Слепой против Бен Ладена бесплатное чтение

© Составление. Оформление. ООО «Харвест», 2006.

Глава 1

Окно спальни выходило во двор, и, когда на небе не было луны, а лампочка над подъездом не горела, что случалось довольно часто, в комнате царила кромешная тьма. Именно так все и было в ночь возвращения: старая луна умерла, новая еще не успела родиться, а фонарь над подъездом пал смертью храбрых в неравной схватке с юными вандалами, которым, по всей видимости, свет мешал культурно отдыхать. Фонарь печально глянул на Глеба сверху вниз пустой жестяной глазницей, когда тот, расплатившись с таксистом, поднялся по выщербленным бетонным ступенькам на невысокое крылечко и приложил электронный чип к контакту магнитного замка. Фонарь словно пытался предупредить старого знакомого о тщете подобных усилий, и верно: замок опять оказался испорченным, и железная дверь открылась сама, без усилий, стоило лишь потянуть за круглую металлическую ручку.

Самих виновников этих разрушений в подъезде не оказалось, от них остались лишь запахи табачного дыма и дешевого вина, россыпь окурков на заплеванных ступеньках да пара бутылок зеленого стекла под батареей на площадке между первым и вторым этажом. И хорошо, что ребята успели смыться: Глеб дьявольски устал и еще не адаптировался в так называемом цивилизованном мире, где не принято убивать людей из-за таких мелочей, как разбитая лампочка, загаженная лестница или некстати произнесенная дерзость.

Сейчас, лежа на спине в теплом мраке спальни и слушая ровное дыхание Ирины, он невесело улыбнулся своим мыслям. Переход из безжалостного Средневековья, где можно все, если ты достаточно силен, и нельзя ничего, если ты слаб и безоружен, в разлинованный, как тетрадка первоклассника, сложный, многоликий мир мегаполиса произошел слишком быстро. Три часа тряски по разбитой дороге в расхлябанном армейском грузовике, пара часов лета в грузовом трюме транспортного «Ила», где все лежали, раскинувшись, на брезентовых тюках, курили и молчали, стремительный бросок по скоростному шоссе на заднем сиденье генеральского «мерседеса», пересадка в такси возле станции метро, получасовая поездка по слякотным, по-зимнему серым и неуютным московским улицам и – здравствуй, новая жизнь! Вернее, старая, но успевшая за несколько дней забыться так основательно, что ее впору считать новой…

По комнате распространялся густой, изысканно-тяжелый аромат роз. Цветы были вручены, душ принят, ужин с легким вином съеден, и можно было позволить сознанию выключиться, отдохнуть, но Глеб не спешил засыпать, наслаждаясь этими первыми за долгие две недели минутами тишины и полного покоя. Он лежал на спине, дыша медленно и ровно, как спящий, и каждой клеточкой усталого тела впитывал упоительное ощущение домашнего уюта: это были чистые простыни, мягкая подушка, благоухающая розами темнота и любимая женщина, мирно спящая рядом.

За окном в ненастной декабрьской мгле медленно проехала машина. Дизельный движок урчал и рокотал так громко, что его было слышно через тройной стеклопакет, и даже сквозь сомкнутые веки Глеб не столько увидел, сколько почувствовал, как по потолку спальни прополз косой четырехугольник света фар. Тело привычно напряглось, превратившись во взведенную пружину, но дизель замолк у соседнего подъезда. Хлопнула дверца, где-то на пределе слышимости разразился противными электронными трелями домофон, и спустя какое-то время деликатно стукнула, закрывшись, железная дверь подъезда. Глеб задумался было, кому это не спится в ночь глухую, но тут же выбросил эту чепуху из головы: в этом городе по разным оценкам проживало от тринадцати до пятнадцати миллионов человек, и подавляющему их большинству не было до Глеба Сиверова и его жены никакого дела. «Я дома», – еще раз напомнил он себе и совсем уже было решил спать, как вдруг Ирина, не шевельнувшись, а лишь легонько защекотав кожу у него на груди вздрогнувшими ресницами, негромко сказала:

– Ты мне так и не сказал, где ухитрился так здорово загореть.

Сна в ее голосе не было ни капли, из чего следовало, что некоторые привычки и умения передаются от мужа к жене без каких бы то ни было сознательных усилий с той или другой стороны, как вирус гриппа или еще чего похуже.

– Ну где-где… – отозвался Глеб, постаравшись, чтобы этот ответ как можно сильнее походил на сонное бормотание разбуженного только наполовину, смертельно усталого человека. – Ты почему не спишь?

– А я сплю, – все так же негромко объявила Ирина, плотнее прижимаясь к его боку. – И ты спишь и видишь во сне, будто я с тобой разговариваю. И мне снится то же самое, так что мы квиты.

Глеб не совсем понял, что она имела в виду, но слово «квиты» ему не понравилось. Оно предполагало наличие каких-то неоплаченных счетов, обиды, какой-то бреши в отношениях, которую ему так и не удалось заткнуть купленным возле метро роскошным букетом. Да и чему тут удивляться? Разве что тому, что Ирина до сих пор не послала его вместе с его драгоценным Федором Филипповичем и их проклятой работой ко всем чертям и не принялась, пока еще не поздно, налаживать личную жизнь. Если бы такое однажды случилось, Глеб ее понял бы и, уж конечно, не осудил, поскольку искренне считал ее любовь самым настоящим подвигом – таким, на какой способна одна женщина из миллиона. А может, и одна из миллиарда…

Тем противнее было врать.

– Ну, раз уж мы оба спим, – с невидимой в темноте улыбкой произнес он, – тогда можно говорить откровенно. На самом деле, если честно, я эти две недели вовсе не работал, а отдыхал. Белый песок, синее море, голубое небо, королевские пальмы и девушки, прекрасные, как мечта. А также шезлонги, коктейли, яхты, номера люкс… ну, и все прочее, чему полагается быть в подобных местах.

– Ага, – сказала жена с непонятным удовлетворением. – Пляж, девушки, пальмы… А айсберги?

– Какие айсберги?

– Большие, белые и холодные… Вдоль всего побережья, как горы…

При слове «горы» Глеб поморщился.

– По-моему, ты действительно спишь, – заметил он. – Айсберги вдоль всего пляжа бывают только в Антарктиде. Но там не бывает ни пальм, ни отелей, ни красивых девушек.

– Зато оттуда, где все это бывает, – сказала Ирина, – люди не возвращаются с загаром только на лице и ладонях. Или ты лежал на пляже в свитере и брюках?

– Хоть бы раз ты меня приревновала, – Глеб душераздирающе зевнул. – Хоть к кому-нибудь. Значит, в пляж и девушек ты не поверила…

– Да ты и не старался, чтоб я поверила, – заметила Ирина.

– Верно, не старался. Надо было губной помадой перепачкаться, что ли…

Ирина фыркнула, но как-то не очень весело, а Глеб испытал чувство похожее на глухое раздражение: ну что это она выдумала? Что это еще за расспросы? Ведь, казалось бы, давным-давно обо всем договорились – раз и навсегда…

– Ладно, – будто угадав его мысли, вздохнула жена, – давай спать, конспиратор. Служебный долг ты исполнил, супружеский тоже, так что теперь имеешь полное право на отдых. Да я и сама устала. На работе у нас сегодня был совершенно сумасшедший день, так что…

Она замолчала на середине фразы, тихонько зевнула и через пару секунд опять задышала медленно и ровно. Глеб немного полежал молча, не шевелясь, заново обдумывая то, что уже было обдумано сотни раз, а потом негромко окликнул ее по имени. Ответом ему было лишь сонное дыхание, но он не был уверен, спит Ирина на самом деле или только притворяется, не желая продолжать бессмысленный, напрасно затеянный разговор. «Долг платежом красен, – подумал Глеб. – Вот уж действительно квиты…»

Этот короткий обмен двусмысленными репликами, похожий на прерванную в самом начале дуэль на шпагах, всколыхнул в душе старую горечь. Над потревоженным болотом воспоминаний жужжащим роем поднялись опостылевшие, назойливые, как комары, уже много лет остающиеся без ответов вопросы, и у каждого точь-в-точь как комариный хоботок торчало жалящее, ядовитое «почему». Почему у него отняли его собственную жизнь, дав взамен чужую? Почему в этой чужой жизни столько крови и лжи? Почему… А, к дьяволу!

Теперь он был уверен, что не уснет до утра, но усталость брала свое, и неожиданно для себя Глеб почувствовал, что проваливается в сон, как в бездонный черный колодец. Он падал в пустоту, кружась, как сорванный ветром кленовый лист, становясь все легче, переставая ощущать свое тело, и наконец полностью растворился в темноте. Затем темнота поредела, рассеялась, уступив место серенькому ненастному полусвету, и он увидел безрадостный и угрюмый черно-белый пейзаж, состоявший только из черных камней, белого снега и серого, повисшего прямо над головой неба…

* * *

…Они лежали среди заснеженных камней, сами заснеженные и неподвижные, как камни. Лишь очень редко кто-нибудь один медленным и плавным, почти незаметным глазу движением немного менял позу и снова застывал, сливаясь с пестрым черно-белым фоном.

Они лежали здесь долго, но рация молчала, как один из здешних камней, никто не давал отбой, не отменял приказ, и это означало, что им придется лежать здесь столько, сколько понадобится – ни больше, ни меньше.

Сырые тучи лениво клубились почти над самыми их головами, цепляясь за скалистые выступы. Время от времени из них начинала сеяться мелкая ледяная крупка, и это было хорошо, потому что снег окончательно скрадывал очертания замерших среди камней человеческих тел. Но сами тучи внушали некоторое беспокойство. Они были похожи на обыкновенный густой туман, и ничто не мешало ему опуститься еще немного, всего на несколько десятков метров. А когда это случится, всё вокруг – и те, кто лежал в засаде, и крутой, почти отвесный склон, на котором они затаились, и едва различимая среди камней козья тропка внизу – все утонет в этом мокром сером киселе, и тогда…

Тучи действительно опускались, но это происходило медленно, едва заметно – проходили целые часы, пока какой-нибудь каменный выступ, царапавший серую мглу зазубренной верхушкой, исчезал в тумане целиком, до самого основания. Где-то шли люди, которых так терпеливо ждали; они приближались к точке рандеву, о котором не подозревали, а тучи, будто находясь с ними в тайном сговоре, мучительно медленно ползли вниз по неровному каменистому склону, чтобы укрыть крутую козью тропку серой пеленой, против которой бессильна самая мощная современная оптика.

Те, кто лежал среди камней на покатом уступе, куда невозможно было попасть без специального альпинистского снаряжения, сохраняли спокойствие. Это было одно из многочисленных умений, которыми они обладали, и сейчас настало самое время его применить.

И вот внизу, на занесенной снегом каменистой тропе, которую мог отыскать лишь тот, кто знал о ее существовании, возникло движение. В окулярах оптических прицелов, один за другим беззвучно выскользнув из-за серого каменного горба, появились четверо в потрепанном полевом камуфляже. Смуглые лица до самых глаз заросли иссиня-черными бородами; у одного на бритом черепе красовалась зеленая повязка, трое щеголяли в вязаных шапочках армейского образца. У того, что был в повязке, поперек груди висела длинная винтовка Драгунова, такая же, как у тех, кто смотрел на него сверху; трое его товарищей были вооружены автоматами, у каждого на поясе болталась деревянная кобура со «стечкиным»; оптика снайперских винтовок позволяла видеть грозди гранат на поясах.

Бородач в повязке остановился, расчехлил висевший на груди бинокль и внимательно осмотрел нависший над тропой почти отвесный склон. На какой-то миг окуляры бинокля уставились прямо в стеклянный глаз оптического прицела, что смотрел на бородача сверху, но тут же скользнули в сторону, продолжая ощупывать склон: солнца не было, и прицел «драгуновки» даже сквозь бинокль на таком расстоянии выглядел просто одним из бесчисленных серо-черных пятен на белом фоне.

Наконец бородач опустил бинокль и махнул рукой своим спутникам. Один из них что-то коротко произнес, поднеся к самым губам микрофон портативной рации, и группа двинулась вперед – как прежде, гуськом, поскольку иначе по этой тропе идти было просто невозможно.

Те, кто засел на склоне, не шелохнулись, позволив вооруженным людям беспрепятственно покинуть сектор обстрела. Это была всего-навсего группа разведки, и, судя по всему, она не обнаружила ничего подозрительного. Впрочем, судить об этом было еще рано; только время могло показать, насколько совершенной была маскировка.

Место для засады было выбрано почти идеально. Как правило, разведка идет двумя группами – одна движется низом, по тропе, другая верхом, по склону. Если тропа проходит между двумя склонами, разведывательных групп соответственно становится три. Но в этом месте, если верить проводникам и данным аэрофотосъемки, склон был непроходим, и разведчикам пришлось временно объединиться. Недаром там, на тропе, их было четверо – слишком много для того, чтобы просто идти гуськом и глазеть по сторонам.

Так или примерно так рассуждали все бойцы засевшего в скалах небольшого отряда – все, за исключением одного, который, строго говоря, был тут человеком посторонним и, в отличие от остальных, точно знал истинную суть происходящего. Исходя из этого знания, он мог предполагать любую неожиданность, любую хитрость, вплоть до карабкающегося по отвесной стене, увешанного смертоносным оружием бородатого скалолаза или не менее бородатого дельтапланериста, готового в любую секунду вынырнуть из туч, поливая их позицию свинцом из ручного пулемета. Когда на карту поставлено так много, расслабляться нельзя до тех пор, пока все не кончится – так или иначе.

«А с другой стороны, – думал он, лежа на холодных камнях и глядя на тропу в прицел снайперской винтовки, – ну что тут такого особенного? Здесь ходили сотни раз – и не такие персоны, и не с таким грузом… Они давным-давно привыкли к тому, что мы воюем не умением, а числом и что армейская засада – это не меньше взвода солдат, обязательно с бронетехникой и поддержкой с воздуха… Нет, все должно пройти нормально».

В принципе, все это было правильно, но тревога его не оставляла. Армейская разведка сотворила настоящее чудо, добыв информацию, сделав возможной эту засаду, и теперь только от него и тех людей, что лежали рядом, почти неразличимые на фоне камней и снега, зависело, будет ли от этого чуда хоть какая-то польза. Он знал, что не успокоится, пока в перекрестье прицела не появится нужный человек, и еще он знал, что ждать осталось недолго: разведка никогда не удаляется от основной группы слишком далеко, все время оставаясь на расстоянии прямой слышимости.

Он не ошибся: прошло не более пяти минут, прежде чем из-за поворота тропы показались те, кого они ждали. Их было семеро, и тот, ради кого все это было затеяно, шел в середине. Невысокий, одетый, как и все остальные, в теплый армейский камуфляж, он двигался раскованно, как человек, прекрасно владеющий каждым мускулом своего тела. Он курил длинную сигарету и, скаля крупные желтоватые зубы, что-то весело втолковывал шедшему впереди долговязому угрюмому чеченцу с ручным пулеметом поперек живота. Рюкзак у него за плечами выглядел не таким тяжелым, как у остальных членов этого небольшого отряда, «Калашников» калибра 5,75 был новенький, будто только что с завода, на поясе вместо «стечкина» или «Макарова» висел австрийский «глок» в открытой кобуре. А вот граната была всего одна, и тот, кто наблюдал за тропой через оптический прицел, точно знал почему. Это было не оружие, а страховка на всякий пожарный случай.

В командах не было нужды: каждый заранее знал, что, когда и как нужно делать. Не было известно лишь количество целей да место в колонне, которое займет веселый араб; все остальное – все, что можно было предусмотреть и оговорить загодя, – было сто раз предусмотрено и оговорено. Поэтому теперь каждый взял на мушку «своего» человека и замер в ожидании сигнала.

Тонкое, как паутина, перекрестье прицела перемещалось с лица араба на грудь и обратно, палец в тонкой шерстяной перчатке нежно обвил холодное железо спускового крючка. Длинный ствол «драгуновки» с тяжелым черным цилиндром глушителя на конце едва заметно шевельнулся в последний раз и замер. Паутинная крестовина остановилась на обмотанной зеленым армейским шарфом смуглой шее, палец плавно потянул податливую сталь. Раздался короткий сухой щелчок, прицел на мгновение заволокло сероватым дымком, а когда он рассеялся, стало видно, как араб, обхватив ладонями простреленное горло, мягко, будто из него разом вынули все кости, опускается на заметенные снегом камни.

Следом ударил глухой залп, который можно было услышать только здесь, наверху. В засаде сидели настоящие профессионалы, и оружие у них в руках было настоящее, проверенное – снайперские винтовки Драгунова с глушителями для тонкой работы и безотказные «калаши» с подствольными гранатометами на тот случай, если уходить придется с боем. Сейчас они воспользовались винтовками, и там, внизу, на тропе, все это выглядело, наверное, как некое проявление гнева Божьего, словно Всевышний, устав метать громы и молнии, взял в десницу заправленный смертью невидимый шприц и принялся с завидной ловкостью делать бесшумные инъекции.

Стрелок, подавший сигнал к атаке первым выстрелом, успел еще раз спустить курок, а потом стрелять стало не в кого. Люди на покатом скалистом уступе зашевелились, снег бесшумно посыпался с их одежды слежавшимися ломкими пластами. Разворачиваясь на лету, в двадцатиметровую пропасть упали веревки, карабины замкнулись с глухим лязгом, и три фигуры в пестром зимнем камуфляже стремительно и тихо заскользили вниз по натянутым, как струны, нейлоновым тросам.

Человек, стрелявший в араба, первым коснулся шипастыми подошвами горных ботинок каменистой почвы и, не глядя по сторонам, устремился к своей жертве. Араб лежал на пропитавшемся кровью снегу, и снежинки медленно таяли на его не успевшем остыть смуглом лице. Стрелок без лишних церемоний перевернул его на спину и запустил руку под пятнистую зимнюю куртку, новенькую, явно надетую впервые. То, что он искал, обнаружилось во внутреннем кармане – теплая плоская коробочка из прозрачного пластика, внутри которой сверкало и переливалось круглое радужное зеркало компакт-диска.

«Контроль», – сказал за спиной у стрелка хриплый простуженный голос, и на тропе приглушенно захлопали пистолетные выстрелы. Ответом на один из них был короткий, сразу оборвавшийся стон. Обращая на эту будничную работу спецназа не больше внимания, чем на продолжавший сеяться с низкого пасмурного неба снежок, стрелок передвинул со спины на живот плоскую брезентовую сумку и бережно извлек из нее портативный компьютер. Серая пластиковая коробка с переливающимся яркими красками экраном выглядела на фоне диких заснеженных гор и разбросанных вокруг окровавленных трупов неуместно, почти нелепо – так же, впрочем, как и темные солнцезащитные очки, надетые ее владельцем поверх белой трикотажной маски.

Кусая от нетерпения губы, человек подождал, пока компьютер загрузится, и вставил диск в дисковод. Копирование уже началось, когда с той стороны, куда направлялась уничтоженная группа, гулко простучала автоматная очередь. Это, как и следовало ожидать, вернулась разведка, не получившая, наверное, ответа на очередной радиовызов.

Оставшийся наверху снайпер послал атакующим достойный ответ; те двое, что вместе с человеком в темных очках спустились на тропу, залегли в камнях и тоже открыли огонь. Стрелок лег на землю, прикрыв компьютер своим телом, и терпеливо дождался конца процедуры копирования. Один раз автоматная очередь вспорола снег и разбросала мелкие камешки в каком-нибудь сантиметре от его левого ботинка, но он даже не оглянулся – взгляд его был прикован к цветной полоске на экране, что росла, вытягивалась слева направо – быстро, но вместе с тем мучительно медленно.

Наконец копирование завершилось, смолкла и стрельба. Человек в темных очках, не интересуясь результатом перестрелки, извлек из ноутбука ненужный больше компакт-диск. В это мгновение на его запястье с неожиданной силой сомкнулись окровавленные пальцы. Человек повернул голову и встретился взглядом с подернутыми мутной предсмертной поволокой глазами араба, которому полагалось быть мертвым, как кочерга, но который продолжал цепляться не только за жизнь, но и за свой драгоценный диск.

– Поздно, – сказал ему человек в темных очках и ударил араба по лицу.

Сжимавшая его запястье ладонь разжалась и бессильно упала в снег, черные, как спелые маслины, глаза устало закрылись. Стрелок положил диск обратно в коробку и затолкал ее арабу во внутренний карман. После этого он закрыл и убрал в сумку ноутбук, встал с земли и огляделся.

Последний остававшийся наверху снайпер уже спустился на тропу и как раз в этот момент деловито сматывал веревку. Потерь не было; спецназовцы стояли в сторонке, каждый на своем месте, контролируя пустую тропу. Стрелок в темных очках кивнул командиру группы, который выжидательно смотрел на него, и тот подал своим бойцам сигнал к отходу. Прикомандированный стрелок задержался на месте перестрелки. На это никто не обратил внимания: у спецназовцев была своя работа, а у него – своя.

Когда последняя фигура в зимнем камуфляже скрылась за поворотом тропы, человек в темных очках наклонился над арабом и одним точным движением вырвал чеку у висевшей у него на поясе гранаты. Прежде чем нырнуть за камень, он еще успел вложить кольцо в откинутую руку поверженного врага, хотя и не знал, останется ли оно там после взрыва. Те, кто послал араба сюда, и те, к кому он шел, ожидали, что при первых признаках грозящей ему опасности гонец взорвет себя вместе с посланием. Они не могли предполагать, что первым признаком угрозы станет пуля из снайперской винтовки, и человек в темных очках очень хотел, чтобы они этого так и не узнали. Конечно, подозрения останутся, но разбитый, разорванный в клочья диск должен их хоть немного успокоить. Со временем им передадут другой, но это уже не столь важно…

Взрыв взметнул к серому небу облако желтоватого дыма вперемешку со снегом и щебенкой, мелкие осколки дождем пробарабанили по склону. Потревоженные камешки еще катились, подпрыгивая, сверху вниз, а человек в темных очках уже покинул укрытие и, поправив на боку сумку, ни разу не оглянувшись, быстро зашагал туда, где полминуты назад скрылись спецназовцы.

…Уже на границе условленного квадрата их настигли и почти взяли в клещи, но вызванная по радио «вертушка» поспела вовремя. Пилот на бреющем полете вошел в ущелье, вспахал склоны ракетами, пробороновал свинцом и засеял костями, после чего, снизившись, принял на борт то, что осталось от группы, – одного мертвеца и троих живых, из которых один был ранен в живот автоматной пулей и умер по дороге в госпиталь.

Глава 2

– Значит, говоришь, в свитере загорал… – с кривой усмешкой повторил генерал Потапчук и покачал головой. – Да, Ирину можно понять. Она наверняка устала от такой жизни. Будь я на ее месте, давно бы постарался избавиться от муженька, который может выйти за хлебом, а вернуться через год… или вообще не вернуться.

– Ну, если я не вернусь, избавляться от меня не придется, – заметил Глеб, раскуривая сигарету.

– Это как сказать, – проворчал генерал. – Это нормальный человек – инженер, учитель или там сантехник – пропадает по-человечески. Попал под машину, получил железкой по черепу, инфаркт схлопотал… А про тебя ведь и знать никто не будет, жив ты или помер. Вот и непонятно: то ли ждать тебя, то ли нет… Это, приятель, не только к Ирине относится.

– К кому же еще? Уж не к вам ли? Вы что, тоже хотите от меня избавиться? – изумился Глеб.

Федор Филиппович поморщился: это была не самая удачная шутка, и они оба об этом знали.

– Я хотел сказать, что мне тоже частенько приходится тебя дожидаться, не зная, жив ты или умер, – довольно сухо уточнил генерал.

Глеб подошел к окну и, раздвинув планки жалюзи, выглянул на улицу. Серый московский полдень, на жестяном карнизе рыхлый, тающий снег. По стеклу, оставляя мокрые дорожки, медленно сползали сырые хлопья, с крыши капало, а двор при взгляде сверху представлял собой сплошное море серо-коричневой слякоти с редкими островками грязно-белого снега на газонах.

– Чертова погода, – поделился он своими наблюдениями с Федором Филипповичем. – В такую погоду ничего не хочется – ни жить, ни умирать.

Он отпустил жалюзи, подошел к столу и включил кофеварку. Ему хотелось не столько выпить кофе, сколько ощутить его запах, наполнить им комнату, что сделало бы существование более терпимым. Если бы не Потапчук, предпочитавший всем видам и направлениям музыки полную тишину, Глеб послушал бы Гайдна, но Федор Филиппович сидел на диванчике, глядя из-под насупленных бровей с каким-то не совсем понятным выражением, и Глеб решил, что лучше повременить с музыкальной паузой.

– Ты хорошо поработал в Чечне, – нарушил молчание генерал и, вынув из портфеля, положил на стол пухлый незапечатанный конверт. – По идее, я должен был бы предложить тебе взять Ирину и смотаться куда-нибудь в теплые края на недельку-другую – отдохнуть, набраться сил, а главное, вернуть себе нормальное мироощущение.

Глеб небрежно взял со стола конверт, заглянул под клапан и бросил на подоконник – тоже небрежно, как не заслуживающую внимания безделицу.

– Это было бы славно, – согласился он. – Но в том, как это прозвучало, мне слышится некая недоговоренность. Как говорится, есть «но»… Ведь есть, правда?

– Не без того, – вздохнул Потапчук. – «Но» – это, брат, такая зловредная вещь, что без нее в этом мире вообще ничего не обходится. Ее к любому утверждению можно присобачить, и, что характерно, не ошибешься.

– Хм, – сказал Глеб, – любопытно. Никогда об этом не думал. Но… – он засмеялся и покачал головой. – Пожалуй, вы правы. Итак, что же следует за этим вездесущим «но» в данном конкретном случае? Я хорошо поработал в Чечне, но?..

– Но слишком хорошо – это уже не совсем хорошо, – закончил Потапчук. – Я имею в виду, не совсем хорошо для тебя, – добавил он, заметив, как Слепой удивленно приподнял брови. – Ты действительно очень хорошо поработал, сделал большое дело, но каждое завершенное дело может потянуть за собой новое, как каждое законченное утверждение чревато очередным «но». Стоит только вместо точки поставить запятую, как…

Он умолк, явно заблудившись в собственных иносказаниях. Глеб закурил еще одну сигарету, выключил кофеварку и только после этого пришел Федору Филипповичу на помощь.

– Вы хотите сказать, – произнес он, разливая по чашкам курящийся ароматным паром кофе, – что в этом деле вместо точки стоит запятая?

– Запятая, многоточие… К черту знаки препинания! – Потапчук отхлебнул из чашки, обжегся, зашипел, плеснул себе на пальцы, выругался и от греха подальше поставил кофе на стол. – Ты хоть знаешь, что именно перехватил?

– Скажем так: догадываюсь, – ответил Глеб, рассеянно вытирая со стола кофейную лужицу носовым платком.

– Так вот, чтобы ты не догадывался, я тебе скажу все прямо как есть, – объявил Федор Филиппович и завистливо покосился на сигарету Сиверова. – Это была свеженькая, с пылу, с жару, программа дешифровки кодированных сообщений, передаваемых через Интернет. То есть какой-нибудь бородатый подонок, сидя у себя в горах, заходит на самый что ни на есть невинный сайт, где вывешены разные красивые картинки, находит нужную – скажем, портрет морского окуня анфас или панораму Женевского озера, – скачивает ее на свой компьютер, прогоняет через эту самую программку и через пару минут вместо красивой картинки имеет пространное послание от своего руководства – подробную инструкцию по проведению очередного террористического акта или, к примеру, финансовую ведомость. Или еще что-нибудь…

– Не скажу, что это старо как мир, – заметил Глеб, пробуя кофе, – но и новым этот фокус, увы, не назовешь.

– Все верно, – согласился Потапчук. – Они пользуются этой штуковиной уже не первый год. Но тут, как и в большинстве подобных случаев, все упирается… ну, упрощенно говоря, в коды. Пока наши ребята раскалывают одну такую программу, боевики уже выбрасывают ее на помойку и пользуются новой, в принципе похожей на предыдущую, но совершенно иной по сути. А ты…

– А я перехватил эту новую программу на полпути от производителя к потребителю, – закончил за него Глеб, – да еще и ухитрился обставить все дело так, словно ее никто и не перехватывал – вроде бы хотели перехватить, но не сумели благодаря личному мужеству геройски погибшего курьера… Так? И наверное, это дало определенный результат, раз вы все ходите вокруг да около, не желая прямо сказать, в чем дело. Поганое, наверное, дело, если даже у вас язык не поворачивается…

– Наоборот, – возразил Федор Филиппович с излишним, как показалось Глебу, энтузиазмом. – Я пришел рассказать тебе о нашей большой удаче, а ты сразу – «поганое дело»… Видишь ли, ты отработал настолько чисто, что нам удалось воспользоваться твоим трофеем. Мы перехватили и расшифровали сообщение, направленное одному из крупных полевых командиров. Оно как раз касается условий финансирования на будущий год. У них там, видишь ли, возникли кое-какие спорные вопросы, и… Ну, словом, перехваченное нами сообщение содержит прямые доказательства того, что один из основных источников финансирования чеченских боевиков расположен где-то на территории Европы.

– Тоже мне, новость! – фыркнул Глеб. – На территории старушки Европы чего только нет! Понаписали законов на свою же голову, гуманисты чертовы, сами себе петлю на шею накинули…

– Про политику двойных стандартов мы с тобой сейчас говорить не станем, – прервал эту тираду генерал. – Еще мы не станем обмениваться догадками, слухами и газетными сплетнями. Благодаря твоим усилиям мы можем говорить о фактах, а они таковы, что упомянутый мной источник финансирования – это не просто анонимный номерной счет в каком-нибудь банке, умеющем хранить секреты своих клиентов, а конкретное лицо или группа лиц, которые не только регулярно поддерживают террористов деньгами, но и осуществляют прямое руководство их деятельностью. Причем, говоря о террористах, я имею в виду не только наших джигитов. Речь идет о гораздо более широкой сфере деятельности, понимаешь?

– Не вполне, – признался Глеб, ввинчивая сигарету в пепельницу с такой силой, словно давил опасное насекомое. – Пока что, товарищ генерал, мне кажется, что вы не то политинформацию для меня проводите, не то надумали поручить мне в одиночку покончить с международным терроризмом. До такого, Федор Филиппович, даже голливудские сценаристы еще не додумались.

– Они до многого не додумались, – проворчал Потапчук. – И не только они, заметь.

– Ой-ей-ей, – протянул Сиверов. – Чует мое сердце, не к добру этот разговор!

– Почему же не к добру? – изумился Федор Филиппович. – Как сейчас помню, прошлый раз, когда надо было обследовать морги в окрестностях Питера, ты жаловался на свою горькую долю: дескать, какому-нибудь чиновнику Интерпола вечно достается Европа с отелями и прочими прелестями, а ты-де только и делаешь, что обшариваешь российские помойки.

– Так ведь это же совсем другое дело, – уныло возразил Глеб. – В данной ситуации я, честно говоря, предпочел бы помойку.

– А я предпочел бы выйти в отставку, переехать за город и жить в свое удовольствие, – сообщил генерал. – Тебе, ей-богу, не угодишь! Россия тебе не нравится, Европа тоже не по нутру… Извини, в Тимбукту у меня для тебя дел нет!

– Жалко, – притворно вздохнул Глеб. – А я было размечтался… Понимаете, Федор Филиппович, – продолжал он задушевным тоном, – и у Европы, и у России имеется один общий и очень существенный недостаток: они чересчур большие. Искать то, не знаю что, и тут и там можно до конца дней своих.

– А кто тебе сказал, что тебя отправляют искать то, не знаю что? – удивился генерал.

– Я так вас понял.

– Еще бы! Ты ведь не даешь мне рта раскрыть!

Глеб посмотрел на сердитое, озабоченное лицо Федора Филипповича и решил больше с ним не пререкаться. Тем более что он и сам не знал, какой бес все время тянет его за язык, заставляя подавать ненужные реплики. Все-таки Федор Филиппович, хоть и проверенный товарищ, почти друг, одновременно являлся генералом ФСБ и его, Глеба, единственным и непосредственным начальником. Конечно, если бы они оба в данный момент были при погонах, разговор сложился бы совсем по-другому: Глеб просто выслушал бы приказ и ответил: «Есть!» Когда-то все именно так и происходило, за тем небольшим исключением, что Федора Филипповича в погонах он видел только на фотографиях, а генерал не видел Сиверова в погонах никогда. Да и приказы в ту далекую пору Глебу отдавались, как правило, не в устной форме, а в виде конвертов с инструкцией, фотографией клиента и гонораром, приносимых в условленные места курьерами, всякий раз новыми. Работа ликвидатора была проста и понятна по сравнению с тем, чем Слепому приходилось заниматься в последнее время, но ностальгии по тем дням он не испытывал. Иметь свободу принимать решения, пусть незначительную, и высказывать свое мнение, пусть оно даже не будет учтено, это все-таки лучше, чем быть бездушным инструментом, отзывающимся на нажатие кнопки.

Правда, свобода выбора предполагала ответственность за последствия. Но Глеб всегда предпочитал отвечать за себя, а не за незнакомого дядю в генеральских погонах…

– Ты пойми, Глеб Петрович, – снова заговорил Потапчук, думавший, похоже, о том же, – ведь это дело, кроме тебя, поручить некому. Послать туда обыкновенного тупого исполнителя я не могу – испортит он мне все, и не будет толку. Ситуация такова, что принимать решения придется самостоятельно, на месте, и решения эти должны быть правильными. Ну и, сам понимаешь, наша европейская резидентура для такой работы тоже не годится, потому что, помимо решений, там могут понадобиться еще и активные действия. А это такая штука, что мы рискуем в два счета остаться без агентурной сети, которая создавалась десятилетиями. Смекаешь, о чем я говорю?

– А то как же, – вздохнул Глеб. – Вот это и есть спасение мира по голливудскому сценарию: пришел, увидел, подумал секунды полторы, а потом разнес полгорода и ушел, никем не замеченный.

– Разносить полгорода не надо, – успокоил Федор Филиппович. – Я всегда ценил тебя как в высшей степени аккуратного работника. Европе и так достается от террористов. Не хватало еще, чтобы ты тоже приложил руку к ее разрушению…

– Да, – согласился Глеб, – Европа – это, конечно, не Соединенные Штаты. Вот там я бы с удовольствием что-нибудь разрушил.

– Не торопись, – утешил его Потапчук, – жизнь еще не кончилась. Даст бог, съездишь и в Штаты.

– Куплю себе стетсоновскую шляпу, – мечтательно произнес Сиверов, – из буйволовой кожи, парочку шестизарядных револьверов… И в Даллас. Эх!

– Шестизарядные револьверы – это красиво, но непрактично, – сказал Федор Филиппович. – А что касается шляпы, то придется тебе пока вместо стетсоновской довольствоваться тирольской. Такая, знаешь, с узкими полями и желательно с перышком…

– Она мне не пойдет, – возразил Глеб. – Хотя само упоминание о тирольской шляпе радует. Значит, все-таки не вся Европа, а один вполне определенный ее регион… И что это? Швейцария? Бавария?

– Австрия, – ответил генерал. – Конкретно – город-герой Вена.

– Вот уж действительно город-герой, – усмехнулся Слепой. – Пропустить через себя транзитом столько наших эмигрантов и устоять – это настоящий подвиг. С этим может сравниться разве что стойкость и героизм ирландского Шеннона.

– Аэропорт Шеннон – пункт дозаправки трансатлантических авиарейсов, следующих из Европы в Америку, – сказал Потапчук. – Тут никакого сравнения быть не может. А Вена – это Вена… Там не только наших, там всяких иммигрантов хватает…

– В том числе и арабских, и кавказских, – подхватил Глеб. – Вот за что не люблю мусульман, так это за фанатизм.

– Христианский фанатик ничем не лучше мусульманского, – сухо заметил Потапчук.

– Да я не намерен объявлять крестовый поход! – воскликнул Глеб. – Просто с европейцами, согласитесь, легче разговаривать. Вежливо осведомился, как дела, а потом врезал рукояткой между глаз, и он твой навеки. Скажет все, что знает и чего не знает. А мусульманин только плюнет тебе в лицо и засмеется: давай, мол, пес неверный, действуй! Аллах меня уже заждался… Это, наверное, потому, что у мусульман до сих пор государства религиозные, а у нас, у европейцев, – такие светские, что дальше некуда. Бога нет, а раз так, то и бояться некого, кроме того, у кого кулак больше.

– Трудно с тобой в последнее время, – пожаловался Потапчук. – Болтаешь, как… Могу тебя утешить: с мусульманами тебе дело иметь не придется. По крайней мере, вначале.

– А я думал, что еду в Вену как раз затем, чтобы присмотреться к тамошней мусульманской тусовке.

– Может быть, со временем тебе и придется этим заняться. Но пока… Дело в том, что мы не только перехватили сообщение, переданное через Интернет для наших джигитов, но и выяснили, кто его отправил.

На этот раз Глеб ничего не сказал, ограничившись молчаливым кивком. Шутки кончились, начиналась вполне рутинная работа с конкретным человеком, проживающим по конкретному адресу. Если уж Федор Филиппович заговорил об этом, значит, ехать в Австрию действительно придется – осматривать тамошние достопримечательности, сидеть в пивных, добывать информацию, принимать решения и тут же, без промедления претворять их в жизнь. И если верить Потапчуку, решения обещают быть такими, что их осуществление нельзя доверить ни тупому исполнителю, ни хваленой высокоинтеллектуальной резидентуре, которая, надо полагать, больше всего на свете боится засыпаться, засветиться и быть выдворенной из Европы на родину. Правильно, кто же, находясь в здравом уме и твердой памяти, станет рисковать таким тепленьким местечком, а заодно и собственной шкурой?

– Полагаю, – продолжал генерал, – человек, которого нам удалось вычислить, является обыкновенным посредником – получает на свой электронный адрес эти самые картинки, в которых содержится закодированная информация, и вывешивает их на определенном сайте. Вряд ли он много знает, но чем черт не шутит!.. Проследи за ним, установи его связи, контакты, потолкуй по душам, в конце-то концов… Имей в виду, что фактор времени в данном случае имеет решающее, первостепенное значение.

Тон у него был совсем не тот, что две минуты назад, когда он ворчливо препирался с Глебом, сам получая от этой приятельской перебранки нескрываемое удовольствие. Теперь это и впрямь был генерал, ставящий перед подчиненным боевую задачу, и Сиверов не стал высказывать вслух то, что думал. А думал он о том, что задача, вероятнее всего, окажется невыполнимой. Лубянское начальство можно было понять: добившись некоторого успеха, они стремились, пока не поздно, закрепить этот успех и двигаться дальше. Что же до провала, то им он ничем не грозил: такие люди, как Глеб Сиверов, тем и удобны, что имена их не значатся ни в одном списке, а значит, в случае чего можно просто забыть об их существовании…

Эти мысли не вызвали у него в душе никакого отклика: Глеб давно привык к своей «загробной» жизни и в самую последнюю очередь стремился в герои.

Федор Филиппович между тем со стариковской неторопливостью положил на колени свой потрепанный портфель, откинул крышку и начал выкладывать оттуда все необходимое: паспорт, билет на самолет, увесистую пачку цветастых, как конфетные фантики, евро и, наконец, главное – тощую пластиковую папочку, где лежал единственный отпечатанный на лазерном принтере листок с данными, которые удалось собрать венскому резиденту.

Глеб извлек из папки листок и быстро пробежал его глазами. Закончив, он хмыкнул. Данных было негусто, да и те, что были, лишний раз подтверждали только что мелькнувшую у него догадку: в Европу он скорее всего прогуляется понапрасну.

– Это турпоездка, – сказал он Потапчуку, который выжидательно смотрел на него исподлобья.

– Может быть, да, – медленно проговорил Федор Филиппович, – а может быть, и нет. Во всяком случае, я предпочел бы, чтобы ты думал иначе. Если вместо работы получится отдых, я буду последним, кто бросит в тебя камень. Только помни, что ты едешь туда именно работать, а не отдыхать.

– Постараюсь не забыть, – пообещал Глеб и, продолжая разглядывать листок, как будто там могло быть что-то, чего он не заметил сразу, потянулся за новой сигаретой.

* * *

Пауль Шнайдер посмотрел на стенные часы, а потом, словно не доверяя им, поддернул левый манжет и бросил взгляд на дорогой швейцарский хронометр. Эту нехитрую процедуру герр Шнайдер проделывал уже, наверное, двадцатый раз за последние сорок минут, но время от этого, увы, не пошло скорее. Стрелки часов прилипли к циферблату, будто намагниченные, и еле-еле ползли. Не удержавшись, он снова посмотрел на стенные часы, потом на хронометр, а потом и на циферки в правом нижнем уголке монитора, обозначавшие точное время. Показания всех трех приборов полностью совпадали, и если в точности стенных часов и компьютера Шнайдер еще мог сомневаться, то швейцарский хронометр, предмет гордости, купленный им четыре месяца назад, был непогрешим. Да и не бывает так, к сожалению, чтобы сразу трое вполне исправных часов отставали одинаково, минута в минуту, секунда в секунду…

Вообще-то, сегодня, как и всегда, спешить Паулю Шнайдеру было некуда. Работа у него была необременительная, и, по большому счету, ему было безразлично, сидеть перед компьютером здесь, в офисе, или у себя дома. Более того, офис был единственным местом, где Пауль Шнайдер мог общаться с представителями рода человеческого непосредственно, без помощи компьютерной сети. Так что в других обстоятельствах Пауль Шнайдер ни за что не стал бы поминутно смотреть на часы, изнывая от нетерпения в ожидании конца рабочего дня.

Однако сегодня был особенный день – день, которого Пауль ждал уже давно. Утром по электронной почте пришло сообщение об очередном денежном поступлении, и, произведя нехитрый подсчет, Шнайдер понял, что теперь располагает суммой, достаточной для уплаты первого взноса за небольшой домик в пригороде. Это была его давнишняя мечта, ради осуществления которой он на протяжении многих лет отказывал себе если не во всем, то во многом, не брезгуя никаким приработком. У него была неплохая работа в офисе, чистая, не слишком сложная и прилично оплачиваемая, однако без побочного заработка приобретение собственного жилья пришлось бы отложить еще лет на десять. Герру Паулю было тридцать, он был близорук, уже начал лысеть и как-то незаметно обзавелся солидным бюргерским брюшком, которое стало расти особенно быстро после того, как Шнайдер бросил курить. Женщины не баловали его своим вниманием, а время обзаводиться семьей уже наступило. Герр Пауль не без оснований подозревал, что приобретение симпатичного белого коттеджа под красной черепичной крышей сильно поспособствует росту его популярности у прекрасной половины человечества, и сейчас, когда до заветной цели было рукой подать, он с огромным трудом сдерживал нетерпение. Шнайдер уже созвонился с агентом по продаже недвижимости и условился о встрече, которая теперь занимала все его мысли, мешая сосредоточиться на работе. Он дважды перепутал бумаги, за что удостоился выволочки от фрау Меркель, своей непосредственной начальницы. Даже не поворачивая головы, Пауль ощущал на себе ее озабоченные, неодобрительные и удивленные взгляды, но все равно не мог избавиться от неотступного видения: аккуратный белый домик с красной крышей и дубовой дверью, увитый плющом.

Он столько лет мечтал об этом, что сейчас представлял себе все так ясно, словно видел наяву. Отмытые до скрипа оконные стекла весело поблескивают, отражая голубизну неба, на гладкой, без единой трещинки подъездной дорожке стоит чистенький, ухоженный автомобиль – пока что его старый «датсун», за который он окончательно расплатился только в этом году, но, если дела и дальше пойдут так же хорошо, вполне возможно, появится и что-нибудь посолиднее. Пауль Шнайдер был реалистом и не мечтал заполучить все сразу. Он двигался к своей цели постепенно, шаг за шагом, и побочный заработок, найденный через Интернет в позапрошлом году, заметно ускорил это продвижение. Машина – не дом; еще три-четыре простых, необременительных, щедро оплачиваемых выхода в сеть, и можно будет начать захаживать в автомобильные салоны – присматриваться, прицениваться, сравнивать… Выбирать.

Подумав об этом, герр Шнайдер в очередной раз задался вопросом: кто и, главное, почему столь щедро оплачивает такую пустяковую работу? Получить по электронной почте красочную фотографию смеющегося младенца, пушистого котенка или оседлавшего вершину горы старинного замка с коротенькой незатейливой подписью и вывесить ее на указанном сайте – это ведь, в сущности, вообще не работа!

Пауль Шнайдер был не настолько глуп, чтобы не подозревать за всем этим какой-то сложной махинации. Разумеется, кто-то использовал его как ширму и получал, надо полагать, доход, несоизмеримый с суммами, которые выплачивались Шнайдеру за его услуги. Герр Пауль был законопослушен и, случись такая нужда, выложил бы полиции все, что знал. Однако полиция его ни о чем не спрашивала, а состава преступления в своих действиях он не находил. В конце концов, все это могло быть частью какой-нибудь большой, продуманной и рассчитанной на годы вперед рекламной кампании…

Такое объяснение выглядело не очень логичным и правдоподобным, однако придумать что-нибудь получше Пауль Шнайдер не успел: мелодичный звонок из скрытого репродуктора известил его о конце рабочего дня. Выключая компьютер и убирая в стол бумаги, герр Пауль мимоходом подумал, что так бывает всегда: стоит ему всерьез задуматься о том, что же на самом деле представляет собой его вторая работа, как что-нибудь непременно мешает ему довести свои рассуждения до хоть сколько-нибудь приемлемого, непротиворечивого вывода. То телефон зазвонит не вовремя, то начнется его любимое телевизионное шоу, то соседка по лестничной площадке, пожилая, всегда подвыпившая фрау Мюллер, попросит отпереть вечно заедающий замок…

Спохватившись, он снова выдвинул ящик стола и переложил оттуда в портфель несколько документов, которые собирался просмотреть дома. Близилось время годового отчета, фрау Меркель не признавала отговорок, и надо было компенсировать сегодняшнее нерабочее настроение.

Застегивая портфель, он вновь подумал о таинственных картинках, которые кто-то неизвестный вывешивал через него в Интернете. В конце концов, ему было не так уж интересно знать правду: интуиция подсказывала, что правда эта может оказаться неприглядной. И что тогда? Отказаться от легкого заработка, а значит, и от нового дома, и от семейного счастья? Как бы не так! К такому радикальному изменению своих планов Пауль не был готов.

Улучив момент, когда фрау Меркель в своем стеклянном аквариуме отвернулась, занятая телефонным разговором, Шнайдер смешался с гомонящей толпой коллег и выскользнул в коридор. У него было ощущение, что начальница не прочь потолковать с ним с глазу на глаз, и этот разговор никоим образом не входил в его планы. Да, сегодня он был рассеян и допустил парочку мелких просчетов, но пусть фрау Меркель немного остынет, а завтра будет новый день, и, вдохновленный сделанным приобретением, Пауль постарается вернуть себе благосклонность начальницы…

Он спустился в подземный гараж, отпер свой потрепанный «датсун» того неописуемого желто-коричневого цвета, который его приятель Алекс Циммер шутливо называл «киндеркака», и уселся за руль, стараясь при этом как можно меньше смотреть по сторонам, чтобы не встречать насмешливых взглядов знакомых. Насмешки скорее чудились Паулю, чем существовали на самом деле; он сам об этом догадывался, но неловкость, испытываемая им всякий раз, когда приходилось на людях садиться за руль старой непрестижной машины, от этого не становилась меньше.

Двигатель, к его немалому облегчению, не закапризничал и завелся сразу, стоило только повернуть ключ. Шнайдер выжал сцепление, передвинул рычаг ручной коробки передач, плавно дал газ и выехал из гаража, напоследок помахав рукой знакомому охраннику.

В воротах ему пришлось остановиться, чтобы пропустить двигавшиеся по улице автомобили. Он сидел, подавшись вперед, высматривая просвет в потоке машин, и не замечал стоявшего на тротуаре человека в просторной матерчатой куртке, который, засунув руки в карманы, пристально разглядывал человека за рулем «датсуна». Мелкий сухой снежок падал на его непокрытую голову, снежинки застревали в густых темных волосах, скользили по темным стеклам солнцезащитных очков, надетых незнакомцем, несмотря на пасмурную погоду.

Когда машина герра Шнайдера, рыкнув неисправным глушителем, вырвалась на дорогу и пропала из вида где-то за перекрестком, человек в темных очках неторопливо закурил сигарету, выкурил ее до половины, бросил окурок в стоявшую поблизости урну и, пройдя по тротуару два десятка метров, свернул в гостеприимно распахнутые зеркальные двери секс-шопа.

Пауль Шнайдер ехал домой, чтобы успеть перекусить и переодеться перед встречей с агентом по продаже недвижимости. Он нетерпеливо подгазовывал, стоя на перекрестках, и все косился на свой швейцарский хронометр, пребывая в блаженной уверенности, что все его сегодняшние неприятности, как реальные, так и воображаемые, остались позади, в покинутом, опустевшем до завтрашнего утра офисе.

Герр Пауль даже не подозревал, как глубоко он заблуждается.

Глава 3

Агент по продаже недвижимости Эрнст Трауб снимал небольшой офис на третьем этаже старого кирпичного здания недалеко от центра города. Аренда помещения в этом районе стоила бешеных денег. В результате Траубу пришлось довольствоваться крошечным кабинетом, к которому примыкала еще меньших размеров приемная, где сидела секретарша, но он был доволен: солидный офис в престижном районе внушает клиенту уверенность, что он обратился именно туда, куда нужно, хотя в наше время куплей-продажей легче всего заниматься через Интернет. Собственно, именно так сейчас работают все, и Эрнст Трауб не был исключением. Однако обычными телефонными переговорами он также не брезговал, лица своего от клиентов не прятал и всеми силами старался поддерживать имидж солидного предприятия, хотя состояло оно из него самого да наемной секретарши, которая не выносила табачного дыма, вечно путала бумаги, ломала ксерокс и выглядела как оживший свод статей Уголовного кодекса о наказаниях, предусмотренных за сексуальные домогательства.

За сплошным, без переплета, оконным стеклом сгущались ранние декабрьские сумерки. Не вставая, Трауб протянул руку, дернув за шнур, опустил жалюзи и включил в кабинете свет. Часы на стене показывали половину шестого, рабочий день близился к концу. Сквозь открытую дверь виднелся угол стола, занимавшего собой почти все пространство крохотной приемной, и обтянутое розовой вязаной кофточкой костлявое плечо фройляйн Дитц. Секретарша была ярой сторонницей женского равноправия и на этом основании совершенно не следила за своей внешностью, полагая, что главное в ней, как и во всяком современном человеке, деловые качества, а не цвет глаз и форма груди. Увы, деловые качества фройляйн Дитц недалеко ушли от ее внешности; говоря по совести, Трауб не мог дождаться окончания ее контракта, чтобы наконец избавиться от этой сушеной рыбины с куриными мозгами и гигантским самомнением. Его так и подмывало выкинуть ее на улицу пинком в вислый зад, не дожидаясь заветного дня, но это грозило ему серьезными неприятностями – вплоть до судебного преследования, ибо фройляйн Дитц пришла к нему из бюро по найму, и до истечения срока контракта закон был целиком и полностью на ее стороне.

Секретарша поднялась с места, как будто мысли Трауба разбудили ее, и, шаркая тупоносыми туфлями на плоской подошве, вошла в кабинет. В руках у нее была папка с бумагами на подпись; это означало, что фройляйн Дитц наконец-то справилась со всеми своими делами и, в принципе, свободна, хотя до конца ее рабочего дня оставалось еще около получаса.

На всякий случай просмотрев поданные секретаршей бумаги во избежание не раз возникавшей путаницы, Трауб лихо поставил на них свою размашистую подпись и вернул папку фройляйн, которая стояла напротив, отделенная от него обширной поверхностью стола, распространяя по кабинету смешанный запах духов и застарелого пота.

– Спасибо, фройляйн Дитц, – не поднимая глаз, чтобы не видеть унылой лошадиной физиономии с недовольно поджатыми бледными губами, сказал он.

Чтобы его нежелание смотреть на секретаршу не выглядело слишком демонстративным, Трауб неторопливо и старательно, как будто совершая некое архиважное действо, завинтил колпачок дорогого паркера с золотым пером, убрал ручку во внутренний карман пиджака и только после этого поднял глаза.

– Вы можете быть свободны. У меня сегодня еще один клиент, но я справлюсь без вас.

– Вы уверены? – спросила эта селедка таким тоном, словно сомневалась в способности начальника без посторонней помощи хотя бы завязать шнурки на ботинках.

– Вполне, – бесцельно перелистывая настольный календарь, ответил он. – Этот… – он заглянул в блокнот, чтобы освежить память, – этот Шнайдер так торопится осыпать нас с вами золотым дождем, что мне приходится тормозить его, а не подгонять. Не пройдет и часа, как мы с ним заключим отличную взаимовыгодную сделку. А вы отправляйтесь домой, ваш Микки, полагаю, уже заждался. Кстати, как его здоровье?

– Благодарю вас, ему уже лучше, – немного смягчившись, ответила секретарша.

Микки был ее кот – жирная, как племенной боров, уродливая бесполая тварь отвратительной черно-белой расцветки. Трауб удостоился чести лицезреть этого монстра три или четыре дня назад, когда взволнованная хозяйка притащила его с собой на работу как живое свидетельство того, что ей срочно необходим отгул для неотложного визита к ветеринару: ее любимец страдал от жестокого расстройства желудка, явившегося, как полагал Трауб, следствием не менее жестокого обжорства. Кот сверкал глазами сквозь частые прутья переносной клетки, утробно выл, как вышедший на тропу войны индеец, и так вонял дерьмом, что после ухода секретарши офис пришлось проветривать.

– Передавайте ему привет и наилучшие пожелания, – выдавив дежурную улыбку, сказал Трауб и мысленно добавил: «Чтоб он сдох!»

Секретарша довольно долго копалась в приемной – шуршала одеждой, звенела ключами, щелкала замочком сумки, – а потом наконец ушла, напоследок пожелав Траубу удачной сделки и приятного вечера. Сказано это было таким тоном, каким обычно произносят пожелание провалиться сквозь землю. Трауб не обратил на это внимания: главное, что его волновало в данный момент, это чтобы фройляйн Дитц поскорее убралась подальше.

Как только за ней закрылась дверь, Трауб выдвинул верхний ящик стола, достал оттуда сигареты и пепельницу и с наслаждением закурил, выпустив длинную струю дыма в табличку с надписью «Не курить!», сделанной на двух языках – английском и немецком. Бравада, с которой это было проделано, ему самому показалась чистой воды ребячеством, но, в конце концов, ему было просто необходимо перебить запах, оставленный секретаршей.

Выкурив сигарету почти до фильтра, Трауб сейчас же зажег новую и, спохватившись, полез в средний ящик стола за нужной папкой, где у него лежали приготовленные специально для Пауля Шнайдера документы на несколько выставленных в данный момент на продажу домовладений. Настало время встретиться с клиентом лицом к лицу и вступить в единоборство, где каждый норовит получить побольше, дав взамен как можно меньше. Впрочем, пока этот Шнайдер не казался серьезным противником: напротив, он так торопился заключить сделку, что, казалось, был готов подписать документы, так ни разу и не взглянув на дом, который собирался купить. Впрочем, тут совесть Трауба была чиста: завалящего товара он не держал, и, коль скоро мелкие детали клиента не интересуют, почему бы не пойти ему навстречу?

Он положил папку на край стола, а потом, дотянувшись до стены, щелкнул выключателем. Под потолком загудела вытяжная вентиляция, табачный дым заколебался и лениво, будто нехотя, потянулся в прикрытую пластмассовой крышкой трубу. Хозяин конторы тщательно затушил сигарету, высыпал содержимое пепельницы в мусорную корзину и спрятал пепельницу в ящик стола. После этого он посмотрел на часы, и в это самое мгновение из приемной послышался звук открывшейся двери.

До назначенного времени оставалась еще без малого четверть часа, и Трауб невольно усмехнулся: клиенту действительно не терпелось расстаться с деньгами. Впрочем, особенно обольщаться не стоило: агент по недвижимости навидался всякого. Среди клиентов попадались порой такие типы, что и вспоминать не хотелось.

– Могу я войти? – поинтересовался из приемной неви