Бесконечное лето бесплатное чтение

Тайна двух отелей

Снег продолжал падать.

В вечерних сумерках он крупными частыми хлопьями медленно ложился на крыши молчаливых домов, на застывшие скрипучие подъёмники, на недавно прочищенную дворником дорожку от «Гилмен хаус» до «Коровы».

Однако всё бессмысленно: через час тропинки не станет, и даже не пытайся искать её следов под толщей пепельно-белых нескончаемых осадков. Наше заточение на горнолыжном курортном посёлке «Византия», спрятавшемся на высоте две тысячи метров чуть севернее Пика Данте, продолжалось. И никакие прогнозы погоды для нас не являлись утешением. Но, как сказал Август Алан, никогда не теряющий оптимизма, в мире есть два типа лжецов – политики и синоптики, и доверять кому-либо из них есть чудовищная ошибка.

Хозяин отеля «Гилмен хаус» надеялся, что совсем скоро снегопад прекратится, и все планировавшие отъезд с курорта смогут спокойно спуститься в Харвин и продолжить свои путешествия. Хотя стоит признать, что нервничал он изрядно, и скрывать у него это совсем не получалось.

Треск поленьев в камине наполнял гостиную уютом и отлично солировал в редкие и короткие паузы нашего плавно текущего разговора.

– Так что с вами произошло в «Дельфине»? – спросил Август и длинной железной кочергой стал перемешивать угли горящего очага. Необычный узор на конце её ручки приковал мой взгляд и заставил помедлить с ответом. Щупальца осьминога или какого-то кальмара оплетали её со всех сторон. Казалось, что они тянуться к чему-то или кому-то для того, чтобы проглотить.

Может быть, ко мне?

– Сложно сказать, – наконец, медленно проговорил я. – Или что-то случилось, или одно из двух, – оторвавшись от диковинного узора, я попытался перевести его вопрос в шутливое русло, процитировав известный отечественный мультфильм.

Ответ до сих пор был загадкой и для меня самого. После подъёма на «Византию» всё стало настолько нереальным и иллюзорным, что кажется, фуникулёр привёз меня в другую реальность! Привычный и знакомый мир остался где-то позади, а впереди – пугающая неизвестность.

Что это было? Галлюцинации? Или сломанный телефон действительно звонил? А это существо, что вырвалось из дверей номера на последнем этаже? Или же мне это тоже показалось? Или приснилось, и ничего этого не было?

Может, я схожу с ума?

– Наверное, ваш скотч, Август, чересчур крепок. Незначительная его доза вывела меня из состояния равновесия, вот и привиделась всякая чушь, – соврал я сам себе.

Август положил несколько поленьев в камин и снова поудобнее уселся в кресле. Было заметно, что мои слова его нисколько не убедили.

Он сделал глоток вина, и я последовал его примеру.

– Знаете, Сан Саныч, вся наша проблема в том, что мы зачастую не придаём значения очень важным вещам. Более того время от времени мы это значение приуменьшаем, – вкрадчиво ответил старик. – Хотя сами где-то в глубине души понимаем, что произошедшее приключилось с нами не случайно и неспроста. Мы боимся признаться себе в исключительности некоторых явлений этого мира, – осёкся и прервал свою речь хозяин гостиницы, обернувшись на звуки громыхания посуды из столовой.

– Которые нам кажутся невозможными и невероятными, – вырвавшееся у меня само собой продолжение фразы, казалось, осталось без его внимания…

Ведь «Гилмен хаус» был переполнен постояльцами, поэтому о возможности уединения и доверительной беседы здесь можно было забыть. По крайней мере, до окончания снегопада. Вот и сейчас, несмотря на то, что ужин уже давно прошёл, на кухне кипела жизнь.

– Да, вы совершенно правы, – снова повернувшись к огню, ответил Август, – а ведь это большая ошибка, и, как это ни парадоксально, наше единственное спасение!

Август задумался, а мой мозг, как это часто бывает, когда кто-то начинает читать мораль или пытается залезть мне в голову, объявил технологический перерыв и с треском закрыл свои воображаемые двери, после чего у меня обычно начинается продолжительный ступор, или, как я это называю, «тупнина».

Мой собеседник молчал, камин приятно потрескивал, а я глядел на совок, висевший рядом с кочергой. Его конец выглядел ещё более зловещим и производил куда более неприятное впечатление. Странное лицо мужчины с удивительным головным убором какого-то неизвестного происхождения являлось окончанием ручки этого каминного инвентаря. Сложно передать, в чём именно заключалась странность изображённого человека, но на интуитивном уровне оно вызывало неподдельные неприязнь и брезгливость.

С каким бы удовольствием я прямо сейчас, не теряя ни минуты, уехал бы отсюда. К морю… Однако, по-видимому, придётся провести ещё одну ночь в закрытом на межсезонье опустевшем отеле «Дельфин». От этой мысли я неосознанно поморщился, облизал высохшие губы и выпил ещё вина.

– Скажите, Август, что подтолкнуло вашего отца перебраться из Америки в Россию?

– Дьявольский культ и чудовища, которые захватили Инсмут, – он глядел на меня в упор с таким выражением, что однозначно определить, серьёзно ли старик говорит или шутит, было невозможно. – Как вам такая версия? Правдоподобна?

– Не, не очень, – я с самого начала разговора чувствовал, что он уже хлебнул того самого скотча, с которого вчера я так быстро опьянел.

– Ну, вот, – как бы подтвердив собственные догадки, сказал сам себе хозяин. – Честно говоря, дела у моего деда в Бостоне тогда шли не очень хорошо. Его производство доживало свои дни. Поэтому отец сначала уехал на заработки в Аркхем. Не пошло. Потом перебрался к тётке в Инсмут и занялся рыбной ловлей. Там его быстро прижали местные и, как бы это сказать, поставили ему такой ультиматум, на который пойти отец был не готов. Обстановка в то время там накалилась до предела, и туда зачастили федеральные власти… В общем он вовремя оттуда уехал в Россию. Здесь по материнской линии жили дальние родственники.

– Что произошло в Инсмуте? – я наполнил свой бокал.

– Официальная версия – война с бутлегерством, – развёл руками Август.

– А неофициальная?

Он посмотрел на меня с сожалением и хотел уже было ответить, как в этот момент его окликнули из столовой.

– Извините, Сан Саныч, нужно идти. Попридержите моё место на пару минут. Если не вернусь, смело можете говорить, что оно свободно. Сами понимаете, хлопотное это дело, – он обвёл рукой гостиную, похлопал меня по плечу и медленно тяжело зашагал на кухню.

Камин убаюкивал и успокаивал. Вдоволь насладившись его пением, я встал и достал с каминной полки пластинку Фила Коллинза.

«Another Day in Paradise» в данной обстановке была великолепна.

Когда уже совсем стемнело, и мне пора было возвращаться в отель «Дельфин», я решил подняться на третий этаж. Мне повезло, там никого не оказалось. Хотя ничего странного: библиотека же.

Зал был гораздо более внушительных размеров, чем я думал. По его периметру между оконных проёмов располагались высокие книжные деревянные стеллажи. У окон находились массивные столы со светильниками для чтения в вечернее время суток. В центре библиотеки также стояли книжные полки. Они были разбросаны в хаотичном порядке, отчего их расстановка напоминала лабиринт. Казалось, что бродить в поисках нужного тома можно бесконечно.

Помимо книг и рукописей тут и там мне попадались бюсты самых разных людей. К своему стыду я опознал лишь Эдгара Алана По и Авраама Линкольна. Многие являлись представителями разных эпох и национальностей. Я оказался удивлён, когда обнаружил среди них Николая Васильевича Гоголя. Кто-то был на отдельном постаменте, кто-то ютился посреди книжных полок. Некоторые гордо взирали на посетителей библиотеки с комодов и подоконников. Как будто ходишь по кладбищу, а не по хранилищу бессмертных человеческих мыслей и идей – столько мёртвых увековеченных в скульптурах личностей находилось в безлюдной библиотеке.

Среди картин, украшающих редкие куски пустующих стен, я узнал работы Ван Гога, Гойи, Дали, неприятную «Американскую готику» Гранта Вуда. Остальные полотна были мне неизвестны и изображали в основном антропоморфных фантастических существ.

Среди прочего на отдельных полках, а где-то вместе с книгами и рукописями, попадались диковинные безделушки и украшения, статуэтки и совсем непонятные своим назначением изделия. Некоторые вещи имели явно восточное или азиатское происхождение. Иные были сделаны из таких материалов, названия которых я просто не знал.

В общем и целом библиотека Августа больше напоминала музей. Сама подборка книг говорила об этом. Здесь не было современных изданий, наоборот, присутствовало ощущение, что вокруг много древних и редких экземпляров. Об этом свидетельствовал внешний вид книг и неизвестные имена их авторов.

Вдоволь нагулявшись, я остановился у большого резного деревянного шкафа с внушительным замком прямо посередине стеклянных створок. Полки были заставлены старыми непонятными книгами и рукописями. Из числа хранящихся там томов я разобрал «Liber-Damnatus» Джозефа Карвена, «… Kulten», вроде бы, какого-то фон Юнца, «The King in Yellow» Чемберса. На русском названий не было. Помимо английского и немецкого было множество других языков, прочесть которые я не имел возможности. Где-то корешки отсутствовали напрочь, отчего книга оказывалась для меня безымянной. Некоторые были настолько тонкими, что просто лежали поверх составленных ровными рядами книг.

На нижней полке валялось несколько тетрадей или что-то подобие журналов, а также стопка старых газетных выпусков и отдельно торчащих вырезанных из них статей. Все они были также на английском: «Arkham Advertiser», «The Boston Globe», «The Insmouth Leaflet» – пожелтевшие страницы, датированные 20-ми и 30-ми годами прошлого века.

Как обычно случается, всё запретное становится неимоверно желанным. Присев, я обнаружил, что будь у меня что-то длинное и тонкое, то мог бы попробовать подтащить к дверцам ближайшую ко мне тетрадь и вытащить её через щель между створкой и корпусом шкафа. Оглядевшись вокруг, решил, что самым подходящим инструментом станет линейка, найденная мной на одном из столов.

Не прошло и пары минут, как древний изъеденный временем журнал оказался у меня в руках. Он являлся не чем иным, как дневником. Написанная от руки крупным размашистым почерком с регулярной датировкой рукопись была на английском. Этот факт меня расстроил, учитывая мои скудные познания в этом языке. Я открыл её на первой случайно попавшейся странице.

При беглом осмотре смысл текста остался для меня загадкой, однако некоторые слова в нём заставили меня насторожиться: никто без надобности не будет употреблять в тексте дьявола… Окинув взглядом строки ещё раз, я понял, чем займусь сегодняшним вечером. Вряд ли кто-то заметит отсутствие здесь этого журнала. Почитаю, а завтра верну. Не вечно же перечитывать Сэлинджера. К тому же интересно, какой смысл хранить эту выцветшую рассыпающуюся тетрадь под замком?

Я пролистал тетрадь и среди страниц обнаружил вырезку из газеты. Беглое чтение на английском никогда не было моим коньком, поэтому изучение этого фрагмента я также отложил на вечер. Прочтём перед сном. Если в «Дельфине» снова не произойдёт ничего… необычного.

Отгоняя от себя пугающие образы, я сложил газетную статью и засунул её в тетрадь, как вдруг понял, что кто-то идёт.

Шаги были размеренными и тяжёлыми. Я слышал чьё-то громкое дыхание. Моё мгновенное оцепенение сменилось стремительным осознанием необходимости действовать. Не мешкая, я спрятал тетрадь в задний карман джинсов, быстро отошёл от таинственного шкафа, для того чтобы не вызвать лишних подозрений, принял самый что ни на есть праздный скучающий вид и стал ждать того, кто же появится из-за угла.

Несколькими днями ранее…

Как я познакомился с китайцами

Кто я такой на самом деле? Каково моё предназначение? Для чего дана мне эта жизнь?

Эти вопросы мучают меня на протяжении всего моего существования и особенно теперь, когда на горизонте маячит тридцатилетие.

Каждое утро восходит солнце, каждый новый день приносит нам свои радости и горести, событиями и делами наполнены наши ежедневники, мысли и глаза. И все люди знают, что им нужно делать. Знают своё место в этой жизни и свой путь. Секунды множат годы, и лишь один я до сих пор ничего не знаю и не понимаю. Сижу на берегу реки под названием «Жизнь» и смотрю на неё с любовью, заворожённо, но безучастно. Где-то там мои счастливые друзья строят себе уютные дома, покупают машины, заводят детей. Где-то там – мои родители, надежд которых я пока не оправдал. Где-то там, наверное, и моя жизнь. А я здесь, вне течения, смотрю им вслед и вижу, как они всё дальше и дальше удаляются от меня.

Я уже давно не спал. Часы показывали девять утра. За годы, проведенные в этой квартире, набежали целые дни, потраченные мной на игру в гляделки с потолочным вентилятором. Его звучание и вращение всегда завораживали меня. Как писал какой-то невеликий поэт: «И вверх смотрел на потолок и видел звёзды».

Я встал и подошёл к окну. Воскресное утро. Белоснежный девственный городской пейзаж. Все следы присутствия человека на земле скрыты под зимним покрывалом. Даже чёрные деревья парка стали белыми. Неизменными оставались лишь высотки, автобусная остановка, фонтан, детская площадка и пара машин, припаркованных у подъезда. Медленно падал снег. Было сказочно…

Со стороны центра осторожно проплелась машина. Следом за ней скрежетал и сыпал искрами трамвай. Я отвернулся.

Если бы квартиры были живыми существами и обладали интеллектом, то, вероятно, эта старушка сейчас смогла бы прочесть в моих глазах вопрос: «Что я здесь делаю?». Я же, в свою очередь, каждый раз, шагая по её длинным коридорам, различал в тишине недоумевающее: «Кто ты такой?».

Я кое-как поставил чайник кипятиться и пошёл в душ.

Кто-то скажет: всё в этом мире закономерно, и мы сами пишем свою судьбу, каждый день совершая выбор и поворачивая свою жизнь направо или налево. Отчасти согласен с этим. Я далеко не фаталист. К тому же, мой отец всегда говорил мне: если у тебя что-то не получается, то только от того, что ты прикладываешь слишком мало усилий. Он считал, что человеку всё по плечу – при условии, что человек действительно желает этого. Поэтому съёмная «двушка» за 25 000 рублей в месяц и должность низшего руководителя в области маркетинга – результат моих собственных трудов. «И лени», – добавил бы отец.

Однако вопрос не в том, ПОЧЕМУ я такой. Легко восстановить цепь событий, составляющих мою жизнь, чтобы прояснить все поступки и их мотивы, которые привели меня сюда. Я не понимаю другого: КТО я такой. Не чувствую себя счастливым настолько, чтобы отказаться от поиска ответа на этот вопрос и, отбросив все гнетущие мысли, нырнуть в эту реку с головой, как все мои друзья. Я на берегу и, по-видимому, не очень-то счастлив. И не оттого, что недоволен жизнью. У меня достаточно денег, есть машина, жильё, я регулярно отдыхаю и занимаюсь спортом. У меня лучшие родители. Просто всё это чужое. Или я чужой всему этому.

Выйдя из душа, я услышал, что звонит домофон.

– Алло! – утро воскресенья – не самое подходящее время для визитов, подумалось мне.

– Прислушивайтесь к предложениям незнакомцев и трижды подумайте прежде, чем внимать советам друзей, Сан Саныч. Может, тогда и поймёте что-то, – проговорил в трубку непонятного рода голос и замолк.

– Что? – молчание.

Я повесил трубку. Совсем рехнулись. Раньше хоть под видом почты просили в подъезд пустить рекламу раскидать, а сегодня совсем чушь несут…

Выдыхая негодование, я сделал себе кофе и сел за бар…

Почему за бар? Потому что в этой квартире не было привычного обеденного стола, и я завтракал и ужинал за высоким длинным столом, похожим на барную стойку. Здесь не было книжных шкафов, поэтому мои книги разбрелись по всей жилплощади кто куда. Здесь не было хорошего рабочего письменного стола, поэтому кабинетом мне служила одна из спальных комнат с небольшим туалетным столиком без зеркала (я его снял), шкафом для одежды и деревянной кроватью. Здесь не было камина. Его и не могло быть на девятом этаже многоквартирного дома. Но от этого не легче. А отсутствие камина круглогодичной жарой и духотой не восполнить, ибо его притягательная прелесть вовсе не в том, что он производит тепло. Здесь был сломанный электрический чайник, с которым у меня ежедневно возникали баталии, стоило мне захотеть выпить чего-нибудь горячего. Это утро не стало исключением.

Конечно, следовало купить новый. Но я не хочу. Ленюсь? Жалею денег? Нет. Почему-то я легко переношу подобные неудобства. У меня нет так необходимого мне спортивного турника. Нет полок для обуви и книг. Нет телевизора… И нет желания приобретать всё это. Пусть даже для себя.

Это не мой дом. Им не может быть квартира. Тем более чужая. Пока я не построил и не обрёл свой собственный дом, мне необходимо где-то жить. Поэтому сейчас я здесь и, в общем-то, ни на что не жалуюсь: спортом я занимаюсь регулярно, любимые телепередачи не пропускаю и горячий кофе пью ежедневно. Д.В., хозяин квартиры, говорит, что я идеальный постоялец: вовремя плачу аренду, бережно отношусь к мебели и вещам (чайник я застал уже сломанным), поливаю цветы, поддерживаю необычайную для холостяка чистоту и порядок. Единственное его замечание касалось расположения книг в доме. Я объяснил: невозможность уловить строгий порядок, в котором пребывают книги – это, извините, ваша собственная проблема. Ведь кто знает, в какой момент и в какой части квартиры мне приспичит прочесть Оруэла или Брэдбери?

Молоко оказалось кислым, а кофе – совсем испорченным. Раздосадованный этим, я взял книгу, которая лежала рядом на столе. Из неё высыпалось несколько писем на русском, английском и китайском, вдобавок – открытка с иероглифами и фотографией парка в азиатском стиле, с хижиной и круглой дверью в ней. Книга была написана Харуки Мураками и называлась «Медленной шлюпкой в Китай». На обложке изображены закатные туманные холмы, отражающиеся в реке, крохотная лодка с человеком и надпись: «…сяду на каменные ступени в порту и подожду, когда на чистом горизонте появится медленная шлюпка в Китай». Я помню, как меня поразили название этой книги и эта надпись на обложке.

Так я впервые познакомился с творчеством Харуки Мураками.

А когда я впервые познакомился с китайцами?..

Я собрал навеявшие на меня воспоминания письма.

Будучи магистром филологического факультета Йоханнесфельдского педагогического университета, я подрабатывал в Центре международных отношений. Занятий было уже немного, всего несколько пар в неделю, поэтому времени для заработка оставалось достаточно, даже при условии усердной стабильной работы над диссертацией. Я был чем-то вроде секретаря «принеси-подай», исполняющего всю бумажную работу для нужд центра и преподавателей. Платили мало. Иногда, даже редко. Спасала повышенная именная стипендия Эрнста Теодора Амадея Гофмана «за учебные и спортивные достижения», которая превышала мою тогдашнюю заработную плату. Впрочем, я всё равно жил один, тратиться было особо не на что.

В то время я мечтал о карьере учёного, который пишет научные работы, совершая открытия, утверждая гипотезы и опровергая мнения других. Моё идеальное будущее воплощалось в образе этакого мудрого, многое пережившего, но при этом добродушного старичка в твидовом пиджаке с чуть заметным брюшком и трубкой во рту. Хотя я уже тогда начинал чувствовать всю элитарность науки и оторванность её теоретической части от реальной жизни подавляющего большинства людей, пусть они и пользуются её вещественными воплощениями, стоящими на полках магазинов и аптек. Понимал, что молекулярная физика и литературные архетипы одинаково далеки от наших каждодневных дел и обязанностей.

Мне очень повезло с темой моего исследования и научным руководителем. Тогда я не понимал, как можно посвящать свою жизнь рассмотрению фонем, суффиксов, диалектов и истории языка. Лингвистика вообще давалась плохо: древнерусский, старославянский, греческий и латинский прошли совсем мимо меня. Помимо родного знал лишь английский, да и то посредственно. Таков результат учёбы в школе. Мне никогда не нравилась преподаватель по английскому, иногда я вообще не понимал, чего от меня требуют.

Помню задание: сочинить текст о самом себе и рассказать у доски. Я говорил о спорте, родителях, музыке, книгах – о чём угодно, кроме любви к английскому языку, разумеется. Свой рассказ я закончил словами: «It is my choice. It is my life». Учительница посмеялась и поставила «три».

Зато я любил читать, а так как преподавателем русского языка и литературы был один и тот же человек, то и русский приходилось любить тоже. И я искренне старался. По обоим предметам у меня были твердые «четвёрки». Временами, впрочем, моя оценка по языку смещалась в сторону «тройки», и по окончании школы, в признательность за наставничество, я пообещал Е.В., что буду работать над русским и выучу его. За два первых года университета я достаточно продвинулся в этом направлении, но… Словно ученик у доски, которого спрашивают, выучил ли он урок, могу сказать сейчас: «Ну, я УЧИЛ…» (акцентируя внимание на процессе, а не на результате). Хотя большинство педагогов подтвердит: едва ли можно ВЫУЧИТЬ наш богатейший язык на все 100%.

На третьем курсе я выбрал направление литературоведения. Поскольку с русской прозой и поэзией я познакомился в школе и до сих пор пребывал под впечатлением от её беспросветной скорби и мрачности, меня гораздо больше интересовала литература зарубежья. Тема моих исследований, подсказанная научным руководителем, звучала так: «Образ Крыма в литературе первой трети XIX века». С тех пор я влюбился в этот полуостров и за шесть лет изучения совершил четыре поездки туда, общей продолжительностью более двух месяцев. Моя диссертация разрасталась и к моменту защиты насчитывала около трёхсот страниц, включая приложения. Я с горечью воспринял новость о том, что её необходимо сокращать, и был удивлён, узнав, что для кандидатской диссертации по литературе достаточно и двухсот страниц.

После успешного окончания магистратуры я за три месяца экстерном закончил аспирантуру, но всё это было позже…

Так вот, с китайцами я познакомился, будучи магистром первого курса, работая и преподавая иностранцам в Центре международных отношений.

В то время политический авторитет России возрос. Весь мир учитывал мнение Москвы, а также интересовался нашей жизнью – социальной, научной и культурной. Множество студентов из зарубежья ежегодно приезжало к нам, в Йоханнесфельдский университет имени Х. Х. Стевена, входивший входил в число пяти сильнейших отечественных педагогических вузов. В первую очередь иностранцев интересовало изучение русского языка и гуманитарных педагогических дисциплин.

Наступило второе десятилетие XXI века. Культуры Европы и Азии продолжали отдаляться друг от друга. Особенно во всём, что касалось взглядов на понятие «семья», на рождение и воспитание детей, на легализацию прав сексуальных меньшинств. Очень рад, что позиция Востока по этим вопросам оказалась для нашей страны ближе, каким бы плохим ни казалось текущее руководство России, и какими бы абсурдными порой ни были его решения. (Что поделать – я, как и любой русский человек, на любом этапе истории страны, недоволен существующей властью.)

Словом, политические отношения между Россией и Китаем улучшались на глазах, межкультурные связи крепли. Страны шли на сближение, что прямым образом сказалось на моей жизни в университете. Начались обмены студентами, с каждым годом – всё более многолюдные. Множество преподавателей русского языка уехало в КНР для преподавания нашего языка и культуры. Оттуда, в свою очередь, хлынул поток молодых голодных до знаний китайцев, которые чётко понимали: владение русским языком в ближайшей перспективе будет востребовано. И денежно.

Как-то раз в середине осени 20.. года я сидел за стареньким компьютером и набирал текст служебной записки в IT-отдел, слёзно умоляя заменить умирающий «комп» и заправить два принтера чернилами. Других значимых событий за последнее время не произошло. Вообще, всё, что не касалось преподавания и общения со студентами, было скучным – то есть, 95% моей работы (тогда мне редко доверяли проводить занятия).

Только что начались пары, поэтому в Центре не было ни души. Я составил документ и пытался послать его на подпись в новомодной, лишь в этом году введённой электронной системе документооборота.

Тут в дверь постучали. Я выглянул из-за компьютера.

В кабинет робко вошла девушка азиатской внешности с тёмными аккуратно собранными волосами, в длинной смешной розовой курточке. Она молча стояла и улыбалась, глядя на меня.

Как я узнал позже, она уже владела английским, но совсем не говорила по-русски; я же к тому времени бросил попытки ВЫУЧИТЬ русский и напрочь забыл английский. Но в тот момент мы не перебросились и словом. Я снова нырнул за компьютер, вот и всё.

Так началось наше знакомство с Тянь Чи.

Лифт не спеша опускал меня с девятого этажа – на землю. Снег всё также продолжал медленно падать, засыпая только что оставленные кем-то следы. Пока прогревался двигатель автомобиля, я, вооружившись щёткой, смахивал снег со своего Фольксвагена и думал: какая всё-таки интересная эта наша жизнь. Мы годами можем не общаться со своими родными братьями и сёстрами, не находя общих точек соприкосновения, и в то же время чувствовать близость и духовное родство с чужим человеком, обладателем иного менталитета, родившимся на другом конце земного шара

Семь лет назад Тянь Чи писала мне те самые, выпавшие из книги, письма. Сегодня я должен был забрать её из городской Йоханнесфельдской клинической больницы.

Что произошло с Тянь Чи?

В то время мы обменивались письмами для того, чтобы подтягивать её русский. Это была моя идея – человека, прослушавшего всю историю и теорию литературы и прочитавшего уйму романов, герои которых писали друг другу письма. Я и сам всегда считал, что писать полезно (по крайней мере, мне): это заставляет глубже погружаться в проблему, больше размышлять и наиболее логично излагать свои соображения. И уж точно эпистолярный жанр должен жить в наше время, в этот век цифровых технологий, когда ручки и блокноты стали продаваться реже. Да и книги, я думаю, тоже.

Так или иначе, для Тянь Чи это тоже было полезно.

В число моих обязанностей входило посещение общежития, где проживали наши иностранцы. Там я иногда проводил занятия, но чаще отлавливал злостных прогульщиков и проверял порядок и чистоту в комнатах. Конечно, для исполнения последней функции существовали поочерёдные дежурные из числа самих студентов и комендант общежития. Но контроль – такая штука, которой не может быть СЛИШКОМ много, тем более – в этой интернациональной общине. Всегда находился кто-то, кому хотелось повеселиться как следует именно сегодня. Если что-то можно было сломать, оно обязательно ломалось. Всё, что можно было нарушить – нарушалось.

Помню своё изумление и ужас, когда я побывал в комнате №221 у четырёх первокурсниц из Китая: казалось, что это совсем не жильё девочек-подростков, а ночлежка гангстеров из какого-нибудь криминального боевика. Впрочем, до такого бардака и крайней антисанитарии даже бандиты бы не дошли…

Кто-то из преподавателей сказал: «У всех арабов и китайцев без исключения отсутствует понятие чистоты и порядка!». Это не так. На старших курсах они более чистоплотны. Вообще, мой опыт проживания в общежитии с русскими подсказывает, что наличие мозгов в голове никак не связано с национальной принадлежностью. Записи в дисциплинарном журнале это подтвердят. Если и искать какие-то общие тенденции и взаимосвязи, то порядочность у студентов зависит от их возраста, и неважно, штамп какой страны стоит в их паспорте.

Спустя некоторое время порядок в двести двадцать первой поселился навсегда. Тянь Чи была одной из четырёх девчонок, живших в той комнате.

Выяснилось, что мы ровесники. После окончания четырехлетнего бакалавриата филологического факультета Сычуаньского университета, она поступила к нам на первый курс магистратуры, чтобы продолжить изучение русского языка. В первое время она часто заходила в Центр международного сотрудничества, и мы подружились. Обменивались письмами, ходили на прогулки. Иногда она просила позаниматься с ней дополнительно в одной из свободных аудиторий общежития.

Россия для неё была другим миром. Она говорила, что у нас нечего купить в продуктовых магазинах – ведь невозможно же вечно есть картофель и макароны! Ей не нравилось качество нашей одежды. Она была шокирована низким уровнем жизни и зарплатой преподавателей. Её угнетали обшарпанные стены и исписанные парты университета, где в то время не было компьютеров, интерактивных досок и мониторов везде, куда ни глянь. Тем более, не было бесплатного WI-FI.

И в то же время ей нравилась (как она сама говорила) по-деревенски спокойная и размеренная жизнь нашего «одноэтажного миллионника». Нравилась природа нашей средней полосы, нравились люди – и местные, и другие студенты из-за рубежа.

В том уже далёком 20.. году ей нужна была поддержка. Нужен был друг, которым стал я.

Мы оба были «в себе» – кто-то называет таких людей интровертами. Наша внутренняя жизнь была в миллион раз богаче той, что окружала нас. Нас переполняли одни и те же фундаментальные размышления, далекие от тусовок и дискотек, денег и карьеры, секса и наслаждений. Всё окружающее казалось нам лишь декорациями, которые подобрал для нас невидимый режиссёр, да и то лишь потому, что ничего более подходящего не нашлось.

Первое время Тянь Чи было непросто в России. Она оставалась очень скромной, зажатой и малообщительной, даже несмотря на то, что её окружало много студентов из Китая, да и число её русских друзей постепенно росло. Казалось, она стеснялась самой себя. В ней сильно чувствовалось традиционное восточное воспитание, что особенно было заметно на фоне русских студенток. Хотя остальные китайцы, которых я видел тогда в университете, были по сравнению с Тянь Чи куда более раскрепощены и общительны.

Таким она была человеком. Добавьте к этому всю новизну обстановки, резкую перемену климата, чуждую культуру вокруг. И не забудьте, что никто из преподавателей не говорил на китайском и почти никто – на английском (большинство из них было «в возрасте» и за модными тенденциями не следило). Надеюсь, теперь ясно, в каком положении находилась Тянь Чи?

Я старался скрасить её первые месяцы на новом месте. Она жаловалась мне в письмах, что ей совсем не даётся русский язык, что жить вчетвером в одной комнате и при этом оставаться красивой тяжело, что она хочет чаще бывать одна, но в общежитии это невозможно. Она долго привыкала к зимнему холоду, но, по её словам, на всю жизнь осталась очарована снегом, который впервые увидела в России.

Я рассказывал ей о своих повседневных университетских делах, увлечении футболом и занятиях музыкой. Наряду с обсуждениями обыденной жизни мы размышляли о культурах наших народов, о религии, истории и современной политике России и Китая, затрагивали вопросы смысла жизни и поиска своего собственного пути в ней. Последнее нас особенно волновало. Казалось, что у нас обоих был талант – или проклятие – находиться одновременно в процессе жизни и как бы «вне её». Наблюдать за всем отстранённо, но, возможно, чуть более объективно, чем наши сверстники, которых переполняли азарт и увлечённость, жажда жизни и сумасшедшего водоворота событий. Эти люди, в отличие от нас, явно не задумывались над своим предназначением. Не лежали подолгу в кровати каждое утро, глядя в потолок. И уж точно не сидели на берегу реки и не ждали, пока по ней проплывёт труп их врага.

Однажды мне даже подарили книгу с названием «Философ» и пожеланием на обратной стороне обложки: «меньше думать и больше жить». Вспоминается Александр Сергеевич Грибоедов и его «Горе от ума». Про меня! Точнее и не скажешь.

…Я стоял у пустого окна в регистратуре уже несколько минут и наблюдал, как уборщица намывала полы в вестибюле, приговаривая: «Ужасный пол! Одни разводы. Невозможно мыть. Надо же было так построить! Что за плитка…».

– Да! – подхватил я, устав это слушать. – Надо им самим вручить по швабре, чтобы попробовали, как это! А то сидят там в своих кабинетах, жизни-то не знают!

Опешив, она уставилась на меня, будто впервые заметила. А может, так оно и было, и я её напугал?

– Ужас, говорю, а не плитка!

Она продолжала внимательно на меня смотреть. Мне становилось совсем неловко.

– Молодой человек! – по её интонации я понял, что сейчас меня отчитают. – Никого нет! Сегодня выходной! Вы чего пришли? И вообще, тут намыто, не видите, что ли?

– Мне девушку забрать нужно. Её выписывают сегодня, – прозвучало как оправдание за мои ужасные ботинки, оставляющие следы на этом ужасном полу, и за сам факт моего существования на этом свете. Но у меня действительно было важное, неотложное дело!

– Её не могут сегодня выписывать. Врачей нет. Либо уже выписали, либо завтра!

– Она не больна. У неё ушибы. Зовут Тянь Чи, – я сохранял ангельское спокойствие.

– Чё?

– Иностранка. Её привезли позавчера вечером…

– Алёна что ли? С побоями-то? Да, ловко её. А кто хоть? Муж, поди? Все вы мужики одинаковые, что русские, что японцы… – махнула она на меня свободной рукой.

– Она из Китая…

Но уборщица уже не слышала или делала вид, что не слышит. Медленно, раскачиваясь, она прошаркала мимо меня через холл и, бурча себе под нос что-то невнятное: «Чтоб тебя! Попадёшь под стекло! Под стекло!», – вошла в один из кабинетов левого крыла здания. Не прошло и минуты, как появилась медсестра и из-за стойки регистрации позвонила в травматологическое отделение, чтобы Тянь Чи спускалась.

Я присел. Медсестра исчезла, а женщина продолжала мыть пол. Было заметно, что работу свою она не любит, как и всех посетителей, за которыми она убирает. Себя она тоже, казалось, любить уже перестала, как и свою жизнь, однажды ставшую безрадостной…

– Привет. Почему не позвонил? – Тянь Чи по-прежнему говорила с акцентом, хотя и с менее очевидным, чем в годы обучения. Она, как и все китайцы, растягивала слова, делая их мелодичнее и иногда добавляя дополнительные ударения. Всё такая же хрупкая и миниатюрная… Мне всегда хотелось её накормить. А сейчас – ещё и приободрить, утешить. Обнять.

Мы не виделись более пяти лет и лишь изредка переписывались. Но вечером прошедшей пятницы мне позвонила её подруга и сообщила, что везёт Тянь Чи в травмпункт – её избил на работе собственный начальник. А вот отвезти Тянь Чи обратно домой подруга уже не сможет. С просьбой сделать это она и обратилась ко мне.

В тот день врачи запретили Тянь Чи покидать больницу, поэтому мы договорились на утро воскресенья.

– Телефон на морозе разрядился, – я был очень рад её видеть. Однако моя улыбка вызвала реакцию, к которой я был не готов: Тянь Чи заплакала.

Я взял вещи из её рук и обнял. Она крепко зарылась в мою куртку. Я не заметил на ней никаких следов происшествия, но всю её до сих пор трясло. Что-то говорить не было смысла, поэтому я лишь сильно прижимал девочку к себе и ждал, пока та успокоится.

Прошло несколько минут, прежде чем Тянь Чи нашла силы оторваться от меня. За это время я несколько раз заметил, как швабра переставала облизывать пол и замирала на месте.

– Ты считаешь, что дома будет безопасно? – спросил я, когда мы отъезжали от больницы.

– На работе не знают мой адрес, – она говорила медленно, подбирая слова, и теребила застёжку сумки, лежавшей у неё на коленях.

– Ты будешь писать заявление в полицию?

– Не знаю. Может быть, нет, – Тянь Чи смотрела на сумку, но было понятно, что она смотрит в себя. Девушка больше не плакала, но была задумчива и печальна.

– Он тебе уже звонил? – мы остановились на перекрестке. Горел красный. Я посмотрел на неё.

– Да. Звонил. Много раз. Я не ответила, – она подняла глаза на меня.

Я повернулся к дороге. Мне не хотелось, чтобы она снова расплакалась. Я не стал расспрашивать о том, что произошло и по какой причине. Какой бы она ни была, этого мужчину невозможно оправдать.

У неё зазвонил телефон. Тянь Чи долго с кем-то говорила на китайском. Было понятно, что это кто-то из близких, знавший о случившемся. Во время разговора она снова заплакала, закрыв лицо ладонью.

– Кто это был? – спросил я после того, как она положила трубку.

– Помнишь Ван Жуи?

– Конечно.

– Она знает. Жуи помогла мне взять все вещи в офисе и ехать в hospital. She offers to stay with her, because she is afraid that this man may find out where I live and come to my house, – она, еле сдерживая слёзы, снова взялась за замок сумки. – What do you think about it?1

– Думаю, что это правильное решение, – я с трудом успевал за её китайским английским, но основную мысль уловил. – Только если ты и дальше будешь испытывать меня иностранными языками, то советов от меня больше не жди.

Она улыбнулась.

Ван Жуи приехала в тот же год, что и Тянь Чи. Они вместе учились в магистратуре, а потом вместе поступили в аспирантуру. Пока мы ехали, Тянь Чи рассказала, что Жуи тоже, как и ей, несколько лет назад отказали в общежитии из-за отсутствия свободных комнат, и теперь та арендует квартиру и работает в какой-то строительной фирме переводчиком и секретарём.

Мы заехали к Тянь Чи домой, чтобы она собрала с собой всё необходимое. Её съемная квартира находилась в верхней части города, ближе к его историческому центру. Я помог уложить вещи в машину. Было заметно, что активность пошла Тянь Чи на пользу, она хоть немного отвлеклась.

– Как твои дела? – спросила девушка, когда мы снова сели в автомобиль.

– Не люблю этот вопрос: если отвечать честно, то коротко не ответишь, а когда нет времени на разговор, остаётся бросить лишь «I’m okay». Всё в порядке, все родные и близкие живы и здоровы, у меня есть средства на существование и жильё. Поэтому, не вдаваясь в тонкости, могу сказать, что всё хорошо.

Мы пробирались по заснеженному городу. Снег продолжал падать, возвращая земле её утраченную чистоту. Белый-белый город. Как Севастополь. Только зимний.

Я ехал и думал: хорошо, что начальником был китаец, а не русский. В противном случае она бы точно уехала и увезла с собой тяжёлые воспоминания о России. Конечно, наша страна не идеальна, точно так же, как и любое другое государство мира. Кто-то развивается чуть быстрее, кто-то чуть медленнее. У кого-то социализм, а у кого-то липовая демократия. И какими бы ни были люди разными: буддистами, панками, демократами или арийцами, природа у всех одна и та же. Мы во власти одних и тех же страстей, и людская подлость равно, как и честность, заселяют наш земной шар равномерно. Подонком может оказаться каждый, что и доказал начальник Тянь Чи.

– Уедешь домой в Китай?

– Нет. Мне нужно защититься. Диссертация, – она смотрела в окно.

В зимнем слякотном мегаполисе мало красивого. Но сегодня воскресенье, на улицах спокойнее, чем обычно, а медленно падающие крупные хлопья снега, скрывшие грязь машин и людей, делали этот день особенным и сказочным.

– Может быть, я думаю, что уеду в Москву или Санкт-Петербург. И там учиться, – она посмотрела на меня. – Как ты думаешь?

– В другой ситуации я бы сказал, что не вижу смысла в переезде. Ты сама знаешь, что в столицах образование дороже. Но сейчас… думается… слушай, как ты считаешь, он будет тебя искать? – я не выдержал.

– Будет. Это большая китайская компания в России. Он будет бояться этой истории и полиции, – казалось, что она была готова к этому вопросу и сама размышляла над этим. – Я всё равно раньше думала о переезде. Там легче защищаться. Там есть диссертационный совет по моей теме.

– Значит, время пришло, – я остановил машину и заглушил мотор.

– Привет, Жуи! – мы с Тянь Чи заносили вещи в дом.

– Привет, Алекс, – ответила Жуи, закрывая входную дверь.

– Я не Алекс, я Саша. Ты меня с кем-то путаешь, – поставив чемодан на пол, улыбнулся я.

– Хоросо, Саса. Если тебе так больсе нравиться.

Мы обнялись. Девушки перекинулись парой фраз на китайском.

– По-русски, пожалуйста, – я решил напомнить им об университетских правилах общения.

– Я скасала Тянь Тси, где мосьно расьдеться и найти туалет. Рас ус ты вреднитсяесь, посволь усьнать, как твоё исутьсение буддисма? Я давала тебе книги много лет насад.

Всё-то она помнит…

– Честно – пока никак. Но я обещаю, что когда дочитаю Сэлинджера, то обязательно возьмусь за основы буддизма.

– Снаесь, сто ты только сто скасал? Сто, когда я протьсту все анектод на свете, я натьсну тситать Библию, – Жуи взяла верхнюю одежду Тянь Чи и повесила её на крючок.

– Сэлинджер не писал анекдоты, – парировал я, пододвигая Тянь Чи чемодан, которая пыталась что-то найти в своих вещах.

– Только про идиотов, – не унималась Жуи. Она наклонилась к подруге, сказала ей что-то на родном языке.

– Колфилд не идиот. Это только одна из версий, – начал было я, но Тянь Чи поднялась и ушла вглубь квартиры. Мы проводили её взглядами.

– Как она? – спросила Жуи.

– Плохо, – я не умел врать. – Вся в себе. Молчит и думает о чём-то. Переживает случившееся. Наверное, ей нужно время, чтобы прийти в себя.

– Да. Я весла её в больницу. Она вся тряслась. В комнате был бесьпорядок. Когда я приехала, в офисе она была одна. Этого тьселовека не было.

– Что произошло?

– Вратсь сказал, сто следов sexual assault2 не нашёл. Много усибов и синяков на теле. Органы тселы. Когда я приехала к Тянь Тси, она была в истерика. Боялась, сто он вернётся. Сказала, сто он присёл, натьсял критьсять и ругать её из-за работа. Ударил один раз, потом есё и есё. Я…

Разговор оборвался, когда Тянь Чи к нам вернулась.

– Я пойду унесу весьси, – сказал хозяйка и кивнула Тянь Чи.

– Xièxiè3, – ответила та.

Мы остались вдвоём.

– Мы можем увидеться завтра и поговорить, как раньше? – она смотрела мне прямо в глаза.

– Я сегодня улетаю.

– Куда?

– В горы. В Долину Свободы или на Северную Корону. Пока не решил. У меня отпуск. Билеты на самолёт уже давно куплены. Нужно ещё успеть заехать на работу и собраться. Извини, – я смотрел в пол. Почему-то было стыдно.

– Спасибо тебе, что помог.

– Не за что. Я ничего такого не сделал.

Мы обнялись.

– Я застану тебя через неделю, когда прилечу?

Она не ответила. Точнее, ответила. Беззвучно. Одними губами: «I don’t know» или «Я не знаю», или ещё как-то на каком-нибудь другом незнакомом мне языке. На глазах у неё снова выступили слёзы.

Позади неё в коридоре появилась Жуи. Я вышел и чувствовал себя ужасно.

Никогда не работайте с мудаками

Мы перестали регулярно видеться с Тянь Чи спустя два года после нашего знакомства.

Я окончил магистратуру с красным дипломом и, не без помощи одного из проректоров университета, который мне особенно благоволил, бесплатно прикрепился к группе аспирантов, заканчивающих своё обучение. Проучился три месяца и осенью вместе с ними сдал кандидатский минимум: английский, историю и философию науки и русскую литературу. «Пять», «пять» и «четыре» соответственно. Об объективности оценок рассуждать не берусь. Особенно по иностранному.

Так завершилась моя учёба в университете. На протяжении полутора лет я ежемесячно получал стипендию в размере 25 000 рублей, а теперь должен был существовать на 17 000, составляющих заработную плату специалиста Центра международных отношений (за квартиру в то время я отдавал 15 000). Нужно было что-то решать.

Совпадение или нет, но примерно тогда же я разочаровался в научной работе и своём руководителе. На самом деле, не произошло ничего из ряда вон выходящего. Мой профессор был отличным человеком, интересным лектором и одним из лучших преподавателей литературы факультета. Он всегда снабжал меня книгами по моей теме, помогал писать и публиковать научные статьи (всего их было штук десять, причём одну мы написали в соавторстве), рекомендовал меня в качестве участника на всевозможные конференции. В чём же проблема? Наверное, в том, что не оправдались мои собственные ожидания от совместной работы. Только спустя годы я осознал и усвоил: не нужно ни от кого ничего ждать и надеяться на что-то. Наши надежды и ожидания так и остаются НАШИМИ, особенно тогда, когда мы о них НЕ ГОВОРИМ. Мне никто ничего не был должен. Я всё придумал сам и ждал, что оно именно так и случится. С чего бы?

Впрочем, понимание этого появилось позднее. А тогда я пришёл в науку юным энтузиастом и оторванным от жизни романтиком, думая, что буду работать над решением серьёзных научных вопросов бок обок со своим наставником. И вместе мы свернём горы! Выбирая себе в учителя профессора, доктора филологических наук, я надеялся на длинный совместный путь, в процессе которого я смогу многому научиться и перенять лучшее у мудрого учёного. Я рассчитывал, что наше общение не ограничится учебным временем, что совместное увлечение положит начало дружбе, что мы будем чаще видеться и обсуждать цель общего исследования, что поедем в Крым на конференции, что вместе напишем книгу…

Теперь понятно, что в наше время такое вряд ли возможно. А если у кого-то и бывают исключения… Что ж, я рад за этих людей!

Таким образом, на момент окончания аспирантуры я имел хорошего научного руководителя, но не имел Наставника, Учителя и Друга. К тому же мысли о том, насколько же всё-таки наука далека от реальной жизни, по-прежнему сидели во мне. А после прекращения стипендиальных выплат стали донимать меня всё чаще. Какие травелоги, если мне не на что жить?

Я оставил работу в университете вместе с надеждой на кандидатскую степень, хотя и совсем не знал, чем теперь заниматься. Всё было чуждым, я ничего не умел, кроме как читать книги. Впрочем, это означало, что я с равным успехом мог заниматься чем угодно. Поэтому, когда мне звонили и приглашали на любые собеседования, я соглашался.

В итоге осенью я подыскал себе должность рядового маркетолога в одном автосалоне. Профессия эта была не так далека от меня, как могло показаться. Всё-таки, я был знаком с теорией коммуникации и семиотикой – без того и другого не было бы и рекламы!

Я прошёл испытание, и меня взяли.

Тянь Чи в это же время поступила в аспирантуру и продолжила учёбу. За два года общения наши отношения стали очень тёплыми и доверительными. Мы виделись почти каждый день, а когда встречаться не удавалось – переписывались. Она сильно продвинулась в изучении русского языка, хотя и до сих пор стеснялась своего произношения.

Мне было интересно слушать её рассказы о жизни в Китае, об удивительной природе и исторических памятниках, о современной культуре и обычаях. Я никогда не выезжал за пределы СССР, поэтому эти истории казались мне чем-то невероятным, даже сказочным. Трудно было поверить, что вся эта красота существует… хотя Тянь Чи, сидевшая передо мной, была тому живым доказательством. Частичкой далёкого азиатского мира, который существовал за тысячи лет до моего рождения и будет существовать ещё дольше после моей смерти.

Невинные, казалось бы, разговоры со студенткой из Китая заставили меня осознать, насколько же я невелик, ничтожен и беспомощен в масштабах планеты, насколько скоротечно моё существование в собственном мирке, вот уже почти пятнадцать лет заключённом в пределах нескольких улиц Йоханнесфельда и пары десятков людей. Такова моя жизнь.

Это – моя жизнь?!

Вспоминается Мураками: «Дороги моих скитаний пролегают сквозь вагоны метро и задние сиденья такси. Пути моих приключений не ведут дальше зубных кабинетов и приемных окошек в банке. Мы можем пойти куда угодно и не можем пойти никуда»4.

Именно тогда я впервые остро ощутил потребность в путешествиях.

…Я ехал по проспекту Мира и думал: почему же мы перестали общаться? Потому что я уволился из вуза? Вряд ли. Хотя Тянь Чи и волновалась из-за этого, однако не отговаривала меня.

Спустя годы, я понимаю, что она испытывала ко мне более глубокие чувства, нежели дружба. Я неосознанно ощущал это: между нами всегда присутствовала некоторая неловкость, когда мы оставались одни, а это случалось достаточно часто. Мы никогда не прикасались друг к другу, не считая дружеских объятий, которые можно пересчитать по пальцам. Наверное, в какой-то момент я просто устал от постоянной недосказанности и нежелания сделать друг другу больно. Поэтому и поставил на паузу наши отношения, когда прекратил работу в университете. Тогда я сделал это бессознательно и только теперь увидел всё как есть.

Были ли у меня ответные чувства? Если бы кто-нибудь спросил меня об этом, потребовав дать чёткий ответ «Да» или «Нет» (людям свойственно всё упрощать), то я, укротив всю бурю эмоций и переживаний, бушевавшую в моём сердце, вынужден был бы сказать: «Нет».

Между нами так и не произошло объяснений. Помню, за несколько месяцев до того, как я нашёл новую работу, Тянь Чи пошутила: если мы к сорока годам не создадим себе семьи, она сделает мне предложение. Я засмеялся и поправил её: предложение обычно делает мужчина. Она махнула на меня рукой: мол, я сделаю это сама, ведь на тебя в этом вопросе нельзя положиться! Мы смеялись.

Когда мы расстались, у неё было много русских и китайских друзей. Поэтому я со спокойной совестью свёл наше общение к минимуму: ведь ей и без меня уже было на кого опереться в чужой для неё стране.

…Я остановил машину перед шлагбаумом и приветственно махнул рукой охраннику, сидевшему в будке контрольно-пропускного пункта на внутреннюю территорию автосалона «Полярис» – официального дилерского центра по продаже и ремонту Audi. Для меня это место стало особенным, даже знаковым.

Покинув свою alma-mater, за пять лет я сменил нескольких работодателей, причём по собственной инициативе. Я оттачивал своё мастерство и знания в области маркетинга, изучая теорию по трудам Ф. Котлера, К.Л. Келлера, Д. Огилви, современных авторов, а затем применял всё это на практике, в своей повседневной работе. И результат был! Я даже вошёл в тройку лучших маркетологов среди дилеров марки Chevrolet на территории стран СНГ. По мере того, как росли мои компетенции, я жаждал новых испытаний на профпригодность – и вновь увольнялся, находя место с более широким функционалом, более объемным списком задач и большим вознаграждением. Вскоре я стал руководителем над несколькими подчинёнными, затем – начальником отделов рекламы сразу в двух автосалонах. Наконец, я занял пост директора по маркетингу группы компаний ООО «Автомобильные технологии», где и пребывал до конца прошлой недели. В моём подчинении находилось двенадцать человек в шести автосалонах Йоханнесфельда с главным офисом в дилерском центре «Полярис».

Я считаю эту компанию особенной, потому что отсюда меня неделю на