До первого снега бесплатное чтение
Пролог
Вы когда-нибудь теряли всё?
Я говорю не о сумочке в метро, не о багаже в аэропорту и даже не об угнанной тачке.
Вообще все?
Всю свою привычную жизнь…
Родной дом, семью, друзей…
Я – да. Причем дважды.
Меня зовут Рита Морено. Мне семнадцать. И эта история обо мне… Точнее, о том, как жестоко мы порой ошибаемся, думая, что терять больше нечего.
Июнь. Аэропорт, Буэнос-Айрес, Аргентина.
Наши дни.
Рита
Звонко цокая каблуками по глянцевой плитке международного аэропорта Буэнос-Айреса, я не нахожу себе места. В руках – посадочный талон и мобильный. Вылет в Мадрид через пару часов, а я так не хочу возвращаться! Огромный город, в котором прошла вся моя жизнь, яркий, современный, шумный, сейчас видится мне серым и безжизненным. Как круто порой меняются наши взгляды, ломая и разрушая целые судьбы!
Смотрю на табло вылетов, но буквы и цифры на экране сливаются в яркие, едва различимые пятна. За спиной у меня почти год в Аргентине. Впереди – «новая» прежняя жизнь. А мне до безумия хочется послать ее к черту и вернуться в Тревелин – маленький городок в предгорьях Анд, к небольшому дому у самой реки, который стал родным и любимым, к уютному потрескиванию поленьев в камине и горячему шоколаду в руках. Сейчас понимаю, что дом – это не огромный особняк в элитном районе мегаполиса. Нет, дом – это место, где тебя крепко любят и всегда ждут, где протянут руку в трудную минуту и всегда найдут нужные слова, чтобы поддержать. Место, которое я вынуждена сегодня покинуть навсегда…
Беглый взгляд на экран мобильного, и сердце вновь сжимается от неуёмной тоски. Вик не звонил. Значит, отпустил. Значит, сделал свой выбор, как и я свой – трудный, болезненный, но, наверное, единственно правильный. Мы оба знали изначально, что я уеду, стоит первому снегу коснуться земли, понимали, что в итоге будет нестерпимо больно, но каждый из нас принял свое решение…
– Рита! – окликает меня Анхель. – Пора, милая. Твой рейс.
В глазах старика блестят слезы. Такой сильный и зачастую суровый, сегодня он выглядит ранимым и беспомощным. Анхель понимает без лишних слов, что прощается со мною навсегда.
Шаг навстречу, второй… И я утопаю в крепких объятиях старика, вдыхая въевшийся в его куртку запах сырой древесины и горючего. Я буду скучать.
– Разреши мне иногда тебе звонить. – Просьба глупая, но только не для Анхеля Сото, который считает мобильную связь великим злом.
– Тебе можно, Рита. – Дед похлопывает меня по спине и слегка отстраняется. – Всё правильно делаешь, девочка моя. Всё правильно. Там твоя жизнь, не здесь.
– Но здесь моё сердце, Анхель.
– Знаю, родная, но и Вик по-своему прав: ему нечего делать в твоем мире. Его место среди нас. Здесь его дом, его корни, его судьба.
– Он так и не позвонил. Даже не попрощался со мной.
– Думаешь, позвони он, тебе стало бы проще уехать?
– Уехать – нет, но жить вдали от него – да.
– Девочка моя, такие, как Вик, не ищут легких путей. Отпусти его. Отсюда. —Мозолистая ладонь старика бережно касается моей головы, а затем упирается в самое сердце. – И отсюда… Вот увидишь, втянешься в прежнюю жизнь и еще скажешь парню спасибо за то, что не стал для тебя помехой и обузой.
– Анхель…
– Тише, моя родная, тише! Ты же все знаешь, все понимаешь. Не рви мне душу, девочка! Улетай!
Глава 1. И золото тоже тускнеет
Испания. Мадрид
За десять месяцев до событий из пролога
Рита.
– Рита, давай, живее! Марио уже на сироп исходит!
– Помоги, Ками! – Подбежав к подруге и, забрав волосы наверх, поворачиваюсь к ней спиной, чтобы она застегнула молнию на платье. Я и сама безумно волнуюсь, а потому всё валится из рук.
– Готово! – радостно щебечет она. – Конфетка, а не девочка! Пабло язык проглотит, когда увидит!
– Думаешь? – спрашиваю, поворачиваясь к Ками, и невольно закусываю губу. – Мы не виделись целое лето! Я так боюсь, что он…
– Не забыл, Рита! Не забыл! Но если не поторопимся, Марио психанёт и уедет без нас. Пойдём, прошу!
– Мой брат – великий зануда! – говорю чистую правду и подбегаю к зеркалу, поправляя наряд.
– О! Я смотрю, лето на побережье прошло не зря! – Ками забавно округляет глаза. У неё врождённый талант строить смешные рожицы. – Помню, ещё весной, стоило мне назвать Марио твоим братом, как ты начинала психовать.
– Будем считать, что он прошёл испытательный срок, – отмахиваюсь от нелепого допроса.
– И правда, они с Лусией бьют все рекорды! – хохочет Ками, а я не могу не улыбнуться в ответ.
Марио – сын четвёртой супруги отца, и это не считая моей матери, которая сейчас живёт в Барселоне. Что поделать, раз папа настолько любвеобилен и неразборчив! Хотя Лусия, моя нынешняя мачеха, кажется, нашла нужный ключик к сердцу старого ловеласа и вот уже второй год умудряется быть для него единственной и неповторимой, а я, в свою очередь, смирилась, наконец, с появлением в своей жизни очередного сводного брата. Да и вообще, парень он неплохой, но какой-то скучный и слегка тормознутый. Ну да ладно, родственников не выбирают…
– Ками, мне не по себе, – признаюсь подруге, разглядывая своё отражение, и замечаю, как она начинает закипать.
Вспыльчивая, эмоциональная, артистичная Ками! Моя самая верная, надёжная и любимая подруга, с которой мы не разлей вода уже пятый год. Ей я могу рассказать обо всём, доверить самое важное и сокровенное. Как жаль, что моей сводной сестрой она пробыла всего пару месяцев! Брак моего отца с её матерью был самым скоротечным – этакий официальный курортный роман, который обошёлся старику в очень кругленькую сумму, но зато подарил мне настоящую сестру.
– Рита, ты прекрасна, – ласково шепчет на ухо подруга и проводит рукой по моим волосам, которые мягкими светлыми прядями струятся до самой талии. За лето, проведенное на побережье с мамой, они стали ещё длиннее и немного выгорели на солнце. Затем Ками проворными пальчиками поддевает меня за подбородок, обращая внимание на тонкие черты лица, аккуратно подчёркнутые макияжем. Подруга права: я выгляжу замечательно! Только это никак не помогает мне успокоиться.
– Пойдём! – щебечет Ками и, схватив меня за руку, тащит к выходу. – Мне не терпится взглянуть, как у Пабло отвалится челюсть, когда он увидит тебя!
Дорога до резиденции сенатора Ренато Дельгадо, где его сын Пабло сегодня отмечает своё совершеннолетие, занимает не больше получаса, но мне она кажется нестерпимо долгой. Мы не виделись почти два месяца: Пабло уезжал на стажировку в Штаты, а я всё лето провела у мамы. А ещё я не верю в любовь на расстоянии, точнее, сомневаюсь, что самый красивый и желанный парень Мадрида, коим поистине считается Дельгадо, за эти шестьдесят дней вынужденного одиночества не нашёл мне замену…
– Рита, Марио, как я рад видеть вас в своём доме! – расплывается в дежурной улыбке сенатор Дельгадо, совершенно игнорируя держащую меня за руку Ками. Уверена, стоит Лусии развестись с отцом, и имя Марио также вылетит со свистом из списка приветствий.
– Добрый вечер, дон Ренато! – дарю старику одну из самых обворожительных улыбок. Мой отец спит и видит, что когда-нибудь наши семьи породнятся. Что ж, пока это и в моих интересах тоже.
– Рита, ты стала ещё прекраснее! – продолжает не замечать моих спутников сенатор. – Пабло с друзьями на заднем дворе. Приятного отдыха!
Официальная часть торжества намечена на выходные и обещает получить награду за самое скучное мероприятие в этом году. Слава Богу, Ренато прекрасно это понимает, а потому сегодня закрывает глаза на всё, что творится на вечеринке сына.
Миновав огромный холл, по узкому коридору спешим к эпицентру веселья. В отличие от своего отца Пабло знает толк в развлечениях: громкая музыка от лучших ди-джеев Европы, тающие во рту закуски, море смеха и отличного настроения. Обычно здесь не бывает никого постороннего. Все свои. Только сливки золотой молодёжи Мадрида.
Правда, судя по числу гостей, сегодняшнюю вечеринку смело можно переименовывать в сливочную. Это мне ещё год корпеть над учебниками в старшей школе, Пабло же с этого года начинает учёбу в университете, а потому и контингент гостей, собравшихся поздравить парня с восемнадцатилетием, слегка расширился.
– Рита, как соберёшься домой, позвони, – бубнит Марио, заметив вдалеке знакомых ребят.
– Даже спорить не буду. – Ками тащит меня в сторону бассейна. – Он самый настоящий зануда. Ну какое там «домой»?! Вечеринка только начинается!
Лавируя между гостями, мы медленно, но верно приближаемся к эпицентру веселья. Ками смеётся невпопад и постоянно что-то комментирует; знакомые и не очень, встречные лица то и дело расплываются в приветственных улыбках и дежурных фразах, но мне нет до них никакого дела. Всё, что хочу я, это найти Пабло.
– Рита, ты видела? Да? – дёргает меня Ками, отрывая от безуспешных поисков моего парня.
– О чём ты?
– Не «о чем», а «о ком», Рита! Помнишь Марию? А сейчас медленно обернись и посмотри, в чём она пришла.
– Господи, Ками, да какая разница?!
Я не помню никакой Марии. А оценивать чужой гардероб – то ещё бесполезное занятие.
– Ну, Рита! – канючит подруга. – Ну, посмотри!
Оглядываюсь только из-за огромной любви к этой капризуле, но не замечаю ничего стоящего.
– Высокая брюнетка в тёмно-синем, – цокает язычком Ками, понимая, что я смотрю мимо.
– И что с ней не так?
– Рита, у тебя что, в Барселоне мозги расплавились? В твоем шкафу висит такое же платье!
– И что с того?
– Что с того?! – удивляется Ками, прикладывая ладонь к моему лбу, а затем пшикает, словно обожглась. —Это же прошлогодняя коллекция. Какого чёрта она пришла в этом платье сейчас?! Еще бы на Рождество его достала! Вот же идиотка!
– Ты неисправима! – Перекрикивая музыку, чмокаю подругу в щеку, а потом замираю…
– Пабло…
Я говорила, что Пабло самый классный парень Мадрида? Что ж, беру свои слова обратно! Пожалуй, только городом здесь не обойдётся. Пабло – идеал!
Не знаю ни одной девчонки, которая бы с лёгкостью не увлеклась этим жгучим брюнетом с глазами цвета лазурного океана и улыбкой Чеширского Кота. Но это все мелочи! Главное же внутри, верно? И вот здесь начинается самое интересное! Под яркой обёрткой, с виду немного нахальной и дерзкой, скрывается до безумия нежный и чуткий, весёлый и отзывчивый парень с добрым сердцем и огромной широты душой.
Мы познакомились несколько лет назад, когда его семья перебралась в Мадрид. Ещё тогда, будучи совсем детьми, мы сразу подружились, а полгода назад решили перевести наши отношения в более романтическую плоскость, объявив себя парой. Долгие прогулки, незабываемые свидания и жаркие поцелуи выбили из моей головы все остальные мысли. По уши влюблённая, окрылённая счастьем, я жила от встречи до встречи, забив на учёбу, обещания, данные отцу, и даже на друзей, пока два месяца назад наши с Пабло родители не решили слегка охладить наш пыл, на лето разведя по разным уголкам планеты. Шестьдесят дней вдали друг от друга без возможности прикоснуться, ощутить любимый запах, вживую услышать волнующий голос. Два скучных, серых, бесполезных месяца, которые я ненавидела всем сердцем.
И вот сейчас он стоит передо мной, всё такой же безупречно красивый, ставший за лето ещё выше и крепче. Застыв в одной позе, Пабло откровенно пожирает меня искрящимся взглядом. Вижу, он ничего не забыл! Он всё так же любит только меня!
Зато я забываю о Ками и беснующейся толпе и бегу ему навстречу, утопая в крепких, но таких нежных объятиях. Мы снова вместе, теперь навсегда!
Под улюлюканье его друзей и недовольные завистливые взгляды половины собравшихся здесь девчонок мы растворяемся в долгожданном поцелуе – лёгком, но страстном, позабытом, но незабываемом.
– Рита, – взволнованно шепчет на ухо Пабло, носом утыкаясь в мои волосы. – Это лучший подарок! Почему не сказала, что вернулась?
– Хотела сделать тебе сюрприз, – мурлычу, тая в его руках. – Я скучала!
– Я тоже, моя девочка!
Весь вечер Пабло не выпускает моей руки, ясно давая понять окружающим, что мы вместе, что наша любовь – навсегда!
Он осыпает меня комплиментами, то и дело касаясь разгоряченными мягкими губами моих. Под громкие ритмы зажигает со мной на танцполе, откровенно скользя ладонями по шелковистому платью. Он так близко, что это сводит с ума, заставляет пылать и желать большего, но мы оба понимаем, что здесь не одни. То и дело Пабло приходится отвлекаться на гостей, а мне – вспоминать, что обещала отцу быть примерной и скромной. Старый чудак, неужели он думает, что с его генами великого ловеласа я смогу вырасти монашкой?!
– Во сколько тебе нужно вернуться?
Пабло не выпускает из кольца своих рук, пока, прижавшись к нему спиной, я делаю вид, что увлечённо слежу за файер-шоу на импровизированной сцене.
– В одиннадцать, – отвечаю, упираясь затылком в его крепкое плечо. – Уже скоро.
– Чёрт! – бормочет он, нежным дыханием пуская по моему телу миллион непослушных мурашек. – Завтра увидимся?
Киваю, в наслаждении прикрывая глаза.
– Я люблю тебя, – беззвучно шевелю губами, не решаясь произнести вслух. Завтра! Я скажу ему это завтра! Наедине…
– Рита! – Сухой голос Марио безжалостно выдёргивает меня из неги. – Лусия звонила. Нам надо домой.
– Отвали, Марио! – отмахивается от него Пабло, сильнее прижимая меня к себе. – Ещё даже десяти нет. Успеете!
– Я не с тобой говорю! – шипит брат, а потом с усталым видом смотрит на меня. – Рита, поехали!
– Марио, ты глухой? Не мешай! – огрызаюсь в ответ. – Я никуда не поеду!
– Слушай, – нудит тот, – мне тоже не в кайф твоим извозчиком подрабатывать, но мать сказала, что это срочно. Так что хватит спорить, поехали!
– Эй, ты чего заладил? – От нежности Пабло не остаётся и следа. Чувствую, как он напрягается всем телом, готовый загрызть любого, кто посмеет нам помешать – Мать чья? Твоя! Вот и поезжай! Не мельтеши перед глазами!
– Рита! – не отступает Марио, чем начинает изрядно бесить. – У твоего отца проблемы. Большие. Прошу, поехали!
За окном спорткара Марио мелькают огни ночного города. Брат сосредоточенно смотрит на дорогу, продолжая игнорировать мои вопросы.
– Мне начинает казаться, что ты всё выдумал!
Я зла! До безумия зла на этого зануду, что молчит в ответ, а ещё на отца, который умудрился испортить мой вечер.
– Я же сказал, что не знаю подробностей. Лусия позвонила, просила приехать.
– Хватит, Марио, я это уже миллион раз слышала! Ты, как заезженная пластинка, крутишь одно и то же. Ради чего ты утащил меня с вечеринки? Давай, напряги мозги и выдави из себя что-то новое!
– Избалованная эгоистка! – выплёвывает зануда. – Достаточно ново для тебя?
– Идиот! – бросаю в ответ и отворачиваюсь к окну. Со званием брата я точно погорячилась!
– Почему ворота открыты? – вскрикиваю, стоит автомобилю заехать на территорию резиденции семьи Морено. – И что там за сияние?
Тычу пальчиком в сторону парковки, скрытой от чужих глаз пышной изгородью из цветущего олеандра. Яркие всполохи света, мигая, безжалостно разрезают ночное небо, намекая, что больше ничего в нашей жизни не будет, как прежде.
Безрассудно хватаю Марио за руку, стоит нам ступить на парковку возле дома. Мне страшно… нет, не так: меня пожирает дикий, безотчётный ужас, подкреплённый полнейшей неизвестностью и тремя полицейскими машинами с равнодушно переливающимися огнями на крышах.
– Что случилось? – дёргаю Марио, добиваясь ответа, но тот, ничего не говоря, тянет меня к дому.
– Марио, что с отцом?! – истерично кричу я. Его тупое молчание только усиливает мой страх.
– Сейчас узнаем, – бормочет он, слегка ускоряя шаг.
Дверь в дом распахнута настежь. На пороге замечаю двух полицейских, ведущих непринуждённую беседу. Их лица ничего не выражают, кроме полнейшего безразличия к происходящему. Всё верно: переживать должны мы, для них же сегодняшний вечер ничем не отличается от остальных.
– Что здесь происходит?! – бегу к ним, бросив Марио позади. – Что с папой?!
– Сеньорита Морено? – уточняет один из них, поправляя ремень под свисающим пузом.
– Да, это я! Объяснит мне кто-нибудь, что случилось?! – Скольжу взглядом по равнодушным лицам полицейских, всё сильнее погружаясь в отчаяние: они явно не горят желанием прояснять ситуацию. – С папой всё хорошо? Он жив? Господи, да почему же вы молчите?!
– Ваш отец жив, не волнуйтесь, – говорит второй, более поджарый, но не менее безразличный к происходящему страж порядка.
Вижу, что он готов сказать мне что-то ещё, но не успевает: в глубине дома раздаются чьи-то голоса и беспорядочные шаги, будто там, внутри, целая толпа народа в панике пытается покинуть здание. Перевожу взгляд за спины полицейских и невольно зажимаю рукой рот.
– Папа! – Мой истошный визг оглушает, но кроме отца, согнутого в три погибели, с руками неестественно отведёнными за спину и заключёнными в наручники, никто не обращает на меня внимания.
Срываюсь с места, чтобы подбежать к нему, узнать, что произошло, расцарапать физиономии полицейских, которые толпой окружают моего отца, словно опасного преступника. Но те двое на входе моментально реагируют, заключая меня в кольцо своих бездушных лап.
– Отпустите! Как вы смеете?! Не трогайте меня! – неистово бьюсь в их руках, не оставляя попыток прорваться к отцу. – Это какое-то недоразумение! Папа ни в чём не виноват! Отпустите его!
– Ну-ну! – хмыкает тот, что с пузом. – Разберёмся!
– Вы бы сначала разобрались, а потом врывались в дом к порядочным людям! – скалюсь, повернув заплаканное лицо в его сторону, пока отца под конвоем подводят все ближе и ближе.
На мгновение встречаюсь взглядом с родными, любимыми, самыми добрыми и отзывчивыми глазами отца. Но этого хватает, чтобы понять: мы обречены. Он ничего не говорит, не спорит, не вырывается. Покорно, с виноватым видом, понурив голову, позволяет полицейским вывести себя из дома, а затем увезти.
– Это какая-то ошибка! – бубню под нос, провожая взглядом караван полицейских машин.
Всё резко смолкает. Меня больше никто не держит. Рядом со мною вообще никого, только дикое ощущение опустошённости и вязкая неизвестность.
В полной прострации захожу в дом, глупо негодуя, что белоснежный глянец пола весь истоптан чужими грязными ботинками. Останавливаюсь по центру огромной гостиной и тихо плачу: я не знаю, что делать в подобной ситуации.
– Марио! – доносится со второго этажа голос Лусии. – Марио! Давай живее!
Вытираю слёзы, размазывая по лицу тушь, и спешу на голос мачехи.
– Что случилось? – спрашиваю, хватая её за лацканы дизайнерского пиджака из нежно-голубой шелковистой ткани. – Лусия, почему они увели отца?
– Потому что твой отец – вор! – выплёвывает она, небрежно сбрасывая мои руки со своего дорогущего костюма.
– Неправда! – мотаю головой, но Лусия делает вид, что не слышит.
– Марио, да где же ты?! – истерично кричит она, а я замечаю стоящий чуть поодаль от неё чемодан.
– Ты уезжаешь?! Сейчас?! Когда отца…увезли… когда ему… нужна помощь?!
– Рита! – нервно хохочет мачеха. – А что мне здесь делать? Твой отец идиот, он потерял всё! У него больше ничего нет! Этот дом арестован, все его счета заморожены, сам он теперь будет гнить за решёткой не один десяток лет! Марио, такси уже приехало! Шевелись, мальчик мой!
– Так нельзя! Ты не можешь вот так взять и уехать! – У меня перехватывает дыхание от услышанного. – Отцу нужна помощь! Уверена, вышло недоразумение.
– Недоразумение – это мой брак с твоим отцом! Знай я, что за человек этот Винсенто, никогда и близко не подошла бы к нему. Но ничего, уже завтра я подаю на развод. Этот брак ничего мне не принёс, кроме бесцельно потраченного времени и нервов!
Наигранно поправив копну каштановых волос, Лусия хватает за ручку чемодан и спешит к лестнице.
– Не уезжай! Не сейчас, – вновь цепляюсь за шелковистую ткань её костюма, купленного тем самым идиотом, что якобы разрушил её жизнь. Можно подумать, до брака с моим отцом она купалась в роскоши! Как бы не так! До того как эта расчётливая стерва попала в нашу семью, она не могла отличить обыкновенный пиллинг от шоколадного обёртывания. Зато сейчас, одетая с иголочки, изнеженная спа-процедурами, вся в золоте и бриллиантах, она безжалостно бросает моего отца в беде. Дрянь! Какая же она дрянь!
Скорчив недовольную гримасу, Лусия вновь сбрасывает с себя мои руки, а затем с высоко задранным носом идёт прочь. Стук её каблуков бьёт в самое сердце, окутывая его пеленой разочарования и невыносимого ужаса. Остаться одной перед непосильными проблемами в шестнадцать – то ещё удовольствие!
Смотрю вслед изящной фигуре Лусии, не веря своим глазам: это просто сон – кошмарный, нелепый, нереальный! Вот только как бы сильно я ни щипала себя, проснуться не получается!
Следом за бездушной стервой спешит её зануда-сынок. Гад держит под мышкой ноутбук последней модели, который мой отец подарил ему на день рождения.
– Крысы! – ору им в спины. – Крысы поганые!
Но они меня не слышат. Не оборачиваясь, выходят на улицу, пока мои слова растворяются в тишине огромного пустого дома. Больше не нашего дома.
***
– Мам, – всхлипываю, прижимая к уху мобильный. – Мне страшно! Очень!
Подтянув колени к груди, сижу на широком подоконнике в пока ещё своей комнате и наблюдаю, как водитель такси старательно впихивает чемодан Лусии в багажник.
– Погоди, Рита, успокойся! – Взволнованный голос матери то и дело прерывается детским плачем: я позвонила не вовремя. – Что значит – арестовали Винсенто? За что?
– Я не знаю, не знаю! – Упираюсь лбом в стекло, провожая взглядом растворяющиеся в темноте огоньки фар. – Ты приедешь?
– Рита! – начинает возмущаться мама. А я знаю наперёд, что она мне откажет – мягко, сославшись на новую дочь от нового мужа.
– Ты же понимаешь, что я не могу, – в очередной раз ищет она оправдания своей нелюбви. – Милая моя, у Мари лезут зубки, как же я её оставлю? А тащить годовалого малыша через всю страну… ну, сама подумай!
У Мари куча нянек, красавец-отец и вполне себе молодая бабушка, но мать словно не помнит о них, точнее, забывает, что я тоже её дочь. Мои проблемы всегда были ей чужды.
Мне было лет шесть, когда мама, вот так же, как сегодня Лусия, собрав чемодан, решила переехать в Барселону – одна, без меня. Ей не хватало свободы, приключений, внимания. А мне не хватало её. В шесть лет сложно понять, что такое развод, но ещё сложнее его принять.
Отец был готов на всё, чтобы меня отвлечь: лучшие игрушки и всевозможные развлечения, самые изысканные наряды и бесконечная череда психологов. Мои истерики сводили его с ума, мои слёзы кислотой разъедали его сердце. Но, увы, запредельная тоска в моих глазах множилась ежедневно, наплевав на все его старания. Парадокс: мне нужна была только мама, но ей не была нужна я., Впрочем, по прошествии многих лет мало что изменилось.
– Да, я… я всё понимаю, мам… – К горлу подступает горький комок слёз: ни черта я не понимаю! Не хочу понимать, как и решать взрослые проблемы! – Я просто не знаю, что мне теперь делать, кому звонить, о чём просить, как помочь отцу!
– Подожди немного, Рита. У Винсенто целая армия адвокатов. Вот увидишь, уже завтра он будет дома и со всем разберётся. Ну же, успокойся!
– А если нет, мам? Не думаю, что Лусия так быстро сбежала бы из-за ерунды.
– Рита, от твоего отца и не за такое женщины сбегали, так что не принимай близко к сердцу. Грош цена твоему отцу, если завтра же он не вернётся домой! Хотя ему и так цена не больше.
Закрываю глаза и мотаю головой: она ошибается! Мой отец самый лучший! Намного лучше, чем она!
Вновь вспоминаю своё детство без мамы. В тот сложный период со мною был только он, но после её побега даже всемогущий, властный, влиятельный Винсенто Морено оказался бессильным перед детскими слезами. Отец ломал голову, пытаясь найти выход, проклинал мою мать, обречённо наблюдая, как я таяла на глазах, но рук не опускал. Я перестала толком есть, играть, разговаривать. а потом и плакать. Но мама так и не вернулась.
Именно тогда отец научился любить меня за двоих. Именно тогда он, в принципе, научился любить. А я узнала, что из любой ситуации, даже самой патовой, всегда есть выход.
Отец забыл о работе и неотложных делах, перенёс важные встречи и сменил строгий костюм-тройку на удобные джинсы. Мы бесконечно много гуляли, вместе готовили и дрессировали взятого из приюта лохматого щенка колли. Отец помогал мне строить дома для кукол, рисовать смешные рожицы и даже запросто обыгрывал меня в твистер. Каждое утро он прижимал меня к сердцу, раскачивая из стороны в сторону, и шептал, как сильно любит. А перед сном читал добрые сказки и обещал, что всегда будет рядом. Всегда!
Я так привыкла к его любви и заботе, что со временем перестала их замечать. Простила маму, которая спустя полгода вольной жизни вспомнила обо мне. Отдалилась от отца, устав от его чрезмерной опеки и постоянных наставлений.
Вот только сейчас, скрючившись возле окна с зажатым в руках мобильным, из которого всё ещё доносится недовольный голос матери, обливающий грязью отца, в унылом одиночестве, посреди совершенно пустого дома, я тихо глотаю слёзы и мечтаю о сущей мелочи: обнять своего старика и сказать, что тоже его люблю.
***
В одном мама оказалась права: утром отец вернулся – помятый, осунувшийся, с потухшим, безжизненным взглядом.
***
Кручу в руках чашку с давно остывшим кофе, не в силах поверить в слова отца.
– Пап, скажи, что всё будет хорошо, – прошу в сотый раз. – Неужели твои адвокаты не могут ничего сделать?
– Прости, родная, – бормочет он, не смея поднять на меня глаз. – Я всё испортил.
Так просто: «Я всё испортил». Только под этими словами скрывается вся наша жизнь!
– И что теперь, пап?
– Они не оставили мне выбора, дочка: либо я помогаю следствию, либо меня посадят. В первом случае я смогу сохранить дом, часть активов и со временем вернуть всё обратно, но…
– Ты выбрал первое, правда? – с надеждой смотрю на его угрюмое, но такое родное лицо.
– Да, Рита. Прости.
– За что ты извиняешься, пап? Всё правильно! Поможешь им, и всё вернётся на круги своя.
– Ты не понимаешь, Рита…
– Так объясни!
Отец вздыхает, но продолжает молчать. Слова камнем застревают у него в горле. Он словно не уверен, что мне стоит знать. И всё же, пересилив себя, говорит:
– Те люди, которые их интересуют, они… они очень опасные, Рита.
– И что? Ты боишься, верно?
– Боюсь, – соглашается папа. – За тебя боюсь, дочка. Я смогу помочь следствию, но только в том случае, если буду уверен, что ты в безопасности. Тебе придётся на время уехать, Рита.
– На время? – Перспектива не из лучших, но ради отца я готова ещё пару недель потусить у матери.
– Примерно на год…– обрывает мои надежды старик.
– Что?! – Чашка выскальзывает у меня из рук и с брызгами приземляется на стол, но ни я, ни папа этого не замечаем. – Ты выпроваживаешь меня к маме на целый год?! Ну нет, пап, пожалуйста! Мне хватило лета! Я больше не смогу с ней! Здесь вся моя жизнь: школа, Ками, Пабло! Прошу, папа!
– Если я не смогу тебя спрятать, то на сделку со следствием не пойду! – Отец впервые за утро решается посмотреть мне в глаза. В них столько боли и отчаяния, что у меня перехватывает дыхание.
– Но тогда… – шепчу, не обращая внимания на разъедающие горло слезы, – тогда тебя посадят?
– Да, Рита, меня посадят, а тебя отправят к матери.
Смотрю, как кофейные разводы безжалостно поедают своей чернотой некогда белоснежную скатерть, откровенно намекая, что всё хорошее в моей жизни осталось позади, а потом перевожу взгляд на отца и, не веря в происходящее, киваю.
– Хорошо, пап, как скажешь. Я перееду к маме. – Понимаю, что теперь мне в любом случае грозит там оказаться, но так у отца хотя бы будет шанс.
– Нет, Рита, – окончательно добивает меня Винсенто Морено. – Найти тебя у Лауры не составит труда, а я должен быть уверен в твоей безопасности. Поэтому ближайший год ты проведёшь у моего отца.
– Он же умер, пап?
– Это я для него умер много лет назад, когда следом за твоей матерью переехал в Испанию. Поверь, Анхель живее всех живых. Собирайся, дочка, вылет в Буэнос-Айрес через несколько часов.
Глава 2. Дыра? Нет, еще хуже!
– Аргентина?!
Ками визжит в трубку, пока я беспорядочно скидываю в чемодан самое необходимое. Ненавижу собираться впопыхах, но отец не оставил мне выбора.
– В Аргентину, Ками! В чёртову Аргентину! – Глаза мои распухли от слёз, а в голове кавардак. – На год, чтобы отца не посадили.
– Разлука с детьми вместо тюремного срока?
– Нет, Ками, это блажь моего папочки!
С момента нашего с ним разговора прошёл уже час, а я всё не могу успокоиться. Напротив, чем больше я думаю о том, что меня ждёт, тем сильнее хочется взбунтоваться и следом за Лусией бежать из этого дома.
– Так не уезжай! – подливает масла в огонь подруга.
– Я не могу, Ками, правда! Отец уже дал согласие сотрудничать со следствием.
– Рита, Винсенто сошёл с ума! – не унимается Камилла. Громкость её звенящего голоса достигает предела и вынуждает мобильный противно дребезжать. – Это же на другом конце света! Это не Барселона, от которой до Мадрида рукой подать! Чёрт, Рита, это Латинская Америка!
– Спасибо, Кам, но с географией у меня всё в порядке.
– Зато с мозгами – явно нет! Что ты забыла в Аргентине?!
– Ками… – Слёзы обжигают горло. Когда же они уже иссякнут? – Я буду жить с дедом. Отец пообещал при первой возможности забрать меня домой.
Да и какой смысл сейчас исходить на сироп, если всё решено? Нет, конечно, я могла бы топнуть ножкой и отказаться, но только что это изменит? Я в любом случае уеду, а в Барселону или Аргентину, уже не важно.
– У тебя есть дед? – удивлённо уточняет Ками, на мгновение позабыв о предстоящей разлуке.
– Оказывается, – выдыхаю. – Только ничего не спрашивай: отец просто поставил меня перед фактом.
– Ладно. И всё равно это какой-то бред! А как же школа? Выпускной?
– Ками, это Аргентина, а не Северный Полюс. Там есть школы.
– А обо мне ты подумала? А о Пабло? Он уже в курсе, да?
– Нет, Ками. Его мобильный недоступен, и дома Пабло тоже нет. Я понятия не имею, где его искать. Но, знаешь, может, оно и к лучшему. Поговорим, когда приземлюсь в Буэнос-Айресе.
– Думаешь, если он ждал тебя два месяца, то будет ждать и год? Рита, он же другую найдёт!
Её слова иголками вонзаются в и без того изнывающее от боли сердце: я только и думаю, что о ней и о Пабло, понимая, что не смогу без них и дня. Вещи валятся из рук на пол, так и не добравшись до чемодана, а я оседаю следом за ними, уже не сдерживая слёз. Телефон весь мокрый и постоянно норовит выскользнуть, нос беспрестанно шмыгает, а глаза, разъедаемые солёной влагой, дико болят. Я отчаянно не понимаю, почему всё это свалилось именно на меня.
– Эй, ну ты чего? – шепчет Ками и тут же сама начинает всхлипывать. – Прости меня, глупую, и не слушай! Я, как всегда, только о себе думаю. Просто не хочу с тобой расставаться, понимаешь? Я уже скучаю, Рита! Можно, я заеду к тебе перед отъездом? Помогу собраться.
– Нет, Ками, боюсь, ты не успеешь, – бормочу, утыкаясь носом в груду одежды. И почему я не могу взять с собой вместе кучи тряпок двух самых дорогих мне людей? – Вылет через пару часов, а я никак не могу сложить этот дурацкий чемодан.
– Бог с ним, Рита! Там всё купишь. Есть же в Аргентине магазины?
– Есть, конечно.
Перевожу звонок на видеосвязь и вместе с подругой начинаю заново складывать вещи. И пока запихиваю их в чемодан, Ками штудирует информацию о Буэнос-Айресе в интернете, выдавая полезные рекомендации.
– Там сейчас зима по календарю, ты знала?
– Ну да, там всё вверх тормашками. – Впервые за день мне удается улыбнуться. – Но, вроде, не холодная, а примерно такая, как в Барселоне. Да и вообще, наше лето заканчивается, а там только начинается.
– Вот, видишь, не всё так плохо! Ещё одни летние каникулы за год никому не навредили.
Кое-как закончив с чемоданом, минут десять слёзно прощаемся, обещая друг другу оставаться на связи, обязательно созваниваясь каждый вечер.
– Рита! – Тяжёлый голос отца перемежается со стуком в мою дверь. – Опоздаем!
Он не заходит и больше не говорит мне ни слова. Уверена, отец чувствует за собой вину. А я всё сильнее сомневаюсь, что поступаю правильно, забирая часть её на себя.
– Расскажи мне про деда, – прошу, пока отцовский лимузин плавно выезжает со двора.
Отец пристально смотрит в окно, будто впервые видит территорию собственного дома.
– Пап… – зову его, но чувство вины явно перевешивает, и отец ограничивается кивком, давая понять, что слышит.
– Сколько вы не общались? – не оставляю попыток расшевелить его.
– Двадцать лет. – Голос сухой, мрачный.
– А почему?
– Рита, он сам тебе всё расскажет, если сочтёт нужным. Вот, возьми. – Отец протягивает мне документы и пару кредитных карт, явно не желая продолжать разговор. – Здесь хватит на всё, дочка.
– Дедушка знает, что я прилечу? – не отступаю.
Замечаю, что отцу крайне неприятно вспоминать о прошлом, но я хочу знать всё о человеке, с которым буду вынуждена прожить целый год.
– Да, дочка. Он встретит тебя в аэропорту. Надеюсь, больше вопросов нет? – В его голосе сквозит раздражение.
– Какой он, мой дед? – вновь игнорирую папино негодование.
– Самый лучший, – шепчет отец, а потом всё же решается взглянуть на меня. – Я сожалею, что наши с ним пути разошлись. Надеюсь, Анхель Сото станет тебе настоящим другом. Только, Рита, не повторяй моих ошибок: никогда ему не ври. Он не умеет прощать!
***
Сухое прощание с отцом. Утомительный двенадцатичасовой перелёт, и вот, наконец, шасси огромного «Боинга» касаются земли. Аэропорт Буэнос-Айреса встречает меня безликими толпами пассажиров, длинными очередями на паспортном контроле, шумом и суетой.
Получив багаж, медленно плетусь к выходу, выискивая глазами кого-то похожего на моего отца, но всё тщетно. Раз за разом вчитываюсь в имена на белоснежных листочках, коими размахивают встречающие, вот только моего среди прочих нет. Верчу головой по сторонам, чувствуя, как паника медленно, но верно, вытесняет здравый смысл.
«А вдруг обо мне забыли? Что делать, если никто меня не встретит?»
Мне всего шестнадцать, а значит, я даже не могу сама купить билет на обратный рейс, чтобы вернуться домой. Испуганная, растерянная, я достаю мобильный, в надежде, что отец во всём разберётся. Но как назло мой оператор сотовой связи отказывается работать на другом конце земного шара.
Глупые слёзы. По любому поводу они тут же находят выход, показывая всем и каждому, какая я жалкая и беспомощная. Ненавижу их! Но сейчас ещё больше я ненавижу отца, по вине которого стою здесь совершенно одна, никому не нужная, всеми позабытая.
С чемоданом в руках стою возле раздвижных дверей, ведущих к выходу на улицу. Там, снаружи, кромешная тьма. Неудивительно: в Аргентине второй час ночи. Робкие фонари, отбрасывающие свет на землю, лишь создают иллюзию безопасности и комфорта. Стоит посмотреть чуть дальше, туда, где исчезают красные огоньки фар отъезжающих автомобилей, как мне становится не по себе.
Мимо проносятся люди. Кто-то смеётся, кто-то просто громко говорит по телефону. Многие настолько увлечены собой, что не в силах меня обойти, то и дело толкая в разные стороны. Но во всей этой снующей толпе я совершенно одна. Никто не видит моих слёз. Никто не горит желанием помочь. Никто меня не замечает.
Делаю шаг вперёд и замираю, стоит прохладному воздуху колючим дыханием обхватить моё тело. Слишком сильный контраст: из жаркого лета – в прохладную зиму, из привычной жизни – в абсолютную неизвестность. Ругаю себя за невнимательность: я же смотрела прогноз погоды, но не учла, что ночами гораздо холоднее. Обхватываю себя руками, до упора натягивая рукава толстовки на озябшие пальцы, и отчаянно переступаю с ноги на ногу. Глупая! Только я в погоне за красотой и удобством могла приехать в сандалиях на босу ногу и коротких шортах!
В нескольких метрах от трясущейся себя замечаю свободную машину такси и спешу к ней, до конца так и не решив, куда ехать. Одно знаю точно: ночевать в аэропорту я не стану.
Стуча зубами, тяну за собой огромный чемодан, и тут в спину доносится низкий прокуренный голос, очевидно, принадлежащий моему деду:
– Убегать в никуда – это всё, чему смог научить тебя Винсенто? Грош цена такому воспитанию!
Сделав, скорее, по инерции, ещё несколько шагов в сторону такси, останавливаюсь, не находя в себе сил обернуться. И, вроде, я должна радоваться, что меня нашли, но в старческом голосе улавливаю ничем не замаскированную неприязнь. Мне даже не нужно поворачивать голову, чтобы понять: меня ждёт очередное разочарование.
– Рита, верно? – Голос деда слышится всё ближе. Слегка хриплый и неспешный, с местным акцентом, он пугает меня ничуть не меньше холодной аргентинской ночи в полном одиночестве.
И всё же, пересилив себя, оборачиваюсь, чтобы тут же пожалеть об этом, а ещё о том, что не успела уехать.
– Анхель Сото? – брезгливо морщу носик, стоит взгляду зацепиться за неопрятного вида старика, идущего навстречу.
Одутловатый седой дед в заношенной, явно не первой свежести одежде. Хотя и одеждой назвать то старьё, что сейчас на нём, можно с огромной натяжкой. Тёплая куртка, прежде чёрная, но по прошествии долгих лет непрерывной носки изрядно полинявшая, с белёсыми разводами, на нём расстёгнута, являя миру объёмный живот, прикрытый полосатым шерстяным свитером в небрежных катышках. Бесформенные штаны с огромным количеством карманов растянуты на коленях и местами все в каких-то пятнах. Но самое страшное – его обувь: массивные сапоги на широченной подошве, цвет которых скрыт под толстым слоем грязи. Весь этот комплект завершает идиотская кепочка, скрывающая старческие залысины и придающая Анхелю убогий вид.
– Винсенто назвал тебя в честь матери – похвально! – тянет старик, улыбаясь, а затем подходит ближе и выхватывает у меня из рук чемодан. – Но лучше бы он научил тебя элементарным нормам поведения, внучка.
Последнее слово Анхель не произносит – выплёвывает. Ему не менее противно смотреть на меня, чем мне на него. Теперь я отлично понимаю отца, в своё время сбежавшего от деда, но и ненавижу его ещё сильнее за то, что сослал меня к нему.
– Шевелись, девочка! – бросает Анхель и катит мой чемодан в противоположную от такси сторону.
Сколько ему? Около семидесяти? Для своих лет он весьма шустро и уверенно передвигает ногами, и мне приходится приложить немало усилий, чтобы его догнать.
– Как вы меня узнали? – кричу в широкую спину деда.
– Хм… – усмехается тот. – Только избалованная и пустоголовая дочь моего дрянного сына могла прилететь зимой в одних шортах. Отсутствие мозгов тебе явно досталось от отца!
Стискиваю зубы, чтобы не ответить на хамство старика тем же, но решаю промолчать. Он не прав: отец научил меня уважать старших.
– Я не учла, что прилечу ночью, – только и бросаю в своё оправдание, но в ответ получаю новую порцию раскатистого смеха.
– Ты не учла, что прилетишь в Тревелин, девочка!
– Тревелин? – переспрашиваю несмело, в душе надеясь, что речь идёт о пригороде Буэнос-Айреса.
– Тревелин, милая моя, Тревелин! – противно усмехается старикашка, вместо того чтобы всё объяснить, а затем резко останавливается возле повидавшего виды пикапа, не менее замызганного, чем и его владелец.
Анхель с размаху закидывает мой дорогущий чемодан, стоящий явно больше, чем эта колымага, в грузовой отсек, а сам, не обращая на меня внимания, садится за руль.
– Тебе отдельное приглашение нужно, принцесса? – недовольно бурчит он, переваливаясь массивным телом к пассажирской двери. – Шевелись, Рита! А то и к Рождеству не доедем!
– Куда не доедем? – сдавленно переспрашиваю.
– В Тревелин, Рита, куда ж ещё?
Позабыв о холоде, стою, обдуваемая колючим ветром, и мотаю головой.
– Я никуда с вами не поеду! Я хочу домой!
– Теперь твой дом здесь, – чуть мягче отвечает старик, а затем хлопает по затрапезной и однозначно не самой чистой обивке сиденья. – Садись. Не дело в таком виде по ночному Буэнос-Айресу разгуливать. А хочешь обратно, так это с Винсенто договаривайся. Я против не буду: головной боли и без тебя хватает.
Во взгляде Анхеля улавливаю что-то очень знакомое: так порой смотрел на меня отец. Да и глаза старика такие же: темно-карие, выразительные, добрые.
– У меня мобильный не работает! —В полной растерянности топчусь на одном месте. И, вроде, чувствую, что Анхель меня не обидит – так, поворчит немного, – но в то же время сесть к нему в машину не решаюсь.
– А у меня его вообще нет! – ухмыляется дед. – Поехали. Из дома позвонишь.
Анхель подмигивает, вновь так сильно напоминая мне отца, а затем отклоняется на водительское место, освобождая пассажирское для меня.
– Оу, куколка, чего грустишь в одиночестве? – внезапно доносится из темноты парковки мерзкое улюлюканье, приправленное не менее гнусным смехом.
И без того страшная холодная ночь становится просто невыносимой.
Осматриваюсь и замечаю неподалёку компанию молодых людей, скользящих по мне масляными взглядами. Одеты они безвкусно и несуразно, лица тупые, позы расслабленно-наглые. Их намёки противны, а смех – тошнотворен.
– Поехали с нами, детка! – перебивает один другого в попытках привлечь моё внимание. – Мы тебя согреем! Жарко станет!
Их голоса бьют по нервам сильнее колючего ветра, пугают гораздо больше грязной обуви деда. Понимаю: стоит мне остаться здесь одной, и будущее обещает стать мрачным и недолгим. А так, добравшись до дома Анхеля, смогу позвонить отцу и попросить о помощи.
– Далеко ваш чёртов Тревелин? – Шмыгаю носом, захлопывая за собой дверь пикапа, и замечаю, как на лице старика расцветает улыбка.
– Очень! Успеем как следует познакомиться, – бормочет Анхель и заводит двигатель. – Сзади плед лежит, возьми! И там ещё пара сэндвичей, если хочешь.
– Я не голодна, спасибо!
Думать о еде мне хочется в последнюю очередь. Сжавшись, осматриваю потрёпанный салон автомобиля. В отличие от одежды старика здесь всё пусть и доисторическое, но весьма чистое: нет ни пыли, ни раскиданных вещей. Внутри всё целое, хоть и видно, что очень старое. Но первое впечатление меркнет, стоит драндулету тронуться с места. Впору закрывать уши и кричать: «Помогите!» Всё стучит, бренчит, двигатель в своём рыке и вовсе доходит до крайности.
– Этот автомобиль – ваш ровесник? – Мой нос опять невольно морщится, а ладони с силой зажимают уши.
Анхель недовольно цокает языком и оставляет мой вопрос без ответа.
Автомобиль неспешно покидает территорию аэропорта и выезжает на трассу. Но едва ему удаётся немного набрать скорость, как изо всех щелей начинает нестерпимо дуть. И без того продрогшая, кутаюсь в толстовку и, отвернувшись к окну, даю волю слезам. Не о такой жизни я всегда мечтала. Не о такой!
– Ты упрямая, как твой отец! – вдруг нарушает относительную тишину Анхель. – Сказал же, плед возьми!
Мотаю головой, не поворачиваясь к старику. Отчего-то становится стыдно от мысли, что он может заметить мои слёзы и счесть слабой. Хотя я такая и есть!
– Ведёшь себя глупо! До дома почти сутки пути, и, поверь, с каждым часом будет только холоднее! – бурчит старик и, не отвлекаясь от дороги, начинает переключать радиостанции, добавляя к бесконечному скрежету подвески и рёву мотора свистящие переливы и дребезжание поиска сигнала.
– Сутки?! – вскрикиваю от ужаса, понимая, что не выдержу в этом продуваемом насквозь пикапе двадцать четыре часа.
– Ну, чуть меньше, может, – почесав затылок, вполне серьёзно отвечает Анхель и вновь принимается вылавливать нужную радиостанцию.
Безудержно хлюпаю носом и клацаю зубами от холода, но брать чужой, непонятно где валявшийся до этого плед не хочу. Может, я и потеряла дом, друзей, отца, но чувство собственного достоинства всё ещё при мне.
Спустя несколько минут шумовой пытки салон наполняется громкими унылыми звуками ретро-композиции: под стоны гитары томный женский голос страдальчески поёт о неразделенной любви.
– Вы серьёзно? – наплевав на своё заплаканное лицо, поворачиваюсь к деду. – Мы будем слушать ЭТО?
– Как по мне, долгая дорога в компании очаровательной Джильды гораздо привлекательнее твоих сопливых всхлипов, – не лезет в карман за очередным оскорблением старик.
Фыркаю и с надменно поднятым носом отворачиваюсь к окну, пытаясь сосредоточиться на ночных видах окрестностей Буэнос-Айреса. Но с каждой минутой огней за окном становится всё меньше, а гнетущей темноты и заунывного бренчания всё больше. Холод пробирает до костей. Слёзы в какой-то момент просто устают течь, а может, наконец кончаются. Дикая усталость вкупе с немыслимыми потрясениями берёт верх над показной гордостью и врождённой брезгливостью, и вот я уже несмелыми руками нащупываю на заднем сиденье огромный вязаный плед. Под одобрительный кивок старика закутываюсь в него с ногами, ощущая, как уютное тепло начинает медленно растекаться по телу, унося с собой страхи и тревоги минувшего дня.
– Поспи, – убавив громкость радиоприёмника, бубнит Анхель. – С рассветом остановимся на заправке перекусить. Я разбужу.
Киваю и проваливаюсь в сон.
Анхель не обманул, совершенно бесцеремонно разбудив меня с первыми лучами солнца. Щурюсь от яркого света, нещадно бьющего прямо в глаза, и плотнее укутываюсь в плед в яром нежелании возвращаться в реальность.
Всё та же старая тачка – увы, при свете дня она кажется ещё более древней и убогой. Всё тот же презрительный взгляд деда, хотя… Нет, сейчас в глазах старика читается непередаваемая усталость: это я спала всю ночь, а он безотрывно следил за дорогой. А потом мозг взрывается от ещё более внезапной догадки.
– Анхель, а когда отец сообщил, что я прилечу?
– Вчера на рассвете, – потягивается он.
– Получается, вы вторые сутки за рулём? – Мысленно прикидываю, сколько времени ушло у старика на дорогу, и поражаюсь его стойкости
– Получается, – сухо бросает тот и выходит. – Рита, давай, живее!
Скидываю с себя плед и вылезаю следом, моментально съёживаясь от ледяного ветра, безжалостно бьющего по голой коже.
– Почему так холодно? – кричу в спину старику, планомерно удаляющемуся в сторону небольшой закусочной на территории заправки. Я же смотрела прогноз погоды! Правда, только в Буэнос-Айресе.
Ответ прилетает живо и с прежней долей иронии:
– Потому что зима, Рита!
Ускоряюсь, чтобы быстрее попасть в тёплое помещение, и даже толком не осматриваюсь. Так, подмечаю, что в явном упадке в этой стране всё вокруг.
– Рита! – Анхель занимает свободный столик в глубине зала и, наконец, обращает на меня внимание. – Бараньи твои мозги! Ты почему плед оставила в машине?!
– Мне что, укутавшись в старое тряпьё, нужно было на люди выйти?! Вы в своём уме?! – стуча зубами, возмущаюсь, растирая обледенелые коленки.
– То есть заявиться на люди в шортах посреди зимы лучше? – откровенно ржёт надо мной Анхель, а затем снимает белёсую куртку и протягивает мне. – На, глупая, накинь! Сейчас поедим и ревизию твоим вещам устроим! Надеюсь, ума хватило взять с собой что-то более похожее на одежду!
Сжимаю губы в тонкую полоску и, отвернувшись от деда, сажусь за стол.
– Не надо мне вашей куртки! – сквозь подбирающиеся к горлу слёзы брезгливо бормочу в ответ, но потом всё же добавляю: – Спасибо!
Неужели старик не понимает насколько его одежда заношенная и несвежая, пропахшая машинным маслом и дымом? Неужели он думает, что я настолько потеряла себя, чтобы надеть подобное, пусть даже на время?
– Знаешь, Рита… – Анхель бросает отвергнутую куртку на стул, а сам с укором смотрит на меня. – Если ты не изменишь своего отношения к жизни, Тревелин сломает тебя.
– Тревелин, Тревелин! Я только и слышу от вас это дурацкое слово! Я уже его ненавижу! Довольны?!
– Твоя ненависть – твоё право! – пожимает плечами старик и уходит делать заказ.
Склизкий омлет, пересушенные гренки и горячий «американо» без сахара – это всё, что полагается мне на завтрак. Создаётся щущение, что Анхель просто издевается надо мной. Ковыряюсь вилкой в тарелке, пока он деловито засовывает это подобие еды себе в рот.
– Так! – обтирая руки о штанины, заключает он. – Времени уговаривать омлет превратиться в фуа-гра у нас нет! Не хочешь есть – не надо! – И, не дожидаясь ответа, встаёт и бодро возвращается к пикапу, бросив на ходу:
– Выезжаем через десять минут!
Хочется взбунтоваться! Топнуть ногой! Устроить истерику! Чтобы дед понял, что со мной так нельзя! Вот только чувствую, что с ним этот номер не пройдёт.
Делаю большой глоток «американо» и, сморщившись от его сковывающей весь рот горечи, выхожу на улицу.
Всё тепло, что я успела скопить за завтраком, моментально испаряется, заменяясь собачьим холодом, пронизывающим до костей. Сколько сейчас на улице, не знаю, но мелкие лужи на неровном асфальте покрыты тонким слоем хрустального льда, а пожухлая прошлогодняя трава на незамысловатых газонах – изморозью.
Кожа тут же покрывается мурашками. Смотрю вниз, на свои расшитые жемчужинами сандалии, и поджимаю голые пальцы, которые так безжалостно сводит от холода. Анхель прав: мне нужно переодеться. Но вот незадача: самое тёплое, что есть в моём чемодане – это пара толстовок, джинсы и тряпичные кеды.
– По пути будут магазины? – нагоняю Анхеля у пикапа. – Я бы хотела немного обновить гардероб!
– А я бы хотел поскорее вернуться домой. Понимаю, в твоей голове гуляет ветер. А у меня полный двор скота не кормлен! Как ты думаешь, овцы скажут мне спасибо за пару твоих новых шмоток?
Анхель с размаху опускает мой чемодан на асфальт и без зазрения совести открывает его.
– При чём тут овцы? – Подхожу ближе, вспоминая, где именно лежат джинсы и кеды, но Анхель, не дожидаясь меня, начинает копаться в чемодане сам – нагло, бессовестно, с издевательской ухмылкой на губах!
– Это что? – недоуменно спрашивает он, вытащив мой любимый сарафан от «Фэнди», купленный летом в Барселоне. – Ты куда приехала, девочка?
Его насмешливый взгляд выводит меня из себя! Я и так на грани! Но старик словно не понимает…
– Отец ничего не говорил мне ни про какой Тревелин – это раз! Речь шла о Буэнос-Айресе! А во-вторых, если бы я знала, что мне придётся тащиться с вами… —Я окидываю Анхеля презрительным взглядом. – Через всю страну по морозу на дребезжащей развалюхе на вонючую ферму, то ни за что не села бы в этот чёртов самолёт! Ни за что! Ясно вам?!
– Предельно, – кивает дед. – Какой отец, такая и дочь! Ничего удивительного!
Вздохнув, старик отступает от чемодана и идёт к водительскому месту, равнодушно бросая на ходу:
– Чемодан обратно сама закинешь, не маленькая! Туалет, чтобы переодеться, – с торца закусочной. И шевелись, Рита: помимо овец у меня ещё и свиньи голодные!
До пункта назначения мы добираемся глубокой ночью, минуя последние километры пути в кромешной тьме, раздираемой лишь мерцающим светом фар пикапа. Ни одного встречного автомобиля. Никаких намёков на цивилизацию.
– Тревелин, – объявляет Анхель, стоит нам проехать мимо небольшого покосившегося указателя.
Всматриваюсь в темноту, но кроме серых убогих домишек не более двух этажей в высоту ничего толком не могу различить. Узкие извилистые дорожки через раз подсвечиваются тусклыми фонарями и больше пугают, чем вызывают интерес.
«Самая настоящая дыра!» – проносится ураганом в голове.
Мне трудно поверить, что здесь живут люди, что здесь вообще можно жить! После современного мегаполиса с вылизанными тротуарами и изысканными постройками Тревелин напоминает мне загон для свиней, и никак не лучше.
– Не делай поспешных выводов, – устало бормочет дед, видимо, заметив, как я вся сжалась от отвращения и ужаса.
Это его вторая фраза, обращённая ко мне после того, как он бросил меня одну разбираться с чемоданом. Ни Анхель, ни я больше не проронили ни слова за целый день.
– Никаких выводов! – огрызаюсь в ответ. – Всё, что мне нужно, это телефон! Вот увидите, завтра же отец заберёт меня из этого захолустья!
– Скажу ему спасибо! – ухмыляется старик, неспешно выруливая по пустым улицам забытого богом города. – Только знаешь, Рита, пускай он найдёт другого дурака, готового сутками катать тебя через всю страну. Или можешь воспользоваться услугами междугородного автобуса.
Старик не скрывает довольного смеха, ясно давая понять, в каких условиях мне придётся возвращаться. И пока я придумываю колкий ответ, резко тормозит у покосившегося забора, обтянутого рабицей.
– Смотри внимательно, Рита, это школа, – кивает немного в сторону.
– Угу, – бормочу себе под нос, пытаясь разглядеть невысокое, будто размазанное по земле здание, больше напоминающее заброшенный производственный цех, нежели обычную школу. В глаза бросается неухоженность территории вокруг и уродские граффити, что беспорядочно раскиданы по стенам. Слава Богу, к началу учебного года я уже вернусь в Испанию. В том, что отец меня здесь не бросит, узнав, в каких условиях я оказалась, сомнений нет.
– Завтра можешь, конечно, выспаться с дороги, – ворчит Анхель, зевая во весь рот. – Но в четверг приступишь к занятиям. Нечего прохлаждаться! Дорогу постарайся запомнить: возить тебя на учёбу мне некогда.
– На дворе август – какая школа? – язвительно подмечаю я. Старик явно отстал от жизни, а может, от усталости всё перепутал.
– Учебный год в самом разгаре, – в очередной раз уверенно обрывает мои надежды Анхель, а затем резво отъезжает с обочины. – Впереди четыре месяца учёбы, а потом каникулы. Это Аргентина, Рита! У нас свои законы.
И если перспектива приступить к школьным занятиям немного раньше времени не особо радует, то сама школа вселяет животный ужас. Бросив прощальный взгляд на угрюмое здание, скрещиваю на груди руки с твёрдым намерением сделать всё возможное, чтобы завтра же вернуться домой.
– Зря воротишь нос, – насмешливо добавляет старик. – Можешь, конечно, и не учиться, дело твоё. Тогда с утра до вечера со мной на ферме будешь работать, мне как раз рук не хватает.
– Вы в своём уме?! Я – на ферме?! – Непроходимость Анхеля просто выводит меня из себя. – Если отец узнает…
– Плевать я на него хотел, ясно?! В моём доме свой кусок хлеба никто не ест даром: либо учёба, либо работа! Выбирай сама.
Разворачиваюсь к деду и сверлю его взглядом: да как он смеет разговаривать со мной в таком тоне?!
– Я и крошки с вашего стола не возьму! – цежу сквозь зубы. – Или вы думаете, что я нищенка? Полагаете, раз отец в беду попал, то со мной можно вот так, как с никчёмной вещью? Завтра же отдам вам всё до последнего цента. Не нужны мне ваши подачки!
– Приехали! – Не обращая на меня внимания, Анхель резко бьёт по тормозам. Меня, как тряпичную куклу, отбрасывает вперёд. Ремень до боли впивается в кожу, прорывая очередную плотину со слезами.
– Не всё в этом мире измеряется деньгами, девочка! Выходи!
Шумно вздохнув, старик достаёт ключ из замка зажигания и, что-то напевая, выходит на улицу. Утираю слёзы, бросаю на заднее сиденье плед и выпрыгиваю следом, но тут же ощущаю, как ноги утопают в чём-то холодном и вязком, моментально промокая насквозь.
– Чёрт! – ору навзрыд, уставшая от поганых сюрпризов судьбы. Смотрю вниз и через мутную пелену слёз замечаю, как жидкая грязь равнодушно поедает белоснежную ткань моих дорогущих тряпичных кед, которые я наспех успела натянуть утром вместо сандалий.
– Под ноги смотри, Рита! – ухмыляется Анхель и достаёт мой чемодан, плюхая его колёсиками в очередную жижу.
– Почему здесь такая грязь? – отчаянно смахиваю слёзы, поочерёдно вытаскивая и отряхивая ноги. Я уже ничему не удивляюсь: вымотана, выжата и эмоционально, и физически.
– Зима, дожди, – вздыхает Анхель. – Обычное явление!
Хочется кричать, что ни черта не обычное, что во всем мире давно придумали асфальтировать зону паркинга или выкладывать плиткой. Грязь – это не норма. Но я так устала, что молча прощаюсь с обувью и бреду за дедом в сторону дома, весьма большого для одного человека, широко раскинувшегося �