Чёрный лама бесплатное чтение
Часть первая. Особый агент
ЧРЕЗВЫЧАЙНОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ
Наставничество1 Португалия, Лиссабон,
главная резиденция Ордена, 2014 г.
Могучие башни Замка словно парили над Лиссабоном, вприглядку возвышая Орден, приподнимая над городом, над земной суетой.
Бухта Мар-да-Палья, чьи воды подкрашивались мутной рекой Тежу, отливала на солнце прелой соломой. По ее волнам-«балеринам», нагоняемым ветром с Атлантики, скользили, распустив паруса, изящные яхты, ползли огромные черные пароходы, а уж в бесчисленных пирсах, да молах Замка, кланявшихся кранах, да качавшихся мачтах глаз просто терялся.
Порт был огромен, а с суши его подпирал разветвленный железнодорожный узел орденской цитадели – вереницы поездов, хитросплетения путей, нагромождения приземистых складов и депо терялись в полуденной дымке.
Зато Лиссабон, «прикрытый» от напора цивилизации твердыней Замка, утешал зрение патриархальной размеренностью бытия – там, внизу, пестрели красные черепичные крыши, неспешно катились взблескивающие лаком паромобили и коляски извозчиков, и даже бой колоколов на звонницах церквей чудился разморенным.
Владимир Зенонович Голицын выдавил слабую улыбку: похоже, скорость звука в городе не намного обгоняет пешехода…
Голицын разменял по весне седьмой десяток, но близость лет, зовомых преклонными, не вгоняла его в уныние – жизнь прожита не зря.
За плечами столько явных и тайных сражений, столько событий, заставлявших дух замирать, а сердце – чаще биться, что даже возведение в ранг сенешаль-маршала2 Владимир Зенонович воспринял как нечто, само собой разумеющееся. Он ли не достоин сей чести?
Постояв с минутку на террасе, Голицын коснулся рукою темени – не напекло ли? – и удалился в покои, окунаясь в прохладу и полумрак, приятный для глаз после яркого сияния дня.
Аккуратно прикрыв за собою высокие двери, сенешаль-маршал остановился, будто привыкая к темноте после света, ссутулился малость. Заведя руки за спину, глубоко вздохнул и выпрямился, словно вспомнив о высоком своем предназначении.
«Благородный потомок тамплиеров», – усмехнулся он. Не абы как…
Шагнув в ажурную кабину лифта, откованную из бронзы, Владимир Зенонович нажал кнопку «Ц», и спустился до цокольного этажа. Нижний коридор, имея мраморный пол из серых плит, был довольно широк и уходил в перспективу. По его гладким стенам тянулись стеклянные трубы пневмопочты – порою в коридор проникал мгновенный шипящий свист, и глаз едва успевал заметить промельк капсулы.
Потолок шел стрельчатыми розетками, лампы сияли за выгнутыми круглыми стеклами, отбрасывая блеск на оправу из красной меди. А прямо перед Голицыным стоял крошечный вагончик, выложенный темным орехом, с одним-единственным диванчиком, обитым тисненой кожей.
Сенешаль-маршал скупо улыбнулся: чудеса электричества заканчивались за стенами Замка. Даже в Лиссабоне горели газовые фонари, а богачи позволяли себе керосиновые лампы. Во многия знания – многия печали, а Орден не позволит человечеству грустить напрасно…
Со вздохом усевшись, Голицын нашарил на приборной доске белую костяную кнопку, утопил ее, а затем перебросил рычажок из верхнего положения в нижнее.
Вагончик бесшумно тронулся, разогнался и покатил. Мимо боковых ниш, мимо стен, полных крученых шнуров, тянувшихся по фарфоровым роликам-скрепам, мимо боковых пересекающих ходов, прямо к Хрустальному залу. Пешком по Замку не находишься.
Поднявшись в обширный, пустой и прохладный зал, Владимир Зенонович припомнил, как однажды, вот здесь, под взглядами стародавних магистров, устремленных на него с портретов, присягал на верность Ордену…
Сенешаль-маршал фыркнул недовольно: с чего бы ему, человеку действия, воспоминаниям предаваться? Возраст так влияет?
Голицын тут же рассердился на себя за хитрые, вернее, бесхитростные увертки – все-то он синонимы подбирает к слову «старость»! Старость…
Как она вкрадчиво и неприметно вторгается в твою жизнь!
Ждешь от тела прилива сил, как обычно, как привык… да договаривай уже – как в молодости! А чувствуешь отлив…
Упадок. Немощь.
Сенешаль-маршал вздохнул. Он очень любил осень. Не здесь, гораздо севернее. В береговых окрестностях Балтийска или под Петербургом. Шуршащие жёлтые листья, замедленно кружа, падают на пустынные аллеи, а небо такое чистое, пронзительно синее и дышит холодком. Всего тебя охватывает светлая печаль и умиротворение…
Но до чего ж несносна «унылая пора» жизни! Хотя – стоп. Чего это он? Рановато «брату Володимеру» на покой – плоть его крепка, дух тверд, а ум ясен! Голицын нетерпеливо посмотрел на часы – брат Парциваль опаздывать изволит…
Обойдя длинный монастырский стол, вдоль которого выстроились в два ряда тяжелые стулья с точеными ножками и прямыми спинками, Владимир Зенонович занял место во главе.
В то же мгновенье отворились створки высоченных дверей, отделанных черепаховой костью с угловатыми виларскими узорами. Лакей в белых чулках, синем фраке и открытом жилете поклонился и возгласил:
– Командор-консул3 Китайской империи, Парциваль де Краон!
В Хрустальный зал тут же вкатился небольшого росточку, кругленький, толстенький человечек с лицом румяным, брыластым и строгим. Строгость ему не шла.
Зато костюмчик сидел – брат Парциваль щеголял в белом френче с воротником-стойкой, на левом рукаве которого выделялся шеврон – щиток с красным «тамплиерским» крестом, а на груди слева – нашивка. Белые форменные брюки были заправлены в высокие сапоги из светло-коричневой кожи, под цвет портупеи. Фуражку-кепи де Краон держал на отлете.
– Брат мой! – воскликнул он, прикладывая ладонь к сердцу. – Прошу великодушно меня простить, задержали дела!
– Ходоки? – неприязненно спросил Голицын.
– Ходоки! – энергично кивнул командор-консул, из-за чего брыли колыхнулись.
Сенешаль-маршал сделал гостеприимный жест: присаживайся.
Рухнув на жалобно скрипнувшее сиденье, де Краон возложил полные, короткопалые руки на стол.
– Тревожные вести, брат мой, – заговорил он озабоченно. – Контрабанда в Китай резко усилилась.
– Мальвара?
– Армаферрит!
Владимир Зенонович крякнул. Если бы речь шла о мальварине, то можно было бы «провентилировать» сей щекотливый вопрос у тех же сирен, через цепкие ручки которых проходит каждый баллон с «супержижей».
Вполне возможно, что в каком-то из подводных поселков нашлись предприимчивые «пучеглазики», сообразившие, как им торговать напрямую, без посредничества сирен и командора-консула Акватии. А вот армаферрит…
Тут некому пенять: все производство суперстали, от выплавки до опта, сосредоточенно в руках Ордена. Выходит, кто-то из своих «шалит»?..
– А сенешаль-визитатор…4 – затянул Голицын. – Он, случайно, никому не повышал квоты, брат мой?
Парциваль прижал к груди обе пухлые ручки.
– Нет, нет! – с жаром воскликнул он. – Без общего решения, без подписи Великого магистра… Что ты, что ты!
Квоты строго ограничены – и России, и Франции, и… и всем! Правда, англичане второй год канючат, требуя добавки…
– Обойдутся! – отрезал сенешаль-маршал.
– И я того же мнения, – поспешно согласился де Краон.
Владимир Зенонович встал, и сделал нетерпеливый жест поднимавшемуся из-за стола Парцивалю – сиди, мол.
Командор-консул упал обратно на стул.
Голицын приблизился к окну, и сгорбился. Неужели случилось то, что виделось ему в самых страшных снах? Неужто зря он молился Господу, дабы Он, в неизреченной силе своей, отвел от Ордена погибель сию, имя которой – утрата единения? Если жажда наживы и преуспеяния овладеет братией, сплоченные ряды Ордена утратят строй – и мир погрязнет в дрязгах…
Владимир Зенонович зябко передернул плечами, поднимая лицо и представляя, как сейчас на щеки и лоб ложатся разноцветные отсветы витражей… Господи, до чего ж несвоевременные мысли!
Он отер лицо ладонями, словно магометанин, совершавший намаз, и мрачно задумался. Китай… Ох, уж этот Китай…
Чертова Поднебесная! Политику Пекина можно озвучить через испанскую пословицу: «Пускай кислое вино, но свое!» Китайцы даже ходоков игнорировали, не взирая на то, обладали ли «попаданцы» опасными знаниями Сопределья, или являлись обычными обывателями – всех «гостей с той стороны» равно высылали в лагеря, раскиданные по самым глухим уголкам Синьцзяна.
С Китаем у Ордена нет договоров, в эту закрытую империю не поставляется ни суперсталь, ни «супержижа» – тамошние паровозы пыхтят на угле. Вот косоглазые и нашли лазейку… С чего бы вдруг?
– А что говорит наш почетный консул5 в Пекине? – разлепил Голицын плотно сжатые губы. – Сунь Си-тао, кажется?
Парциваль поежился.
– Наш почетный консул… – замямлил он. – Его… выслали.
– Что-о?!
– Да, брат мой, – вздохнул командор-консул, огорченно разводя руками. – Этот «Сын Неба»,6 император Цзайфэн приказал Сунь Си-тао покинуть пределы империи в семьдесят два часа.
– Немыслимо… – пробормотал Владимир Зенонович, зажмуриваясь.
– Брат мой… – робко подал голос де Краон.
– Выкладывай все, – устало вздохнул Голицын.
Парциваль поерзал.
– Как я уже докладывал, – начал он официальным тоном, – российские Приморье и Приамурье постоянно наводняются китайскими шпионами… Нигде в России их не сыщешь, главное, разведка из-за Великой стены не показывается даже…
– Ты мне зубы-то не заговаривай, – пробурчал Голицын, чувствуя, как портится настроение. – Что ты мнешься, брат?
Парциваль решился.
– Эти «шпиёны»… – сказал он, криво усмехаясь. – В отрогах Сихотэ-Алиня они ищут обломок Большого астероида…
Сенешаль-маршал помертвел. Если китайцам повезет, они смогут черпать астероидное вещество – и выплавлять армаферрит… Сотнями, тысячами пудов! С ума сойти…
Воображению Владимира Зеноновича предстал миллион солдат Поднебесной, закованных в кирасы из суперстали, с дальнобойными паропушками и броневозами… Крестообразные тени от сотен паротурбинных бомбардировщиков7 лягут на земли Сибири, Индии, Туркестана… И грянет гром.
– Бож-же мой… – проговорил он дребезжащим голосом.
Де Краон, словно чуя настроение Голицына, продолжил тихо и глухо, словно извиняясь за недобрую весть:
– Брат мой, я уже отрядил верного человека разобраться на месте с этим делом – срочным, важным и тайным.
– Что за человек? – спросил сенешаль-маршал, малость успокоясь.
– Инженер-командор Корнелиус Грей, рыцарь 1-го класса. Умнейший специалист и опытнейший боец.
– Где служил?
– Отряд «Белые ангелы».8
– Хм. Ну, это само по себе неплохая рекомендация… – пробурчал Голицын.
– Именно, брат мой! – с воодушевлением произнес Парциваль, и прижал к груди обе ладони. – Поверь, мы делаем все, и даже больше, чтобы на Дальнем Востоке не затлела… как это ходоки говаривают… «горячая точка»! И Орден не один в этом своём стремлении! Лично я возлагаю большие надежды на русских – Третье отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии работает очень… отчетливо, я бы сказал.
– Я бы тоже, – вздохнул Владимир Зенонович, грустно размышляя о том, что крепкого сна в эту ночь не предвидится. Тогда, быть может, крепкого вина?..
– А давай-ка, брат мой, выпьем! – бодро сказал Голицын.
– С удовольствием! – засуетился де Краон.
– Наливай! – махнул рукой сенешаль-маршал, вспоминая себя, послушника сорока годами моложе, любившего женщин, вино и ха-арошую компанию.
– Сию минуту, брат мой!
Рубиновое вино плеснулось в бокал, сверкнув на свету кровяными каплями…
БЛОК-СИТУАЦИЯ
1.Российская империя, Санкт-Петербург
– Барин, – пробился сквозь сон негромкий, но настойчивый голос ординарца, – вставайте! Пора уж.
Уваров тяжко вздохнул, протёр глаза, и с горчайшим укором посмотрел на «будильника».
– Ну, сегодня-то зачем, Ерема? Мне ж не на службу!
– Порядок должон быть, ваше сиятельство, – сказал Еремей Потапович назидательно, – а то переспите еще, замаетесь.
– Переспишь тут! – пробурчал Антон Иванович, поднимаясь, да потягиваясь.
Вскорости граф уже умывался во дворе, обливаясь холодной водою по пояс, кряхтя, да ухая, а верный Ерёма держал большой белый кувшин.
– Ух! – выдохнул Уваров, с легким поклоном принимая полотенце, поданное Марией Спиридоновной, кухаркой в статусе домоправительницы. – Хорошо!
И впрямь, утро занималось чудесное, истинно майское.
Птички щебетали, петух голосил, глухо поскрипывал ворот колодца. Буколика. Пастораль.
Усадьба графов Уваровых триста лет стояла близ Финского залива, на полдороги между Ревелем и Санкт-Петербургом.
Девки дворовые, да холопы, «под горшок» стриженные, давно уж вывелись, но сам дух «великолепного века» никуда не делся, витал между колонн.
– Барин… – заговорил Еремей. – Переезжаем, стало быть?
Антон принял у сердобольной Спиридоновны ломоть теплого хлеба, взял кружку с парным молоком. Откусил, отпил, и дал ответ с набитым ртом:
– Переезжаем!
– К манзам9 этим, косоглазым? – насупился ординарец.
Уваров рассмеялся.
– Ну тебя, подавлюсь еще… Потапыч, честное слово, во Владивостоке не одни китайцы проживают, наших там куда больше!
– Ишь ты их… – с сомнением протянул Еремей. Поглядим, мол.
– Паровик починили?
– В наилучшем виде, барин. Карлы всё, как есть, поправили.
– Карлы? – поднял бровь граф, немного удивляясь множественному числу.
– Да с нашим Тумуром еще соседский Цэрэн крутился.
– Ясненько… Вели тогда, чтоб подавал. Раз уж не дал ты мне поспать, съезжу в Питер, попрощаюсь хоть.
– Будьте благонадежны, барин, все устрою!
Тумур, всегда улыбавшийся карлик в синем халате с парой накладных карманов, покинул место водителя, шустро отворяя заднюю дверцу «Руссо-балта».
– Спасибо, Тумур, – сказал Уваров, оправляя на себе парадный китель, касаясь рукою то аксельбантов, то орденских планок, словно проверяя, на месте ли они. – Я, пожалуй, займу переднее.
– Как изволите, хозяин! – еще шире улыбнулся карлик.
Паромобиль,10 блестевший хромом и лаком, выпущен был в стиле «разухабистых 90-х», когда в моду вошли большие и мощные машины, но Антону он нравился именно таким.
– Поехали!
Тумур повернул ключ зажигания, и из-под капота донесся мощный вздох, тут же сменившийся приглушенным горловым рычанием. Полминуты спустя звук стих, и «Руссо-балт» тронулся совершенно бесшумно, словно под горку покатился.
Антон Иванович Уваров, следователь Шестой (Особой) Экспедиции III отделения СЕИВ канцелярии, штабс-капитан тридцати восьми лет от роду, был холост, а посему его непосредственное начальство в лице капитана лейб-гвардии Брюммера, заведовавшего Оперативным сектором, бессовестно использовало Антона Ивановича, раз за разом посылая его в служебные командировки.
Прошлый свой день рождения Уваров «отметил» в джунглях Лимпопо, на окраине Аксумского царства,11 где выслеживал ходоков, сбежавших с корабля, потерпевшего крушение, а новый 2014 год он встретил в гондоле дирижабля «Селигер», где-то над Средиземным морем, израненный и потерявший много крови.
Но Антон нисколько не обижался, и даже не думал расстраиваться – ему нравилась такая жизнь.
Он повидал мир, проникая даже на земли Халифата. Он охотился на ходоков, этих растленных пришельцев из сопредельного пространства, подчас выкрадывая их у англичан из бомбейской тюрьмы, или выкупая у бухарского эмира, лишь бы доставить в Россию – и передать Ордену.
Уваров относился к орденским магистрам, да консулам без особой приязни (да и кто их любил особо?), но уж лучше пусть они занимаются «нечистой силой» из Сопределья, чем британцы или арабы, ибо сколько смрадных, зловещих тайн скрывают ходоки, какой заряд безнравственности несут, уже одним своим соседством разлагая народ!
Антон до сих пор вспоминал с гадливостью, как выезжал прошлой весной на перехват в Черноморскую губернию – туда проник некий Бехоев, называвший себя то «полевым командиром», то «моджахедом».
Весь в черном, в маске с прорезями для глаз и рта, он походил на шкодливого беса. Положив при захвате шестерых казаков, «моджахед» сдался, не испытывая даже малейшего потрясения от содеянного.
Бывалых жандармов тошнило при виде окровавленных тел, барышни рыдали и падали в обморок при одном известии о ЧП, а Бехоев даже аппетита не утратил, в охотку хлебая тюремный борщ…
Уваров усмехнулся. Зато он тогда лишний раз убедился, что служба его – необходимейшая. Они в Шестой экспедиции, как те витязи в старину, охраняют рубежи земли русской от нелюдей из Сопределья, берегут мир и покой.
Войдя в курительную комнату, отделанную зеркалами, Антон достал папиросу, и щелкнул зажигалкой. Затянулся, щуря серые глаза, поглядел на свое отражение, на узкое, костистое лицо, посечённое шрамами, и выпустил дым, туманя образ в зеркале.
Скоро начнётся нечто новое в его жизни, в его службе, хотя оба этих понятия сливаются. Сам Леонтий Васильевич Дубельт, Свиты Его Величества генерал-майор, утвердил Уварова начальником региональной канцелярии III отделения в Приморской области.12
Несколько лет Антон прожил в Гонконге, Макао, Шанхае. Сносно говорил на китайском, а «преподавала» язык голытьба из Коулун-Сити, да монахи из Шаолиня. И кем, как не им, «укреплять регионалку»? Почет и слава, так сказать. За заслуги перед Отечеством. Но и скучно же будет, господа! Ох, и скучно…
«Регионалу» не подобает самому гоняться за врагами народа и престола, его задача – узреть проблему. Оценить ее, взвесить – и доложить в столицу. И лишь в чрезвычайных случаях позволительно хвататься за револьвер.
Вздохнув, Антон присел на один из кожаных диванов, обивку которых не мог прожечь пепел, и задумался. Ароматный дымок «Дуката» вился перед ним, вгоняя в молитвенный транс, как фимиам – монаха.
Тут в «курилку» ворвались двое – барон Дольет и Семен Леванда, оперативники, народ очень шумный, так что о медитации пришлось забыть.
– Здравствуйте, граф, – расплылся в улыбке Семен, – шоб вы были здоровы! Таки вы куда?
– На Дальний Восток, Сема.
– Капитан! – вскричал барон, по армейскому обычаю отбрасывая приставку «штабс», хотя звания не имел вовсе. – Мы вас поздравляем!
– С чем? – прищурился Уваров.
– С синекурой, дражайший Антон Иваныч! Уверяю вас, канцелярия во Владивостоке – настоящее хлебное место! И жалованье приличное, весьма приличное, и респект. Так что примите мои искренние поздравления!
– Присоединяюсь, граф! – сказал Леванда, падая на диван, жалобно взвизгнувший пружинами. – Клянусь своей жуткой красотой, таки желаю счастья в работе и успехов в личной жизни!
Антон вздохнул, терзаемый сомнениями, но неугомонный барон
по-своему разумел его душевные муки.
– Понимаю, – сказал он, прикладывая пятерню к сердцу. – Эта ваша последняя пассия – чудо, как хороша! Молодые молдаваночки кого угодно способны соблазнить, даже благонамеренного отца семейства, вроде нашего фон Бока, но Иляна – прелесть в превосходной степени!
Тут дверь в курительную отворилась, пропуская самого Николая Христиановича, начальника канцелярии.
На фон Боке, высоком и тощем, с вечно растрёпанной седой шевелюрой, отлично сидел длинный черный сюртук, а стоячий воротник белой рубашки, накрахмаленной до хруста, подпирал идеально выбритый подбородок. Стоило бы, пожалуй, и подраспустить галстук с родовым вензелем, но для Николая Христиановича это равнялось кощунству. Сложив обе руки на костяном набалдашнике трости, он ласково прожурчал:
– Душа моя, Дмитрий Иванович, потрудитесь-ка объяснить, для чего вы склоняете мою фамилию?
Барон, красный как рак, вскочил, начал неуклюже объясняться, но фон Бок, получив моральное удовлетворение, усадил его обратно мановением руки. Заняв свободный диванчик, начальник канцелярии достал из футляра дорогую сигару, аккуратно обрезал её и раскурил по всем правилам.
– Душа моя, Антон Иванович, – сказал он, обретая величественность патриарха, – вы нас покидаете?
– Увы, ваше высокородие, – завздыхал Уваров. – И хочу, и страшусь, и переживаю. Новое дело, новые люди…
Фон Бок покивал понятливо.
– Я начинал службу в Четвёртой экспедиции, – проговорил он, – занимался разведкой и контрразведкой. Господи, я даже представить себе не мог тогда, что перейду в Особую. Право, ходоки меня пугали! Однако втянулся. А какие там места, в Уссурийском крае! Море какое, сопки… А люди каковы? Крепкий народ!
Уваров незаметно глянул на часы, и Николай Христианович спросил участливо:
– Пора?
– Пора, – вздохнул «регионал», невесть в какой раз. – Честь имею, господа!
У выхода граф чуть не столкнулся с молодой темноволосой женщиной в очках, которая поздоровалась с ним коротким кивком. Машинально ответив, Антон проводил ее взглядом, самую малость удивленный – Анастасию Егоровну Агафьеву, сыщицу из Туркестанского отделения, повстречать в штабе было делом почти что немыслимым, ибо за границей она проводила больше времени, чем в России.
Тумур завёл мотор, ожидая с минутку, пока тот «раскочегарится».
– В Пулково, мастер, – велел Уваров, усаживаясь.
Лучше всего было лететь на рейсовом дирижабле до Хабаровска, а там пересесть на поезд, и – здравствуй, Владивосток! «Дикий Восток»…
Ерёма должен был уже ожидать в воздушном порту, со всем багажом. Уваров улыбнулся: небось, еще и выговор учинит «барину» за опоздание.
Еремей Потапович Гора – из солдат. Повоевать ему не пришлось, как дедам и прадедам, а вот сына потерял-таки. Гора-младший погиб при задержании ходока под Киевом – и безутешный отец мало-помалу перенес всю свою заботу и попечение на «его сиятельство», хоть и будучи всего-то на пяток лет старше…
…В воздушном порту Хабаровска, на бескрайнем зеленом поле, над которым висели, вытягиваясь по ветру, гигантские сигары дирижаблей, цепляясь носами за причальные мачты, Антона Ивановича уже ждали – двое офицеров вышли ему навстречу, покидая черный обтекаемый «Лесснер».
Молоденький поручик четко отдал честь, и протянул Уварову медный цилиндр пневмопочты.13
– Ваше благородие, – звонко доложил он, – срочное донесение из Владивостока! Мы задержали его отсылку в Питер, поскольку… – подпоручик замялся.
– Поскольку я плыл в небесах, – кивнул Антон, и отвернул крышку контейнера.
Послание было кратким, изложено грамотно, а выписано и вовсе каллиграфическим почерком – учитель словесности поставил бы пятёрку, не задумываясь.
В письме «младший оперативный сотрудник М.В.Облонская» докладывала о «…резком оживлении китайских агентурных сетей в Приморской области. Беспримерно усилились вербовка манз и подкуп русских чиновников, в том числе среди жандармерии. Неоднократно в соседствующей с нами области Маньчжурии, особенно в районе Гродеково, замечались по ночам странные вспышки, сопровождавшиеся глухим ревом. Часто наблюдались огни в небе, пролетавшие с большой скоростью и воем. Природа данных световых явлений пока невыяснена.
Особенно сложная обстановка сложилась в поселке Тетюхе, Ольгинского уезда. Именно отсюда начинается тайная тропа, по которой в Китай поступает контрабандный армаферрит (с Поста Св. Ольги и Тетюхе-Пристани, куда прибывают английские и немецкие суда).
В этих же местах неоднократно отмечались явления класса «портал». С весны полиция задержала в Тетюхинской волости семерых ходоков.
Объединёнными усилиями жандармов и казаков были схвачены пятеро – четыре охранника (бойцы осназа китайской Имперской Безопасности) и «несун» с грузом метеоритного вещества (около пуда весом, хотя места занимает совсем немного).
Владивостокская комтурия Ордена приняла груз, «убедительно попросив» строго засекретить все, что касается данной находки…»14
Дочитав донесение, Уваров медленно и аккуратно сложил его, коротко велев:
– На вокзал!
2. Российская империя, Приморская область, Тетюхе
Марине Облонской очень не повезло в жизни – она родилась красавицей. В свои двадцать пять Марина выглядела настолько вызывающе и женственно, что ей приходилось прятаться под «безразмерными» свитерами, носить уродливые кофты, натягивать длинные, балахонистые юбки. Не помогало!
Да и куда денешь юный овал прехорошенького личика? Чадру носить прикажете?
Нет, Марина была не против женских прелестей – сыскного агента15 Облонскую бесило, что мужчины, которым принадлежал мир, обращали внимание лишь на ее внешность, совершенно не замечая ума, не ценя способностей.
Всё в ней восставало против такого отношения, Марина жаждала признания своих заслуг, своего вклада в общее дело, а не восхищения, да ещё не самого платонического рода.
Вот тут-то и начинались терзания – девушка корила себя за недостаток интеллекта и убогий набор знаний, завидуя мужчинам, от природы «быстрых разумом». Натурально, не все особи мужеска полу обладали умственными способностями, но не равняться же на тупиц и неучей!
Иногда, в минуту слабости, Облонская раскаивалась в том, что выбрала службу в Третьем отделении, прибежище мужчин и умных женщин. Ей бы в театре блистать, в кино сниматься!
Там красота была бы к месту. Вот только не интересна ей сцена. Зато в региональной канцелярии она готова дни и ночи просиживать.
Марина шмыгнула носом. Вот именно, что просиживать. Ума-то нет…
– Ты чего? – спросил с заднего сиденья делопроизводитель Илья Паратов. Человек семейный и степенный, обожавший жену и детишек, к «сыскному агенту» он относился со снисхождением.
– Простыла, наверное, – пробурчала девушка.
– Включи «печку».
– Да отстань ты!
Облонская газанула, отчего к шелесту шин добавилось мерное сипение. «Руссо-балт», приписанный к региональной канцелярии, приближался к цели своего путешествия. За рулём, естественно, сидела Облонская. Хоть здесь она не ведомая…
Паромобиль следовал новым шоссе, сокращавшим путь. Старая-то дорога вилась серпантинами, взбираясь на перевалы, а эта, открытая прошлой осенью, шла напрямую, перекидываясь высоченными мостами через распадки, пробиваясь сквозь сопки туннелями.
Миновав последний – и самый высокий – перевал Сандагоу, машина покатилась неширокой долиной, зажатой сопками, высокими, и ершистыми от зарослей ели.
– Подъезжа-аем… – раззевался Илья.
– А то я не вижу…
Тетюхе вытягивался в одну улицу по левому берегу одноимённой речки, иногда расширяясь до двух, а то и до трех «городских артерий», хотя как раз на звание города не тянул – это был обычный поселок, возникший в романтичные годы покорения «Дикого Востока».
Стараниями Юлия Бринера, купца 1-й гильдии, в глухой тайге возник рудник. Даже два рудника – Верхний и Нижний. Первыми домами будущего Тетюхе стали каменные бараки для карликов, добывавших серебро, свинец и цинк. Богатую руду на подводах доставляли к морю, перегружая на пароходы.
На обживаемое место потянулись охотники, бродяги, торговцы, туземцы-гольды. Открывались трактиры – и церковь.
Городовые пытались сладить с криминалом, а когда наведывались шайки хунхузов, бывало, что блюстители закона отстреливались плечом к плечу со вчерашними арестантами – какие-никакие, а свои.
О тех весёлых временах снято множество фильмов-«истернов», один из которых – «Великолепная семерка» – прославил внука Бринера, тоже Юлия.
Оглядывая приземистые здания из темного кирпича, добротные «теремки», рубленные из брёвен, старинную деревянную церквушку, Марина подумала, что Тетюхе – готовая декорация. Приходи, и снимай.
Посёлок словно выпал из течения лет, задержался между прошлым и вечностью. Вон, около пивнушки чокаются бокалами карлики в серых и синих халатах, лущат креветки, смеются, кланяются городовому. Тот, кивая в ответ, промокает лоб огромным платком – жарко. Лавочник тут же суёт запотевший бокал. Полицейский и ему кивает – благодарствуем, мол.
Тонко свистя и распуская белые «усы», Главную улицу пересёк крошечный чёрный паровозик, таща по узкоколейке вереницу вагонеток. А вон чернеет полукруглая штольня в склоне сопки, похожая на пещеру – это Нижний рудник.
Лениво подымливает фабрика, задирая кирпичную трубу, сложенную восьмигранником. Пыхтит полупустой паробус – его водитель величав и строг, как генерал на параде. Редкие прохожие не шагают, а выступают, совершенно никуда не торопясь. Глубинка!
Высокая наблюдательная башня полицейской части уже маячила над крышами, и Марина остановила «Руссо-балт», не доезжая до места пару кварталов.
– «Светиться» не хочешь? – сказал Паратов понятливо.
Облонская только плечами пожала. Выйдя из машины, она прихватила с собою куртку: с конца мая по июнь в Приморье часто шли дожди, а летом и не пахло – муссон, однако. Обстоятельный Илья своего длиннополого пиджака и не снимал.
– Оделась бы, – проявил он заботу, – холодно.
Марина только отмахнулась – ее высокие ботинки со шнуровкой сохраняли ноги в тепле, а это главное.
Городская полиция расположилась на Центральной площади, в двухэтажном каменном строении, имевшем тяготение к модерну. Неподалеку, выходя фасадами на площадь, выстроились основные конторы Тетюхе.
Кирпичное здание с высокими стрельчатыми окнами заняла почта – с заднего двора доносились сдержанный гул и шипение станции подкачки; связки пневмопроводов разбегались в стороны, удерживаемые ажурными решетчатыми опорами.
Рядом сверкала зеркальными окнами гимназия: ученицы в длинных коричневых платьях и кокетливых белых фартучках чинно прохаживались в тени раскидистых деревьев, увертываясь от шкодливых мальчишек. Переменка!
Облонская с Паратовым шагали мимо земской управы к торговым рядам, сдерживая прыть, чтобы не выделяться. Навстречу двигался молодой мужчина приметной наружности: высокий, атлетически сложенный блондин с чеканным лицом римского принцепса, так и просившегося на монету.
Его чёрное кашемировое пальто было расстегнуто, выказывая дорогой синий костюм из альпаки – и простенькую фланелевую рубашку из тех, что любят покупать работяги-карлики, уж больно дёшевы.
Подметила Марина и другое несоответствие – обувь. Высокие сапоги с крагами выбивались из образа прожигателя жизни, скучающе фланировавшего по улицам провинциального городишки.
Рассеянный взгляд «прожигателя» упал на Марину, на короткое мгновенье стал цепким, настороженным… и скользнул в сторону.
Занятный тип…
Приметив, как Облонская проводила задумчивым взглядом мужчину в пальто, Илья хихикнул.
– Вы, барышня, с этим молодчиком в чем-то схожи. Вам обоим нельзя заниматься слежкой, уж больно выделяетесь из толпы!
Бросив на Паратова уничтожающий взгляд, Марина сухо промолвила:
– Будем считать это неудачным комплиментом.
– Будем, – покладисто сказал Илья.
Показав свой железный жетон, Облонская поднялась на второй этаж полицейского управления, где ее принял сам пристав – кряжистый широкоплечий дядька с пышными седыми усами, свисавшими по уголкам рта, словно моржовые клыки.
– Милости просим в наши пенаты, госпожа агент, – проговорил он сочным басом, мельком глянув на жетон. – Не закрывайте дверь, пусть открыто будет… Это я вам тогда, так сказать, доклад отсылал? По ходокам?
– Мне, – кивнула Марина. – Нового начальника назначили на днях, он ещё не прилетел из Питера.
– Ага, – удовлетворился пристав.
– Владимир Кириллович? Правильно?
– Не забыли! – заулыбался полицейский. – Так и я при памяти! Марина… э-э…
– Васильевна, – подсказала девушка.
– Во-во! Так вы… как? Уточнить чего хотите?
Облонская кивнула.
– Выяснили, с кем общался тот кули… ну, который «несуном» был?
Пристав пощипал ус.
– По кругу знакомств «несуна» мы прошлись, так сказать, – неохотно заговорил он, – да без толку. Двоих не нашли, соседи говорят – уехали, а третий… А третьего зарезали намедни.
– О, Господи…
Владимир Кириллович мрачно покивал.
– По всему видать, тайной здесь не то что, так сказать, пахнет – смердит!
– А откуда у «несуна» тот груз, ясности пока нет?
– Зацепок не осталось, Марина Васильевна! – вздохнул пристав, и сразу, без переходов, хитро прищурился. – А почто ж вы, извиняюсь спросить, сами-то прибыли? Я бы вам всё, как есть, отписал. Или… э-э… на место преступления, так сказать, потянуло?
– Потянуло, – коротко ответила девушка.
– Ага… Ну, на задержание казаки выезжали, так сказать. Есаула Исаева люди. Кстати, он здесь, у нас. Позвать?
– Ну-у… Если вам не трудно.
– Да чего там! – махнул рукою пристав, и трубно взревел: – Николай Ефремыч!
Эхо, погуляв по коридору, словно отклик донесло:
– А?..
– Зайди!
Вскоре на пороге нарисовался справный казак лет пятидесяти с гаком, в полевом камуфляже и в кубанке, лихо сдвинутой на затылок.
– Чего звал? – прогудел он.
Пристав в двух словах изложил ситуацию, и вежливо выпроводил гостей из кабинета – мол, разбирайтесь сами.
– Глянуть хочете на «окно»? – поинтересовался Исаев. – Понимаю. Сам первый раз видал. И штоб ходока живьем – тож впервые.
– Это далеко? – спросила Марина.
– Да не… На полдороги до Бринеровки, где дачи. Версты четыре будет, или пять.
– Покажете?
– А чего ж… Со всем нашим удовольствием.
Тут на лестнице раздался гул и топот. В коридор ввалился молодой казак и, зыркая на девушку, доложил:
– Господин есаул, еще один!
– Ходок? – воскликнула Облонская.
– Так точно!
– Где? – выпалили дуэтом Николай Ефремович и Марина.
– Да под Бринеровкой, за Вторым мостом!
Не возвращаясь к «Руссо-балту», Облонская с Паратовым сели в таксомобиль, и «погнались» за казачьим броневиком.
Очень скоро дома Тетюхе сошли на нет, за кладбищем Главная улица снова стала дорогой, ее обступили лиственницы вперемежку с берёзами.
Мелькнул поворот к селу Горбуша, в отдалении показалась и пропала газофабрика.
Зелёный броневик с вытянутым передком, с пупырышками заклёпок, походил на рептилию. Фыркнув парком, он свернул на мост через бурливую речку, пенившуюся среди отвесных стен каньона, проехал ещё немного, а когда завиднелся Второй мост и домики Бринеровки вразброс, казаки съехали на грунтовку, углубляясь в тополиную рощу.
За нею открылись дома и огороды, узкие зелёные улочки, больше похожие на ухоженные аллеи. Броневик затормозил, пуская клуб пара,16 и Марина крикнула:
– Стой!
Таксомобиль резко затормозил. Оставив Паратова расплачиваться, Облонская рванула к казакам. Хорунжий как раз выходил навстречу гомонившей толпе, в которой местные жители перемешались с военными. Дачники сжимали в руках топоры, косы, лопаты даже, а казаки сдерживали их напор, ведя под руки мужичка средних лет в странных шароварах с надписью «Reebok», заправленных в блестящие синие сапоги, вроде как из каучука. Весьма объёмистое чрево ходока прикрывала растянутая грязноватая майка с большой семёркой и бледными буквами, складывавшихся то ли в имя, то ли в фамилию RONALDO.
На самого мужичка жалко было смотреть – бледное, перекошенное лицо, блуждающий взгляд, растрёпанные волосы.
Ноги его от ужаса, от оторопи подкашивались, но крепкие казацкие длани удерживали ходока.
– Просьба сохранять спокойствие! – покрикивал молоденький подхорунжий. – Не напирать!
Завидев старшего по чину, он подскочил, молодцевато бросая руку к лихо заломленной фуражке.
– Ваше высокоблагородие! – звонко отчеканил он. – Задержали ходока!
– Вижу, – проворчал есаул. Обернувшись к Марине, он ухмыльнулся: – Ну, што? Берете? Вроде как, ваш подопечный!
– Беру, – кивнула Облонская, обшаривая взглядом трясущегося мужичка. Губка ее дернулась, выдавая брезгливость. – Еще что-нибудь было при нем?
– А вота! – пробасил пожилой казак с окладистой бородой. Он вынес яркую сумку и осторожно положил на траву. В сумке звякнуло.
– Илья.
Паратов присел на корточки, мигом обыскав ручную кладь, но ничего, кроме пары пустых бутылок из-под пива со странным названием «Клинское», не нашел.
– Кто был свидетелем явления? – строго спросила Марина.
– Я! Я! – послышались взволнованные голоса. – Да мы все, почитай, свидетели!
Облонская указала на женщину в строгом синем платье с кружевами, и та затараторила:
– Рамка такая образовалась вдруг, прямо над огородом соседским! Голубая вся, и светится, а потом будто кто окошко отворил – прямо в воздухе висит, а за ним… Господи пресвятый! Машина такая, вроде паровика, желтая вся, костер горит, музыка откуда-то, а потом этот появился, – свидетельница указала на сжавшегося ходока. – Он спиной ко мне шел, Лёху какого-то окрикивал, да так и вывалился – прямо на клубнику! Помял всю, проклятый…
– Спасибо большое, – серьезно сказала Марина, и подала знак казакам, не отпускавшим ошалевшего мужичонку: – Проводите нас к речке поближе, приватности ради.
Оглядев взволнованную толпу, она вздрогнула, заметив давешнего «прожигателя». Мужчина в пальто перехватил ее взгляд, и отвел глаза.
– Марина Васильевна! – позвал Илья.
– Иду, иду, – недовольно сказала девушка.
Допрос ходока ничего особенного не дал. Зовут «Кот… то есть, Костик… Тьфу, ты! Константин. Константин Попов».
Отдыхал с друзьями на речке, выпивали вместе. Шашлыки еще были, а пиво кончилось. Бросили жребий: «Кто идет за «Клинским»?»
Переквалифицироваться в «гонца Золотые Пятки» выпало «Коту». Только, вот, сбегать за «пивасиком» не вышло – оказался здесь.
– Да где ж я? – скулил мужичок, терзая майку. – Где?! Или это всё глюки? Так я и не пил почти…
– Успокойтесь, – ворковала Марина. – Все будет хорошо. Вы не сошли с ума, вы живы-здоровы. Вам просто не повезло… Или – повезло.
Ходок, вроде бы, успокоился, понурился, и вдруг резво отскочил, едва не кувыркнувшись с бережка в речку, да и задал стрекача. До казаков не сразу дошло, а вот Илья не сплоховал – бросился «Коту» наперерез, повалил мужичка.
Тот заверещал, отбрыкиваясь и неумело тыча кулаками, а после вцепился зубами делопроизводителю в руку. Теперь уж Илье пришел черед орать.
Казаки будто опомнились – навалились, споро скрутили вырывавшегося ходока, трубно ревущего и матерно поносящего всех подряд. Паратов отвесил ему ха-арошую затрещину здоровой рукой, сказав с укоризной:
– Как же можно при дамах-то? Стыдно-с!
– Илья! Да он тебе до крови прокусил! Совсем с ума сошел…
– Так-то так…
– Николай Ефремыч! Будьте так добры, передайте аптечку!
Обработав рану, Облонская перевязала Паратова, после чего велела ему срочно связаться с командором Ордена во Владивостоке, и вызвать дирижабль – не с собой же тащить ходока?
Публика эта известная… Покусает еще.
Комтурия Ордена расположилась на острове Русском, через пролив от Владивостока.
Обнесенная по периметру высокими стенами, словно маленький Ватикан, комтурия не поражала скученностью, хотя орденские спецы много чего тут понастроили.
В большом ухоженном парке расположились школа и училище, склады, торговая фактория, мастерские и лаборатории, дома и гостиницы, были тут своя гавань и причальные мачты.
Когда орденский дирижабль пришвартовался, Марина вышла на решетчатый причальный пирс почти стофутовой высоты, гудевший под свежим ветром с моря.
Дважды она прилетала сюда, в комтурию, но ни разу не спускалась на землю: отношение к Ордену у нее было сложным и запутанным – в душе уживались почтение и враждебность.
Да, все они, эти командоры с магистрами, молодцы – мир берегут, за стабильностью и благополучием смотрят, за прогрессом следят, чтоб технологии не переросли дух и нравы.
Всё это славно и просто замечательно, но она – подданная Российской империи, и не желает, чтобы Орден водил её Родину на помочах, как дите неразумное!
Опять у меня эмоции на первом месте! – покривилась девушка, и громко позвала Паратова:
– Илья! Поехали.
– А ходок?
– Без нас разберутся!
Илья посмотрел на подъезжавшие паромобили, перевел взгляд на замотанную руку, и кивнул.
– Так-то так… Поехали!
3. Российская империя, Владивосток
Стремительный паровоз, обтекаемый, как дирижабль, несся по дуге, уводя за собою вереницу вагонов. Из окна купе Антону было хорошо видно, как бешено толкаются его рычаги.
Газ, сгоравший в топке, не давал дыма, и только отработанный пар расходился тающими вихрями, обмахивая зализанную будку и чуть выпиравшие полушария тендера. Это было красиво, но и говорило о плохом присмотре в депо – видать, прокладки в конденсаторе прохудились, раз уж пара столько выходит зазря…
– Красота-то какая, етить-колотить! – проговорил Еремей Потапович, заглядывая в окно. – Лепота!
– Во-от! – затянул Уваров. – А ты еще ехать не хотел.
– Дык, ёлы-палы… – смутно сказал ординарец.
За окном, словно караван добродушных исполинов, курчавых от зелени, проходили невысокие сопки. А вот и море блеснуло, выказывая самый кончик залива.
– Ишь ты его…
Поезд то прижимался к самому берегу, то отходил, повторяя изгибы Великого Сибирского пути.17
Перед Седанкой пошли дачи, а вот и окраины показались – старые здания из тёмно-красного кирпича смотрелись солидно, с подлинно купеческим степенством.
Вторая Речка открывалась широкими мощеными улицами, по которым катили машины и прогуливались пешие. Антон подумал с удовольствием, что его надежды сбылись – Владивосток представлялся экзотичным, немного даже заморским.
Среди обычных вывесок магазинов Елисеева, Тестова или Хлудова, то и дело ярчели полотнища, испещрённые иероглифами. А во-он на той сопочке, прямо со склона, вырастают сурового вида редуты морской крепости. Левее форта синеет луковичка церкви, а правее загибает углы крыши буддистский дацан. Азия-с.
Нырнув в туннель, поезд замедлил ход, и буквально подполз к вокзалу, выстроенному в стиле русских палат.
– Приехали! – сообщил Гора, подхватываясь.
– Похоже на то, – хмыкнул Уваров.
Открыв дверцу шкафа, он снял с вешалки мундир, и облачился. Глянул в зеркало, по уставу ли сидит фуражка. Фуражка сидела, как надо.
На привокзальной площади Антона Ивановича встречали двое – мужчина лет тридцати, простоватой внешности и в партикулярном платье, с повязкой на левой руке, а также девушка редкой красоты, прилагавшая массу усилий, чтобы скрыть всё то, чем её щедро наградила природа.
– Ишь ты ее… – буркнул Ерёма.
«Неужто феминистка? – подумал Уваров, любуясь девичьим личиком, не тронутым помадой, пудрой, да тушью. – Не дай Бог…»
– Потапыч, сними пока номер в ближайшей гостинице.
– Эт-можно. Я тут одну знаю, «Золотой Рог» прозывается… Ну, как знаю? Сказывали про неё…
Но граф уже не слушал верного ординарца, его вниманием завладела девушка.
Она подошла ближе, стараясь не покачивать бедрами.
– Антон Иванович? – уточнила красавица.
– Так точно, – поклонился Уваров. – А вы, надеюсь, та самая агентесса Облонская?
– Сыскной агент Облонская, – сухо представилась девушка.
– А имя у сыскного агента Облонской имеется? – кротко осведомился начальник Региональной канцелярии.
– Марина Васильевна, – вздернул сыскной агент свой чудный носик. – Пожалуйте в машину, господин Уваров.
– С удовольствием, госпожа Облонская, – мягко сказал Антон Иванович.
Марина посмотрела на непосредственное начальство с подозрением: насмешничает оно, что ли? Начальство ей мило улыбнулось.
Региональная канцелярия Третьего отделения размещалась на Светланской, занимая весь верх добротного особняка, выстроенного в два этажа на склоне, спускавшемся к главной улице. Впрочем, со Светланской к канцелярии следовало подниматься в гору. Таков уж был Владивосток – ни единого ровного места.
Зато кабинет начальника мог порадовать душу любого бюрократа – тут и большой стол, и кожаные кресла, и поясной портрет государя – художник изобразил Александра Четвертого в пол оборота. Затянутый в полковничий мундир, император был орёл.
Правда, усаживаться за стол Уваров не стал – пока ехали, Паратов выложил всё о тетюхинских приключениях (Марина молча вела машину).
Полученные известия немало встревожили Уварова. Уж сколько лет «недвижный Китай» был закрыт для мира, варился потихоньку «в собственном соку» – большая, густонаселённая, отсталая держава. И вдруг такая активность! С чего бы вдруг?
Выслушивая сыскного агента с делопроизводителем, уточняя детали, Антон расхаживал вдоль окон, за которыми виднелись крыши домов, а дальше поднимался лес мачт – то были корабли, стоявшие на рейде в Золотом Роге.
– Занятненько… – медленно проговорил он, останавливаясь, и рукою отдёргивая штору. – Илья Петрович, я вас попрошу составить донесение в Петербург. Во-от… Определенно ничего сказать пока нельзя, но предварительные выводы сделать мы обязаны.
– Слушаюсь, Антон Иванович, – поклонился делопроизводитель. – Я могу идти?
– Ступайте, Илья Петрович.
Оставшись вдвоем с Мариной, Уваров почувствовал вдруг знакомое волнение – и не знаемое дотоле стеснение. Эта девушка влекла его – и отталкивала. Он очень надеялся, что под резкостью «младшего оперативного сотрудника», под строптивостью ее и необузданностью, скрывается обычная барышня, скромная, милая и нежная. Мечтающая о том, о чем мечтают все барышни на свете, а не о продвижении по службе и прочих скучных вещах. Похоже, однако, что Облонская думает обратное…
«Сейчас я ей улыбнусь!», – подумал граф. Девице это страшно не понравится, вот потому-то и охота подразнить ее…
– Спасибо за письменное донесение и устный доклад, Марина Васильевна, – проговорил он бархатным голосом. – Вы потрясающая девушка!
Облонская выпрямилась стрункой.
– В смысле? – вопросила она.
«На меня гневаться изволят», – мелькнуло у Антона.
– Вы – самый красивый сыскной агент в Третьем отделении, – с чувством сказал Уваров, растягивая губы в обаятельнейшей из своих улыбок.
– Антон Иванович, – заговорила Марина, сдерживаясь, – следует ли понимать вас так, что в женщине вы цените, прежде всего,
внешние данные, а не ее способности?
Граф посмотрел внимательно и чуть насмешливо.
– Да, внешность для меня – главное в женщине, – честно признался он.
Тут терпение Марины оказалось на исходе. Резко развернувшись, она шагнула к двери, но ее догнал голос, в котором прорезались металлические нотки:
– А я вас не отпускал.
Девушка замерла, глубоко вдохнула, зажмуриваясь – и повернулась, словно по команде «кругом». Лицо у неё было холодным и бесстрастным, только голубые глаза метали убойные перуны.
Антон посмотрел на младшего оперативного сотрудника, откровенно любуясь, и мягко сказал:
– Марина Васильевна, потрудитесь завтра явиться на службу, одетой более прилично, как подобает молодой, красивой барышне, а не девочке, загримированной под Бабу-Ягу.
– Это просьба? – едва вымолвила «агентесса».
– Это приказ.
НАЧАЛО ОПЕРАЦИИ
1. Российская империя, Приморская область
На следующий день Облонская явилась в присутствие в полном блеске и цвете своей красоты.
Высокая грудь поднялась ещё выше, поддерживаемая корсажем из голубой ткани. Широкая и длинная – ниже колена – юбка, расшитая по серебряному полю голубыми цветами, подчеркивала узенькую талию, а туфельки на шпильке еще пуще удлиняли ноги, придавая изящество тонким щиколоткам.
Тяжёлый узел каштановых волос, высоко подобранных на затылке, открывал стройную шею.
– Ну, ничего себе… – растерянно пробормотал Паратов. – Мариша! Да ты ли это?!
Облонская надменно глянула на Илью, и продефелировала к Уварову.
– Я исполнила ваш приказ, Антон Иванович? – спросила она волнующим грудным голоском.
Громадным усилием воли Уваров справился с собой, и спокойно ответил:
– Вполне.
Глаза девушки, уловившей невысказанное, блеснули торжеством.
– Прошу садиться. Илья, составьте нам компанию.
Пока подчинённые устраивались, начальник смотрел в окно, не замечая пейзажей – перед ним витал волшебный силуэт девушки.
Ах, чертовка… «Сердечный укол», как французы говаривают, он сегодня точно заработал.
Не оборачиваясь, Антон сказал:
– Я навёл кой-какие справки, скоро мне должны ответить – из Четвёртой экспедиции, от местного войскового атамана, из Воздушного Адмиралтейства. Во-от… Ну, справки – справками, а три головы тоже чего-то стоят, верно? Думаю, более того, уверен, что нам всем придётся вернуться в Тетюхе – именно там каша заваривается. Вопрос: какая? – повернувшись кругом и сложив руки за спиной, он проговорил: – Марина Васильевна, вы уже побывали на месте ЧП, занимались «Тетюхинским делом» раньше – вон, доклад толковый составили… Скажите, а что главное вы углядели в тамошних странностях?
Порозовевшая от начальственной похвалы, Марина рассеянно поправила волосы.
– Слишком много ходоков, – сделала она вывод.
– Согласен, – поддакнул Илья.
Уваров кивнул.
– Спору нет, – сказал он, – ходоков там порядочно. Отчего так, не знаю. Во всем мире за год больше тысячи этих «попаданцев» задерживают. А в Тетюхе, похоже, некая аномалия присутствует – порталы чуть ли не каждый божий день открываются. Эту… э-э… флуктуацию надо исследовать, но мы-то с вами не ученые, мы оперативники. Знаете, что я вычленил во всей массе известий о событиях в Тетюхе? Самым главным мне представляется секретный груз – тот, что китайский «несун» хотел за границу переправить, да не вышло. Метеоритное вещество.
Девушка удивилась.
– Да что ж в нём особенного?
– Вот и я хотел бы знать, что! – подхватил Антон. – Я больше десяти лет кручусь в Шестой, но до сих пор не случалось такого, чтобы Орден требовал вдруг всё наглухо засекретить!
– Так-то так… – почесал в затылке Паратов. – Я ничего подобного не припомню.
– Орден с нами не делится никакими сведениями, – с досадой сказала Облонская, – вот мы и тычемся с завязанными глазами, будто в жмурки играем!
Ее реприманд пресекся коротким требовательным звоночком, потом раздалась пара сигналов вдогонку. Стеклянная труба пневмопочты, окованная медными обручами, словно выдох сделала – в приемный лоток скатилась цилиндрическая капсула. Чуть погодя звякнули еще две.
– Мило! – хмыкнул Илья.
– Да уж, – кивнул Уваров, живо откупоривая «посылки».
Внимательно прочитав и перечитав почту, он запалил крученые листки, дал посланиям разгореться и бросил их на жостовский поднос.
– Новости интересные, – медленно проговорил он, – хотя мало что нам дают. Того «несуна», что волок метеоритное вещество, дознаватели Ордена допросили со всем тщанием, однако, как и следовало предположить, он всего лишь курьер, а курьера не ставят в известность о сути тайны, в кою он вовлечен. Во-от… Но кое-что вызнать удалось-таки. «Несун» утверждает, что «больсой насяльника», которому все кланялись, сам его посылал. Стало быть, груз важный. Самое же интересное в том, что этот «насяльника» – белый, как мы, то бишь европейской наружности. Во всяком случае, с «несуном» он говорил по-русски.
– И правда, – хмыкнул Паратов, – интересные дела!
– И еще один момент… Хм. Еще один груз на наши шеи, я бы сказал. Китайцы увели из Воздушного Адмиралтейства чертежи так называемого ПВРД – пульсирующего воздушно-реактивного двигателя, работающего на газе и воздухе… Или на газе и кислороде… В общем, как-то так. Главное, скорости тому же аэроплану ПВРД способен придать вдвое больше, чем обычный пропеллер, а то и втрое!
– Ого! – впечатлился Илья.
– Вот именно. Правда, тут уточняется, что китайским агентам удалось вынести не сами чертежи, а лишь наброски к ним, но это сути не меняет – умный спец додумает то, что упущено, исправит возможные ошибки, и…
– …И будет нам новая головная боль, – сумрачно заключил делопроизводитель.
Антон кивнул.
– Остальное, – он помахал рукой над сгоревшими письмами, разгоняя дым, – несущественно. Кое-какие выводы я сделал, но пока умолчу о них – рано гипотезы измышлять. Во-от…
Руководство я в известность поставил, но помощь нам обещают не раньше, чем пару суток спустя. Столько времени терять мы не вправе, а потому «обождем» опергруппу на месте. Может, и узнаем чего. Ну, что, дамы и господа? Собирайтесь!
– В Тетюхе? – деловито спросил Илья.
– В Тетюхе!
До поста Святой Ольги добрались на гидросамолете – флотские подкинули. За два часа полёта рёв паровых турбин и мелкая дрожь от пропеллеров изрядно приелись и графу Уварову, и троим членам его маленького отряда (в качестве подкрепления штабс-капитан и ординарца своего прихватил).
От Ольги до Тетюхе-Пристани прокатились на катере, обозревая скалистые, обрывистые берега, поросшие дубняком, а там сели в маленький пассажирский вагончик узкоколейки.
Марина продолжала пленять, хоть и переоделась в строгое дорожное платье. Илья был очень органичен в чёрной форме инженера-путейца, а Уваров с Горой изображали скучающего франта и его расторопного слугу.
Клубный пиджак с двумя рядами серебряных пуговиц, да нашейный платок Антону очень даже шли, а Еремей Потапович будто родился в ношенной солдатской гимнастерке, да жилетке.
Поезд торопливо стучал колесами, минуя Владимиро-Мономахово.18 Уваров лениво огляделся. Вагон почти пустовал, только две кумушки оживленно делились рецептами солений, а в дальнем углу дремал молодой мужчина в черном пальто.
– Слушайте сюда, – негромко сказал Антон, и достал из внутреннего кармана пару фотографий. Обе изображали одно и то же лицо – китайца средних лет с жидкими усиками, опущенными скобкой по уголкам жесткого рта. – Это тот самый «несун», по-китайски его звать Ван И, так что наши мигом перекрестили его в Ваню. Ваня Хунхуз – так его кличут. Обычный контрабандист… Был. Пока кто-то его не надоумил та