Миля дьявола бесплатное чтение

Город Грац, Австро-Венгерская империя

08-09мая 1879 года

Несмотря на поздний вечер, улицы Граца, что на юго-востоке Австро-Венгерской империи, были многолюдны. Прекрасная погода и отсутствие ветра давали возможность жителям тихого и уютного городка наслаждаться прогулкой. Особенно у реки Мур, чья водная гладь отражала плывущие по небу темные, кустистые облака и многочисленные блики света газовых фонарей, установленных вдоль набережной. Спокойствие этого места было дерзко нарушено мчащейся во весь опор парой ольденбургских скакунов, запряжённых в ландо чёрного цвета с ярко красными рамами и колёсами. Резво подгоняемые кучером, лошади вылетели на мост через реку и помчались так быстро, что идущие по краю мостовой люди от неожиданности шарахались в стороны. Металлический звук подков «крошил» брусчатку и угрожающе разрывал такое долгожданное спокойствие горожан, наставшее несколькими днями ранее после доброй вести о том, что «могильный умертвитель» наконец пойман и заключен под стражу.

– Эй! Эй! Поосторожнее, черт бы вас побрал! – возмущенно прокричал вслед экипажу хорошо одетый мужчина с миловидной барышней, держащей его под руку.

Но ландо уже скрылось за поворотом – только цокот копыт и звон колес о мостовую все еще были хорошо слышны прохожим. Чем дальше карета удалялась от центральной части города в сторону района Грис, тем людей на улицах становилось гораздо меньше. Это не удивительно, ибо дорога вела к городской тюрьме Грац-Карлау и той части города, куда прохожим и зевакам заходить не рекомендовалось. Особенно с наступлением темноты.

– Тпру-у-у! – сильно натянув на себя поводья, громыхнул кучер, останавливая фыркающих скакунов. – Прибыли!

Дверца ландо открылась – наружу ловко спрыгнул среднего роста и крепкого телосложения молодой мужчина в отлично сшитом, дорогом костюме темно-серого цвета и крахмально-белой сорочке. На ногах были до блеска начищенные лакированные туфли ручной работы, сделанные под заказ. Его фигура говорила о хорошем происхождении и статусе. Прямая осанка и чуть приподнятая голова, с первого взгляда, могли быть восприняты как свидетельство особого высокомерия. Однако стоило посмотреть в его глубоко посаженные глаза с чуть нависающими над ними верхними веками из-за довольно больших надбровий, как тут же становилось понятно, что высокомерие ошибочно спутано с достоинством. Мужчина был широк в плечах, его расправленная грудь только подчеркивала заметную «породистость» и открытость души. Овальное, с правильными чертами лицо и широкий лоб, который не мог полностью скрыть даже цилиндр, только подтверждали это. Благородная стать добропорядочного господина была такой же естественной, как восход солнца по утрам, а плавные, гармоничные движения тела источали продуманную безупречность и уверенное спокойствие прежде всего в самом себе. Его голову покрывали коротко стриженные черные волосы, искусно соединенные тонкими бакенбардами с такой же коротко стриженной, клиновидной бородкой и усами, которые несмотря на молодость ее обладателя, уже содержали в себе изрядное количество седины. Однако это совершенно не портило внешний вид, а наоборот, добавляло лоск соизмеримый с положением в обществе. Правильной формы нос, слегка сведенные к переносице брови и серьезный, вдумчивый взор, источавший интеллект и редкую для множества людей нравственность, довершали элегантный образ хорошо сложенного, стройного мужчины, который невесть зачем прибыл в это жуткое место.

Прямо перед ним располагалась тюрьма Грац-Карлау, где содержалось более пятисот преступников, арестованных и осужденных за различные, в том числе и особо тяжкие, преступления перед короной. Несколько больших и мрачных зданий по пять этажей в каждом, огражденные высоким, каменным забором, образовывали ансамбль в форме буквы «Т». Внутри узилища было куда мрачнее. Сырость, плесень и невыносимое зловоние от сотен немытых тел, которые громоздились вповалку на холодном, склизком полу. Та камера, где была устлана гнилая солома, считалась более привилегированной. Грац-Карлау обладал также и набором одиночных камер, куда могли помещать состоятельных преступников, способных отдать звонкую монету за удобства. А если ты был еще богаче, то иногда дозволялось даже покутить. Проскользнёт какая-нибудь барышня под видом родственницы, да и закатится пирушка с вином и развратом, что было далеко не редкостью. Бывало, старший жандарм или охранники, дабы не особо рисковать, соглашались попросту приводить кого-то из женского крыла тюрьмы. Такое положение дел было выгодно всем: надсмотрщики получали вознаграждение, узник мог покутить напоследок перед казнью, а преступница, также предаваясь радостям любви, беременела. Ведь в положении она могла отсрочить день собственной казни или даже ее избежать. Поэтому жили узники Грац-Карлау тесно, грязно, но не долго. Однако с задором и сладострастными утехами.

На центральных воротах дежурил караул из нескольких военных жандармов. Рядом со входом в тюрьму стоял человек в штатском, сложивший руки за спиной, судя по всему, ожидавший прибытия экипажа. Увидев, как с подножки ландо спрыгнул только что приехавший мужчина, он поспешно зашагал ему навстречу.

– Добрый вечер, профессор! – почтительно приветствовал он гостя и даже несколько заискивающе поклонился.

– Здравствуйте, герр Рауш! – лицо ученого оставалось непроницаемым. – Прошу простить за столь поздний визит.

– Ну что вы! Что вы! Я всегда к вашим услугам!

– Благодарю вас, – кивнул профессор. – Не будем терять времени.

Никлас Рауш уже довольно долгое время занимал должность начальника тюрьмы Грац-Карлау. И всегда знал, – стоило в вверенном ему узилище объявиться новому арестанту, совершившему какое-либо омерзительное насилие над человеком, как тотчас же следовало ожидать прибытия доктора Рихарда фон Крафт-Эбинга, знаменитого психиатра и невролога, ученого-исследователя и криминалиста. Сопровождалось это распоряжением высокого начальства, которое, хоть и с опаской относилось к исследованиям доктора, но вместе с тем проявляло должное уважение. Последнее подкреплялось действенной помощью ученого, который своими нестандартными измышлениями приносил результат – некоторых весьма опасных извергов ловили благодаря его рекомендациям. Профессор фон Эбинг заведовал кафедрой психиатрии Грацского университета, которая считалась лучшей в империи после Венского университета. Это всего лишь на одну ступеньку ниже самого высшего положения в науке врачевания души и мозга. Одновременно он возглавлял «Фельдхоф» – заведение для помешанных. Его научные работы публиковались по всей Европе и слыли особо дерзкими и пугающе правдивыми, опережающими время. Имя доктора фон Эбинга знали далеко за пределами австро-венгерской империи. Кафедры ведущих клиник и университетов разных стран, в том числе России и Англии, с нетерпением ожидали приезда профессора, считая его самым эрудированным психоневрологом континента. Поэтому иметь возможность пожимать руку великому ученому современности и пребывать в его обществе льстило такому посредственному служащему, как Никлас Рауш.

Они миновали два поста жандармов и вошли в унылое, мрачное здание тюрьмы. Прошли по длинному коридору к лестнице, поднялись на второй этаж. Там их поджидал начальник смены – огромного телосложения жандарм со связкой ключей в руках.

– Открывай дверь, Лукас, – приказал герр Рауш. – И веди заключенного.

Лукас молча кивнул, вставил ключ в замочную скважину. Скрип и дверь в комнату, где проводили допросы арестантов, открылась. Внутри – сырые, каменные стены, старый стол и два стула. Фонарь в решетке на стене тусклым светом обволакивал мрачное помещение.

– Прошу вас, герр Эбинг, – начальник тюрьмы вежливо посторонился.

Профессор вошел и привычным шагом направился к столу. Свой саквояж он поставил на стол и принялся доставать из него письменные принадлежности: большую, записную книгу, перо и чернила. Затем сел на стул в ожидании арестанта.

– Вы уверены, что хотите остаться с ним наедине? – спросил Рауш.

– Абсолютно.

– Однако Лукас не снимет с него кандалы. Более того, он прикует его к стене, – начальник тюрьмы движением глаз указал в сторону.

Фон Эбинг проследил за его взглядом и увидел большое, металлическое кольцо, вмурованное в стену.

– В том нет необходимости, герр Рауш, – возразил он.

– Для вашей же безопасности, – в голосе главного тюремщика сквозила настойчивость. – Таковы правила. К тому же, у вас перо и чернила. Этого вполне хватит, чтобы убить.

– Как знаете, – пожал плечами профессор. – Я внимательно изучил материалы его дела. Смею вас уверить – он для меня совершенно не опасен.

– Можно ли до конца знать, что творится в голове чудовища в человечьем облике, способного сотворить такое?

Фон Эбинг промолчал. Возможно, в словах Рауша был смысл, и Рихард казался уж слишком самоуверенным. В коридоре послышались звуки шагов и звон цепи, которые неприятным эхом распространились по тюрьме. К нему вели заключенного по имени Адек Келлер, получившего благодаря журналистам из газет прозвище «могильный умертвитель», чьи преступления ужаснули всю империю, и даже Европу. Перед тем, как приехать в Грац-Карлау, чтобы лично беседовать с заключенным, который вызвал повышенный научный интерес, Рихард детально изучил собранные материалы дела, а также биографию преступника. Она показалась ему довольно стандартной для такого случая. Хотя разве можно его чем-либо удивить, когда каждый божий день он исследует подобных Келлеру и, при возможности, старается излечить их?

Адек Келлер родился в 1852 году в Пеггау на северо-западе Граца. Происходит из семьи преступников. Отец помешанный, содержится в психиатрической лечебнице. Учился обычно, к алкоголю пристрастия не испытывает, ничем не болел, эпилептических припадков не наблюдалось. После помещения родителя в заведение для умалишенных, его мать сошлась с другим мужчиной, который стал ему приемным отцом. Он оказался также человеком безнравственным и жестоким – постоянно унижал мальчика, избивал его на глазах у матери, которая зачастую поддерживала такие действия со стороны мужа. Когда вырос, приемный отец стал привлекать его к развратным совокуплениям с нищенками, которые часто ночевали в их доме. К тому времени мать Келлера умерла от тифа. Тогда впервые у Адека проявилась склонность к сосанию груди, чем он охотно занимался. Именно после этого в селе за ним закрепилось прозвище «сосатель», ставшее его первым «ярлыком», повешенным на него простыми людьми (когда доктор фон Эбинг читал это, – делал соответствующие пометки в записной книге: «судя по всему, женская грудь для него не что иное как фетиш»). Работал долгое время помощником каменщика, когда приемного отца избили пьяного до смерти, устроился работать могильщиком на кладбище. Был призван на военную службу. Дезертировал и нищенствовал. Когда его вернули на службу – дезертировал вновь. Наказанию за эти проступки не подвергался, потому что его считали не совсем нормальным. Когда ему предоставили свободу, он снова устроился могильщиком на кладбище. Впоследствии был арестован и помещен в тюрьму Грац-Карлау.

Звон цепи утих и фон Эбинг, подняв голову от записной книги, взглянул в сторону входа в комнату.

– Пошел! – рявкнул жандарм и легко подтолкнул заключенного вперед.

Перед профессором предстал высокого роста, около двух метров, худой, несуразного телосложения мужчина, напоминавший скорее примата, нежели человека. Его руки были длиннее обычного и болтались перед ним словно плети. Правое плечо ниже левого, толстая шея и огромная голова на ней, укрытая спутанными, густыми, черными волосами, местами сбитыми в комки. Эти волосы частично нависали над его грубым и таким же заросшим лицом с несуразно маленькими и широко расставленными карими глазками. Оно, лицо, вопреки всей фигуре отражало что-то наподобие опасения с некой посредственной наивностью. От арестанта разило вонью немытого тела и грязной одежды. Он был мрачен. Фон Эбинг внимательно осматривал Келлера, не понимая, что же его так беспокоило в выражении лица преступника?

Лукас ловко пристегнул цепь кандалов к кольцу в стене, проверил, надежно ли, и вышел.

– Мы будем рядом, – выходя следом за жандармом, произнес герр Рауш.

Когда дверь с лязгом закрылась, доктор Эбинг сделал шаг в сторону заключенного.

– Здравствуйте Адек, – мягко сказал он. – Меня зовут Рихард фон Крафт-Эбинг. Я доктор и вам не стоит меня опасаться. Я здесь, чтобы поговорить с вами.

Келлер чуть приподнял голову и с интересом посмотрел на профессора.

– Возможно, даже помочь, – добавил фон Эбинг.

– Помочь? – вдруг с неверием спросил преступник. Его голос звучал обычно, даже наивно, и совершенно не увязывался с отпугивающим внешним видом. – Мне?

– Да. Я оказываю помощь таким особенным людям, как вы.

– Разве я особенный? – Келлер искренне удивился.

– Это я и хочу узнать.

Доктор психиатрии продолжал внимательно изучать лицо Келлера и вдруг понял, что его так заинтересовало: отпечаток детской непосредственности – так смотрят подростки, когда ожидают порицания или наказания. Застывшее умственное развитие? Этот факт показался ему весьма интересным. Как и то, что строение симметричного черепа Адека Келлера заслуживало внимания. Нижняя и верхняя челюсти сильно выступали вперед, отчего фон Эбинг сделал вывод о том, что их обладатель относится к типу прогнатов. Запомнив эти два вывода, профессор не стал их тут же записывать в свою книгу, дабы не нарушать устанавливающуюся связь между ними. Куда важнее было разговорить Келлера и получить от него информацию, которую можно использовать в научных целях (работы фон Эбинга были посвящены изучению психопатий).

– Для начала я хочу поговорить с вами, – продолжал доктор. – Хочу понять вас. Вы не против?

Адек не ответил. Молчал и Рихард, терпеливо ожидая реакции.

– Я не против, – наконец произнес тот.

– Садитесь, – профессор осторожно пододвинул один стул к заключенному, на другой присел сам чуть поодаль от него, но так, чтобы не оказаться напротив собеседника, а сбоку. Таким образом, он подсознательно избегал возможной конфронтации в беседе. Келлер послушно притянул стул к себе и присел на него. Звякнули цепи, эхом отражаясь от каменных стен.

– Как вы себя чувствуете, Адек?

– Нормально, – пожал тот плечами.

– С вами хорошо обращаются? – в голосе фон Эбинга слышалась искренняя забота. Это не ускользнуло от слуха арестанта – в его глазах отразилось удивление. Значит, он проявляет адекватность и понимает суть происходящего. Для помешанного, коим слыл Келлер, такая особенность была бы малореальной.

– Не знаю. А как это?

Рихард едва заметно покивал головой.

– Подразумеваете вашего приемного отца? Он с вами жестоко обращался?

– Обычно, – Келлер пожал плечами. Его гориллоподобное лицо, обросшее волосами, не выражало никаких эмоций.

– Скажите, Адек, – сменил направление разговора доктор Эбинг, почувствовав, что эта тема способна заставить собеседника замкнуться в себе, – когда вы находитесь в камере, о чем думаете? Какие мысли приходят вам в голову?

Заключенный задумался. Потом ответил:

– Разные. Всех не припомнить.

– Вы фантазируете?

– Может быть, – при этих словах губы Келлера расплылись в плотоядном оскале.

– Вы прокручиваете в памяти то, что совершали?

– Да. Я вспоминаю. Это все, что у меня осталось.

– Расскажите мне, – попросил фон Эбинг, – о ваших воспоминаниях.

– Вам это интересно? – удивился арестант.

– Иначе не спрашивал бы.

– А вот остальным не интересно, – Келлер вдруг неожиданно захохотал, чуть запрокидывая голову назад. – Они говорят – это отвратительно! Это ужасно!

– Может, им просто не понять вас?

– Вы так думаете? – вопрос прозвучал доверительно и наивно. – Да! Точно! Они же ни черта не понимают!

Фон Крафт-Эбинг отметил про себя, что заключенный наконец-то полностью расслабился, почувствовал себя вполне уютно и комфортно. Возможно, он действительно усмотрел в профессоре человека, способного услышать и понять смысл его извращенных деяний, ежели он в них был. Некая невидимая нить доверия возникла между ними, что, собственно, и было нужно доктору психиатрии.

– Вы вспоминаете Джану Дильс? – спокойно продолжил Рихард, словно речь шла не о жестоко убитой и изнасилованной женщине, а о чем-то обыденном.

На лице Келлера появилась невозмутимая улыбка:

– Очень часто.

– Потому что она была последней? И эти образы более красочны и свежи, нежели предыдущие?

– Не думал об этом.

– Расскажите, почему вы это сделали?

– Просто хотел, – недоуменно ответил Адек Келлер, будто доктор спросил нечто глупое.

– Хотели убить или совокупиться с ней?

– Сначала убить. Потом удовлетвориться.

– Почему в таком порядке, а не в обратном?

На мгновение арестант смутился, будто прозвучавший вопрос ввел его в ступор. Фон Эбинг понял, что насильник теряется с ответом, потому добавил:

– Вам нравятся мертвые больше, чем живые?

– Я не люблю живых! – тут же фыркнул Келлер.

– Почему? Они вас не возбуждают?

– Мертвые покорны.

«Он не терпит сопротивления» – отметил про себя профессор. – «Возможно, видеть объект вожделения безгранично себе подчиненным, без малейшей возможности противиться, есть его патологическая потребность? В чем ее причина? В насилии над ним со стороны приемного отца? Он ему не сопротивлялся? Поэтому предпочитает смиренность? Или нечто иное?».

– Однако у вас было много женщин, Адек, – аккуратно возразил фон Эбинг. – Живых.

Келлер скривился:

– Было. В начале. Но с каждым днем меня все меньше и меньше тянуло к ним.

– Почему?

– Да я и не знаю. Просто сильное желание, как после голода. Даже сильнее.

– При этом вы отдавали себе отчет, что именно вы делаете?

– А что я делал? – скривился Келлер и пожал плечами. – Только то, что хотел.

Это прозвучало так обыденно, будто он произнес «Добрый день». У него совершенно отсутствуют нравственные чувства, подумал профессор. Никаких социальных ограничений, словно убить и совокупиться с трупом такое же обычное дело, как позавтракать утром.

– Когда вы поняли, что вам недостаточно просто раскапывать могилы и совокупляться с мертвыми? В какой момент произошло это осознание?

Келлер похотливо ухмыльнулся:

– На похоронах. Какая-то вдова военного. Еще молодая. Там была ее дочь. У нее огромная грудь.

Цепи зазвенели – заключенный пошевелил руками. Едва заметная мелкая дрожь возбуждения пробежалась по его гориллоподобному телу.

– Ее звали Лена Нолькен, – кивнул фон Эбинг.

– Наверное. Имя мне не интересно.

– Вы возбудились от их вида? – профессор вспомнил прозвище этого насильника и его фетиш – сосать грудь.

– Да! Внутри все забурлило! Я понял, что хочу ее!

– И решили убить?

– Да.

– Но почему было просто не овладеть ею и оставить жить?

– Вы так и не поняли, – удрученно закивал головой Келлер. – Все, что можно испытать при сношении с живой женщиной ничто в сравнении с полученным наслаждением от владения мертвой!

На лице доктора фон Эбинга не проявилось никаких эмоций, однако внутри у него бурлили разнообразные чувства – от чудовищного отвращения до огромной жалости. Профессор отметил про себя слово «испытать», делая вывод, что чувственные ощущения арестованного гораздо сильнее при виде трупа, что придает сильный импульс к совершению акта некрофилии. Судя по всему, причину такого возбуждения следует искать в самой безжизненности тела. Он еще долго беседовал с заключенным Адеком Келлером, обвиняемым в дюжине убийств и изнасиловании уже мертвых жертв, осквернении могил и некрофилии. Когда время вышло, арестанта увели в камеру.

– Как вы все это терпите, герр Эбинг? – изумлялся Никлас Рауш, провожая знаменитого посетителя к выходу из тюрьмы Грац-Карлау.

– А вы?

Начальник тюрьмы усмехнулся:

– Ваша правда. Нелегко находиться в одних стенах с такими чудовищами.

– Вряд ли он им стал по своей воле, – задумчиво произнес профессор.

– То есть?

– Его сделали таковым. Мать, отец, затем приемный отец, общество, в конце концов.

– А я считаю, Господь просто ошибся, создав сие существо!

Пожав руку герру Раушу, фон Крафт-Эбинг сел в ландо и экипаж тут же умчался прочь, скрывшись во тьме…

…Всю ночь Рихард не мог сомкнуть глаз. Его мозг обрабатывал и анализировал полученную информацию из разговора с Адеком Келлером. Сидя за рабочим столом при свете ламп, фон Эбинг делал записи в своей записной книге. Затем вставал с кресла, вышагивал по кабинету, задумчиво теребил бороду и подолгу смотрел в большое окно. Только под утро он сумел отключиться на несколько часов. После завтрака, по пути в университетскую клинику Граца, Рихард вновь прокручивал в своей голове вчерашний поздний разговор с заключенным. За долгое время в его поле зрения объявилась весьма интересная для исследования личность. Как бы кощунственно это не звучало. С того дня, когда фон Эбинг всерьез заинтересовался психиатрией и неврологией, он научился подходить с ясным умом и холодным сердцем к самым ужасным проявлениям деяний человека – они представляли для него исключительно научный интерес. Хотя и сочувствия он лишен не был. Сказать больше, испытывал он его к обеим сторонам события – к жертве (родным и близким), а также к преступнику, особенно когда видел болезнь психики. Всегда старался помочь, не отказывал никому, прослыв тем самым «добрым лекарем». Именно неизменная доброта и особый профессионализм, опережающий время, помогли многим больным, особенно с относительно незначительными отклонениями. Тяжелые случаи требовали большего времени, терпения и усилий. Адек Келлер, несмотря на свою природную жестокость и тяжелейшие психические девиации, сделавшие из него чудовище в облике человека, был ярчайшим носителем тяжелейшего психоневрологического недуга.

– Доброе утро, герр Эбинг!

– Доброе утро, фрау Грубер! – направляясь к своему кабинету в клинике, ответил профессор на приветствие медицинской сестры.

– Вас уже поджидает инспектор Йенс.

– Он, как всегда, вовремя.

Действительно, неподалеку от кабинета, сложив руки за спину, неспешным шагом прогуливался инспектор криминальной полиции Граца Пауль Йенс.

– Снова бессонная ночь? – вместо приветствия поинтересовался полицейский.

– Я привык работать по ночам. Входите, Пауль, – фон Эбинг жестом руки пригласил его внутрь комнаты.

Невысокого роста, чуть полноватый, но крепко сбитый инспектор Йенс стянул с рук перчатки и расстегнул мышиного цвета пальто строгого покроя.

– Как прошел опрос Келлера?

– С пользой, – ответил Рихард.

Он поставил саквояж на письменный стол, снял свой макинтош и повесил его в платяной шкаф.

– Когда я могу продолжить знакомиться с материалами следствия?

– Скажите, Рихард, зачем вам это? – подобный вопрос всегда интересовал Йенса, но осмелился задать его он только сейчас. – Неужели вы действительно верите, что такие ублюдки, как Келлер, имеют право жить? Что их следует лечить?

– Зачем вы расследуете криминальные преступления, Пауль?

– О, мой друг, тут все просто – освободить город от воров и убийц. От негодяев, мешающих жить нормальным людям.

– Я тоже. Следовательно, цели у нас общие, – фон Эбинг снисходительно улыбнулся, однако его взгляд оставался серьезным. – Только география моих трудов гораздо шире границ города.

– Не совсем понимаю вас, Рихард. Как душещипательные беседы с умалишенными насильниками, желание лечить их, могут помочь искоренить жестоких убийц хотя бы даже в Граце?

– Очень просто: вы действуете пост-фактум, когда преступление свершилось и ваша задача поймать преступника. А моя задача, как ученого, разобраться в психике насильника, выработать научный подход к пониманию самой сути такого зла и тем самым предвосхитить возможные преступления в будущем. То бишь, освободить наше общество от подобного рода насилия до того, как оно проявится. Путем лечения больного мозга в том числе, Пауль, – в голосе профессора звучало твердое убеждение в сказанном.

– Как по мне, то это сложно, дорогой доктор, – пожал плечами инспектор. – Ну да ладно – не будем спорить. Я здесь по иному поводу.

– Вы нашли еще один труп? – фон Эбинг подошел к окну и взглянул во двор клиники.

– Да, и очень надеюсь – последний.

Профессор повернулся к Йенсу, на его лице отразилась озабоченность.

– Также закопан неподалеку от жилища Келлера?

– Верно. Егеря с собаками, и жандармы все еще рыщут в округе, однако вчера обнаружили только одно тело.

– Тринадцатое, – тихо промолвил доктор, задумчиво потирая бороду рукой.

– Простите?

– Всего тринадцать жертв, – уже громче ответил ученый.

– Это так, – кивнул инспектор. – И мне, как обычно, необходима ваша помощь.

– В обмен на доступ ко всем материалам дела.

Пауль Йенс криво усмехнулся:

– Я знал, что вы потребуете нечто подобное взамен. Да я и не возражаю. Кто знает, возможно и впрямь ваши оригинальные труды окажутся полезными обществу.

– Я весь внимание, Пауль, – фон Эбинг оставался серьезен.

– Мне нужно, чтобы вы поговорили с Келлером. Выясните у него точное количество жертв, которых он убил и изнасиловал. Возможно, он назовет имена некоторых из них, что поможет нам ускорить расследование.

– Он не знает их имен.

– Простите?

– Для него не существует имен жертв, Пауль. Они должны быть бездушными. Предметом для его патологической услады. Это свойство психики – оно помогает исключить жалость.

– Но количество то он точно помнит.

– Почему вы решили просить об этом меня? Могли бы справиться сами.

– Э, нет, дорогой доктор, – Йенс покачал головой, – перед нашей встречей я переговорил с герром Раушем. Он поведал мне о вашей долгой и доверительной беседе с арестованным. Следовательно, этот монстр открылся вам и расскажет о всем, что вы спросите. Вряд ли я, или мои люди, способны будут вытянуть из него хоть слово.

Инспектор легонько постучал пальцем себя по лбу:

– Вы же мастер забраться в любой мозг и тщательно покопаться в нем. Вот я и прошу вас об услуге. А взамен, как и сказал, вы ознакомитесь с каждой бумажкой, которая заинтересует вас.

– Это весьма любезно с вашей стороны, Пауль. Я сегодня же встречусь с Келлером и поговорю с ним.

– Превосходно! Жду новостей.

Пауль Йенс, чуть склонив голову, вышел из кабинета доктора фон Крафт-Эбинга. Тот еще некоторое время постоял у окна, а затем краем глаза заприметил лежащую на письменном столе телеграмму со штампом Главного почтового управления Австро-Венгерской империи. Рихард незамедлительно прочитал ее. Телеграмма была из Лондона, от его коллеги профессора Валентайна Аттвуда, с которым он познакомился однажды на научной конференции в Цюрихе, посвященной вопросу влияния развития общества на проявления девиаций психики и различного рода психопатий личности. С того момента они часто общались в переписке с помощью почты и телеграфа, а при возможности – встречались лично. Читая текст, фон Эбинг с каждым новым словом все больше хмурился. Дочитав до конца, он взглядом повторно вернулся к середине содержания и вновь перечитал его. Сэр Валентайн просил его незамедлительно прибыть в Лондон по весьма срочному делу. Рихард понимал, что такой человек, как Аттвуд, не станет беспокоить по пустякам. Значит, дело действительно важное и срочное.

– Фрау Грубер! – крикнул профессор, затем вышел из кабинета в коридор клиники. – Фрау Грубер!

Когда из ординаторской появилась медицинская сестра, фон Эбинг произнес:

– Будьте любезны – мне срочно необходим билет на поезд, идущий в Лондон…

Лондон, Британская империя

08 мая 1879 года

Большой зал кафедры психиатрии и неврологии Лондонского университета королевы Марии имел форму амфитеатра. В тот день он был переполнен студентами, с нетерпением ожидавшими появления человека, лекции которого вызывали бурный интерес и восторг слушателей. Не говоря уже о том, что личность самого лектора также являлась весьма интригующей. Ведь этот великан ростом шесть футов и пять дюймов был не просто ученым, но и ведущим исследователем Британской империи в области криминальной психиатрии. Он обладал огромным опытом и практикой в раскрытии различного рода криминальных преступлений, источником появления которых был больной разум преступника. Его практические подходы и научные разработки выбивались из общего контекста современной науки; многие ученые-коллеги откровенно не воспринимали методы ученого, считая их дерзкими, зачастую необоснованными и недоказанными. Однако большое количество успешных практик в области психиатрии и изучении патологий мозга, а также иных направлений в криминалистике (только-только зарождающимся самостоятельным разделом науки), говорили об обратном и давно сформировали репутацию сэра Валентайна Аттвуда, доктора медицины, члена Лондонского королевского общества и обладателя Королевской медали.

Когда дверь в амфитеатр открылась и доктор Аттвуд размеренным шагом вошел внутрь – весь зал затих, словно по команде. Его высокий рост и атлетическое телосложение, подтверждающее системное занятие физическими упражнениями, буквально источали силу и уверенность в себе, а некое, невидимое глазу спокойствие мгновенно передавалось окружающим. Легкая, немного ироничная улыбка слегка пухлых, с приподнятыми кверху уголками губ, на прямоугольном, с выпирающим вперед подбородком лице, демонстрировала открытость и даже радушие, хотя характер ученого наравне с добротой, обладал еще и жесткостью, которую он проявлял в исключительных случаях. Те, кто хорошо знал доктора Аттвуда, также знали об этом его свойстве и не питали иллюзий – если сэру Валентайну будет нужно, он проявит все свое упрямство, стойкость и напористость, чего бы это ему не стоило. Его большие и выразительные карие глаза светились умом, их практически всегда цепкий взгляд привычно излучал рассудительность и демонстрировал состояние постоянного познания всего вокруг. Когда он смотрел на человека, создавалось впечатление, что тебя изучают и словно просвечивают неосязаемыми лучами, способными выявить все самое сокровенное. В таких случаях отпадало всякое желание солгать, ибо стоявший напротив ученого человек сразу же понимал всю тщетность этого действа. Густые и черные, чуть волнистые волосы покрывали голову профессора аккуратно выполненной укладкой, соединяясь короткострижеными бакенбардами с такой же филигранно подведенной бородкой. Высокий, по форме напоминающий сократовский лоб был почти без морщин, они проявлялись изредка и становились следствием особой вдумчивости профессора. Он, лоб, заметно отделялся от остальной части лица отчетливой линией надбровных дуг, чуть ниже которых были тонкие, с правильным изгибом брови, характерно сведенные к переносице. Нос прямой, широкий, что окончательно придавало лицу ученого правильности черт и выразительности линий. Одежда знаменитого профессора с мировым именем была сшита на заказ в одном из самых престижных и дорогих ателье Лондона на Риджент-стрит, которое принадлежало искусному портному Джейсону Ди. Оно и не удивительно, ибо обладая телосложением современного Голиафа, под его конструкцию подобрать готовые костюмы и сорочки было невозможно – пошив исключительно под заказ по ранее снятым меркам. Темный клетчатый костюм выгодно облегал стройную, мужественную фигуру ученого. Всегда белоснежная рубашка была у ворота повязана элегантным шелковым шейным платком, заколотым большой галстучной булавкой. Под пиджаком – жилет, застегнутый на все пуговицы. Поверх него от верхней пуговицы изящно свисала серебряная цепочка, к которой крепились дорогие часы, исчезавшие в кармане жилета. К пуговице цепочка крепилась красивым стильным брелоком в форме змеи, пожирающей собственный хвост.

Сэр Валентайн обвел огромное помещение взглядом, выдержал паузу, при которой стояла гробовая тишина, затем произнес:

– Леди и джентльмены! Ваше стремление к познанию не перестает меня изумлять! И я крайне рад этому!

Легкий шорох пробежался по залу. Профессор, высказав несколько общих фраз, способных привнести в аудиторию расслабленную, дружелюбную атмосферу, начал лекцию, посвященную механизированной, болевой, тошнотной и водяной психотерапии душевнобольных, как о методах лечения в ведущих психиатрических лечебницах Англии и Европы. Его громкой речи, изобилующей фактами и примерами из практики, внимала вся аудитория.

– Итак, друзья мои, сделаем выводы: «мешок», смирительный стул или же кожаная маска на лицо, вращательная машина, болевые терапевтические средства и гидротерапия, а также все иные методы, которые мы обговорили, совершенно различны по предназначению и исполнению, однако все они имеют сходство в своей основной цели. Какое же? Хочу услышать это от вас. Вот вы, молодой человек, профессор указал рукой на парня в середине амфитеатра, первым поднявшего руку. – Прошу вас!

– Меня зовут Джим Коллинс, сэр! Я считаю, что при терапии помешанных… ну… когда используют такие методы лечения, их сходство в том, что в других областях медицины они не применимы – только в психиатрии.

– Ну что ж, – кивнул доктор Аттвуд, – неплохо. Однако не совсем точно. Давайте теперь вы! Да, да, вы!

Парень, на кого указал сэр Валентайн, также представился:

– Может быть, цель всех этих методов заключается в смене эмоций – погасить ненужные и вызвать необходимые.

– Уточните.

– Например, злость на спокойствие, – неуверенно ответил студент.

– Отличная мысль, юноша! – воскликнул Аттвуд, широко улыбнувшись. – Многие современные психиатры свято верят, что благодаря использованию этих методов, мы в состоянии подавить болезненные симптомы больного. Мы способствуем правильной концентрации внимания с его стороны, пробуждая здоровые представления и чувства, а также тренируя волю. Пациент, которого ремнями привязывают к смирительному стулу, как бы отвлекается от самого себя, от своего приступа, чему немало способствует само вынужденное положение тела. Он направляет внимание наружу и таким образом расстроенное самосознание якобы приходит в норму. Другими словами, больной словно пробуждается, делается спокойным, – профессор указал рукой на только что выступавшего студента, – о чем говорили вы, мой друг. Пациент становится сознательным и послушным. Именно здесь кроется истинная и главная цель, которая объединяет все вышесказанные методы – послушание! Психиатр добивается послушания! Своего рода первобытная схватка между двумя индивидуумами, в которой один становится хозяином положения, а другой подчиняется его воле. Подчинить своей воле – вот задача лекаря! Заставить душевнобольного, каким бы буйным и агрессивным он ни был, принять правила и подчиниться дисциплине. Зачастую, многие больные только лишь при виде вращательной машины или насоса, подающего ледяную воду под давлением, приходили в ужас и мгновенно успокаивались.

– А вы сами также думаете, профессор? – задал вопрос студент по имени Джим Коллинс.

– Скажу так, – уклончиво отвечал Аттвуд, – я согласен с некоторыми методами, считая их оправданными в определенных ситуациях и весьма эффективными. Но далеко не со всеми. Есть еще одно сходство, пожалуй, самое важное.

Валентайн сделал короткую паузу, аудитория затихла:

– Все они имеют ситуативный, кратковременный эффект и не способны вылечить душевнобольного. А ведь именно вылечить есть главная цель каждого врача-психиатра! На сегодня достаточно, леди и джентльмены!

Студенты, шумно собираясь, покидали амфитеатр. Многие из них обступили профессора, задавая различные вопросы. В этой суматохе Галену Гилмору, начальнику Департамента уголовного сыска Скотленд-Ярда, оставалось терпеливо дожидаться, когда, наконец, его давний приятель останется один. Он стоял, не шелохнувшись, широко расставив ноги и сложив руки за спиной. Когда инспектор впервые познакомился с доктором Аттвудом, то какое-то время в его присутствии испытывал огромную неловкость. Дело в том, что сам Гилмор в противоположность профессору обладал невысоким ростом и довольно щуплым на первый взгляд телосложением. Правда эта щуплость казалась обманчивой, ибо под ладного покроя костюмом и рубашкой скрывалось сильное, жилистое тело без грамма лишнего жира, что было результатом постоянных физических нагрузок и занятий боксом. И хотя на фоне профессора психиатрии Гален выглядел почти карликом, со временем он привык и более не обращал внимания на разность в росте.

– Предчувствую, что вскорости мне придется заранее записываться к вам на прием, Валентайн! – заявил вместо приветствия инспектор, приближаясь к ученому спустя некоторое время.

– Гален! Каким ветром вас принесло сюда? – Аттвуд схватил друга за руку и затряс ее. – Надеюсь, не обычное желание свидеться?

Последний вопрос прозвучал немного подозрительно.

– Вы как всегда прозорливы, – Гилмор нахмурился, его гладко выбритое, немного узкое лицо с выпирающими, четко очерченными скулами выражало озабоченность. – У меня важное дело.

– Что-то случилось? – улыбка исчезла с лица доктора медицины.

– Да. И весьма неприятное. Но прошу вас, обо всем по пути.

– Однако я никуда не собирался ехать.

– Думаю, это не так, – Гален чуть понизил голос. – Вас приглашает к себе одна знатная особа – графиня Уэйнрайт.

Фамилия Уэйнрайт являлась весьма популярной в Британии, в том числе благодаря некогда активной политической деятельности покойного графа Артура Уэйнрайта, бывшего члена верхней палаты Британского парламента – Палаты лордов. Его супруга, ныне вдова, леди Глэдис Уэйнрайт была женщиной незаурядной и слыла обладательницей сильной воли, несгибаемого характера и консервативного отношения к семье.

– Зачем же я ей понадобился? – удивился сэр Валентайн, прекрасно понимая, о ком идет речь. – И почему посыльный – вы?

– Кроме важности, дело носит к тому же деликатный, сказал бы даже личный характер. Идемте же! Я объясню все по дороге!

Инспектор подождал, пока доктор Аттвуд сложит бумаги в саквояж, затем они покинули здание университета и сели в экипаж, который тут же тронулся с места.

– Говорите, Гален, – произнес профессор. – Не заставляйте меня ждать.

– Вам известно, что графиня чуть более недели назад похоронила свою единственную и любимую племянницу Эдит Моллиган?

– Читал об этом несчастье в «Таймс».

– Она души не чаяла в юной красавице, – продолжал инспектор, – так как собственными детьми Господь ее обделил, а супруг, граф Артур Уэйнрайт, скончался весьма рано от брюшного тифа. Помните ту помпезную похоронную церемонию в Вестминстерском дворце с участием королевы Виктории?

Аттвуд кивнул.

– Ее Величество тогда усмотрела особое сходство постигшего леди Уэйнрайт горя со своим собственным, на что особенно повлияли консервативные принципы графини. Они будто бы зеркально отображали уклад жизни самой королевы, что способствовало их сближению. Но вернусь ко дню сегодняшнему. Леди Моллиган похоронили в родовом склепе на Хайгейтском кладбище. Церемония была значимой, но весьма и весьма скромной, графиня Уэйнрайт не желала лишней огласки. Письмо с соболезнованием пришло и от королевы Виктории соответственно, чье отношение к смерти вам известно лучше моего.

Аттвуд снова вопросительно кивнул:

– И для чего же понадобился я?

– Сегодня рано утром смотритель кладбища мистер Метью Такер, делая обход, увидел, что дверь в склеп приоткрыта. Это выглядело удивительно, так как она всегда запирается на замок, ключи от которого есть у графини Уэйнрайт и у смотрителя кладбища. Он решил проверить в чем же дело. Вошел внутрь. То, что предстало его взору, вызывало ужас и отвращение одновременно. Он тут же бросился прочь. К слову, мистер Такер исправно оповещает Скотленд-Ярд о всех подозрительных происшествиях, с которыми имел возможность столкнуться. Причем делает это лично мне.

Последнюю фразу Гилмор произнес не без ноток гордости. Когда-то ему в голову пришла идея обработать смотрителей городских кладбищ и получать от них регулярную информацию о происходящем. Она показалась инспектору настолько гениальной, что он тут же приступил к ее осуществлению. Причем преимущественно самолично.

– Тайный осведомитель? – догадался Аттвуд.

– Совершенно верно. Так вот, – продолжил Гален, – принимая во внимание всю пикантность ситуации, а также нашу дружбу с графиней…

Валентайн в немом вопросе приподнял брови.

– Вы не ослышались, – спокойно среагировал инспектор. – Я очень близко знаком с леди Уэйнрайт, так как имел честь оказывать ей некоторые щепетильные услуги ранее. Мне ничего не оставалось, как рассказать ей все самолично. Слово в слово все то, о чем поведал мне мистер Такер. К чести графини, она стоически встретила сию ужасающую новость. Просила никому ничего не говорить, что вполне естественно с ее стороны. Однако я настоял на вашем участии и она согласилась.

– Я польщен, – доктор снисходительно улыбнулся.

– Никакой лести, Валентайн, – тут же отрезал инспектор. – Я нутром чую дела, когда без вашей помощи не обойтись. Это – то самое. Так вот. После разговора с леди Уэйнрайт я тут же отправился на Хайгейтское кладбище. Смотритель, испытывая поистине религиозный ужас, отказался меня сопровождать, поэтому мне пришлось спуститься в склеп самому.

При этих словах Гилмор едва заметно поежился, что не ускользнуло от глаз Валентайна.

– Что вы увидели, Гален?

– Я многое успел повидать за свою жизнь, профессор. Но это! – инспектор покачал головой. – Это чудовищно! Крышка гроба валялась на полу. Одеяния, в которых похоронили Эдит Моллиган, были разорваны в клочья, а ее тело полностью обнажено. Ее ноги…

Полицейский непроизвольно сглотнул. Было видно, как он усердно сдерживает отвращение.

– Что с ними? – Аттвуд с огромным интересом наклонился вперед и цепким взглядом уставился на Галена.

– Они были раздвинуты как при сношении. Все обнажено. Руки закинуты назад. Однако и это не самое страшное, Валентайн.

Гилмор на секунду взял паузу:

– У нее не было головы. Отпилена, – инспектор плотно сжал губы и махнул рукой, рассекая ребром ладони воздух, – будто не голова вовсе, а какое-нибудь полено!

На мгновение повисла тишина. Лишь стук колес по мостовой да скрежет рессор нарушал ее.

– Это действительно ужасно, – заинтригованно произнес Аттвуд, однако никакого ужаса в его голосе не было и в помине. – Оскверненная могила и труп без головы. Хмм…

– Вы представляете себе состояние графини Уэйнрайт?

– С трудом.

– Я подумал, что ваша помощь придется весьма кстати.

– Для успокоения графини? Или же для расследования дела?

– И то, и другое, – ответил инспектор.

– Тогда у меня есть одно условие, Гален, – твердым голосом сказал доктор. – Вначале мы едем на Хайгейтское кладбище! Я хочу увидеть все своими глазами и немедленно!

Инспектор, секунду-другую обдумывал слова профессора, согласился. Затем постучал кулаком по обшивке кареты и крикнул кучеру, веля ему изменить направление. Вскоре экипаж, двигаясь на северную окраину Лондона через Аппер-стрит, поднялся по дороге на холм Хайгейт и подъехал ко входу в огромный, поросший деревьями и кустарниками, парк, ставший впоследствии именитым кладбищем.

– Прибыли!

Сэр Валентайн и инспектор Гилмор сошли наземь и тут же подле них появился невесть откуда взявшийся смотритель кладбища. Мистер Метью Такер оказался заискивающе подобострастен и, прижимая шляпу к груди, часто кивал лысеющей головой на каждое сказанное важным полицейским слово. Было видно невооруженным взглядом, как он боится инспектора. Могильщик сопроводил двух господ к родовому склепу семьи Уэйнрайтов, постоянно причитая о святотатстве содеянного, и что на его веку такое происходит впервые.

– Вы всегда делаете обход утром? – поинтересовался Аттвуд, осматриваясь по сторонам.

Извилистая тропинка по бокам густо поросла кустарниками и дикими цветами, а чуть вдали слышалось пение птиц. Она вела мимо готических надгробий, располагавшихся у пока что редко посаженных деревьев, которых становилось все больше, стоило им углубиться внутрь кладбища. Справа показались мавзолеи, чуть дальше – небольшая часовня, а впереди виднелись фамильные усыпальницы аристократических семей Британии.

– Да, сэр. И вечером тоже.

– Накануне вечером вы не заприметили чего-нибудь необычного?

– Нет, сэр, – уверенно ответил смотритель.

– А дверь в крипту была заперта?

– Совершенно верно! Но вот утром я сразу же увидел, что она открыта!

– И решили проверить, – продолжил за него Валентайн.

– О, сэр! Лучше бы я этого не делал! – и работник кладбища перекрестился.

– Может, вы вспомните, – вкрадчиво произнес профессор, – видели ли вы кого-нибудь здесь тем утром?

– Нет, сэр.

– Уверены?

– Как в том, что вы передо мной. Ни единой души, сэр!

– И ночью вас ничего не обеспокоило? Никакого постороннего шума?

– Все было как обычно, уж можете мне поверить!

Они приблизились к склепу. Это было квадратное, фактурное сооружение из белого, мастерски вытесанного камня с несколькими декоративными башнями по бокам, островерхой крышей, на которой стоял массивный крест, и множеством различной фрезы в виде декоративного украшения. По центру, прямо над входом в усыпальницу было искусно выложено мозаикой изображение Пресвятой Девы Марии. Дверь в крипту была открыта.

– Дальше я ни шагу! – испуганно воскликнул Метью Такер.

– Что не удивляет. Хорошо, – не возражал Гилмор. – Однако вам придется зажечь нам факелы.

Когда могильщик выполнил пожелание инспектора, запалив фосфорными спичками два факела, которые находились сразу же за порогом склепа, Аттвуд и Гилмор переступили порог усыпальницы.

– Здесь следы от ботинок, – указал доктор. – Случаем, не ваши?

– Нет. Я уже зарисовал их в своем блокноте.

Профессор удивленно посмотрел на инспектора.

– Неужели вы до сих пор игнорируете мое предложение использовать фотографию для запечатления деталей преступления?

– Никаких фотоснимков, – тут же пояснил Гален. – Речь идет о племяннице графини Уэйнрайт.

– Деликатное дело?

– Оно самое. Никаких материалов и бумаг, ничего. Мы действуем неофициально. Можете себе представить, какой разразится скандал в противном случае?

– Но нам его все равно не избежать.

– Я сделаю все возможное, чтобы речь об… о насилии над леди Моллиган осталась тайной.

Треск огня был слышен громче обычного из-за особой тишины, создаваемой замкнутым пространством крипты. Здесь было значительно холоднее, чем снаружи, а сырость от камня прямо таки пробиралась сквозь верхнюю одежду. Тесная площадка перед лестницей имела форму полукруга, потолок в этой части был особо низок, так, что Аттвуду приходилось даже невольно пригнуться, хотя до самого свода он не доставал. Прямая, каменная лестница, ведущая вниз, имела всего один узкий пролет и кованые перила по правой стороне. Сойдя с последней ступеньки, профессор увидел перед собой в отдалении шести-семи ярдов стену-люнетку – восходящую к потолку вытянутым полукругом, на которой была изображена Пресвятая Дева Мария точь-в-точь как та, что выложена мозаикой над входом в крипту. Толстые, каменные стены, местами укрытые темными пятнами и даже белой плесенью, схожей на вату были отделены от свода рельефно выложенным, широким мраморным карнизом. В стенах по бокам высечены специальные ниши под лепные статуи, в каждой из которых находился ангел с наполовину расправленными крыльями за спиной и смиренно склоненным ликом, выражающим скорбь. По центру и возле стен в правильном геометрическом порядке стояли гробы, каждый из которых возвышался на отдельном подиуме из гранита. Крышка одного из них небрежно валялась на полу, как и описывал Гален. Спереди мраморная плита с эпитафией: «Ты словно бы жива, Ты в наших душах и сердцах, А значит, ты не тлен и прах, Ты с нами будешь навсегда». По бокам гроба, словно плети, свисали обнаженные ноги. Руки усопшей были также вынуты из него и раскинуты кверху, формируя своеобразную форму в виде буквы «V».

– Вот он, – тихо произнес инспектор. – Видит Бог, тот, кто сотворил такое – чудовище, не иначе!

– Возьмите мой факел, – Валентайн протянул его Гилмору. – Светите. Я хочу внимательно все здесь осмотреть.

Сэр Гален кивнул, следуя вглубь усыпальницы за профессором. Подойдя вплотную к открытому гробу, Аттвуд заглянул в него. Его взору предстала ужасающая картина, которая вызывала омерзение. Мышцы лица профессора окаменели, а веки глаз немного сощурились, но более ничего не выдавало в нем тех эмоций, которые он испытал. В гробу лежал обезглавленный труп молодой девушки. Ее одежды были полностью разорваны, обнажая тело целиком. Согнутые в коленах ноги были перекинуты через стенки гроба наружу, а таз приподнят, что создавало доступ к внешним половым органам мертвой Эдит Моллиган. Руки закинуты кверху. Достав из кармана макинтоша заранее приготовленные перчатки, доктор ловко натянул их на руки и склонился над гробом. Гилмор же, освещая огнем факелов мрак склепа, втайне не переставал удивляться особой выдержке и спокойствию Аттвуда. Лично у него при виде такой картины мороз пробегал по коже. Вначале Валентайн пальцами прощупал мышцы на бедрах и руках покойной.

– Они мягкие! – видя, как пальцы ученого сжимают ткань, удивленно воскликнул инспектор.

– Да.

– Но разве тело не должно коченеть?

– У так называемого трупного окоченения две стадии, мой друг, – поучительно ответил Валентайн. – Сразу после смерти так и происходит, однако спустя несколько суток случается обратный процесс – разрушение трупного окоченения. Оно попросту начинает исчезать и длиться это, как правило, до семи дней.

– Значит, осквернитель действовал этой ночью, так как раньше он просто бы не смог согнуть ноги в коленях и перекинуть их через борта гроба. А под утро скрылся. И его никто не видел.

– Точнее сказать, он мог сделать это в течение двух или трех дней вплоть до сегодняшнего, – поправил доктор Аттвуд, продолжая внимательно осматривать труп, совершенно не церемонясь с тем фактом, что его руки в перчатках касаются обнаженных участков тела покойной.

– Но ведь Такер сказал, что дверь в склеп еще вчера вечером была заперта?

– Его слово против фактов, Гален, не имеют никакого значения!

– Постойте! О каких фактах вы сейчас толкуете?

– С телом, вероятно, сношались и делали это не единожды, – веско ответил профессор. – Как минимум два раза и разница по времени довольно большая! Видите? Вот здесь.

Аттвуд указал пальцем на внутреннюю часть бедра:

– Это свежий след мужского семени, оставленный, по видимому, этой ночью. А вот такой же след, – и Валентайн указал пальцем на противоположную сторону бедра, – но он едва заметный из-за сильного высыхания.

– Бог мой! – Гален скривился от отвращения. – Хотите сказать, что на протяжении нескольких ночей кто-то раз за разом осквернял труп?!

– Да, мой друг! Ваши подозрения оправдались.

– Однако вы сказали «вероятно»?

– Мне трудно сейчас доподлинно утверждать, что было множественное проникновение в детородный орган покойницы – я не вижу здесь повреждений и следов мужского семени. Но они есть на ногах, отчего можно предположить, что осквернитель мог просто рукоблудствовать. А возбудителем являлось обнаженное тело.

– Черт возьми! Какая мерзость! – Гилмор вновь невольно скривился. – Что же это такое, Валентайн?

– Классическое проявление некрофилии, мой друг. Труположество. Редкая форма психического расстройства личности, что характеризуется самостоятельной, осознанной сменой полового предпочтения. Говоря проще, это болезнь.

– Я бы сказал гнусность.

Аттвуд оставил замечание инспектора без ответа.

– Это деяния сильного, ловкого, зрелого и, по-видимому, психически больного мужчины, испытывающего мужскую слабость при общении с молодыми девушками.

– Почему вы так решили?

– Все просто, Гален. Сила необходима, чтобы согнуть и перекинуть ноги, а также отрезать голову обычным ножом. Видите эти порезы? Они ровные и короткие, такие следы оставит простой кухонный нож с длинным лезвием. Ловкость, потому что он действовал тихо несколько ночей и не привлек к себе внимания. Зрелый – из-за семени и, возможно, процесса полового сношения, но с мертвецом подобное сделать может лишь психически нездоровый человек. Признаюсь, я впервые с таким сталкиваюсь. Что же касается мужской слабости при общении с противоположным полом, то сие предположение я делаю на основе вполне логического вопроса: для чего насиловать мертвую, если у тебя складываются отношения с живыми? Как минимум, с проститутками в борделях. Однако, инспектор, я очень удивлен всем этим. Никогда прежде не встречал подобных случаев за всю свою практику!

– Как и я, – мрачно согласился Гилмор.

– Могу добавить, что осквернитель, по всей видимости, человек необузданный. Даже агрессивный.

– Рваная одежда?

– Совершенно верно! У него в руках нож, которым легко разрезать ее. Для чего рвать?

– Страсть?

– О! – удивленно воскликнул профессор. – А ведь вы правы! Неплохо! И последний важный вопрос – зачем он забрал голову леди Моллиган?

– Не знаю.

– Нам необходимо выяснить это, Гален, – произнес Валентайн. – Это очень важный вопрос. Если он тратит усилия на то, чтобы отрезать ее, а также рискует тем, что уносит голову прочь из склепа, следовательно, она представляет для осквернителя особую ценность. И я не могу с точностью утверждать о проникновении. Было бы полезно, чтобы тело исследовал акушер или женский врач.

– Это невозможно, – резко отрезал Гилмор. – Речь идет о племяннице графини Уэйнрайт. Одно то, что мы с вами здесь и… видим все это… уже безнравственно.

– Деликатное дело, – кивнул Аттвуд. – Понимаю. Вряд ли кому придется по душе огласка информации о том, что его ближайшего родственника, недавно усопшего, подвергли таким надругательствам.

– Это скандал, Валентайн. И несмываемое пятно на репутации графини и ее семьи.

– Только вы и я? – профессор хитровато прищурился.

– И никто более, – подтвердил инспектор. – Я пообещал леди Уэйнрайт.

– А как же мистер Такер?

– Он будет молчать, – жестко отчеканил Гален.

– Верю, – понимающе кивнул Аттвуд. – Ну что ж, тогда придется все делать самому.

– Благодарю, Валентайн, – Гилмор пожал руку доктору. – К тому же неплохо иметь столь знатную особу, как графиня, в должниках!

Профессор продолжал дюйм за дюймом исследовать тело усопшей. Затем он неожиданно склонился над покойницей и принялся втягивать носом воздух, принюхиваясь.

– Что вы делаете? – удивился инспектор.

– Слышите запах?

– Нет.

– Странно, – пробормотал Валентайн.

Он вдруг приподнял правую руку Эдит и почти вплотную приблизил к ней свое лицо.

– Вот оно! Идите сюда, Гален!

Заинтригованный, инспектор Гилмор встал на подиум подле доктора.

– Понюхайте ее, – Аттвуд кивнул на руку покойницы. – Ладонь и запястье.

– Дьявол! Чувствую себя шакалом подле мертвечины.

Он выполнил просьбу Валентайна, и его брови удивленно приподнялись кверху.

– Шоколад? Булочки?

– Так же подумал и я! – довольно воскликнул Аттвуд. – Это корица, мой друг! Самая обычная корица!

– Но откуда?

– Если вы о происхождении пряности, – то из Цейлона.

– Не острите, Валентайн.

– Ароматизированная настойка. По видимому, выжимка из высушенной коры. Видите? Следы жирности на запястье.

– Они свежие.

– Верно! Их нанес наш осквернитель.

– Для чего?

– Пока не знаю, – ответил Аттвуд. – Однако очевидно, что запах довольно сильный. Вызывает ассоциации с выпечкой или сладостями, которые традиционно приправляют корицей.

– Хотите сказать, что он сделал это из-за аромата?

– Возможно.

– Может, он возбуждает его чувства?

– Похвально, Гален. Я подумал о том же. Это весьма интересный факт.

Гилмор сошел с подиума, не желая больше смотреть на обнаженное тело покойной Эдит.

– Почему он забросил ее руки кверху?

– Почем знать, что у этого мерзавца в голове, – ответил инспектор, отряхивая руки от пыли. – Это имеет важность?

– Я про то, что в подобном нет никакого смысла, – раздумывал вслух Аттвуд. – Относительно ног и приподнятого таза все ясно. Но чем мешали руки?

Гилмор удивленно взглянул на доктора.

– А все остальное здесь вам кажется логичным?

– Я ищу алогизмы, мой друг, исходя из существующего положения вещей. Если произошло такое гнусное преступление, следовательно, для нашего насильника оно вполне логично и укладывается в его видение жизни. Наша задача – постараться понять ход его мыслей, угадать его желания, возможно даже, почувствовать сопричастность с ними. Те же детали, которые, видимо, выбиваются из такой пусть даже извращенной логики, мы обязаны определить и разгадать их значение. Знаете, что? – Валентайн продолжал изучающе смотреть на мертвое тело девушки. – За неимением фотографа, зарисуйте-ка еще и расположение трупа.

– Вы серьезно?

– Вполне.

– Ладно, – Гален пожал плечами, но достал блокнот и карандаш. – Учтите, это будет схематично.

– Если мне не изменяет память – в газетах писали о продолжительной болезни мисс Моллиган?

– Да, – подтвердил инспектор, делая наброски в блокноте. – Однако детали мне неизвестны.

После того, как Аттвуд выпрямился и соскочил с подиума, на котором находился гроб, а инспектор сделал рисунок, они еще около получаса исследовали полы в усыпальнице, а также территорию вокруг нее. Но ничего более не обнаружили. Валентайн попросил взглянуть на изображение отпечатка от обуви. Несколько похожих отметин еще сохранились подле входа в крипту, и еще один след оказался в пыли сразу за порогом внутри склепа. Судя по размеру и рисунку подошвы (гладкая с едва различимыми поперечными полосками), отметины не принадлежали обуви доктора Аттвуда, Галена Гилмора и смотрителя кладбища.

– Однако такая подошва и размер у доброй половины мужчин Лондона, – с разочарованием в голосе отметил доктор. – К тому же этот след может принадлежать кому-то из похоронной процессии.

– Вы правы насчет распространенности подметки, Валентайн. Что же до остального – то отпечаток относительно свежий, тогда как других я не обнаружил. Их успело притрусить пылью. Это вполне может стать уликой и помочь найти негодяя.

Когда на Хайгейтском кладбище было закончено, Аттвуд и Гилмор, сев в экипаж, направились к графине Уэйнрайт.

– Держите язык за зубами, – жестко приказал инспектор смотрителю кладбища перед отъездом. – В противном случае упеку в одиночку «Пентонвилла» в два счета!

– Конечно, конечно! Могила! – испуганно подобострастно кивнул Метью Такер и перекрестился.

«Пентонвилл» являл собой современную тюрьму нового образца, которая пришла на смену старым, обветшавшим узилищам. Построенная в 1842 году, она с первого взгляда производила вполне благопри�