вместе. Широко раскрытые, невинные оленьи глаза, при виде которых мне хотелось трахать ее снова и снова. И сейчас у меня снова встал, как скала. Попробуй я привести себя в порядок, то привлек бы внимание к этому факту, несмотря на темноту. Плюс, может, Уинтропы и забыли о моральных принципах, но я – нет. Хотеть того, кто едва успел повзрослеть, все равно было неправильно, как ни посмотри. – Около двух с половиной часов, – ответил я ровным тоном, хотя на самом деле мы провели тут минут тридцать. Усмешка искривила мои губы, когда она дернулась и бросилась ко мне, едва удержавшись от того, чтобы врезаться в меня. Я быстро заблокировал телефон, чтобы она не могла рассмотреть меня в его свете. Тьма укрыла меня, скрыв мою личность. Скрыв наше прошлое. Она дышала так тяжело, что я ребрами чувствовал, как вздымается ее грудь. Я мог только слышать ее. Чувствовать ее. Так близко, что я сжал челюсти, а сердце застучало чаще. Меня переполняла ее энергия, хаотичная, словно шторм. Непредсказуемая, несмотря на то, что я знал ее пятнадцать лет. Она не отступила, хотя я услышал, как одна ее подошва скользнула назад, как будто она хотела, но не могла позволить себе показать слабость. – Два с половиной часа?! Водка в ее дыхании ударила по рецепторам, но она оказалась более трезвой, чем я думал. То ли она выпила не много, то ли ее отрезвила ситуация. За алкогольным угаром моих ноздрей коснулся богатый аромат. Цитрус. Манго. Ваниль. Мускус. Почти мужской. Что-то знакомое. Запах вторгся в мое пространство. Она пыталась всмотреться в мое лицо, вероятно, встав на цыпочки, чтобы дотянуться. – Меня вырубило на два с половиной часа, а вы даже не подумали проверить мой пульс? Посмотреть, дышу ли я? – Ты храпела, и от тебя несло так, будто ты искупалась в водке, – ответил я. – Невероятно. – Она пробормотала несколько ругательств и отступила, что особо ничего не дало. Я все еще мог ощущать ее. Чувствовать ее. Дышать ею. – Для справки, – добавила она, – кто-то опрокинул на меня свою выпивку. Я уловил быстрое движение руки и дважды цыкнул. – Я знаю, ты от меня отмахиваешься. – Тут темно. Откуда… – Она замолчала, но у меня был ответ. Потому что я тебя знаю. Я приберег его для себя, удовлетворенный осознанием того, что все в этой ситуации тревожит ее. Она ни разу не взглянула на меня, даже когда я был в восторге от ее длинных ног и глубокого декольте, а потом – испытал отвращение к себе, когда увидел ее имя на бейдже. Она снова опустилась на пол, воздух наполнился звуком срываемой маски. «Очень мило, что ты считаешь, будто скрыла от меня свою личность, дорогая. Я знаю твой секрет. Погоди, пока узнаешь мой…» Как будто услышав мои мысли, она отодвинулась от меня, скользнув по мрамору так, что голова ее громко ударилась обо что-то. Вероятно, о металлический поручень, опоясывавший лифт по периметру. – Ох. Мои глаза уже давно приспособились к темноте, и я заметил силуэт ее рук, поднявшихся ощупать голову. Она, очевидно, морщилась, ее тело сжалось, прежде чем она сделала глубокий вдох и выпрямилась. Мне стало жаль ее на долю секунды, прежде чем я похоронил свое сочувствие в могиле рядом со своим отцом. Эмери Уинтроп источала богатство всеми своими порами. Поездка к врачу и несколько пакетиков с лекарством от похмелья не нанесут урон ее кошельку. Тогда как бедные люди, люди, выросшие как я, как мой отец, – проживали жизнь без такой роскоши, как врач, отказываясь замечать требующие денег проблемы со здоровьем. Пока не становилось слишком поздно. Глава 14 Нэш Эмери опустила руки на пол лифта, принявшись выстукивать неровный ритм на точно таком же мраморе, который украшал поместье, где она выросла. Поместье, где жили те, кто разрушил мою семью. Стук все продолжался, быстрый и громкий в замкнутом пространстве. Тук. Тук. Тук. Тук. – Прекрати, – потребовал я, ненавидя ее способность заполнять пространство своим присутствием. Она не прекратила. Более того, ее пальцы задвигались быстрее, задев обертку от крекеров, которую я бросил на пол. Тук. Тук. Шурх. Тук. – Стоп. Громче. Как будто в ее теле был стержень непослушания, не сгибавшийся ни перед кем, кроме Вирджинии. Ее постукивание продолжалось. Тук. Тук. Тук. Шурх. Тук. Тук. Лифт стал теснее, как будто стены тянулись к ней, подталкивая и меня. Наше дыхание затуманило маленькую коробку: она дышала тяжелее, чем я. Ее грудь вздымалась так, что касалась подбородка с каждым резким вдохом. Ее губы быстро шевелились, бормоча нечто, что я едва мог разобрать. – Таченда. Мойра. Кой но йокан. То ли я ее не расслышал, то ли она придумывала слова. С Эмери никогда невозможно знать наверняка. Ее ладони уперлись в пол, толкая тело все дальше в угол, от меня. Она слепо уставилась на меня, не в силах привыкнуть к темноте, и быстро заморгала. Улыбка изогнула мои губы. Я наблюдал, как она разваливается на части, окруженная лишь тьмой. Ни матери, которая сказала бы ей, что делать. Ни папочки, к которому можно было прибежать. Ни Рида как источника храбрости. Я же выглядел, как ребенок с плаката «Ксанакс»: спокойный и безразличный – когда вынул телефон и продолжил играть. Динг. Динг. Детская игра, но все же мой успех приносил мне радость. – Надеюсь, батарейка сдохнет, и он будет страдать вместе со мной, – пробормотала она, вероятно, себе, но я не был глухим. Мое внимание было приковано к ее стороне лифта, я восхищался небольшими изменениями, которые с каждой секундой становились все четче. В основном – беспокойство. Та же причудливая Эмери, но выглядящая иначе и снабженная дополнительным багажом. «Славно. Каково это, жить херовой жизнью, принцесса? Добро пожаловать в клуб». Я заплатил девяносто пять центов за еще пять жизней после того, как потерял последнюю, и выкрутил звук на полную громкость, пока звон игры не заглушил ее безумие. Отчетливый звук расстегиваемой молнии остановил мой палец над кокосовым колечком. Я ждал, надеясь увидеть, что она делает. Ее руки касались корсета платья, пока он не ослабел, и тогда она еще раз тяжело выдохнула. Она подтянула колени к груди, обхватила их руками и спрятала лицо в них. Когда ее вырвало насухую, я закатил глаза. Когда раздался второй звук, я открыл «Спотифай». Третий терзал мои уши, пока пальцы бежали по клавиатуре. На четвертый я нажал Shut Up, Black Eyed Peas. Одна секунда. Две. Три. – Выключи это дерьмо! – Ее голос отскакивал от стен безудержным криком. Ее гнев породил в лифте волны, обрушившиеся на меня, как цунами. – Клянусь, я разобью телефон о твою голову, если ты не выключишь это дерьмо! Выполнение приказов никогда не было моей сильной стороной. Я оставил песню повторяться снова и снова. Она вскочила из своей скрюченной позы и толкнула меня, вложив в это усилие весь свой вес. Котенок, принимающий себя за тигра. Мой телефон с грохотом упал на пол между нами, но я уперся ногами покрепче, не сдвинувшись ни на дюйм, даже когда ее крошечные пальчики сжали твердые выступы моих грудных мышц, а ее сиськи прижались к моему прессу так, что я почувствовал, как бьется ее сердце. Ее грудь трепетала, словно крылья колибри, от чего руки покрылись мурашками. Ее запах отталкивал и манил меня. Я наклонился вперед, тогда как должен был откинуться назад. Я хотел секса с ней. Я хотел ее трахнуть. Я не мог себе это позволить, так что остановился на ином. Шагнув ближе, я упивался звуком ее прерывистого дыхания, коснувшись губами уха и шепнув: – Имитировать паническую атаку – не лучший способ мило привлечь внимание. Отстранившись, я ударился о стену всем телом, и мое бедро задело ее тонкую талию, вызвав хриплый вздох. Такая хрупкая. Такая вкусная. Такая неправильная. – Небольшой совет, – протянул я. Медленно. С интонацией, какую используешь в разговоре с кем-то, кто только начал учить английский. – Если после секса ты дышишь так, займись кардиоупражнениями. Эти слова сделали меня таким же лжецом, как и Уинтропы. Ее руки все еще лежали на моей груди, сжимая рубашку, дыхание вырывалось быстрыми вздохами. Она дышала очень сексуально. Пахла сексуально. Двигалась сексуально. Эмери и кардиотренировки были последним, о чем я думал, когда в моем мозгу снова всплыло, как она оседлала меня. Крошечные ноготки царапнули грудь. Она не понимала, что мои глаза привыкли к темноте еще полчаса назад. Ее бедра подались вперед, будто она жаждала того, что я никогда не дал бы ей по собственной воле. Ей пришлось бы украсть у меня это. Ограбить меня. Маленькая воровка. Прямо как ее отец. Как я. – Ненавижу тебя, – прошептала она. «Это нормально, Тигренок. Я тебя тоже ненавижу». И если она когда-либо попросит прощения, я швыр ну ее мольбы ей в лицо и разрушу ее жизнь просто ради забавы. Ее семья убила моего отца, и я никогда не забуду этого, это словно вытатуировано на моей плоти. Я никогда не прощу. Я прижал указательный палец ей ко лбу и давил до тех пор, пока она не поняла намек и не отступила, глядя словно голодная собака. – Ты не знаешь меня, дорогуша. Она засмеялась: лениво, безумно, сводя с ума. Это был непрерывный смех без начала и конца. Просто шум. Хриплый. Расстроенный. Достойный саундтрека к ужастику. Она слетела с катушек. Эмери Уинтроп окончательно потеряла голову. Но безумие всегда было у нее в крови. Она любила адреналин, словно наркоман, лазала по деревьям и падала, не моргнув глазом, лезла в постель и гордо демонстрировала свои эмоции на футболках, яростно защищая себя. Она напоминала мне загнанного в угол хищника, готового наброситься, отчаянно пытающегося огородить себя от версии «Вирджинии 2.0», которую пыталась сделать из нее мать. Это делало ее дикой. Безрассудной. Глупой. Такой глупой. – Я знаю таких как ты. – Она ударила меня по пальцу, отбросив его в сторону. Ее расстегнутый лиф упал вперед, но она либо не заметила, либо ей было все равно. – Не просто богатые, состоятельные. Слово вырвалось, словно ругательство. Она придвинулась ко мне. Не повесилась на меня, она придвинулась к моему телефону. Она наступила пяткой на экран и прокрутила его, пока тот не треснул, рассыпавшись калейдоскопом красных, зеленых и синих огней, едва осветив конверсы под ее платьем в пол. – Симпатичные, – еще одно слово, которое из ее рта вырвалось подобно ругательству, – сверхпривилегированные. Вы считаете себя лучше остальных, считаете, что можете делать все, что хотите, и это сойдет вам с рук. Вы мне отвратительны. От меня не ускользнул тот факт, что под это описание подпадал ее отец. Хотя я не сказал ей этого, поскольку этим раскрыл бы себя. Я изобразил слащавую улыбку, которую она все равно не увидела, и рассмеялся. Громко. Прямо ей в лицо, чтобы запах ментола щекотал ее кожу. Она еще могла наслаждаться своим миленьким идеальным миром: письмами от Гидеона и круглой суммой в трастовом фонде на ее имя. Скоро все, что ей принадлежит, станет моим. Ее надежды. Ее мечты. Ее будущее в моих руках. У меня вставал при одной мысли о возмездии. Под ее ногами отключился мой телефон. Мертвый. Еще одна жертва Уинтропов. В ее голосе звучал гнев. Я позволил ей насладиться этим. Мое сердце забилось чаще от осознания того, что, возможно, я потерял вместе с телефоном и последние фото отца. Вечеринка по случаю его дня рождения. Ма организовала пикник, поскольку не могла позволить себе большего, и это был последний раз, когда я улыбался. По-настоящему улыбался. Пальцы зудели схватить телефон и попробовать реанимировать его, но я ничего не мог сделать, пока мы застряли тут. – У тебя есть фамилия, Эмери? – Я произнес ее имя, наслаждаясь тем, как она оцепенела. Ее бравада испарилась. Она попятилась от меня. – Кто спрашивает? – Обеспокоенный гость, желающий пожаловаться на дурно воспитанного работника, – солгал я. Она забилась в угол, избавив меня от запаха водки. От себя. – Не стоит беспокоиться. Я работаю в столовой, завтра нас тут уже не будет. Головоломка сложилась. Бейдж. Тонкая пластинка. «Прескотт отель» нанимал моделей обслуживать гостей на мероприятиях. Обычно тех, кто не сумел сделать себе имя и нуждался в деньгах. Эмери так же нуждалась в деньгах, как я – в члене побольше. И то и другое было бы лишним. Молчание длилось до тех пор, пока она не шевельнулась, вновь переступив по полу. – Клаустрофобия? – Я мог бы скрыть веселье в голосе. Я не стал. – Не совсем. Просто чувствую себя плохо в замкнутом пространстве. – Это и есть клаустрофобия. Ничего подобного у нее не было, когда мы общались. Я получал удовольствие от ее приобретенных страхов, осязаемых доказательств того, что справедливость все же существует. И это не судебная система. Вина и доказательства живут отдельно, редко пересекаясь. Таким образом, ее багаж меня радовал. Закуска к главному блюду. – Я знаю, что такое клаустрофобия, – огрызнулась она, – у меня ее нет. – Она села в своем углу, вытянув ноги. Они задели мои конверсы, и она прижала их обратно к груди, как будто ужаленная. Я позволил воцариться молчанию. Сев, я сжал в ладони свой разбитый телефон и ощупывал его по краям. Определенно разбит, крошечные осколки стекла впились в ладони. Надеюсь, замена требуется только экрану. Через час Эмери сдалась, качая головой, вероятно, чтобы не заснуть. – Как тебя зовут? – Этого мы делать не станем, – мой резкий тон говорил о решимости, о том, что я не поддамся ее жалким попыткам. – Делать что? Представляться друг другу? – Разговаривать. – Какой ты… – Она одернула платье, поправляя топ, и я подумал, что она, должно быть, уже привыкла к темноте, но недостаточно, чтобы различить мое лицо. – Не удивительно, что ты нанял на вечер девушку из эскорт-услуг. – Что я делаю со своими деньгами и кому отдаю свое время – не твое дело, Эмери, – в каждый слог ее имени я вложил насмешку над ней. «Я знаю, кто ты. А ты знаешь, кто я?» Она придвинулась ближе ко мне, ее голос звучал так, будто она уже окончательно проснулась. – Вы, люди, все одинаковы, – она говорила, задыхаясь. Она злилась на меня, и я понял, что мое первое суждение было верным: ей нужны были кардиотренировки. – Вы, люди? – Я провоцировал, потому что не было ничего лучше, чем застрять в лифте с Эмери Уинтроп и смотреть, как она выходит из себя. – Богачи. – Она протянула это так, будто слово вызывало у нее отвращение. – Люди вроде Нэша Прескотта. Люди вроде тебя. Я едва не фыркнул от иронии ситуации. Но я усмехнулся, будто сама идея была смехотворна. И она была. Она хоть иногда смотрится в зеркало? – Будь осторожнее, – поддразнил я. – Ты меня не знаешь. – Или что? «Или будешь выглядеть дурой. Хотя уже поздно». – Ты безрассудна, – заметил я, игнорируя ее вопрос. Начав новый спор, она придвинулась ближе. Вечно она встревает в драки. – Безрассудно нанять девушку из эскорта, а потом лечиться у венеролога. – Не то чтобы это тебя касалось, но я не сплю с ними. Даже когда они раздвигают ноги, погружая пальцы по самую ладонь глубоко внутрь своих кисок, и умоляют, чтобы я дал им кончить, я не сплю с ними. Я нанимал девушек из эскорта, потому что работал в мире, который требовал приводить пару на корпоративные мероприятия, а у меня никогда не было ни времени, ни намерения отбиваться от кандидаток в «истриджские домохозяйки», которые видели во мне не более чем билет в привилегированную жизнь. Резкий вдох встретил мои слова, но она быстро оправилась – никогда не отступала. – Оставляешь женщин неудовлетворенными. Укладывается в типаж. – Какой? – Богачей, которых заботит только их капитал. Я встречала сотни таких как ты. У них нет способностей, которые они могли бы назвать своими, только деньги на банковских счетах. А когда их деньги кончаются, что от них остается? Мужчина, не способный удовлетворить женщину, которой платил за удовлетворение. – Во-первых, ты объективируешь этих женщин. Какая солидарность, – сказал я с издевкой. – Во-вторых, сопровождение – это просто средство достижения цели. Эти девушки для свиданий, не для секса, и я хорошо оплачиваю их потраченное время. Ее язвительный смех перешел в резкий вскрик. Руки метнулись к макушке. На секунду я позволил чувству вины поглотить меня, потому что, может быть, она не была так пьяна, как мне казалось. Может быть, она действительно ударилась. Я никогда не был добр к людям. Ма говорила, что я вырос, ненавидя мир, потому что видел, каков он есть, а не каким он мог бы быть. Но… Я также никогда не был настолько засранцем, чтобы смотреть, как кто-то страдает, и не предложить помощь. Папа бы вышел из себя, будь он тут. Осознание этого поселилось внутри, оставив уродливые отметины на груди, но я не стал ничего менять. Я поднял взгляд к потолку, осторожно, двигая лишь глазами, понимая, что Эмери, вероятно, уже видит меня, пусть и не совсем хорошо. «Чего ты от меня ожидаешь, пап?» Я мог представить его перед собой, четче, чем когда-либо с момента его смерти. Его густые брови нахмурились, гусиные лапки собрались в уголках глаз. Загар, появившийся на коже после многих лет работы на солнце без солнцезащитного крема, потому что нет ничего лучше, чем чувствовать тепло обнаженной кожей. Он открыл рот, а я подался вперед, чтобы уловить его слова, и, когда они почти сорвались с губ, Эмери заговорила, разрушив наваждение. – Я не объективирую этих женщин и даже не осуждаю их за то, как они зарабатывают свои деньги. Это их жизнь, их дело. «Конечно, ты не осуждаешь. Как ты можешь, когда твоя семья зарабатывала свои деньги воровством?» Я иррационально разозлился. Она никак не могла знать, что в этот момент я впервые чувствовал отца с момента его смерти, и все же в эту минуту я ненавидел ее как никогда раньше. Даже больше, чем в тот день, когда она так и не появилась на его похоронах, хотя он и называл ее своим третьим ребенком. Я сжал кулак так, что костяшки побелели. Пальцы впились в ладонь, а боль отвлекла от зияющей дыры в моей груди. От того факта, что иногда я мог вспомнить папу так ясно, а в другое время не мог припомнить даже, где у него на лбу была родинка. От того, что, как бы я ни старался, я не мог ненавидеть Эмери. Во всяком случае – не в полную силу. Не с той беспечной свободой, что я чувствовал, ненавидя весь остальной мир. Я прикусил язык. Эмери продолжила, настолько забывшись, что я едва не умер от удивления. – Но если ты осуждаешь меня за то, что я запаниковала, оказавшись в этой крохотной металлической коробке с придурком, то я осуждаю тебя за то, что ты сперва нанимаешь девушек из эскорта, а потом оставляешь их неудовлетворенными, – она придвинулась чуть ближе и спросила, словно дразня, – боишься облажаться? – Никогда этого не боялся, – отрезал я. – Докажи. – Мы что? Пятилетки? И какой вызов ты бросишь мне в следующий раз? – Я бы не стал исключать такой возможности. Смелые поступки имели ценность для таких адреналиновых маньяков, как она. Лифт тряхнуло. Она вцепилась мне в плечо, руки метнулись вперед так быстро, что я уверен был, это инстинкт. Свет мигнул, как вспышка на камере. Мгновение спустя свет вновь представил мне ее черты. Она открыла глаза, быстро заморгав, ей понадобилось несколько секунд, чтобы привыкнуть к яркому свету, прежде чем она сфокусировала на мне свои разноцветные глаза. Осознание отражалось на ее лице, пока ее пальцы не разжали мои плечи. Дежавю сильно ударило меня в грудь. У Эмери было то же выражение пойманного светом фар оленя, какое я видел годы назад, когда включил свет и она поняла, что я не Рид. Я наблюдал, не шевелясь. Она отшатнулась назад, ее челюсть едва не упала на пол. Она едва не споткнулась, запутавшись в разбросанных по полу пакетах. – Тише, Тигр. Я мог ручаться, это были верные слова, потому что она прищурила свои наполненные ненавистью разноцветные глаза, серый был злее голубого. Когда позади нее на случайном этаже открылись двери лифта, она схватила клатч, который я стащил у нее, и вышла, спотыкаясь. Мои пальцы нажали кнопку пентхауса прежде, чем я понял, что так и не спросил ее, на хрена она пошла работать в ресторан, если ей не нужны были деньги. Глава 15 Нэш Я рос единственным ребенком в семье. Представление о том, что нужно делиться, казалось простым потому, что я с ним не сталкивался. Меня никогда не просили поделиться чем-то. Разве что чипсами из почти пустой упаковки. Папа делал это, когда мама не видела. Или изредка меня просили делиться моей постелью. Мама делала это, когда папа работал допоздна, а потом храпел, как трактор. Незначительные жертвы, учитывая то, что мои родители усердно трудились, чтобы я был счастлив, а все остальное в жизни, казалось, принадлежало мне.