Черные крылья бесплатное чтение

Сьяман Рапонган
Черные крылья

© Syaman Rapongan, 2009, 2022

© В.И. Андреев, перевод, предисловие, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Литература далеких островов

Литературный процесс на Тайване последние семьдесят лет обходили стороной революции и гуманитарные катастрофы. Зато в дискуссиях и общественных движениях недостатка не было. Нельзя сказать, что это особенно благоприятно повлияло на литературу, но уж точно не мешало ей развиваться. Расцвела она в эпоху запоздалого (по европейским меркам) модернизма 1960–1970-х годов, пережила эксперименты постмодернистской эпохи 1980–1990-х и вот теперь продолжает двигаться дальше, радуя читателя жанровой полифонией и бесконечной сменой нарративов. С каждым новым десятилетием в литературу приходит новое поколение, еще более независимое и свободное в своих поисках.

Стоит упомянуть о списке ста главных произведений художественной литературы XX века на китайском языке, опубликованном в 1999 году. В нем авторы с Тайваня составляют почти четверть имен. Откликнувшись на предложение редакции гонконгского журнала «Asiaweek», лучшие произведения отбирали литераторы и критики из китаеязычных стран, без учета изменчивых интернет-рейтингов и статистики продаж, исключительно на основе литературных достоинств. На седьмом месте – сборник рассказов «Тайбэйцы» тайваньского писателя-модерниста Бай Сянь-юна, продолжающего активно участвовать в литературном процессе и по сей день. Интерес к тайваньским авторам в России становится все заметнее, однако к началу 2022 года из более чем сотни известных тайваньских писателей на русский язык переведены лишь несколько и сосчитать их можно по пальцам одной руки. При этом на английский, французский, итальянский или чешский тайваньских авторов переводят так же часто, как и японских. К таким авторам относится и Сьяман Рапонган – писатель, принадлежащий к коренному народу тао.

Народ тао, очевидно, самый особенный из всех шестнадцати официально признанных коренных народов Тайваня. В сущности, тао родственны филиппинским народам больше, чем австронезийским. Многие слова языка тао близки иватанскому диалекту филиппинских языков. Изолированный образ жизни на острове у восточного побережья Тайваня позволил им дольше, чем другим коренным народам, избегать назойливого цивилизаторского влияния сначала японцев, а потом китайцев. На момент выхода этой книги насчитывалось всего около пяти тысяч человек, принадлежащих к народу тао.

Социальная хроника Тайваня 1970-х и 1980-х сохранила свидетельства того, что коренные жители – аборигены – считались отсталыми и даже дикими людьми. Для выходцев из коренных народов Тайваня многие пути в жизни, в том числе и литературное поприще, были практически закрыты из-за языковой дискриминации: в учебных заведениях десятилетиями запрещалось разговаривать на любом языке, кроме китайского. Лишь после отмены закона о военном положении в 1987 году ситуация стала стремительно меняться. Появились авторы, которые полностью или частично создавали произведения на родных языках (амис, бунун и др.). Прежде стеснявшиеся признавать свою идентичность, люди все смелее и даже с гордостью заговаривали о том, что они родом из удаленных горных селений или с далеких островов. Старое название «аборигены» или «горные соотечественники» постепенно сменилось на более политкорректное – «коренные народы».

Человеку сложно откреститься от своей идентичности. Интерес Сьямана Рапонгана к океану и традициям своего народа не угасал даже во время жизни на чужбине и скорее даже усилился в процессе культурной адаптации на тайваньском «континенте», куда он отправился получать образование. В своих эссе он часто вспоминает молодость, когда в поисках лучшей жизни покинул свой родной Орхидеевый остров (в европейских языках известный также как Ботель Тобаго, а на языке тао именуемый Островом людей – Понсо Но Тао). В конце семидесятых Сьяман Рапонган поступил на факультет французского языка и литературы Тамканского университета, одного из лучших частных университетов северного Тайваня, предлагающего субсидии талантливым представителям коренных народов. Позднее он продолжил изучать антропологию и литературу. Но жизнь в Тайбэе, Синьчжу и других мегаполисах Тайваня была ему не по душе. Во многих своих произведениях он так или иначе заводит разговор об этих автобиографических деталях. Присутствуют они и в художественной прозе на уровне мотивов. Он рассказывает о самобытности, о не всегда взаимном диалоге культур, о дискриминации, с которой сам сталкивался как коренной житель. С годами этот опыт заставил его пересмотреть ценность культуры своих предков и, наконец, вернуться на Орхидеевый остров, чтобы создавать литературу на родном языке и бороться за права своего народа.

Вероятно, Сьяман Рапонган – самый известный дауншифтер в новой тайваньской литературе. Сам он любит называть себя писателем-рыбаком. В начале девяностых, повинуясь «зову предков», он отказался от навязанного ему китайского имени Ши Ну-лай и принял решение вернуться домой на родной Орхидеевый остров. Там, в селениях на берегу моря, он успел застать стариков, еще помнящих народные песни, древние традиции и ритуалы, связанные с ловлей летучей рыбы и постройкой шитых лодок татала. Он стал учиться, как выходить в море на сделанной своими руками лодке, научился ловить рыбу, как настоящий рыбак тао. Связав свою жизнь с океаном, он начал работать научным сотрудником Центра океанологических исследований Национальной лаборатории прикладных исследований.

Слава писателя пришла к нему в 1992 году с выходом сборника эссе «Мифы бухты Бадайвань». Это образец этнической прозы, в которой доминантой звучит мотив сохранения коллективной памяти, традиционных обрядов и верований народа тао. Важная часть этой островной культуры связана с наступлением сезона летучей рыбы, продолжающегося с февраля по июнь. Это время считается священным, так что каждый представитель народа тао должен соблюдать установленные правила благочестия, чтобы ни в коем случае не нарушить табу и не навлечь тем самым проклятие на всех соплеменников. В предисловии к опубликованному в 2012 году роману «Глаза Неба» Сьяман Рапонган пишет: «Наверно, я из тех, кому нравится слушать истории и рассказывать их. Я рассказываю истории себе, рассказываю их людям, от которых пахнет рыбой так же скверно, как и от меня». Благодаря произведениям Сьямана Рапонгана тайваньские и зарубежные читатели узнали об особом культурном опыте сосуществования с природой, прежде остававшемся в тени. На полках книжных магазинов в Тайбэе в разделе «Литература коренных народов» можно найти не меньше десятка его произведений, выдержавших не одно переиздание за последние два десятилетия.

В дебютном романе «Черные крылья» слышится критика культурной китаизации коренного населения Тайваня. Однако более всего Сьямана Рапонгана интересует тема преемственности поколений, и сам текст представляет собой попытку рассказать о формирующих характер и определяющих жизнь мужчины традициях, связанных с ловом летучей рыбы. Эпическое начало романа сменяется рассказом от лица старого рыбака, вспоминающего о минувших днях. Напрашиваются аллюзии: «Старик и море» Хемингуэя. Затем следует новая смена перспективы, и перед нами – почти сказочные детские диалоги, в наивном просторечии которых таится мифическая красота.

Отдельно необходимо упомянуть о необычном художественном приеме – билингвальных диалогах. Надстрочники представляют собой фонетическую транскрипцию речи на языке тао. Романизированная транскрипция оригинала передана по-русски. Задача переводчика состояла в том, чтобы как можно точнее перенести звучание языка тао, создать зеркальный эффект, позволяющий прикоснуться к тайным смыслам древнего языка островного народа. Этнокультурная экзотика? Да, но еще и лингвистическая экзотика. Наличие таких надстрочников в диалогах означает, что персонажи общаются на языке тао. Отсутствие оных сообщает читателю, что звучит китайская речь. Авторские пояснения сохранены в тексте в оригинальном формате, то есть даются в скобках в тексте. Примечания переводчика даются в постраничных сносках.

Творчество Сьямана Рапонгана можно отнести к новой литературе об океане, одному из ответвлений набирающего силу направления – новой литературы о природе. Самым известным из зрелого поколения тайваньских писателей этого направления считается У Мин-и, чей роман «Человек с фасеточными глазами» переведен на русский язык и опубликован первым в серии АСТ «Лучшая проза Тайваня».


Благодарю за помощь в работе над переводом эксперта по рыболовству и бывалого путешественника Максима Филиппова, известного под ником «mefik».


Виталий Андреев

1

Летучие рыбы плывут друг за другом, идут косяк за косяком, окрашивая морскую гладь черным то здесь, то там. Стайками по три-четыре сотни, на расстоянии десятков метров друг от друга, они растянулись примерно на морскую милю, точно могучая рать выдвинулась в поход строгим строем по древнему пути – течению Куросио – и теперь приближается к водам у северной оконечности филиппинского архипелага Батанес.

Такая тьма летучей рыбы привлекает разных крупных хищников: вот барракуды, махи-махи, черные марлины, вот меч-рыбы, желтоперый каранкс и стая тунцов… Они следуют неотступно, закатывая глаза и выжидая идеальный момент, чтобы приступить к большой охоте. Летучие рыбы, робея, жмутся друг к другу, несмело поглядывая на своих злейших врагов, повисших у них на хвосте.

В это время впереди идущие навигаторы прокладывают курс – более крупные летучие рыбы с черными крыльями. Они знают, что надвигается страшная беда, и проворно сгоняют по три-четыре стайки вместе, пока наконец разрозненные группы рыб не объединяются в пять больших стай.

Все ближе момент, когда солнце скроется за горизонтом. Летучие рыбы с черными крыльями делаются все более беспокойными, и некоторые время от времени выплывают за границу стаи, опасаясь, что их более мелкие собратья, Лок-Лок или Калалау, отстанут и окажутся вечерним лакомством для хищников. C высоты птичьего полета стаи летучих рыб похожи на потерявшие опору массивные рифовые плиты, плывущие по необъятному океану.

Преодолев три, потом четыре морских мили, косяки рыб достигают акватории к северо-востоку от островов Батанес. Преследующим их голодным рыбам не под силу так долго плыть против течения на столь дальние расстояния, к тому же близится ночь, поэтому они пробуют подобраться к большой стае с разных сторон. Их хвосты извиваются то быстро, то медленно, они то погружаются глубже, то поднимаются к поверхности, расправляя грудные плавники. Очень быстро крупные хищники окружают каждую стаю, держась всего в нескольких метрах. Это недоброе предзнаменование для летучих рыб. Они прижимаются друг к другу хвостом к хвосту, но неминуемой беды уже не избежать, коль скоро вступает в силу проклятье – «сильный поедает слабого».

Нетерпеливые махи-махи, разгоряченные погоней, первыми стремительно врываются в хвост стаи, во все глаза нацелившись на добычу. Вжик! – и с ошеломляющей быстротой они настигают своих жертв, проглатывая сразу по две-три рыбешки. Завидя переполох в стае жертвы, остальные хищники, не теряя времени даром, присоединяются к чудовищному кровопролитию, открывая сезон весенней охоты.

И в одно мгновение, трепеща от ужаса, рыбешки выскакивают из воды и скользят над морской гладью в отблесках заката, словно радужные облака, что низко проносятся над горными хребтами. К северу от островов Батанес поверхность моря искрится ослепительно белым серебром. Рыбы планируют метров шестьдесят или семьдесят, а затем исчезают под водой, чтобы практически без передышки вновь расправить крылья и полететь, поднимаясь и опускаясь вслед за волнами. В этих прозрачных крыльях, без сомнения, заключена их воля к жизни.

Теперь махи-махи, отстающие метров на восемьдесят от перепуганных больших стай, сотнями выпрыгивают из моря по три-четыре раза. Они пронзают поверхность океана и принимают героическую позу в нескольких метрах над водой, готовые с довольным видом настигнуть и проглотить свою добычу. Запрокидывая головы, они триумфально машут хвостами, подтверждая железный закон природы: большие обижают маленьких.

Этим массовым убийством открывается занавес ежегодной кровавой охоты на летучих рыб. Страх усиливается с той же скоростью, с какой махи-махи переваривает одну рыбешку. Хотя их и десятки тысяч, с каждым непродолжительным полетом летучие рыбы теряют нескольких братьев и сестер. Но стоит им только вернуться в родной мир, под воду, ужасная сцена охоты продолжается и там, вынуждая их снова и снова повторять скользящий полет. Такой способ спасения бегством, хотя и отнимает много физических сил у преследующих их злобных хищников, по сути всего-навсего трюк, единственный способ избежать беды. Счастливчики остаются в живых, остальных ждет неминуемая гибель.

Наконец море снова темно-синее, снова спокойное. Набив свои желудки, хищники опять сделались кроткими и послушными, и в их глаза вернулась нежность ранней весны. Только во взгляде до смерти перепуганных летучих рыб, продолжающих движение, остается все тот же неизжитый страх. Им суждено плыть дальше, на север, по древнему и неизменному водному пути, следуя воле небесных богов (богов народа тао[1]).

Север. Далеко ли до него? Об этом не ведают даже те, кто прокладывает курс, – летучие рыбы с черными крыльями. Правда, с незапамятных времен их предки рассказывали: «Хозяева родного края каждый год в конце зимы или ранней весной проводят, как наказали им духи предков, Манаваг Со Амом Но Район (День моления духам предков летучей рыбы, или Ритуал призыва рыбы). Только хозяева родных мест поклоняются нам с самым набожным сердцем и самой священной церемонией. Только доплыв до родных мест, мы сможем по-настоящему ощутить, что равны с людьми, видящими в нас добрых божеств. Однако же доплыть до родных мест нелегко. Чтобы нас приняли как божеств, нам приходится пережить не одно страшное бедствие, вызванное охотой. И бедствия эти год от года случаются в разных водах».

Стая рыб миновала остров Итбаят (самый северный из обитаемых островов на Филиппинах) и теперь идет дальше на север, мимо четырех островов Миятован а Токоун (остров Двух вершин), Дзимавулис (Плоский остров), Дзималаван а Понсо (Белый остров), Иями (Северный остров), – и все они необитаемые. Когда стая достигает острова Иями, наступает ночь, и ласковый свет луны и звезд серебром льется с высокого небосвода. Пришло время для привала в маленькой бухте, обращенной к северу, где течение поспокойнее. Чтобы большие рыбы не преследовали их, летучие стараются держаться поближе к приливной зоне, где чувствуют себя более безопасно. Восстановив силы и собравшись духом, утром второго дня они отправятся в путь к своему родному краю – Понсо Но Тао (Остров людей[2]), Дзимагавуд.

Но от острова Иями до острова Дзимагавуд больше сорока морских миль. Это значительное расстояние, к тому же самая трудная часть пути: им не только нужно в любой момент быть готовыми к внезапному нападению преследующих их крупных рыб, но и придется, не жалея сил, преодолевать сопротивление мощного течения, устремившись к родному краю. Они знают, что год от года в этих водах гибнет от двадцати до тридцати процентов их братьев и сестер. Но, даже зная это, летучие рыбы с незапамятных времен никогда не меняли выбранного предками маршрута. Быть может, так предопределено судьбой! Быть может, потеря своих близких – естественный отбор, а гибель для рассекающих по океанским просторам рыб есть та самая абсолютная величина, которой нет начала и нет конца.

Как следует отдохнув ночью в маленькой бухте, летучие рыбы продолжат свое путешествие. Пускай у них нет конечного пункта, но самой радостной, самой окрыляющей для них становится остановка на полпути – Остров людей. Во время отдыха предводитель Черных Крыльев думает о том, что в этом дальнем плавании – от самых Гавайских островов, мимо островов Рюкю, восточного побережья Тайваня, островов Батанес, мимо Острова людей и Маршалловых островов, где живут такие разные народы, – больше всего любви и уважения к ним проявляют хозяева их родного края – люди тао. Черные Крылья думают о том, как славно было бы окончить жизнь в том краю!

На морском горизонте наконец-то забрезжила заря: наступает самое лучшее время для того, чтобы отправиться в путь. Вся стая еще раз делится на три больших – в каждой от двух до трех тысяч рыб – и в стройном порядке покидает маленькую бухту на северной стороне острова Иями. Маленькие летучие рыбки, появившиеся на свет меньше года назад, с перерывами выпрыгивают из центра стаи, тренируя скользящий полет. Вид у них такой восторженный, такой радостный. Но крупные рыбы, их заклятые враги, тоже успели набраться сил и теперь с неколебимой решительностью следуют за ними по пятам, с нетерпением ожидая новой большой охоты, очередного приема пищи.

Во время выхода из бухты летучие рыбы и крупные хищники связаны друг с другом так, как весенние лилии и люди в утренний час: дивные раскрывающиеся бутоны испускают приятное для человека благоухание, и потому противостояние между теми и другими сведено до минимума. Но когда солнце взойдет достаточно высоко, к девяти или десяти часам большие рыбы сделают первую вылазку, выйдут на охоту. А пока у рыбьей стаи одна забота: все их помыслы сосредоточены на том, чтобы добраться до места встречи духов предков с предками народа тао – до бухты острова Дзималамай.

На рассвете второго дня волны на северной стороне острова Иями мерцают на солнце, и рыбья стая спокойно и уверенно плывет на север. Маленькие летучие рыбки, которые вскоре после рождения без конца виляют хвостами и плавниками, чтобы укрепить свое телосложение, вместе всплывают и погружаются. Движения их такие же единообразные, как у колосьев, когда их обдувает сильным ветром. У края стаи рыбы с черными крыльями иногда играют с мелюзгой, теребя их за хвосты. От испуга те выстреливают из воды, попутно упражняясь в парящем полете, учатся расправлять крылья и низко планировать. Друг за другом стайки рыбьей молоди плюхаются, шлепаются, и все эти звуки позволяют старшим забыть о прежних печалях, ведь какое умиротворение испытываешь, когда так проводишь время вместе с себе подобными!

Но где-то недалеко от внешней границы стаи грозные хищные рыбины слышат «бултых!.. бултых!..», – и от этих звуков непроизвольно (а может, по воле инстинкта) начинают скрежетать зубами, водя ими во все стороны. Маленькие рыбки радостно взмывают ввысь в скользящем полете, некоторое время в лучах солнца их туловища серебрятся, прозрачные крылья раскрываются веером от основания грудных плавников до кончиков крыльев, а в момент касания с водой прижимаются к туловищу. Это красивое движение отрабатывается раз за разом, безо всякой оглядки на находящихся неподалеку крупных хищников. Когда группа маленьких рыбок падает в море, виляя хвостами то вправо, то влево, образуются пенные водовороты, такие же чарующие, как и на горном ручье, когда бурное течение белой пеной омывает поросшие мхом камни. Даже хищники нет-нет, да и улыбнутся, глядя на это, ведь в желудках у них еще не до конца переварилась прежняя добыча, так что они пока не спешат устраивать новые зверства.

Все животные становятся кроткими, когда насытятся, поэтому какое-то время под водой царит перемирие – сохраняется светлая полоса взаимного ненападения. Проплыв следом за стаей восемь-девять морских миль, крупные рыбины, из-за своих размеров быстрее теряющие силы, чувствуют, как стенки желудков начинают содрогаться, и через отверстия под брюшком выходят экскременты с остатками переваренных рыбьих костей. Выхлопы эти похожи на газы, испускаемые соплом самолета, и струйками рассеиваются в воде одна за другой.

Отдельные меч-рыбы, самые многочисленные махи-махи, а еще черные марлины – у этих хищных рыб хвостовые плавники в форме повернутой набок буквы V, длинные лучи которой расходятся вверх и вниз. А вот у барракуд хвост скорее напоминает отрезанную половинку листа хлебного дерева. Их хвостовые плавники виляют то влево, то вправо, движения эти иногда замедляются, иногда ускоряются. Когда плавник учащенно виляет, большое количество экскрементов стремительно выбрасывается из заднего прохода в море. Одна за другой молочно-белые струйки переваренной пищи становятся как бы предупреждением летучей рыбе о том, что скоро снова начнется операция «Охота». После того как хищники несколько раз то ускоряются, то замедляют движения, маленькие летучие рыбки послушно прячутся в середине рыбьей стаи. Только что они резвились далеко друг от друга, но теперь собираются вместе, образуя нечто вроде дрейфующей черной ткани, и для мальков это лучший метод защиты.

Если смотреть со дна моря, брюшки хищных рыб напоминают сморщенные увядшие листья или совершенно пустые старческие животы, провисшие и болтающиеся под давлением морской воды. Самая большая из хищников меч-рыба длиной в морскую сажень, не в силах вынести муки голода, устремляется прямо к идущим впереди летучим рыбам, опережает их, а затем резко тормозит у внешних границ стаи, покачиваясь в толще воды и высматривая добычу левым глазом. Идущие косяком рыбешки, заметив ее, шарахаются в ужасе, мгновенно сбиваясь вместе, и всплывают к поверхности моря, чтобы предотвратить внезапное нападение. Между тем летучие рыбы совсем не настроены на сочувствие друг к другу, ведь единственное, что можно сделать здесь и сейчас, так это пуститься в полет. Улететь чем дальше, тем лучше – вот древнейший способ, навык выживания, выручающий в большой беде с древности и по сей день.

Меч-рыбы, махи-махи, барракуды и тунцы все как один заглатывают ртом побольше морской воды, промывая жабры с двух сторон, прочищая пищевод, опорожняя желудок от остатков пищи. Фью!.. – взмахнув один раз хвостовым плавником, меч-рыба стремительно врезается в рыбью стаю прямо по центру, разведя верхние и нижние зубы до предела, и проглатывает целиком одну большую и одну маленькую летучие рыбки. Затем вместе со стаей молоди она устремляется к поверхности, где летучие рыбы расправляют крылья в надежде улететь чем дальше, тем лучше. Вошедшая в азарт меч-рыба яростно пережевывает добычу, заглатывая ее глубже, от головы к пищеводу, прижимая грудные плавники к корпусу и ловко помогая зажатыми жабрами, чтобы запихать побольше еды в желудок. Вся ее серо-черная туша появляется на поверхности, кроме погруженного в воду раздвоенного хвостового плавника, и гладкое блестящее тело все время энергично извивается. А вот большие корифены выскакивают из воды на метр, на два, изгибаются всем телом и одним махом проглатывают добычу. Над водой разносится «шлеп!.. шлеп!..», когда большие рыбы выпрыгивают из воды и вновь ныряют, а стаи летучей рыбы в панике летят прочь от гибели, и все опять перемешивается и окрашивается в серебристо-белые тона. Лишь роли победителей и проигравших распределяются одинаково с незапамятных времен.

Старая как мир беда. Летучая рыба родилась, чтобы служить объектом для охоты крупной рыбы, тем самым показав бессердечие и несправедливость подводного мира. Стаи хищников продолжают вспенивать море – вот победители, а летучие рыбы продолжают удирать – вот проигравшие. Наши боги, они ведь тоже никогда не проявляли ни капли сочувствия.

Операция «Охота» по времени длится примерно столько, сколько нужно для совершения двадцати шагов. После этого сердца с обеих сторон бьются с одинаковой частотой, но у тех и у других переживания разные. С наступлением затишья мы и вправду можем понять, какие чувства испытывают побежденные.

Рыбьи стаи повторяют полет три-четыре раза. В дряблые брюшки хищников уже набилось по меньшей мере по две рыбы, и они раздулись, а потому хищники отстают от летучих рыб, плывя позади на удалении около полумили.

На этом долгом пути на летучих рыб охотятся по меньшей мере пять раз, и их ряды редеют на одну пятую, а располневшие большие рыбы по-прежнему следуют за ними по пятам. В конце концов косяк добирается до одного из родных островов, в маленькую бухту Ванва острова Дзимагавуд (Малый Орхидеевый остров). К этому времени прошло уже полмесяца после устраиваемого народом тао второго Ритуала призыва рыбы.

Дзимагавуд (как называют его на языке тао) расположен к юго-востоку от Понсо Но Тао (Острова людей), в трех морских милях. Этот маленький остров площадью всего четыре квадратных километра по форме напоминает ромб, на севере узкий, на юге широкий.

По обе стороны небольшой бухты из моря выступают рифы длиной около тридцати метров, левый – в юго-западном направлении, а правый – с севера на юг. Волны накатывают круглый год, подводные течения сильные. Берег небольшой бухты шириной около пятнадцати метров заполнен светло-красной галькой. В дальнем левом углу есть пещера, уходящая на двадцать метров в глубину, в которой могут разместиться двадцать или тридцать воинов. Это единственное место на острове Дзимагавуд, где можно укрыться от ветра и дождя.

Тысячи летучих рыб наконец-то прибывают к Дзимагавуду, одному из родных островов. Как раз в тот самый час, когда закатное солнце садится в океан, все испытывают полное изнеможение от долгого путешествия. Вечером юго-западный муссон дует все тише, а волны становятся меньше, наступает лучшее время для отдыха. Когда небосвод уже совсем погас, они по привычке подплывают поближе к отмели, где на мелководье течение успокаивается. Там они кружатся, отдыхая. Предводитель Черных Крыльев поднимает глаза к небу и произносит с глубоким вздохом: «Наконец-то добрались мы до нашего родного края, к острову людей тао».

2

Под конец апреля стало намного теплее, волнение на море почти улеглось – точно как если бы духи всех божеств океана приглашали смелых воинов тао в гости, такие ясные деньки. Когда минуло полмесяца со второго Ритуала призыва рыбы, как-то раз после обеда, уже покормив свиней (где-то к пяти часам), люди друг за другом от Острова людей добирались до маленькой бухты острова Дзимагавуд, куда грести больше часа. Бухта эта обращена на юго-юго-запад, и только в этом месте можно пристать к берегу. Ночь, она ведь еще не настала, а пока мужчины один за другим вытаскивают свои лодки повыше на берег, отдыхают или чинят рыболовные сети. В этот час на горизонте немало лодок, которые еще только приближаются к Дзимагавуду.

* * *

Во время отдыха смотрел я на далекий юг и думал: может быть, это все потому, что я уже очень стар. А может, дело в том, что это последний раз, как я приплыл на лодке на остров Дзимагавуд, вот меня и посетили всякие мысли. О том, что мы сами можем превозмочь свой страх перед морем в определенных пределах; но что заставило наших предков более трех веков назад отправиться на острова Батанес, не боясь быть проглоченными волнами, разве только желание торговать? Или лодки, которые они делали, были настолько прочными? Были ли они сами такими высокими и крепкими, храбрыми и смелыми, как гласит предание? Я смотрю на чинящих сети молодых племянников, отцов внуков, одного зовут Сьяман Пойопоян, а другого – Сьяман Дзьявехай, смотрю на их стройные и сильные тела с выдающимися линиями мышц на руках, и на первый взгляд кажется, что они не знают слова «усталость». Насколько выше были люди в прошлом, чем мы теперь? Наверно, это предание рисует своих персонажей высокими и крепкими! Вот о чем я думаю.

Берег заставлен множеством лодок, и в маленькой бухте на волнах тоже полно лодок, которые пришли на лов летучей рыбы. Видать, все ожидают, что завтра будет ясный и солнечный день. Кроме шума набегающих волн на скалы, выступающие из воды по обеим сторонам бухты, в час заката все кажется таким мирным и спокойным. Всего шестьдесят или восемьдесят лодок, и почти все принадлежат деревням Имроку и Дзиратай, только несколькими управляют люди из селения Яйо. Им надо грести часа полтора, чтобы добраться сюда.

Хотя со дня Ритуала призыва летучей рыбы прошло уже полмесяца и за это время никто не нарушал никаких табу, связанных с летучей рыбой, но до сих пор улов почему-то был так себе. Все лодки прибывают на остров Дзимагавуд в надежде на хороший улов – сотни три или четыре летучих рыб. Мы с двумя моими племянниками тихо сидим у нашей лодки, наблюдая за теми, что качаются на волнах. Солнце вовремя опускается за горизонт, окрашивая облака в завораживающие взгляд цвета, к тому же облака принимают удивительные формы. Когда их яркие цвета блекнут, в сердцах людей заплетаются бесчисленные смутные надежды, рождаются фантазии о «хорошем улове». Разочарование и надежда раскачиваются в ритме волн в груди рыбака, ожидающего, когда поднимется занавес ночи.

Наконец от темно-красной зари не осталось и следа, а далекие звезды проявились еле заметным светом, лодки друг за другом вышли в море, и маленькая бухта стала казаться еще более тесной. Каждая лодка в длину метра три, даже больше, а самая широкая часть менее метра, середина широкая, нос и корма узкие. Сети занимают много места в лодке, поэтому люди садятся в центр, чтобы уравновесить ее.

Манга-нако, Кван Ко.

– Дети, – говорю я. (У народа тао принято так обращаться ко всем, кто младше, делается это из уважения.)

То тамо манзойо до тейрала.

Поставим-ка наши сети в том месте, где мелководье.

Та, мапо до Кавози, мангалпиран сира котван.

Тогда, если летучая рыба по левую руку пойдет, вдоль берега приплывет в маленькую бухту.

Новон, кван да нира мананьяпота.

– Хорошо, – так отвечают отцы внуков.

Все воины-рыбаки тихо сидят в своих лодках до полного наступления ночи. На первый взгляд, добрая сотня покачивающихся на волнах лодок все равно что плавучая древесина, потерявшая всякую ценность и бесцельно плывущая по течению. Но я понимаю, что сердца всех рыбаков горят молитвой о «хорошем улове».

Единственное дерево, которое способно выжить на Дзимагавуде, – это Пазопо, или подокарп крупнолистный. Легенда гласит, что злые духи больше всего любят прохладу под сенью его ветвей, к тому же для них это лучшее место, чтобы понаблюдать за сородичами, все еще живущими на этом свете, когда те приходят на лов летучей рыбы. Чем больше сородичи поймают, тем большее воздаяние им полагается. Когда очертания деревьев и самого острова становятся такими же темными, как небо, я говорю двум своим племянникам:

Си дзияста рана о мойин но тао ам, изойо нийо о таваз.

– Ставить сети можно только тогда, когда перестаешь различать лица.

Занавес ночи окончательно поднят. Удары весел о пенящиеся волны отчетливыми звуками достигают ушей, и все понимают, что настало время ставить сети. Шарообразные поплавки подвязаны по краям сети, и, когда сеть ставится, от последнего поплавка тянется веревка длиной около восьми морских саженей, она крепится к лодке, чтобы не потерять сеть. Все ставят сети, продолжая грести вперед, до тех пор пока сеть не кончится. Тогда небольшая бухта шириной всего от восьми до девяти полей батата (немногим более девяноста метров) внезапно делается тихой и спокойной. Люди про себя молят богов и духов предков и начинают считать каждую минуту, каждую секунду. То же самое творится и в моем сердце. Никто не смеет загадывать, ждет ли его хороший улов.

Двое братьев ждут, поравнявшись с моей лодкой на мелководье. Совсем стемнело, и вот уже не разглядеть ни одного поплавка от выставленных сетей. Тут каждому из нас только и остается, что смотреть на звезды на небе и набожно ждать, когда летучая рыба по воле небесных богов бросится в сеть.

Вспоминаю это же место, остров Дзимагавуд, только сорок лет назад. Тогда я сидел в десятиместной лодке, на носу, с обеих бортов и на корме которой горели факелы, а летучие рыбы, будто нити дождя, сами запрыгивали в лодку. Отсеки на носу и на корме, куда складывают улов, безо всяких лишних усилий до краев заполнялись серебристо-белыми рыбешками. В кромешной тьме обильное количество рыбы – лучшее лекарство, помогает избавиться от страха. Не зря говорили предки: тело отдай матери ребенка, а душу отдай океану.

А нынче руки мои болтаются у пояса, и нет у них той прежней силы, достаточной, чтобы бороться с волнами. Когда стареешь, только опытом и можешь еще перехитрить младших, а во всем остальном, кажется, приходится обнулять расчеты.

Месяц на ущербе постепенно тонет на западной стороне небольшой бухты, его сияние высвечивает морскую гладь, по которой, точка за точкой, движется почти сотня легких лодок, неторопливо покачиваясь в ритме океана, словно уснувшие на волнах черные чайки. Долгое время не было слышно ни звука рыбы, бросающейся в сеть. Сейчас мое сердце подобно луне, постепенно погружающейся в отчаяние. Когда я думаю о том, что этот последний лов не принесет ни одной рыбы, неизбежная печаль рождается и наполняет все мое существо.

Катван! Катван! Кван Ко.

– Рыбки! Рыбки! – повторяю я себе под нос.

Макарала Камна, та намен ипейпанлаг инйо, мангдей со ававан!

Спешите в родные края, ведь мы каждый год неизменно призываем вас!

Вот луна скрылась за облаками, я страшно разочарован и до крайности опечален, как будто боги бросили меня, старика. Я знаю, я самый старый человек в этой лодочной флотилии, но почему стаи рыб до сих пор не появились? Я молю об этом.

Два племянника рядом с лодкой, но не издают ни звука, кажется, как будто они исчезли. Наверняка они так же разочарованы, как и я. Чернильная лунная ночь – настоящее раздолье для неприкаянных духов. Я думаю, что эти злые духи смеются над нами, идиотами, сидящими в лодках и ждущих своего разочарования. Лунный свет наконец подчинился законам Вселенной, исчезнув в недосягаемом небе, и потому звезды теперь сияют особенно ярко.

В это время кто-то с лодок, отошедших подальше от берега, начал похлопывать веслами по воде, давая знак, что одна-две рыбешки ворвались в его сеть. Ну, думаю, меньше чем через время, нужное для двадцати-тридцати шагов, эти летучие рыбы, приводя в восторг рыбаков, покажутся в бухте.

По правде говоря, если смогу поймать больше сотни летучих рыб, то мне, старику, этого было бы более чем достаточно. А то как-то грустно, что ни полрыбешки нету. В конце концов, в старости становишься относительно слабым. Если в этом далеком плавании не будет никакого улова, интересно, смогу ли я набраться смелости и отправиться в следующий раз на остров Дзимагавуд, чтобы набрать полную лодку, а затем сушить весла и удалиться на покой? Возможно, воображаю я, и представляю, что будет хороший улов, что летучая рыба с черными крыльями сама запрыгнет в мою посудину. Вот это был бы самый прекрасный конец.

Рассказывать это долго, а на самом деле я был застигнут врасплох, услышав с ошеломляющей быстротой достигший моих ушей страшный грохот где-то рядом, позади меня – фью!.. бах!.. хлоп!.. хлоп! – это была стая крупных хищников, преследующих летучую рыбу, и спустя секунды, достаточные, чтобы сделать несколько шагов, воцарилось прежнее спокойствие. В это время души почти сотни воинов пробудились, и их пульс забился быстрее. Даже такого толстокожего бесстыжего старика, как я, прошиб холодный пот. И вдруг через время, достаточное для гребли по воде на расстояние каких-нибудь двух полей батата, такое началось! С дальней стороны бухты из-под воды одна за другой взлетают стаи рыбешек, взрывая всю поверхность моря, как будто обрушился сильный шторм. Летучих рыб видимо-невидимо, столько же, сколько песчинок на берегу, и в скользящем полете они напоминают потерянные души, повергающие в смятение отважных воинов. Сы!.. бум!.. сы!.. бум! – то одна, то другая стайка в беспорядочном полете пытается оторваться от преследователей, и звуки, похожие на удары волн о берег, захватывают спокойствие ночного неба. Похоже на тысячи случайных стрел, вонзающихся в лодку, причиняющих боль мышцам отважных воинов. Восклицания «Нга!», означающие боль, раздаются беспрерывно. Я тут же бросаюсь на дно лодки, крепко обхватив голову руками, и мою дряблую спину, казалось, плетьми терзают злые духи, причиняя страшную боль. Я терплю это, не смея произнести ни слова проклятия в их адрес. В конце концов, это рыбы, данные нам Небесными Богами. Тем более они спасаются бегством, пытаясь оторваться от крупных охотников. Вот дела, то нет и нет, а то все море заполнили. Спустя минуты, достаточные, чтобы съесть клубень таро, я, наконец, перевел дух и пришел в себя, как говорится, «небо прояснилось после дождя». Я касаюсь спины, в которую только что до боли врезалась летучая рыба, и медленно выпрямляю поясницу. Позвоночник звонко хрустнул, возвращаясь в исходное положение, отчего мне стало намного легче. А потом широко открытыми глазами гляжу в лодку: зрелище ну просто сказочное – в нее набилась почти сотня рыбешек. Я сделал еще один вдох, расслабил мышцы, потянул сеть, но она, казалось, зацепилась за рифы и ее нельзя вытащить. Ну а теперь что мне делать, спросил я в своем сердце.

После непродолжительной атаки «серебряных стрел, разящих без разбора», сердца отважных воинов наполнились радостью. Пусть рыбешки избежали гибели от зубов хищников, но они не смогли увернуться от сетей, которые расставили люди. В эти минуты они беспомощно трепыхаются в позе взмывающих в воздух летунов, оказавшись в сетях посреди поплавков, борются до тех пор, пока не выдохнутся. Хлоп!.. хлоп! – брызги серебристо-белой пены на темной морской глади, зрелище редкостное и захватывающее дух, настоящий серебряный мирок. Все усердно работают, чтобы вытащить улов из сетей. Когда ночь темна и дует сильный ветер, а все звуки мироздания стихают, люди не позволяют себе восторженного смеха, как будто переполняющая радость в груди гармонирует со спокойствием ночи, подавляя неуместные звуки. Видно только, как на смуглой коже то и дело появляются пятна от брызг, словно серебристо-белая чешуя. Когда деревянные лодки бросает на волнах то вверх, то вниз, из одной стороны в другую, они напоминают блуждающие огоньки душ, чье войско потерпело поражение, или белые глаза маленьких злых духов, явившихся на море.

На этот раз улов богатый – первая победная весть после Ритуала призыва рыбы. И теперь меня здорово беспокоит, что добычей завалена вся лодка, да еще и сеть собрана только наполовину, а в ней уже так много рыбы. Что же делать? Думаю. Обычно, если груз не такой тяжелый, борта лодки выступают над поверхностью воды где-то на Адва Ранган (сантиметров двадцать), а сейчас – на каких-то четыре пальца (четыре-пять сантиметров), того и гляди сравняются с уровнем воды, что равноценно затоплению. Гляжу на сеть, которая по-прежнему тянется в воде за лодкой. Летучие рыбы плотно заперты в сетях шириной всего три метра, но забитых доверху. Ну и дела, обалдеть, просто глазам своим не верю!

Маран, кван на ни Сьяман Дзьявехай

– Дядь, – зовет Сьяман Дзьявехай.

Иконго, Манга-нако, кван Ко.

– Чего, дитя? – отвечаю я

Канани матейка мамасбас дзира Катван?

– Всю ли рыбу достал из сетей?

Магза па о раракех.

– Старики все делают медленно.

Томангагом, мо маран.

– Дядь, не будь слишком жадным.

То галагал, манга-нако.

– Дитя, не говори глупостей, а то нарушишь табу.

Вообще-то грех жаловаться, я ужасно доволен тем, что поймал больше сотни рыб. Но кто же может ей препятствовать наловиться сверх меры? Сердца людские воистину непредсказуемы. Когда нету летучей рыбы, продолжаешь повторять «Катван, Катван»… (Слова молитвы: давай же, летучая рыбка, давай! приди скорее!) А когда ее столько, что девать некуда, то восклицаешь: умаялся! Люди, до чего же вы докучливый народ.

Маран, безбезран мо та яна мипанчи.

– Дядь, поторопись, прилив вот-вот спадет.

Ка, тенган манга-нако. Масози ко со чирэн.

– Знаю, дитя, – отвечаю я недобрым тоном.

Си Кака мом, кван Ко?

– А старший брат твой где? – спрашиваю я.

Иконго, мо маран, кван на ни Сьяман Пойопоян. – Что такое, дядь? – отвечает Сьяман Пойопоян.

Япамавадвад мо янан ам?

– Твое сиденье все еще велико (в твоей лодке место еще есть)?

Я-икаглав па мо маран.

– Есть еще, дядь.

Сидон па якен, манганак.

– Дитя, помоги-ка мне.

И вот Сьяман Пойопоян подгреб к моей сети и принялся доставать из нее летучую рыбу. В конце концов он молод, движения у него быстрые. Вскоре его лодка оказалась рядом с моей. Я вытянул шею и взглянул на его улов Рыбы оказалось так много, что Сьяман стоял, заваленный ею по пояс. На глазок, считай, хвостов шестьсот-семьсот.

Апья Ка до пика тангьян мо я?

– С тобой и лодкой все в порядке?

Чьята я рако о пика тангьян ко.

– Ничего, лодка у меня большая, выдержит.

Я наконец-то вздохнул с облегчением. Половина летучей рыбы из моих сетей перекочевала теперь в лодку Сьямана Пойопояна, что заметно уменьшило мой груз. Очевидно, что мое последнее ночное плавание, прощальная вылазка к острову Дзимагавуд, ознаменовалась хорошим уловом. Я думал, что после этой ночи с честью смогу уйти на покой, запомню о ней правдивую историю, чтобы каждый год рассказывать молодому поколению соплеменников, а потом она будет передаваться из поколения в поколение. Конечно, если сохранится сам обычай болтать о том о сем и пересказывать друг другу пережитое.

Два брата отдыхают в своих лодках и ждут, пока я разберусь с уловом. Темной ночью лодка покачивается на волнах, и если не разговариваешь, то умиротворенная атмосфера поднимает настроение. И тогда нет лучшего занятия, чем думать, тихо петь или вспомнить дела, случившиеся прежде минувшего дня.

Несколько лет назад, после того как двое братьев стали запасными гребцами на Чинадкеран (десятиместная лодка), мой старший брат покинул этот мир. Так что ответственность за обучение племянников была возложена на меня как младшего брата. Например, толкование поэзии, устные семейные предания, история племени, наблюдение за погодой, как строить лодки и дома, – все это, а заодно и элементарные знания о том, как мужчины тао ведут себя в море… Если мужчина не умеет построить лодку, то он вообще ничего не стоит! Разве можно жить на острове и не любить океан всей глубиной души, не говоря уже о том, чтобы воспевать его в традиционной поэзии в самых возвышенных выражениях. К счастью, оба брата отличались превосходными умениями, особенно в судостроении, погружении и рыбной ловле. Делали они все это лучше, чем их умерший отец. Это всколыхнуло в глубине моего сердца чувство гордости, которое трудно выразить словами.

В маленькой бухте опять воцарилось спокойствие, как до наступления темноты, и эта тишина ужасала. Видать, все лодки всего лишь раз расставили свои сети и уже давным-давно уплыли отсюда. Вообще-то сделать четыре, а то и пять тысяч гребков для меня не проблема. Как подумаешь о таком улове, прямо дух захватывает, но ведь потом придется счищать чешую, разрезать и солить рыбу, а затем еще и вялить на солнце, к тому же мы с женой пожилые. У других родственников точно такие же горы рыбы, так что помощи ждать не от кого.

В эту чернильную ночь я широко раскрытыми глазами смотрел на количество рыбы в лодке двух моих племянников. Измерил на глазок, и получилось по крайней мере на одну или две сотни хвостов больше, чем у меня самого. На радостях я похвалил их:

Якаго нимака когнко дзира катван я, кван ко.

– Ну и быстро же вы управились, – говорю я.

Миянгай о лима по тао, мо маран, кван да.

– Дядь, у молодых и старых разница в ловкости все-таки есть, – отвечают они.

Ка колала мо дзямен, мо маран, Кван на ни. Сьяман Пойопоян.

– Так что не надо нас недооценивать, дядь, – с легкой иронией в голосе произносит Сьяман Пойопоян.

Яна авакнохеп а, вакон камо рана манга-нако.

– Уже ночь, погребли-ка обратно, дети.

* * *

Шу… шу… – деревянное весло, вонзающееся в воду при гребле, издавало ритмичный шум. Но слышны были еще и частые всплески мелких волн, бьющихся о скалистый берег. Сьяман Кулалаен слушал, слушал, потом снова возвел глаза к звездному небу и подумал о том, что завтра будет ясная погода. Два племянника мерно гребли бок о бок с ним, ни разу не обогнав. Братья соблюдали этикет.

В то время как черная ночь, черная морская гладь, черные тени и черные злые духи соединялись в неразличимое целое, мерцание, испускаемое чешуей летучей рыбы в деревянной лодке, выглядело таким же красивым, как звездный свет. Издалека это мерцание, испускаемое всеми возвращающимися лодками, напоминало величественное шествие рыб-призраков, выступивших в поход. Словно невесомые, проносящиеся над поверхностью черного моря, все оттенки черного в бесчисленных мерцающих серебряных огнях внушали ощущение таинства и полного умиротворения. Тайна природы, безмятежность океана, когда он спокоен, в этот момент глубоко проникают в души мужчин, умеющих ловить рыбу в море.

В маленькой бухте острова Дзимагавуд раздавались удары беспорядочных волн о скалистые берега. Шумная, но упорядоченная мелодия с близкого расстояния стала сигналом тревоги для возвращающихся рыбаков. Плюх!.. – эхо раздавалось все отчетливее, время от времени превращаясь в шепот. Мужчины могли определить, что воды здесь бурные, со стремительными подводными течениями. К счастью, ночь была спокойной, и она сделала возвращение умеющих ловить рыбу мужчин благополучным. За исключением всплесков их весел и их дыхания, все оставалось так же тихо, как и всегда. В конце концов, эта акватория была тем самым местом, где жители селения Дзиратай бросили в море одного распоясавшегося холостяка. Его злой дух все еще творит здесь свои странные делишки. Каждый раз, проходя на лодке мимо этого места, людей пробирает дрожь, и они стараются быть осторожнее…

Сделав еще триста с лишним гребков, Сьяман Кулалаен, положившись на свой опыт, мог сказать, что сейчас они находятся как раз между большим и маленьким островами. Тогда он обратился к своим двум сильным племянникам:

Танпиявасан рана, макапья тамо рана манга-нако!

– Уже прошли то место, силы экономьте и гребите помедленнее, дети!

Братья сделали так, как велел дядя: стали загребать веслами медленнее. Когда они преодолели расстояние, равное четырем-пяти полям батата, шедший дальше от берега Сьяман Пойопоян вдруг перестал грести, будто что-то случилось. Поскольку ночь была черной, хоть глаз выколи, дядя и младший брат не заметили ничего странного, только с небольшого расстояния услышали тихий зов:

Маран!.. Ма…ран!..

– Дядя!.. Дя…дя!..

Затем снова раздался зов, коротко и настойчиво:

Маран!.. Ма…ран!..

– Дядя!.. Дя…дя!..

Дядя с младшим племянником остановились, послышался ответ:

И конго… манга-нако?

– Что такое… дети?

Акмеи ямиян со тао ямизезяк.

– Кажется, кто-то разговаривает.

Затем все трое перестали грести и обратились в слух, пытаясь определить, откуда доносится говор. Человек находился как будто бы недалеко, где-то позади них, рыбаки внимательно вслушивались, пытаясь определить по голосу, кто бы это мог быть. Когда сердца забились ровнее, братья расслышали слова:

Вакон камо рана, манга-нако!

– Дети, загребай!

Сино сирав ри? Квана Сьяман Дзьявехай.

– А кто они? – спросил Сьяман Дзьявехай.

Сьяпен Лавонас Канира мана ньяпо на, Сьяман Лавонас Кани Сьяман Мавомай.

– Сьяпен Лавонас и отцы внуков, Сьяман Лавонас и Сьяман Мавомай.

Сира мана Ньяпо та ри кани япен кехакай.

– О, так это отцы внуков и друг!

На Острове людей уже наступила ранняя весна: дует сильный весенний бриз, все живое пробуждается, океан завораживающе спокоен, и каждая жилка каждого мускула дышит жизненной энергией. Есть древняя поговорка, она описывает радость, которую приносит сезон летучей рыбы с февраля по июнь: «Тысячелетиями исполняемые напевы и радость истинной любви возвращаются каждый год в это время. Они передаются душами старших новорожденным младенцам, и поколение за поколением чувствует гордость от бурного течения жизни».

Когда Сьяман Кулалаен думает об этих словах на древнем языке, его душа всегда наполняется неизбывной радостью, готовой вот-вот хлынуть наружу. Сыновья его старшего брата рядом, справа и слева, теперь они уже выросли и унаследовали традиционные навыки, важные для промысла. Еще важнее то, что они оба здоровее и больше любят океан, чем их умерший отец. А Сьяману Кулалаену уже за семьдесят, но он не чувствует ни малейшей усталости даже после долгой гребли.

Он вспоминает.

Сегодня днем, когда закатное солнце было на расстоянии двух полей батата до поверхности моря, он наблюдал поразительное зрелище, когда почти двадцать одноместных и двухместных лодок, все соплеменники из селения Яйо, разом пустились в открытое море из бухты напротив селения Дзиратай. Вся эта милая сердцу картина отражалась в лучах заходящего солнца, необычайно воодушевляя. В бескрайний океан люди выходят для того, чтобы пуститься в плавание вслед за духами летучей рыбы. Интересно, когда лодки с богатым уловом возвратятся обратно, будут ли злые духи ночи тронуты несказанным великолепием этой сцены?

Брошенный в море людьми из селения Дзиратай тот самый Симина Гагатен (Цветочный разбойник) в такой момент, наверное, откуда-то с морской глади наслаждается зрелищем идущих в обратное плавание потомков. Размышляя о произошедшей с ним истории, он чуть заметно улыбнулся. Два племянника сейчас как раз в полном расцвете сил. Длительное плавание на веслах для них – лучшая тренировка грудных мышц и рук. Обладая сильным телосложением, они смогут дружить с морем еще много-много лет, преодолевая бурные течения…

Сьяман Кулалаен по бесчисленным звездам на небе определил, где они оказались. На обратном пути Остров людей находится с левой стороны. Видно было, что они уже оставили остров Дзимагавуд далеко позади и все ближе подплывают к акватории у берегов своего родного селения.

* * *

Луна, кажется, уже давно уснула, не иначе как глухая ночь, и очаровательная серебристая чешуя летучих рыб поблекла, ведь они покинули свой прежний океан и умерли. Но в этот час в душе у возвращающихся домой смелых воинов вновь загораются огоньки радости, ведь рыбой заполнены целые лодки, а волны по-прежнему плещут о берег, и в их шуме не слышно ни вздоха разочарования. Каждый взмах весла, погруженного в море, каждая капля пота – это тяжелая цена, которую необходимо заплатить за выживание, и платить ее надо во время ежегодного сезона летучей рыбы.

На поверхности черного моря, вдалеке и вблизи, без конца доносятся энергичные возгласы «ух!». При полном отсутствии видимости этот дух превыше всего остального, будто на нем держится сама жизнь, и все смелые воины заслужили уважение моря. В этот момент для меня, старика, которого Черные Крылья пригласили в последнее плавание, нет ничего лучше, чем уйти на покой в ореоле славы. Хотя мышцы и расслабились, в костях все еще бьется пульс стремления к жизни.

Ночные небеса чисты, серебряный свет звезд сопровождает смельчаков в обратном плавании, одиночество живет лишь в головах у слабых. Для людей, которые много лет упорно трудились, такие мысли не должны занимать ни одного мозгового сосуда. Вот о чем думаю.

Женщины в селении, как и отправившиеся в ночное плавание мужчины, не спят всю ночь. Хотя им и суждено принять тот факт, что соплеменники должны выдержать испытания океана и принять приглашение Черных Крыльев, однако женское беспокойство иногда намного сильнее, чем предвкушение богатого улова. Правда, мужчины, которые не участвуют в ночном лове, у народа тао вообще не считаются воинами. Так что женщинам остается лишь молча согласиться и забивать свои головы молитвами о «благополучном возвращении».

Темная тень острова постепенно вырастает в размерах. Глядя на Мина Махабтен (созвездие Рыб) к северу от селения, понимаешь, что этот яркий свет – лучшая координата на пути домой. Сделав еще четыреста, а может, и пятьсот гребков, прибываем в родную гавань. К этому времени в груди скапливается горячий воздух, готовый вот-вот вырваться наружу. Не знаю, от предвкушения ли славного выхода на покой или от радости богатого улова, но я чувствую, как легко и приятно циркулирует в теле кровь, так же, как когда был молодым и сильным.

Спустя некоторое время звуки весел становятся все более и более громкими, а вдохи и выдохи «ух!..» спереди и сзади, слева и справа – все более частыми. Склонившись ниже к воде, я продолжаю работать веслом, поглядывая влево и вправо: вокруг меня более двадцати лодок, их темные тени размеренно следуют в сторону гавани, к родному селению, и с каждой минутой подходят все ближе друг к другу. Тут мои опасения становятся еще серьезнее.

«Ух!..» – выдохи звучат так мощно, ведь после уже совершенных трех тысяч гребков, стремясь показать свою мужскую сноровку при приближении к родной гавани, никто не позволяет себе передышки даже на минуту. Обозревая акваторию, я снова оглядываюсь на детей своего умершего брата. Мышцы мои разрываются, сердце горит, а лодки безжалостно рассекают морскую рябь. Для меня, старика, нагрузка в более три тысячи весел превышает предел физических сил. Но когда ты в лодке один, лениться невозможно. Я слышу шумное дыхание братьев все отчетливее и призываю: «Давайте грести сильнее!»

Икон ахай напа, манга-нако, кван ко!

– Почти добрались домой, дети! – подбадриваю я отцов внуков.

Но, хоть я и бросил этот клич, у меня самого совсем не осталось сил сколько-нибудь ускориться, к тому же борта лодки и так уже почти вровень с морем, и если на беду она захлебнет воды, накренится и потонет, то все будет напрасно.

Сбоку вижу песчаный пляж, над которым поднимается пламя четырех или пяти костров, особенно яркое в эту темную ночь. Видать, дети селения набрали и подожгли сухие ветки, поджидая своих отцов и дедушек из ночного плавания. Эти костры не только знаменуют прибытие в родную гавань, они успокаивают сердца отважных воинов после трудного похода. В этот момент раздается победный зов, пробудивший заснувших у костров детей, чтобы поведать морскому богу о благополучном возвращении мужчин из плавания, чтобы рассказать старикам и женщинам селения радостную весть о богатом улове. Я чувствую, что готов взорваться. Я не могу удержаться, чтобы не спеть по случаю Мивачи (ритуал богатого улова). Обычно я не пою, но на этот раз, стоило мне только выпустить ее из груди, как потрясающая небо и слух песня ритуала Мивачи буквально разлилась на просторе гавани, ну и ну! Близкие звуки старинного песнопения грянули так мощно, будто их подавляли тысячи лет и вот, наконец, они взяли и вырвались на свободу с высоты чернильного неба, со дна чернильного моря, разбудив всех соплеменников. Звезды радуются, морской бог дико смеется, небесный бог тоже улыбается в раю… Как-то так, думаю.

Хей… Ияя… о. Ияя вой ям… (поют хором) Засизасинген о павозибен но макарала, Мала-лилимай мала-татарой

Держа путь по течению да к родным местам,
Воины славные наконец-то прошли ориентир.
Вот запахло пирожными таро и кусочками
жареного мяса,
Женщины лучшую пищу готовят,
чтоб порадовать воинов.

Ияя…о, Ияя вой ям… (поют все вместе хором)Манга-нако, Мангавари (слова ободрения)Дети, о, все дети! Мои младшие братья!

Ипаратен со манинейван.
Чийок но Итап разанозанодан
Ияхоп ся со каворанан на
Сомаласалап ня со каворанан на
Утешьте воинов, ведь они часто совершают
ночные плавания.
Итап, твердые стволы этих деревьев —
лучшие материалы для постройки лодок.
Это материал для строительства большой лодки
на десять человек.
На ней десять крепких воинов оседлают ветер,
и волны и в океане испытания пройдут.
Ияя…о, Ияя… вой ям.

Волноподобная гармония голосов всех воинов рассеивает страх в их сердцах и помогает преодолевать усталость мышц, ведь песни, которые они поют вместе на море и на суше, намного превосходят то воодушевление, что внушают исполняемые в церкви священные песнопения. Я отчетливо слышу дыхание двух моих племянников и чувствую, с какой силой они гребут. Они не просто работают, как надлежит настоящим мужчинам, я понимаю, что они уже принадлежат друзьям моря, душам, объятым морским богом. Решение уйти на покой после сегодняшней ночи вовсе не то, чего человек желает в своем сердце, и это против воли, что тянет бороться с океаном, но… Приходится поддаться значению, содержащемуся в слове «старый». Размышляя над этим, я мобилизую все последние оставшиеся силы в своем теле и громко кричу:

Манга-нако!

– Дети, гребите же! Гребите!

Манга-вари!

– Давайте, дети, гребите же!

Манга-кехакай! кван ко.

– Гребите, друзья! – призываю я.

Йи!.. Другие воины отвечают, надрывая глотки. И вот я вижу, что темные тени слева и справа внезапно размножились, будто приближаются летящие на малой высоте морские птицы и легко обгоняют меня с помощью всего каких-нибудь четырех или пяти гребков. Пускай то, что лодка до краев завалена летучей рыбой, и может послужить тому оправданием, но все-таки меня обогнали, и я должен признать неопровержимый факт: передние волны поглощены идущими следом. Хорошо еще, что два племянника по-прежнему держатся позади меня, и в моей груди остается хоть сколько-нибудь достоинства.

Глядя вверх на установленный на вершине горы, к северу от селения Мина-морон (на языке тао это слово означает украшение на носу лодки, «весы»), я во все глаза слежу за лодками впереди и позади, справа и слева, – только бы не столкнуться. Со всех сторон меня окружают лодки, звуки деревянных весел, вонзающихся в воду, становятся все звонче, как будто гребцы только что вышли в море. Они понимают, что уже всего каких-нибудь тридцать-сорок гребков отделяют их от родной гавани. Я, несомненно, тоже радуюсь этому, а Сьяман Дзьявехай говорит:

Ярава апой я мосок.

– Сколько факелов спускается вниз!

Я поворачиваюсь, чтобы взглянуть, – вот это зрелище! Думаю, давненько я не видал такой красоты. Вдалеке и вблизи, справа и слева факелы постепенно сливаются в одну колонну, направляясь к берегу. И в эту черную ночь, посреди черного моря и черных теней, трудно сдержать переполняющее меня волнение. От избытка чувств я открываю рот, чтобы снова громко запеть:

Ияя…Ям.
Зоваги рана до рокатан мо.
Мо касагагзи до исисизав до мачиловон
Мангдей со ахеп а мапа-ранав
Мия саседка со пачья лологан
Но макарала
Вот остался позади Дзимагавуд,
Рожденные для лова летучей рыбы ведут лодки назад,
В ночи выловив тысячи хвостов в бухте Дзимагавуд. На обратном пути молимся,
чтоб лодки шли по течению,
чтоб забыть об усталости и поскорее вернуться
в родную гавань.

Подростки на пляже, ждущие возвращения отважных воинов, чувствуют жар в груди, они тоже хотят поскорее стать морскими бойцами и повторяют за ними слова:

Мия саседка со пачья лологан но макарала

На обратном пути молимся,
чтобы лодки шли по течению,
чтоб воины забыли об усталости и поскорее
вернулись в родную гавань.

Мия саседка со пачья лологан но макарала

На обратном пути молимся,
чтобы лодки шли по течению,
чтоб воины забыли об усталости и поскорее
вернулись в родную гавань.

Ияя… о. Ияя вой ям… (поют хором)Ияя… о. И… (поют вместе)

Песня эта разносится по небу, оглашая глубокую темную долину, звучит на пути домой для лодок, возвращающихся с лова летучей рыбы. Тут от волнения в моем сердце льются слезы, я не в силах выразить свою благодарность подросткам на пляже за такую добрую встречу… Может, они действительно хотят пораньше стать морскими бойцами, бороться с бурными приливами, дать волю той грубой силе, которая таится в их телах. Первый раз в жизни я чувствую, что глухая ночь наполнена такой теплотой. В этом и заключается бесконечная привлекательность сезона чернокрылой летучей рыбы. Хочется надеяться, что она всегда будет следовать указаниям небесных богов, из года в год посещая свои родные края. Так говорю я себе.

Пока пою, успеваю сделать десяток-другой гребков, и тут воины, очарованные видом пламени бесчисленных факелов на берегу, останавливаются. Через некоторое время лодка за лодкой, аккуратно дожидаясь своей очереди, гребцы причаливают к берегу. Все волнение временно улеглось, и, конечно, этот миг больше не повторится, а спустя какое-то время превратится в устное предание.

Каждый старик, если он еще может ходить, выходит навстречу, держа в руках горсть сухих стеблей тростника. Все вместе общими усилиями складывают шесть-семь костров. Молодые приносят несколько сухих бревен потолще, чтобы развести огонь пожарче. Грудные мышцы воинов, освещенные красными и золотыми отсветами костров, идеальными пропорциями напоминают два Лалитана (гладкие камни, используемые для заточки ножей).

При свете пламени старики отчетливо видят, что на каменистом пляже столько рыбы, что и не сосчитать. Она выгружена рядом с каждой лодкой, все взморье метров на тридцать завалено летучей рыбой, а еще полно людьми, скоблящими чешую. Кучи рыбы настолько высокие, что лодкам, вернувшимся позже, уже негде складывать свои уловы, приходится выгружаться чуть поодаль, образуя новые ряды.

Груды летучей рыбы похожи на маленькие серебристо-белые холмы, они высятся один за другим. Языки пламени и яркое сияние у самого берега моря – кажется, что это небольшой остров, который был зажжен радостью людей и горит пламенем надежды на выживание рода людского. Лица людей окрашены светом гордости и уверенности в себе. Царит страшная суета, и разговаривают они на языке тао – языке, на котором безо всякого бахвальства можно выразить самую суть, передать движения души.

Я неподвижно стою, будто в оцепенении, мои мышцы и кости расслабились, и золотой свет горит передо мной, освещая многочисленные смуглые тени и бессчетные тушки летучих рыб, а фигуры дальше, спереди и сзади, будто приклеены к черному небу и морю. Тысячелетиями эти люди живут на этом острове совершенно свободно, посылая сигналы о жизни. Я думаю, что благочестие этих людей проистекает из их восхищения летучей рыбой. Именно она придает им боевой дух и мужество, чтобы выжить. Я стою и изумленно вспоминаю предупреждения, дошедшие до нас от предков.

Усталые мышцы помогают моей голове думать. Как счастливо вышло, что морской бог блуждал в смиренных молитвах людей. Счастливое возвращение – вот настоящий источник счастья для мужчин тао, вышедших в море на лов рыбы, и этот источник составляют две добродетели: «благочестие» и «любовь к морю».

Двое детей старшего брата чистят рыбу, стоя каждый у своей кучи. Их младший брат, еще не женатый, усердно работает вместе с ними. Он говорит, обращаясь ко мне:

Маран-кон, дзика макамо я дзья сидон.

– Дядя, прости, что не смог подсобить.

Каро но нонакем мо, манга-нако, чьята амьян сира вари мо.

– Понимаю, сынок, зато со мной были твои двоюродные братья.

Почти все жители селения пришли, чтобы окунуться в радостную атмосферу, принесенную хорошим уловом. Хотя ночь по-прежнему чернильного цвета, молодые ребята, взвалив на спину корзины с рыбой, снуют между взморьем и селением. Хоть и темно, но после того, как глаза привыкают к темноте, чешуйки, разбросанные по выложенной булыжниками дорожке, чуть заметно серебрятся маленькими фонариками.

Ойода дзикамвапит я, манга-нако!

– Эх, дети, а я-то и не заметил, как вы уже стали мастерами рыбной ловли!

Сино ямакван па дзимо мо маран я, тома чингай до комоновван а Тао.

– Да на нашем острове, дядя, таких стариков, как ты, которые могут на равных соперничать с молодыми, раз-два и обчелся.

Камо капира рана я, манга-нако?

– Так сколько вы всего-то поймали, дети?

Намен па дзини мивилан, мо маран.

– Еще и не считали, дядя.

Капа макаворан мо маран до яма раралав со татала я. Кванда но кадван.

– Твоей ветхой лодке нелегко вместить так много рыбы, дядя, – слышу похвалу в свой адрес от стоящих рядом.

Кадзи нгававан до панланлаган дзира катван ам, дзиянгай до каро да нира катван!

– Вообще-то много ли, мало ли рыбы, неважно. Соблюдать заветы Черных Крыльев, чтобы сохранить такой хороший обычай, – вот что важно!

Малас ка мо маран.

– Лучше и не скажешь, дядь.

Сино Паро Мо Маран, Яни марава то. – В водах между большим и маленьким островами чья-то лодка утонула.

Акмеи си Сьяпен Лавонас, кван да.

– Кажется, Сьяпен Лавонас, – говорят они.

Акмеи Сира до Намен амизенган сья.

– Судя по звуку, вроде они.

Ка ипипира ни манзойо?

– Ты сколько раз сеть бросал?

Ко иписа а.

– Всего один раз.

Дака рваро нира катван нам.

– Больно много летучей рыбы.

Ядзи манзикна но ямамингит.

– Я так обрадовался, только очень устал, когда сеть вытаскивал.

Малас ка, ам ямазикзик напа о ямангаласьяс кано манайин, манга-нако.

– Так и есть, ведь чешую счищать, рыбу разделывать потруднее будет, дети.


На песчаном берегу, у полосы, которой обычно достигают волны прилива, люди к этому времени переходят на такой тихий шепот, будто насекомые поют. Все немного перепачканы чешуей, и при слабом свете звезд видно, что мертвые глаза рыб потеряли прежнюю торжественность, сопровождавшую их недавние полеты над морем. Очищенную рыбу складывают с другой стороны, и люди постепенно перемещаются из-за растущих груд чешуи. Постепенно небывалое воодушевление сходит на нет, и с губ срываются роптания:

Ятеи манзикна о ямангаласьяс!

– Устал! Ох, устал счищать эту чешую!


Да, и вправду утомительно, но разве под силу кому-то сдержать или остановить летучую рыбу, когда она бросается в сеть?!

С другой стороны, в ожидании прихода рыбьей стаи они все как один молились: «Давай же, летучая рыбка, давай! Приди скорее!» Поди пойми этих людей.

Ночь, дай только срок, отступит. На ровном морском горизонте медленно забрезжил слабый рассвет. Усталые лица постепенно обретают четкие очертания. Вот только людей на песчаном берегу не становится меньше, наоборот: маленькие ребятишки, которые только что проснулись, присоединяются к рядам чистильщиков рыбы, и у моря становится еще веселее. К этому часу груды чешуи уже превратились в небольшие белые холмы, обновив и без того удивительный пейзаж на песчаном берегу длиной тридцать и шириной пятнадцать метров. Золотое пламя от выгоревшего почти дотла сухого дерева потеряло свой червонный отблеск. Далеко-далеко в море появилась черная точка, постепенно движущаяся в сторону гавани.

Войто со татала! ямиян со яса до ямангалпиран а.

– Там лодка, еще одна лодка!

Все немедленно поднимаются, разминая затекшие ноги, и устремляют взгляды в море, пытаясь рассмотреть получше.

Сино янейкаса то?! кван да.

– Кто там еще, чья это лодка?! – звучат возбужденные голоса.


Внимательно разглядывая лодки на берегу, люди пытаются понять, кто еще не вернулся вместе с остальными.

Тана дзимизезьяк ам, Сьяпен Малаван со Токток ри, кван ко.

– Да чего смотреть-то, ясное дело: это Белая Башка (Лысый), – говорю я.

Все вдруг одновременно вернулись к своим делам, усевшись на корточки. Свет становится все ярче, горные вершины и долины постепенно наполняются светом и тенью, звезды одна за другой исчезают в таинственной Вселенной. Люди то поднимают головы, то снова опускают их. Их голоса напоминают чириканье птиц ранней весной, от которого на душе делается удивительно приятно и отрадно. Такого богатого улова не было много-много лет. Думаю, тут даже у дряхлого старика, давно не встающего с постели, напряглись и заиграли мышцы, и он принялся точить свой нож.

Людям, конечно, не терпится послушать оригинальную версию истории «Почему Сьяпен Лысый приплыл на лодке только на рассвете». Между тем в груди у мужчин все переворачивается, а от нахлынувших мыслей ноющие от перенапряжения запястья снова крепнут, и руки начинают работать еще быстрее. Очистив, они моют разделанную летучую рыбу в море, но теперь в глазах мужчин уже нет ни тени усталости – все в ожидании, будто вся эта ночная работа и задумывалась ради того момента, когда Сьяпен Лысый появится на берегу.

Все женщины из селения страшно заняты, ни одна не отлынивает от работы, и только семья Лысого, включая его внуков, собралась на самом высоком месте булыжной дороги, не обращая внимания на снующих туда-сюда людей. В уши жены Лысого залетают только слова его внуков.

Си якаи ри кани яма.

– Там деда и папа.

Женщина ничего не отвечает, устремив взгляд на тень лодки.

Лодок две, и они все ближе, их черные тени обретают очертания, ведь небо уже сделалось совершенно прозрачным. Можно уже рассмотреть, как Сьяпен Лысый и его сын гребут, будто ничуть не устали. Падая вперед и снова выпрямляя туловища, они гребут мощно, идут прямо в гавань, к селению. Вот они уже так близко, что можно разглядеть, все четыре деревянных весла опускаются в воду, а через мгновение вздувается серебристо-белая пена. Рассекая волны в таком темпе, они красноречиво сообщают соплеменникам о «богатом улове». Один гребок… Три… Тридцать… Точно ничуть не устали. Сердце мое защемило.

Люди на берегу с нетерпением ждали, когда можно будет увидеть улов возвращающихся гребцов.

А… Я сья дзьязикна я!..

– Ого… Они и вправду совсем не устали!

Все, кто на берегу, наблюдают, как отец и сын гребут Мапабоз (задним ходом). Сын расположился на корме лодки, его крепкие руки и грудные мышцы дрожат. Как и у других ровесников, у него четко очерчены мускулы, окрепшие благодаря длительному физическому труду. В глазах его запечатлена суровая гордость, готовая вот-вот выплеснуться наружу. «Ух!..» Долгий-долгий выдох ознаменовывает долгожданное возвращение в родную гавань и возможность расслабить, наконец, натянутые сухожилия. Летучей рыбы в лодках оказалось меньше, чем у других, – всего двести-триста хвостов. Но затем на берег выгружают одну, вторую… двенадцать рыб величиною с трехлетнего ребенка, а то и крупнее, огромные рыбины разных видов. Увидев выгруженный полностью улов, соплеменники просто застыли, разинув рты и вытаращив глаза. Слова восхищения и похвалы со всех сторон достигают ушей Сьяпена Лысого, но он уже сидит на корточках и, не говоря ни слова, скоблит чешую, иногда посматривая на морской горизонт, простирающийся от маленького острова, и лишь иногда бросает быстрый взгляд на большую рыбу рядом с ним. Слабые лучи первой весенней зари отражаются на блекло-серой глади безбрежного океана. Его гармония и безмятежность, его холодный пейзаж оборачиваются невыразимым спокойствием. Торжественные и величественные песни Мивачи, что пелись глухой ночью возвращающимися с лова мужчинами, теперь, когда Сьяпен Лысый разделывает рыбу, пуская ей кровь и обмывая тушки в морской воде, обласканный восхищенными взглядами соплеменников, все эти песни незаметно превращаются в историческую память и будут оживать вновь и вновь вечерами, год за годом, в хвалебных песнопениях.

Между тем в родную гавань из ночного плавания возвратилась последняя лодка. Восторг и переживания ночи вместе с прямыми лучами восходящего солнца перенеслись во дворы домиков в селении. На взморье то здесь, то там остались кучки черных угольков – напоминание о червонном пламени, а еще мужчины семейства Сьяпена Лысого. На его лице нет радости, он полон высокомерия. К этому времени грудные мышцы мужчин напитались кусочками летучей рыбы, а у женщин как раз набухают груди, чтобы накормить младенцев – так предначертано, что благодаря клокочущим волнам океана должно расти и множиться потомство, а тела людские должны становиться все сильнее.


Нгалолог, его старший брат и Маумай, сын старшего двоюродного брата отца, осторожно прошли между лодками в приливную зону в то самое время, когда отец собирался причалить к берегу. После напряженного ожидания, длившегося целую ночь, на их лицах не осталось и следа ликования или восторга, выглядели они изможденными, как побежденные солдаты, глядели отсутствующим взглядом, приветствуя своего отца, и печаль их напоминала серый осенний пейзаж.

Все трое были без одежды, и ветер обдувал их грубую смуглую кожу. То и дело, привстав на цыпочки, они вытягивали шеи, пытаясь разглядеть, везет ли лодка такой же богатый улов, что и у вернувшихся из ночного плавания. От количества летучей рыбы в лодке зависел источник их надежд и разочарований.

Нгалолог продолжал прыгать, как какой-нибудь легкоатлет, а лодка, приближающаяся вперед кормой, была уже не более чем в десяти метрах от берега. Братец, окончивший начальную школу года три назад, замочил ноги в волнах прилива, как бы в знак приветствия. Лодка наконец причалила, и он от души улыбнулся Нгалологу:

Ама-Кон! Сира кака кон!

– Папа и старшие братья потрудились на славу!

На берег выгрузили более трехсот летучих рыб, и в песке у границы, куда доставал морской прибой, Нгалолог вырыл небольшое углубление для чистки и мытья рыбы. Размеры барракуды и трех желтоперых каранксов, брошенных перед ними на песок, заставили глаза ребят сиять, словно лучи восходящего солнца, без остатка уничтожив прежнюю грусть и серость во взгляде. Дрожащие губы постепенно растянулись в белозубую счастливую улыбку, и они со всей серьезностью принялись за чистку рыбы.

Улыбки на лицах детей были верным знаком того, что отец и старшие братья признаны отважными мастерами рыбной ловли. Особенно те несколько крупных рыб убедили Нгалолога, что не зря он хвастался храбростью своего отца, общаясь с ровесниками. Летучая рыба ранней весной приносит народу тао то же самое, что и океан, таящий в себе вечную надежду.

* * *

Неугасающая улыбка Сьямана Кулалаена рождает у соплеменников, пришедших послушать его историю, особое чувство сердечной близости. Наконец, он начинает: «А было это целых три года назад…»

Лунный свет такой яркий, что освещает дорогу тем, кто приходит послушать. На траве рядом с домом под открытым небом спят четверо мальчишек, свернувшись калачиком. Они уснули еще до того, как история была закончена. Он не будет тревожить их прекрасные сны.

Песня прилива неизменным с древних времен напевом мягко проникает в уши и убаюкивает души четырех маленьких мальчиков.

О яко рана апван на раракех а Дзирана мачья зовазонос до мачья татао о Дзимагавуд а пачичипанан ко а пачья райован ко аО…

Теперь я старик, ставший отцом,
Как жаль, что больше не смогу работать в море,
У острова Дзимагавуд, где носился по волнам
с попутным ветром.
В своих рыбных угодьях ловил махи-махи и летучую рыбу
О…

Ночной ветерок врывается на открытую с четырех сторон террасу, и он, дрожа, медленно идет в дом – готовиться к завтрашнему вечернему рассказу и повторять нараспев древние песнопения.

3

На небо, еще не охваченное темнотой, медленно вскарабкалась луна, поднявшись над самой вершиной горы Дзизагпитан. На небе ни облачка, и кажется, чего-то не хватает в этой красоте, о которой так хочется рассказать. Красный закат висит на морском горизонте, не излучая света. Мужчины, живущие в селении, несут детей и бетельные орешки на спинах; не сговариваясь, собираются, чтобы отдохнуть и поглядеть на океан во дворе самого близкого к берегу дома. В это время волны то успокаиваются, то опять клокочут, вздымаясь до небес. Иногда дует спокойный северо-восточный ветер, иногда юго-западный вовсю гонит волну. Какое бы время года ни наступило, люди тао испокон веков не устанут смотреть на меняющееся на закате море. Оно, как великий режиссер и выдающийся актер в одном лице, день за днем работает над фильмом, лучшим для просмотра людьми тао всех возрастов, но каждый раз съемки идут по новому сценарию.

Когда ночь поглощает последние отсветы дня, звезды слаженно шлют серебристый свет, яркий и не очень. Впрочем, свету звезд, кажется, никогда не превзойти по яркости луну. Как бы то ни было, для народа, живущего без электрического освещения, свет луны так же дорог, как смех младенца. Взрослые говорят обо всем, собираясь во дворе один за другим; рассказывают о мире, который они знают, об океане, который они понимают, пересказывают истории, которые слышали от других и переделали на свой лад. Дети, рожденные, чтобы провести детство и юность, нет, скорее навсегда подружиться с морским богом, словно не наплававшись вдоволь днем, продолжают в хорошую погоду плескаться до изнеможения и тогда, когда уже месяц висит на небе. Старики и сами так росли, оттого их уста никогда не произносили фраз вроде «Дети! Дети! Будьте осторожны в море!». В конце концов, человек сосуществует с природой, связан с нею неразрывными узами. Море никогда не наводит на них страх, это слабые люди создали миф о его «черной душе», хотя это ужасно несправедливо по отношению к морскому богу.

Мужчин, собравшихся во дворе дома Сьямана Кулалаена, постепенно становится больше. Кто-то пришел один, кто-то привел с собой детей. Симан Кулалаен (мама Кулалаена), как и ее муж, пользуется доброй славой в селении, ведь по натуре она такая же нежная и красивая, как спокойное море на закате, достойное любви и восхищения.

Повбот о маман мо Дзьявехай! Квана нинан Кулалаен.

– Дзьявехай, помоги-ка бабушке вынести бетельные орешки! – просит Симан Кулалаен.


А потом Дзьявехай возвращается и садится рядом с дедушкой Сьяманом Кулалаеном. Людей все больше и больше, и двор уже полон. Некоторые вполголоса рассказывают истории, некоторые просто болтают ни о чем, некоторые глядят на море черными глазами. А на берегу, недалеко от селения, время от времени раздается громкий детский смех.

Дзьяна дзья мо Дзьявехай. Кван на ни Касвал.

– Дзьявехай, иди-ка сюда! – зовет Касвал.

И вот они, Касвал и Нгалолог, садятся на самом краю лужайки, где собрались люди, и слушают истории стоящих вблизи, вдалеке, проходящих мимо мужчин. Спустя некоторое время – Хем!.. – звучит протяжный горловой зов.

Яна манганонон си ямамо мо Нгалолог.

– Твой отец будет рассказывать историю, Нгалолог.

Ятеи Дзатенен сьяма мо мангононон! Квана па ни Касвал.

– Твой отец тот еще рассказчик! У него хуже всех выходит, – добавляет Касвал.

А сьяма мо ам, акмеи мабедех а дзьятенен а мангононон. Кван на ни Нгалолог.

– А у тебя отец так вообще как немой, истории не умеет рассказывать, – с улыбкой возражает Нгалолог.

Митамо мьявават ан? Пасалахен на ни Касвал о чирин на.

– Айда плавать, а? – Касвал сменил тему.

Тона нита па до каванан на си Дзьявехай ни Нгалолог, мирататен ам. «мангай ка?» Кван на.

Нгалолог посмотрел на сидящего справа Дзьявехая и, не торопясь, спросил: – Ты идешь?

Ко мангамизен со кававатанен.

– Я истории хочу послушать.

Бекен Ко.

– Я тоже хочу послушать мифы.

Япия о вехан а, яро таво до пасалан а, иконгу И кавониб дан.

– Луна такая яркая, а на море полно народу, чего бояться?

Ко мизнген сьяма мангононон, кано тани макасарав ними явават рана ам.

– Я хочу услышать историю моего отца, ведь мы и так целый день плавали!

Бекен ко дан, Квана ни Дзьявехай.

– И я тоже, – вторит Дзьявехай.


Касвал думает о том, что они уже два дня не ходили в школу, а завтра суббота, а по субботам школьных обедов не бывает, так что в школу идти смысла нет, к тому же учителю с Тайваня нравится его бить. В общем, он склоняет голову и принимается умолять:

Митамо ам, си матеика тамо маррис ам, мираи тамо до тагакал намен, кавилан тамо со мата но ангит ан?

– Пошли вместе, втроем? Искупаемся, обольемся пресной водой, а потом ляжем спать на террасе моего дома, будем смотреть на луну и считать Глаза Неба (звезды)?

Читайи, яна мангононон сьякаи на ни Дзьявехай теяпья о на онононган макван но какьяб а на ма Дзьявехай?

– Погоди-ка, сейчас дедушка Дзьявехая будет рассказывать, а он большой мастер! Прямо как вчера, да, Дзьявехай?

Нонан, теиматенен сьякаи савнам!

– Ага, мой дедушка еще как умеет рассказывать истории!

Иконго япья дан, мамимин на вава, татала, либанбан о на онононган. иконго дан япья а амизен? кван на ни Касвал.

– Да чего в этих историях хорошего? Они или о летучей рыбе, или о соревнованиях по гребле, все только о море. Что в этом такого хорошего? – с утомленным видом возразил Касвал.

Да катенган но синси до гакко о арова кававатане та на Дзьявехай.

– Школьный учитель нам эти истории не расскажет, Дзьявехай!

Нонан, та катенган о кававатанен но чон-ко-жэнь.

– Точно, а в историях о китайцах, которые учитель рассказывает, все равно ничего не поймешь.

Вообще-то Касвал тоже многого не понимал из того, что говорили школьные учителя по-китайски, хотя учился уже в шестом классе. Учителя в школе не вызывали у него уважения, а школьные занятия – никакого интереса, ему было ужасно скучно сидеть в классе. Впрочем, двадцать шесть его одноклассников разделяли его мысли и чувства: заниматься в классе – все равно что быть мертвой лягушкой, страшная тоска.

Ему казалось, что обычно Нгалолог и Дзьявехай с удовольствием поддерживали идею прогулять занятия последние на неделе пару дней. «Может, они устали играть в горах и в море»? – подумал он. Да чего тут думать, просто на самом деле ему очень хочется, чтобы сегодня его лучшие друзья остались бы ночевать у него дома.

Си дзикамо нгайи ам, дзикамо нгирай до тагакал намен ан.

– Если не пойдете, то не будете спать на террасе моего дома.

Дзингирай ям макон, инньё ямьян со тагакал, на Дзьявехай?

– Да пожалуйста, как будто у тебя одного есть дома терраса! Да, Дзьявехай?

Нонан, або о тагакал ниякай, на мо Нгалолог?

– Вот именно. На террасе у моего дедушки тоже можно спать! Да, Нгалолог?

Манирин па си Нгалолог ам:

Нгалолог подхватил:

Кано яман бекбен сьякес мо со велелен до авакнехеп ри.

– Кстати, твоя бабушка ночью погладит тебе Велелен (пенис), а, Дзьявехай?

Ха… Ха!..

Ха-ха!..

То галагал, квана но сака раракех.

– Ну-ка, угомонитесь, – сказал один старик.

Тройка пыталась сдержать смех, закрывая рты руками, так что у них слезы потекли из глаз.

Ам япия, на мо Дзьявехай.

– Но это же так приятно, а, Дзьявехай?

Ха… Ха!..

Ха-ха!..


Смех этой троицы заглушил речь рассказчика.

Ангай камо до тав, кван да па но тао.

– Ну-ка, идите к морю играть! – кто-то снова повысил голос.

Мальчишки тщетно закрывали руками рты, продолжая возню на траве, толкая друг друга, задыхаясь от сдерживаемого хохота. А рядом с террасой дома бабушки Касвала делились своими историями женщины.

Упоминание о собственных пенисах вызвало у них смех и тайную радость, так что они уже не могли внимательно слушать истории. Все трое лежали на камне, поросшем травой, улыбались и глядели на звезды, а потом разболтались о том, что будут делать, когда вырастут.

Квана но синси там; яанамьян со ко-чун до Понсо та си мин-нянь. Кван на ни Дзьявехай.

– Учитель сказал: «В следующем году на нашем острове будет средняя школа», – сказал Дзьявехай.

Кван на ни кака ам, коман до гакко а, миткех до дан а.

– Я слышал, как мой старший брат говорил, что он ест в школе утром, днем и вечером, а потом еще и спит там.

Дзяпья макван сан а! Кван а ни Касвал.

– Ого, как здорово! – воскликнул Касвал.

Ам, дзирана нгирай до пасалан а, дзирана мангсем со мата но либанбан а. кван а ни Нгалолог.

– Но ведь получается, что нельзя будет спать у моря и глазами летучей рыбы не полакомишься, – проговорил Нгалолог с сомнением.

Но макван сан ам, та пинананна па о велелен та ни якес на ни Касвал. квана па ни Дзьявехай а.

– И бабушка Касвала больше не будет по ночам гладить Велелен! – встрял Дзьявехай. Ха-ха!..

И они опять принялись хохотать, столько времени, сколько требуется, чтобы пройти одно поле батата.

Та апьяхен на якен ни яма мангай до ко-чун, та ко сака тао до вахай намен а мехакай, кано сира кака ам, яни мангай до лав-а-пин-гэ.

Когда рассказчики запели древние напевы, Дзьявехай сказал:

– Мой отец вряд ли отпустит меня в среднюю школу, потому что я в семье единственный сын. Обе мои сестры уехали на Тайвань, вышли замуж за бравых солдат.

Си дзикангай ам, та мангай ко! Кван на ни Нгалолог.

– Если ты в школу не пойдешь, то и я не пойду! – отреагировал на его слова Нгалолог.

Новон.

– Хорошо!


Луна в небе была необычайно мягкой и серебристой и постепенно оказалась прямо над ними. Свет ее был ярким, но не слепил глаза.

Квана ни яма коно ам: пахад но тао до ангит ам, мазнган ам, анаро со инаван, о алингед ам, дзьяпенгтек. Квана ни Нгалолог.

– Мой отец говорит: «У каждой души человека тао есть своя собственная звезда во Вселенной. Если они очень яркие, значит, когда душа спит, у нее длинное дыхание, а если они не слишком яркие, значит, у души короткое дыхание», – произнес Нгалолог.

Маквансан о чирен ни якай а. Кван на ни Дзьявехай.

– Мой дед тоже так говорит, – заметил Дзьявехай.

Все трое подняли руки, указывая на три яркие звезды, светящиеся рядом, и сказали:

Томитовон о мата но ангит тамо ан, тана малахет о какаван нам дзитамо мисьяй, тана сьямаква тамо рана ам макван сан ан.

– Это наши звезды. Несмотря на тайфуны, мы трое всегда будем вместе, несмотря на темные тучи, даже если поженимся, если у нас будут дети и мы станем Сьяман (отцами)…

Новон, кван да.

– Хорошо! – в один голос поклялись они.

Ам михеза тамо мангай до ко-чун ан, квана ни Дзьявехай.

– Тогда будем вместе учиться в средней школе, так тому и быть! – произнес Дзьявехай.

Новон.

– Хорошо!

Дзита нгозая о ньяпван та ан.

– Даже если родители будут против?

Ам, дзита рана коман со либанбан а кано арайо о. квана ни Нгалолог.

– Но ведь тогда, получается, не видать нам свеженьких глаз летучей рыбы и махи-махи! – посетовал Нгалолог.

Дзьяхам, дзьята комаро тамо со кадварав, катлварав ам, до район нам. Квана ни Касвал.

– Все равно, мы ведь сможем улизнуть из школы на пару дней, в сезон летучей рыбы, – сказал Касвал.

Имо савона ямапа лоло дзьямен савнам, та дзьянгай до гакко си марав а, си син-цы-ям, сипзотан да ятен, икарахет но вонед на ни Дзьявехай.

– Вот так сразу улизнуть из школы? Ой, ну и попадет же нам из-за тебя! Вот если ты завтра не пойдешь в школу, посмотрим, как в понедельник тебя на глазах у всех одноклассников отшлепают по попе прямо на трибуне!

Аликей о мейнген савнам. Кано манирен сьяма ам о макей я мангсем ам, дзьявонибдо вава. Тона назибован ни Касвал.

– Ничего, поболит и пройдет. И вообще, мой папа говорит: «Съешь побольше рыбьих глаз – исчезнет страх перед большой волной»! – Касвалу плевать было на то, что учитель его бил.

Малахет на о синси а нимапо до та-ло ри савнам.

– Больше всего я ненавижу этого учителя с материка.

Нонан. Кван а ни Нгалолог.

– Да уж! – откликнулся Нгалолог и продолжил:

Маказово камо а, кангай ньё манзакат со кон-вей.

– Еще призывает нас поскорее повзрослеть, стать солдатами и пойти сражаться с бандитами-коммунистами.

Си манзакат тамо со кон-вей ам, та митовон па о пахад тамо о! Кван а ни Дзьявехай.

– Если мы пойдем сражаться с коммунистами, да еще и убивать их, наши души не смогут вечно спать в наших звездах! – сказал Дзьявехай.

Нонан.

– Верно!

Кано ята Тайвань рен ен?

– Мы же не тайваньцы, а?

Нималахет на синси ри савнам, си комаро до гакко ам, дзьябо кадзико бакбакан дзья!

– Хуже всех этот учитель с материка! После окончания школы надо отомстить, избить его в отместку.

Манирен па си Касвал ам:

Касвал продолжал:

Напейпанчи дзьякен, кванам; мангай ка до хай-чин, ан. Но дзико мизезьяк ам, пасосоненна якен манозатоза. Ни малахет на о та-ло-рен нери.

– Он мне без конца твердит: «Тебе надо пойти служить во флот, согласен, Чжоу-цзинь?» А если я ничего не отвечаю, то днем посылает меня ловить лягушек. До чего же он противный, этот тип с материка.

Камакей мангаги до хай-чин? Кован на ни Нгалолог.

– А ты хочешь пойти в военные моряки? – спросил Нгалолог.

Та котей какза, та яман закат со тао. Апьяпьяпа мивазай до Тайвань.

– Не очень-то хочу, пойдешь в моряки – придется еще людей убивать. Я бы лучше поехал работать на Тайвань.

Имо мо Дзьявехай ам.

– А ты, Дзьявехай?

Эн… миватватек со кав-цун до Тайвань на кано та-ши.

– Ну… хотел бы поехать бы на Тайвань учиться в старшей школе, а потом поступить в университет!

Каматенен, яка ти-и-мин кано ка комакомаро па.

– Можно подумать, ты умный, а сам ведь в классе не на первом месте, тебе бы только с уроков сбежать!

Кото манцан нам!

– Ну я же просто мечтаю!

Михеза тамо мивазай до Тайвань а кадзи тамо ми тан-пин ман ан? Квана ни Касвал.

– Тогда давай вместе поедем на Тайвань работать, чтобы в армию не надо было идти? – сказал Касвал.

Новон, орин, дзими ран-рен ан!

– Хорошо, договорились! Только чур без обмана!

Нгалолог, Нгалолог! Омахав со чирен.

– Нгалолог, Нгалолог! – раздался тихий, но оживленный голос.

Иконго, иконго?

– Ну что, что еще?

Гигимит присел на траву по-собачьи, обхватив руками колени, и проговорил по-китайски:

– Нгалолог, твой отец наловил много летучей рыбы, а еще добыл большущего каранкса!

Нгалолог вскочил первым, и вот уже все четверо бежали к морю по залитой лунным светом булыжной дорожке.

Яма, Яма! Омлолос си Нгалолог.

– Отец! Отец! – вприпрыжку бежал и кричал Нгалолог.

На берегу было много сухих лодок, не выходивших ночью в море, и человек пять чистильщиков рыбы, так что ему не сразу удалось разглядеть отца.

Мо илолос, оя ко? Кван а ни Сьяпен Лавонас.

– Чего кричишь-то? Я здесь, – сурово сказал Сьяпен Лавонас.

Четверо мальчишек окружили отца Нгалолога, с интересом разглядывая его улов, особенно огромную рыбину – Чилат.

Яма, икон нгаран но амон я?

– Яма, что это за рыба?

Чилат, рахет.

– Это Чилат, мужская рыба[3].

О, чилат!

– Ого, Чилат! – повторил Нгалолог.

Он отломал сухой стебель тростника, чтобы помочь отцу чистить рыбу, и, скребя чешую, приговаривал:

Ма ли-хай си яма!

– Вот какой крутой мой отец!

Икон ка ли-хай на, сья мамо ямакамон со раква мон. Исазоваз насья ни Касвал. Мо нимаста си яма мо маран?

– Чего сразу крутой? Твой отец не один, кто может поймать крупную рыбу, – презрительно сказал Касвал. – Ты видел моего отца, дядь?

Дзингьян, ямакапья а мамакон а, та нака дзингнедан рана.

– Видел, он греб так медленно и осторожно, как будто вот-вот под воду уйдет.

Касвал думал, что его отец был далеко не лучшим ловцом летучей рыбы и в глазах остальных в селении считался отстающим. Поэтому Касвал решил, что Нгалолог издевается над ним. Слова друга опечалили так, будто ему пронзили сердце. Он решил, что когда вырастет, то непременно станет лучшим и будет ловить крупную и прочую рыбу сетью.

Луна высветила детские лица, и свою печаль Касвалу скрыть не удалось. Сидевшие рядом с ним на корточках Дзьявехай и Гигимит быстро спрятали лица в колени, чтобы не выдать своего веселья.

А си яма ам? Квана ни Гигимит а маммин.

– Ну, а мой отец? – со смехом спросил Гигимит.

Сьямамо, яма чикейрай дзинамо ан?

– А что твой? Он разве не пошел спать с твоей матерью?

Ха-ха-ха!.. – Гигимит уставился на Касвала, Касвал тоже уставился на Гигимита, и так они смотрели друг на друга в четыре глаза – ха-ха!.. – пока не разразились смехом. Луна и звезды, казалось, смеялись вместе со всеми.

«Когда тао умирает, его душа находит покой в звездах на небе. Если пойду в военные моряки, неизвестно еще, вернется моя душа или нет» – вот о чем думал Касвал. Сегодня, когда отец Нгалолога подшучивал над ним, он вдруг ощутил некий позыв, поймал себя на мысли, что не стоит идти в моряки, лучше остаться в селении, и в будущем он станет лучшим рыбаком, а заодно даст повод своему отцу гордиться им. Почти незаметно, но именно в эту лунную ночь, пока он, завороженный духами Черных Крыльев, слушал истории старших, большей частью посвященные морю, в голове у него закрутилась мысль о том, чтобы «быстрее повзрослеть», «быстрее заменить» своего отца, который не очень хорошо разбирался в приливах и ловле летучей рыбы.

Однако и желание отправиться на Тайвань и стать военным моряком по-прежнему занимало его мысли. Дело было не в уговорах учителя с материка и тем более не в «искреннем патриотизме», из-за которого стоило убивать «бандитов-коммунистов»; дело было в том, что прадед родился на этом маленьком острове, и в генах у него была привычка глядеть на море, наблюдать за морем, любоваться морем, это оставалось в его крови. Его любовь к морю была сильнее, чем у других товарищей по играм, и можно даже сказать, что он был почти безумно влюблен в океан.

Если Нгалолог и Дзьявехай не улизнут с уроков вместе с ним, он ведь может и один плавать с маской и трубкой на рифах рядом с селением, ловить моллюсков и утолять ими голод, пока не начнутся каникулы. Ему так не нравятся школьные обеды, а еще ему не нравится просиживать в классе с таким же глупым видом, как Мальмамон (рыба-единорог). Когда приходит охотник, эта рыба прячется в норе, вместо того чтобы уплыть. То, о чем учителя рассказывают в классе, не сравнить с разнообразием рыб и камней в океане. Хотя его немного увлекала арифметика, но он не знал, как сделать так, чтобы появился интерес к другим предметам. Может быть, его разум заполонили тени морских гадов и летающих рыб?

Если бы он не проводил время с хорошими друзьями, Нгалологом и Дзьявехаем, а еще с нуждающимся в его защите Гигимитом, над которым часто издевались другие, то в его сознании весь смысл школы сводился к нулю, для нее не оставалось вообще никакого места в этой жизни.

При ясном лунном свете лодки одна за другой возвращались из плавания. Летучей рыбы было так много, что его мечты простирались все дальше и дальше. Учиться в академии ВМС или возмужать и стать сильным тао – одна цель была далеко, другая была прямо перед глазами. Но он-то всего-навсего еще ученик шестого класса начальной школы. Потребуется как минимум шесть лет, чтобы выполнить одно желание из двух. Если продолжать ненавидеть школьные учебники, он не сможет осуществить мечту стать военным моряком. Если продолжать ходить в школу каждый день, он не сможет видеть величественные движения махи-махи и волнующееся в своем ритме море, перестанет слышать ласкающий слух прибой.

Он смотрел на Нгалолога, соскабливающего чешую с рыбы, но мыслями уносился к сложному и туманному будущему. Была еще одна мечта – «оседлать волны, приручить ветер и путешествовать по бескрайнему океану». Красивая-красивая мечта, от которой бросало в дрожь.

«Стану военным моряком, и можно будет ходить с одного острова на другой, где никогда еще не бывал. Если бы не стало больше бандитов-коммунистов, грозящих войной Тайваню, как было бы здорово-здорово! Да, вот чего я хочу», – думал он. В это время тени от лунного света уже были слева. Лунный свет бликами играл на серебристо-белой морской глади, и благодаря ему были слабо видны тени лодок, которые все еще ловили рыбу в море в заливе Бадайвань. Отец действительно еще не вернулся, а Нгалолог вычистил почти всю рыбу, осталось совсем немного.

Лежа на пляже, луна постепенно тонула на западе, при этом мягкий свет ее незаметно менялся с чистого серебра на блеклые оттенки желтого.

Касвал любовался метаморфозами луны, забывшись мечтаниями, которые сбудутся или не сбудутся. Оказывается, мечты составляют движущую силу наших стремлений.

«Наброски картины прекрасной мечты» заняли все его извилины. Ему вспомнилась учительская. Когда его наказывали, он стоял там лицом к карте мира. Как знать, может, тот учитель с материка намеренно хотел, чтобы он как следует вгляделся в карту материкового Китая и понял, что самого Понсо Но Тао, их Орхидеевого острова, не существует на этой карте мира, не говоря уже о каких-то «горных соотечественниках»[4] вроде него!

Мимолетная боль от наказаний и порки не заставит его плакать. Если не будет Понсо Но Тао, то ничего страшного не случится, да и Тайвань не такой уж большой. «Хотя еще не бывал там, но как стану военным моряком, побываю», – размышлял он. Правда, материк действительно большой, чего же удивительного, что Тайвань потерпел поражение от «бандитов-коммунистов». Нетрудно понять, глядя на карту.

Касвал посмотрел на их с друзьями звезды и улыбнулся. «Пусть моя мечта сбудется», – подумал он.

Касвал, войто рана сьямамо! Квана ни Касвал ипасарай насья.

– Касвал, твой отец вернулся! – закричал Нгалолог, пытаясь как-то отвлечь судя по всему скучающего друга.

Яма!

– Отец!

Хен!

– Эй!

Каманго мока тонгиянан до тав я?

– Чего это ты все на берегу крутишься?

Ко паналахен имо мо яма. Махарек о чирен на.

– Тебя жду, пап, – тихо произнес Касвал.

Хен!

– Да ну!

Немного погодя отец продолжил:

Дзикакаха си мангая ка до гакко.

– Потом будешь спать хотеть, в школе на уроке.

Какаха ко.

– Не буду!

Он понимал, что его отец не был хорошим ловцом летучей рыбы. Когда другим удается поймать сотню, его Яма, может, выловит только пятьдесят. А когда другие привозят триста рыб, у него окажется чуть больше ста. К тому же он всегда возвращается позже других. Вот почему Касвал хотел чем-нибудь помочь, чтобы Яма не так сильно устал. Потому он сидел на корточках между нижней и верхней границей прибоя, там, куда не доставала волна, и любовался видом лодок, возвращавшихся домой лунной ночью. Этот бесподобный по красоте природный пейзаж помогал ему забыть об унижениях, что приходилось терпеть в школе, и придавал силу его любви к океану. Он совсем не чувствовал усталости, пока ждал Яма, строил планы на будущее и правой рукой чистил рыбу. Он как раз собирался рассказать о своих планах Нгалологу и Дзьявехаю, а если еще и Гигимит придет послушать, то будет вообще здорово. Вот о чем он думал.

Касвал, намен моли рана квана ни Нгалолог.

– Касвал, нам пора домой, – сказал Нгалолог.


Дзьявехай и Гигимит пошли в селение следом за ним.

Читахен ньёпа о мата-но-ангит там, дзьята мангай ко до вахай но си марав.

– Ладно, я пока посмотрю на наши звезды, завтра утром приду к вам.

Но… вон!

– Ладно!

Карта мира в учительской. Ему вдруг захотелось пойти взглянуть на нее, и чтобы никого рядом с ним. Он почти закончил чистить рыбу. Бледно-желтая луна висела над горизонтом, на высоте десяти людей. Он знал, что на смену звездам и луне скоро придет рассвет.

Тана манга-нако!

– Пойдем, сынок!

Хен..!

– Угу..!

Яма нес два полных сетчатых мешка, а он – один, неполный. Лунный свет постепенно терял мягкую красоту, а отец и сын шли друг за другом к дому. Вернувшись домой, Касвал почувствовал, что и вправду немного устал, но не спешил ложиться спать: было важно сегодня же поделиться своими мечтами о будущем с друзьями. Но сначала он помог матери сделать утомительную работу: удалить из рыбы глаза, жабры, пузырь и икру.

Иткех рана манга-нако.

– Иди-ка спать, сынок.

Сья.

– Нет!

Дзикангай до гакко си пезак!

– Утром надо в школу!

Ори дзико нгиткех и мо ина.

– Тем более нельзя спать, Ина! (мама)

Чьята, имо ядзингиткех ан.

– Хорошо, как хочешь, тогда не спи.

Ко катенган мо ина! Яма йокай рана си вари, мо ина.

– Я понял, Ина! Сестричка проснулась, Ина.

Апей си вармо, кангай ньё до тагакал мивалам.

– Возьми сестричку и иди на террасу отдохни.


Луна исчезла за морским горизонтом, там, где обычно в океан погружалось солнце, только ее свет не был таким ослепительным, как у закатного солнца. Касвалу казалось, что его невыразимая мечта скоро сбудется. Он то глядел на свою младшую сестру, прижимающуюся к его груди, то внимательно рассматривал отца, занимающегося пойманной рыбой. Сердце взволнованно билось у него в груди, и он все еще был полон энергии, несмотря на бессонную ночь. «Небо, пожалуйста, пусть поскорее светает, Небесный Бог!» – думал Касвал. Родителям было невдомек, о чем он думал. Самым большим секретом и самым тайным желанием он готов был поделиться только с Нгалологом, Дзьявейхаем и Гигимитом.


Поутру люди потянулись к источнику с самодельными глиняными горшками или завезенными на остров алюминиевыми ведрами – женщины и мужчины всех возрастов, кто туда, кто уже обратно. Старшая сестра и средняя тоже уже сходили к источнику за чистой водой. Нужно было заменить мутную воду из Сасаводана (деревянное корыто для летучей рыбы). Когда воду в корыте поменяли, средняя сестра расположилась на террасе, а старшая принялась помогать родителям.

Кас, игеи си варта!

– Кас, дай мне сестричку подержать!

Пей…

– Ага…

Кас спрыгнул с террасы вниз. Подойдя к Яма, спросил:

Яна ин Мазанег рана о якан та?

– Летучая рыба уже сварилась?

Ала яна мазанег.

– Скоро, наверно.

Микопа до гакко, чьята макейкайи ко майи ан?

– Я сбегаю в школу и сразу вернусь, хорошо?

Отец кивнул в знак согласия, и Касвал во всю прыть побежал к школе, словно маленький поросенок, вырвавшийся из загона.

Кас, камангай дзино? Мияавит со прараном си Гигимит томаваг дзья.

– Кас, ты куда? – закричал ему вслед Гигимит, идущий с глиняным кувшином.

То нейкед си Касвал а, кванам, кейянон.

Касвал остановился:

– Давай быстрее!

Новон, исейкед мопа якен.

– Хорошо, подожди, я мигом.


Гигимит догнал Касвала, когда тот уже подбегал к дверям учительской.

Дзиквангай до гакко, си чьярав кван мо?

– Разве ты не собирался сегодня прогулять школу?

Нан, мо галагал.

– Ну да. А теперь ни слова.

За школой рос большой фикус, его крона нависала над покрытой железными листами крышей. Касвал забрался по стволу огромного дерева, потом перебрался на ветку. Схватившись за нее обеими руками, повис в воздухе, прицелился и распахнул ногой приоткрытое верхнее окно. Опершись одной ногой на нижний выступ оконной рамы, правой рукой он потянул ветку вниз, а левой ухватился за верхнюю часть рамы, двигаясь ловко, как обезьяна. Усевшись на раму, крепко схватился за стену, перевернулся и с высоты двух метров запрыгнул в учительскую.

Асдепей.

– Заходи давай.

Ка манго я.

– Ты чего?

Кейянон.

– Быстрей!

Гигимит, не в силах сопротивляться уверенному приказу Касвала, запрыгнул в учительскую через распахнутое окно.

Ка манго я.

– Ты чего, а?

Касвал глубоко-глубоко вздохнул, подошел к карте мира и сказал:

Гигимит, тораней дзьякен о чья-пи но синси та.

– Гигимит, передай-ка мне карандаш учителя.

А… пей.

– Э… вот, на.

Касвал взял карандаш, нарисовал маленькую черную точку на юго-востоке Тайваня и сказал:

– Это Орхидеевый остров, вот это Тайвань, а тут внизу – Филиппины.


Карандаш двигался вправо, указывая на бесчисленные острова:

Гигимит, до вандзин я?

– Гигимит, а здесь что?

Астахен ко пала.

– Дай-ка посмотреть, что там написано.

До дзийя, войто, мо паздеп.

– Да здесь, вот тут, дурак.

Парама ни…

– Твою бабушку…

– О…ке…а…ния, Меланезия, Полинезия… хм, – прочитал Гигимит.


Касвал показал карандашом Орхидеевый остров, потом Тайвань, потом карандаш добрался до Полинезии и, наконец, остановился, указывая на Южную Америку. Все с тем же сосредоточенным выражением Касвал произнес:

Тана, Гигимит.

– В путь, Гигимит.


Гигимит все не мог понять, о чем речь, и выглядел очень озадаченным:

Кас, иконго мо накнакмен я?

– Кас, ты о чем вообще?

Танам ям! Квана па а: Си мачьеза ка дзьякен нам, ори панчьян ко нья савнам.

– Давай! Айда в путь! – и добавил: – Если ты со мной улизнешь с уроков, то скажу.

Иконго о вазай мо?

– Да о чем речь-то?

Си дзика нгайим, та панчи ко дзимо.

– Если не пойдешь, не скажу.

Кас ситайи, авьясан тапа о исис но амон, та маста но кон-йо.

– Кас, погоди, чешую надо бы подмести, а то уборщик нас вычислит.

Ново… макагза та.

– Точно… давай по-быстрому.

Выйдя из школы, друзья оказались на центральной улице селения, вымощенной булыжниками. Гигимит все время следил за тем, как ведет себя Касвал, присматривался к выражению его лица, но так ни на шаг и не продвинулся в своих догадках.

Гимит майи ка ян дзика нгайи я?

– Гимит, ты идешь или нет?

Гигимит сделал вид, что не слышит, притворился, что смотрит на небо, на океан и встречных людей.

Касвал, ярьяг ранам! Квана ни нана.

– Касвал, иди домой завтракать! – позвала мама.


Кас остановился и еще раз спросил с нажимом:

Майи ка ян?!

– Так ждать тебя или нет?!

Новон!

– Ну хорошо!

Взяв Гигимита за руки, Касвал заговорщицки затараторил:

Си тейка ка коман ам, мангап ка со вакай а кано соли а кано амон а, канаги мо до макаран да си Нгалолог, капанчи мопа си Дзьявехай ан?

– После завтрака захвати два батата или таро и одну рыбу. Встречаемся у Макарана (самая высокая постройка) во дворе у Нгалолога, а по пути дай знать Дзьявехаю, понял?

Иконго мо ина?

– Ина, ну что?

Кей, та яна мавав о якан мо, ам маванав каппа.

– Быстрее, рыба остынет, будет невкусно. И руки сначала помой!

О…

– Ох…

Во время завтрака Касвал наблюдал, как отец развешивает летучих рыб на горизонтальной деревянной перекладине. Пальцами левой руки Кас отправил еще теплую рыбу в рот, откусив следом кусочек батата. Затем отложил батат и хлебнул рыбного бульону из глиняной миски.

Яма, Якан Ко о апья да ян?

– Пап, а можно я съем еще икры?

Яканан.

– Конечно, сынок.


Разом проглотив дюжину яиц летучей рыбы, он допил бульон большими глотками.

Яма-кон Ина-кон ко мабсой рана. Ина мангап копа со вакай а кано амон ан?

– Спасибо, пап, спасибо, мам, я уже сыт. Мама, я возьму с собой два батата и рыбку, ладно?

Пангап. Кекехен мо но равон.

– Бери, заверни только в лист тёти-таро[5].

Дзика мамакбак до гако ан?

– Не дерись ни с кем в школе, ладно?

Новон! Мо Ина, мо Яма, Миконан.

– Хорошо! Мам, пап, я пошел.

Дзика манбакбак ан? Квана па ни нана.

– Не дерись только, хорошо?

– Хорошо, – пообещал Кас матери, выбегая из дома.

Нгалолог сидел на террасе, держа на руках ребенка своего старшего брата, в то время как его родители и бабушка суетились у деревянного корыта. На перекладинах, установленных на столбах, висело много летучих рыб, еще больше уже сняли и разложили плашмя на деревянных досках. Старшая невестка, занятая засолкой, обратилась к Нгалологу:

Пакастахен мо си вармо, та мангинанава…

– Присматривай за сестренкой, не позволяй ей ползать…

Новон!

– Да знаю!

Лолог, Лолог.

– Лолог, Лолог!

Нгалолог обернулся и увидел за террасой темную тень Касвала, зовущего его:

Лолог, амьян ко до добо ан.

– Лолог, я тебя жду под террасой в кладовой!

Новон, ка дзимо галагалан савнам.

– Ладно, только не шуми.

Новон.

– Само собой.

В кладовой были свалены дрова, скобы для семи-восьми весел и еще много вещей, ненужных в сезон летучей рыбы. Касвал улегся на связку сухой соломы и сквозь просветы между досками наблюдал за старшим братом Нгалолога, Сьяманом Лавонасом, как тот вешал летучую рыбу. Касвал считал на пальцах, сколько всего перекладин: одна, две… тридцать три. Количество рыбы, пойманной прошлой ночью, перевалило за триста тридцать штук. У папы было только двенадцать перекладин и всего сто двадцать тушек.

Си ямамо ам, мо Лолог? Тома казьяк.

– Лолог, а твой папа где? – прошептал он.

Янани мангай матау. Яни матау сьямамо?

– Уже пошел ловить махи-махи. Твой папа тоже пошел?

Дзьябо во. Яро о яни матау а татала?

– Нет. А много там лодок вышло за махи-махи?

Катенга ан.

– Да не знаю я.

Кана ниромьяг?

– Ты поел?

Новон!

– Конечно!

Икон канен ньйо си чьярав я.

– А что было у вас было сегодня на завтрак?

Соли савнам.

– Таро ели.

О…

– Эх…

Ситайим, ямайи си Гигимит а кани Дзьявехай.

– Подождем, когда придут Гигимит и Дзьявехай.

Та да яйи.

– А дальше что?

Син-чи-льйо си чьярав, ядзьянган со ман-то до гак-ко.

– Сегодня суббота, в школе не будут готовить паровые пирожки.

О…

– Ну…

Ори… мирататен ам, манирен си Касвал пам:

– Поэтому… – Касвал помолчал и продолжил:

Кван тамо но какьяб сьйо, дзьянгай до гак-ко кван тамо сьйо.

– Ты же вчера говорил, что не пойдешь в школу!

Ко дзьятенги!

– Да знаю я!

Новон, паналахен тапа си Гигимит а кани Дзьявехай.

– Ну ладно, подождем Гигимита и Дзьявехая.

Новон!

– Хорошо!

Си маста да имо но чьйо-ста-той, агчин дзам.

– Слезай, а то тебя на террасе дежурный старшеклассник может заметить.

Новон!

– Ладно!

Нани тавазан ньямамо я.

– Это твой отец столько наловил?

Або, си кака.

– Да нет, мой старший брат.

Катенетенен ни кака мо.

– Вот это да, молодец какой твой брат.

Нонан, си рако ко ранам, намен мамарен со пикаванга.

– Молодец, еще бы! Когда вырасту, мы с ним на одной лодке будем в четыре весла грести.


Касвал замолчал и улегся на солому и, сам того не желая, задумался о чем-то важном. Сегодняшние мысли отличались от вчерашних. Получается, когда они вырастут, Нгалолог и Дзьявехай смастерят себе лодки и вместе будут выходить в море ловить летучую рыбу, а еще удить махи-махи. Ведь это самая большая мечта у троих его друзей. Грести на деревянной лодке, качаясь на волнах, с одним желанием – выудить махи-махи, чтобы потом важно нести свою добычу по главной дороге через все селение. Лица у мужчин при этом выражают одновременно и гордость, и смирение. До вчерашнего дня мысли о таком будущем вызывали у него восторг, особенно когда отцу удавалось поймать махи-махи на удочку. Он заряжался той же радостью, что и отец, их лица озаряла гордая мужская улыбка. Касвал думал о том, стоит ли сейчас делиться с Нгалологом своими новыми, такими возвышенными и далекими мечтами. Его разрывало от нетерпения выложить все как на духу, к тому же Нгалолога он считал самым лучшим другом. Но если он расскажет сейчас, Гигимит и Дзьявехай не услышат и придется повторять еще раз, а вот это и правда было бы хлопотно.

Лолог, иконго мо накнакем?

– Лолог, ты о чем задумался?

Нанакем… о яко каводзиб ка бакбак на дзьятен но синси та.

– Да так… В понедельник опять влетит нам: учитель с материка отлупит по попе, боюсь я, Кас.

Тана бакбакан дам макон, аликей савнам меинген.

– Ну, ударит пару раз, делов-то. Больно будет совсем недолго.

Ам дзиенген ен!

– Все равно, еще как больно!

Чьяхан, чьяхан, Нгалолог.

– Прости, ну прости, Нгалолог.

Ко дзьякван дзимо, но ямакас та со я матау ам, ятонгьян до вава о пахад ко.

– Я, как и ты, только увижу, как лодки вышли за махи-махи, прямо как будто сердце тоже уплывает в море.

Нонан, ала апья матау до вава!

– Еще бы, как, наверно, здорово грести на лодке в океане!

Лолог, яна нимайи си Касвал? Квана ни Дзьявехай.

– Лолог, Касвал пришел? – послышался голос Дзьявехая.

Ойто рана.

– Пришел уже.

Пангонон до хов-мьян ам. Квана ни Касвал. Кани мангап со вакай а кано либанбан.

– Эй вы, заходите! – закричал Кас. – Батат и летучую рыбу принесли?

Дзингьян. Квана ни Гигимит.

– Принесли! – ответил Гигимит.

Нгалолог вышел с сестричкой на руках:

Кака, апей си мей-мей, та мангай ко на до гак-ко.

– Старшая невестка, возьми сестричку, мне в школу пора.

Ангаян дзи ната.

– Маме отдай.

О!

– Ладно!

Все четверо сложили батат и таро вместе, получилось восемь-девять штук, завернули их в лист тёти-таро, а в другой лист – икру и четыре летучие рыбки. Все это богатство уместилось в два сетчатых мешочка, которые они повесили на перекладине под террасой, а потом улеглись на сухую солому.

Яни матау сьямамо, Нгалолог?

– Нгалолог, твой отец тоже пошел ловить махи-махи? – поинтересовался Гигимит.

Амьян!

– Ну да!

Ха, си ямамо ам?

– Э, а твой?

Дзингьян ан!

– Тоже!

Яни матау сьямамо, мо Дзьявехай.

– А твой, Дзьявехай?

Яни мангай а.

– Он тоже пошел.

Хо!

– Надо же!

– Там… там… там! Там-там… там… там… там, там-там. О, сейчас флаг поднимать будут, – сказал Кас.

Три народных принципа… [6]

Миткех тампа, си тайим, мангай тамо дотав мапанала со ни матау а тао ан?

– Пока поспим, а как прозвенит звонок третьего урока, пойдем на море купаться и будем ждать, когда вернутся все, кто ушел на лов махи-махи, идет?

Новон, миткех тамо па.

– Хорошо, поспим пока.

Пангайин тамо о вово до дзито, та икапья но лаг тамо. Квана ни Нгалолог.

– Головой ложимся в сторону, где восходит солнце, – дольше проживем, – сказал Нгалолог.

Кас, кван мо рим ямьян со мо ипанчи а вазай кван мо? Квана ни Гигимит.

– Кас, а ты разве не собирался нам что-то рассказать? – спросил Гигимит.

Дзиньян, си мангай тамо дотав до камалиг а мапанала со ни матау а тао ам, мангононон ко ан?

– Да, когда мы будем на берегу в лодочном сарае ждать возвращения лодок, тогда и расскажу, ладно?

Икон о вазай мо я! Квана па ни Нгалолог.

– Да о чем ты, в конце концов?! – не унимался Нгалолог.

Миткех тампа, симьян дотав ам, панчи ком.

– Надо поспать сначала, на берегу расскажу, – Касвал, видимо, был в плохом настроении, потому что не спал всю ночь.

Икон вазай на мо Гимит. Квана ни Нгалолог.

– А в чем дело-то, Гимит? – не унимался Нгалолог.

– Рано утром мы с Касом были в учительской, у карты мира, перед которой он частенько стоит, когда наказан, – сказал Гигимит. – Там был иероглиф «Ява», а когда Кас прочитал «Гуава», я чуть не расхохотался.

– Точно, он в школу-то не ходит, с первого класса бегает с занятий. Потому и знает так мало иероглифов, – заметил Дзьявехай.

Все трое разом поглядели на Каса. Тот лежал с закрытыми глазами, но улыбался белозубой улыбкой, как будто у него не было сил говорить.

Айой, та ноятамо ни миткех до тагакал дам, дзьябо нака дзинимьясан со велелен та, ни якес на ни Касвал а! Квана ни Гимит.

– Хорошо еще, что вчера мы не пошли спать к нему на террасу, а не то его бабушка нам причиндалы бы погладила, ой! – сказал Гимит.

Ам, ядзьяпия но яна замосен! Дзинкакаб ни Нгалолог.

– А так приятно было бы! – широко улыбаясь, сказал Нгалолог.


В этот момент Кас не выдержал и захихикал.

Кас, ясьйо сьякес мо теймакей мамьяс со велелен намен ри? Мамьин си Дзьявехай а мапачичи си Касвал.

– Кас, твоя бабушка почему так любит нас гладить? – засмеялся и Дзьявехай.

Иткех камма. Мамьин си Касвал а.

– Да спите уже вы, – все еще посмеивался Кас.


Все трое, кроме Гигимита, не спали почти всю ночь и оттого быстро уснули. Гимиту не с кем стало разговаривать, к тому же он тоже устал, пока был на берегу, сон постепенно одолел и его.

* * *

Спустя какое-то время домой к Касвалу пришел староста класса и позвал его мать:

Квана но синси намен ам, ядзини мангай до гак-ко си Касвал, си син-чи-йим, манозатаза сира кадзина сипзотан дзира.

– Кас в школу не приходил. Если в понедельник придет, пусть принесет не меньше десяти лягушек, тогда его не накажут. Наш учитель так сказал.

Ядзини мангай си Касвал до гак-ко?

– Касвал в школу не приходил?

Ябо о мо камнан.

– Да, не приходил, тетя.

После третьего урока в школе начинались занятия по труду. Учитель отправил старосту в селение найти Касвала и остальных. Староста сочувствовал, когда Каса наказывали у всех на глазах на трибуне, что больно било, кроме прочего, и по самолюбию. С другой стороны, Кас совсем не был плохишом, тем более глупым. Просто до третьего класса он часто убегал с уроков на берег, особенно в сезон летучей рыбы, и побережье стало его школой. Вот потому с китайским он был не в ладах, на «гоюй» говорил не очень свободно. Зато по уровню владения родным языком никто в классе не мог с ним сравниться.

Нгалолог, Нгалолог… Квана но пан-чан.

– Нгалолог, Нгалолог!.. – звал староста.

Ана! Ана! Накалахен ятен но пан-чан. Квана ни Гигимит.

– Эй! Эй! Староста нас ищет, – произнес Гигимит.

Мо явква на сья!

– Ну и пусть ищет, не обращай внимания!

Мо калан си Нгалолог, манга поко. Квана ни нана ни Нгалолог.

– А почему Нгалолога зовут, дети? – послышался голос бабушки Нгалолога.

Ябо мо якес.

– Ничего, бабушка.

Сьяпен Лавонас («Сьяпен» означает «дедушка» или «бабушка») к учителям в школе относилась неважно. Учителями с Тайваня были либо старики, либо любители бить детей. Что касается того, могли ли дети чему-нибудь научиться в школе, ей было не понять, но даже если бы и так, она в любом случае считала, что детей бить нельзя. Конечно, во времена японского правления иногда и ей приходилось терпеть удары, но она считала японцев более разумными по сравнению с китайцами и иногда даже принимала их тумаки за честь. Беда в том, что теперь учителя с Тайваня бьют детей без разбора. Доходит до того, что ребенок то правой рукой не может держать батат, то левой рукой не может взять летучую рыбу, а то и вовсе не может сесть на попу. Когда классный староста пришел искать ребятишек, она сразу поняла, что те в школу не пошли.

Инавой но я тонгьян дзья о ип-пон? Квана а томита со вава.

– Зачем японцам было уходить? – слетело с ее губ.

Рядом с селением находились семьдесят-восемьдесят заливных полей и сухой пахотной земли, причем их площадь более чем в два раза превышала площадь самой деревни тао. Тайваньские солдаты бесцеремонно заняли их столько, сколько захотели, даже бабушкины собственные пять-шесть заливных полей взяли без спроса. Но мало того, они еще и безобразно обращались с местными, так что те относились к китайцам хуже некуда. Даже мизерную компенсацию получить было труднее трудного. Совести у этих людей нет, вот что.

Пакаязо о синадзин. Кванапа а.

– Пакаязо о синадзин[7], – вырвалось у бабушки.

Она на пальцах пересчитала свои поля, разделив их между четырьмя детьми. Получалось, что каждому досталось бы менее чем три поля таро. Что же со всем этим делать? Она задумалась и, прищурившись, поглядела на мужчин, ловивших на горизонте махи-махи. Глубокие линии расходящихся во все стороны морщин могли красноречиво поведать о многолетнем труде, но, если так пойдет и дальше, невозможно будет тягаться с наглыми китайцами. С того дня как они явились, бабушку все чаще терзали мысли о многочисленных проблемах. Нгалолог был ее самым маленьким внуком и сейчас он читает китайские книжки. Как знать, не станет ли и он китайцем, когда вырастет, не перестанет ли быть тао? Она бы хотела, чтобы Нгалолог оставался рядом, учился у деда мастерить лодки и ловить летучую рыбу… Делал бы работу, которую должны делать мужчины на этом острове. Она думала. Ах… Да разве вздохами тут поможешь?

Четверо детей вышли друг за другом из-под террасы, на которой она стояла.

Нгалолог…

– Нгалолог…

О, икон мо ина.

– Да, ина.

Каньйо дзини мангай до гак-ко?

– Вы все четверо в школу не пошли?

Новон.

– Угу.

Макаха камо коман, иказово ньйо!

– Ешьте побольше летучей рыбы, чтоб вырасти сильными!

Новон! Мирататен ам, капа лайо да мангай дотдав.

– Хорошо! – И вчетвером они помчались к берегу моря.

* * *

Многие дети плавали или катались на досках в море. Семь или восемь старшеклассников, уже окончивших начальную школу, ждали в сарае для лодок тех, кто возвращался с рыбалки махи-махи. Дистанция постепенно сокращалась, и они соревновались друг с другом, кто первым узнает лодку. Угадавший мог получить из рук рыбака награду – Вотован (батат, или таро, или другую домашнюю еду). Тем же, кто угадывал неправильно, приходилось голодать и надеяться, что кто-нибудь из родственников поделится с ними своей наградой.

Митамо до аса ка а камалиг, ан? Квана ни Гимит.

– Давайте пойдем в другой сарай для лодок, ладно? – предложил Гимит.

Новон, та бакбакан да ятен но раракракех. Анодан на ни Нгалолог.

– Да, а то от старших всего можно ожидать, чего доброго, обидят еще, – согласился Нгалолог.

Они расселись в соседнем сарае и стали следить за морским горизонтом, высматривая тех, кто возвращался на лодках с просторов бескрайнего океана. Нгалологу в глубине души не особенно хотелось слушать, что за новые мечты появились у Каса. Дело было не в том, что про себя он презирал лидерские замашки Каса, Вожака Мальчишек, и не в том, что боялся, будто Кас его вздует, а в том, что одной из этих лодок управлял его отец. Он так надеялся, что в ней окажется травянисто-зеленая, желтоватая махи-махи; ему так хотелось шагать вслед за отцом на глазах у других детей, и испытывать гордость за отца, и ловить на себе завистливые взгляды. А если представить, что среди свидетелей этого триумфа была бы одна маленькая девочка, которая ему страшно нравилась, он принял бы еще более героический вид. А вот для Гигимита пойманной махи-махи и тихой гордости мужчин, вернувшихся домой с уловом, было уже недостаточно. Его отец был лучшим рыбаком в деревне и никогда не возвращался с пустой лодкой. Гигимиту как раз очень хотелось узнать тайну Касвала, это наверняка было что-то действительно интересное.

За все время учебы в школе до шестого класса они никогда не обращали внимания на эту пожелтевшую от времени карту мира на стене учительской. Но сегодня утром они с Касвалом прокрались в школьный кабинет, как воры, даже не думая о том, что их накажут и побьют, если поймают, и дело было, конечно, в ней. Читая карту, Касвал сказал «Гуава» вместо «Ява», и это правда было смешно. Но все-таки за этим крылась какая-то тайна, и Гигимит с нетерпением ждал, когда Касвал наконец объяснит, что у него на уме. Любопытство пенилось внутри подобно брызгам, которые ветер поднимает на море во время сезона муссонов.

Отец Касвала не пошел ловить махи-махи, потому что не спал всю ночь, а сам он, Кас, сейчас думал только о том, как завладеть сердцами троих ровесников и максимально удачно исполнить намеченный рассказ о своей мечте. Так он мог хотя бы немного избавиться от разочарования, которое испытывал в те дни, когда отец не выходил в море.

Кас, кван мо сьйо ам, амьян со чирен мо дзьямвн кванмо сьйо. Пангайин на о лима на до писагатан на ни Касвал.

– Кас, ты ведь хотел нам что-то рассказать? – произнес Гигимит, положив руку на плечо Касвала.

Амизнген ньйо мо Нгалолог мо Дзьявехай?

– Нгалолог, Дзьявехай, вы хотите послушать?

Иконго о мо панчи дзьямен. Махарек о чирен на ни Лолог.

– Что у тебя за история? – тихо спросил Нгалолог.

Ко и… иламдамен на ни Касвал сира.

– У меня-то… – Касвал взял паузу, пытаясь оценить возможную реакцию публики.

Томо нгонононги ранам! Кван на ни Нгалолог.

– Да что за дела, ну же, говори! – торопил Нгалолог.

Амизнген ньйо.

– А вы точно хотите послушать?

То нгонононги.

– Ну да, говори уже!


Все четверо уселись в ряд, обратившись лицом к океану. Гимит и Касвал сели бок о бок в центре, Лолог и Дзьявехай – от них по бокам. Кас рассадил Нгалолога и Дзьявехая, чтобы они не болтали о махи-махи и не отвлекались, слушая его рассказ. Наконец Касвал, напустив на себя важность старика, рассказывающего историю, начал:

– Вот как все было. За день до того, как я сбежал из школы, в среду, учитель вызвал меня в учительскую, чтобы поставить в угол, и я случайно наткнулся на карту мира. Я обнаружил, что на ней нет нашего Понсо Но Тао (Орхидеевого острова). Я уточнил в учебнике, с какой стороны от Тайваня он находится. Оказалось, что к юго-востоку.

А сегодня утром, когда уборщик еще дрыхнул, мы с Гимитом залезли в учительскую через окно, специально, чтобы нарисовать карандашом черную точку на юго-востоке от Тайваня, и теперь наш остров на карте мира уже есть. Но это не то, что я собирался рассказать. Помните, мы втроем, без Гимита, обсуждали, кем бы хотели стать в будущем: когда уже нас начнут называть Сьяман (отец), когда заслужим называться отважными воинами на море и научимся грести от бухты до острова Дзимагавуд (Малый Орхидеевый остров), когда превратимся в настоящих мужчин, ловящих рыбу в море и способных не только прокормить семью, но и тренировать свое тело, зваться мастерами ловли махи-махи, чтобы дети гордились нами.

Я ненавижу учителя с материка, который ругает тао, называя нас «крышками от горшка» и «самыми ленивыми в мире», «тупыми и грязными», уродливыми детишками, пропахшими рыбой. Ненавижу, кстати, и за речи, будто наши старики любят носить Т-образные трусы без штанов, чтобы прикрыть свои причиндалы (ха-ха!.. – все четверо засмеялись). Но больше всего ненавижу за идею, что все мы должны стать солдатами и убивать бандитов-коммунистов, когда вырастем. Если нужно кого-то убивать, пусть китайцы сами и убивают. С какой стати они просят об этом нас? А учитель с Тайваня либо приказывает нам ловить лягушек и угрей, либо заставляет собирать дрова и готовить для него. В общем, много я чего в них ненавижу. Да и ну их всех… Да я и не про это, а про свою «новую мечту» хотел рассказать.

Ко панчи им…

– Я хочу сказать, что…


Вытянув шею, Касвал внимательно оглядел лица своих друзей. Они слушали очень внимательно, и в его душе проснулась радость.

Ко панчим, си комаро до ко-чун ам, коякакза мангай до хай-чин.

– Я хочу сказать, что после школы я пойду служить во флот.

– Попасть во флот и сражаться с «бандитами-коммунистами»! – немедленно стал дразниться Гимит.

Ори рана, си матейка ко до хай-чин нам, мангай ко…

– Да нет, когда я отслужу, я…

Кас снова вытянулся и осмотрел лица, стремясь уловить произведенный эффект.

Ори о мо панчи, Кас? Квана ни Гигимит.

– Ну, и что дальше, Кас? – спросил Гигимит.

Ка токо да атаван до… вава.

– Отправлюсь бороз… бороздить моря и океаны.

Мангай ка дзино?!

– Это в какую же сторону?!

Ма…ойя ояко панчи дзино.

– Просто бороздить… вот моя новая мечта.

– Так и греби себе на лодке, куда захочешь, туда и плыви, а еще можно махи-махи ловить, а, Дзьявехай? – Нгалолог не верил, что у Каса получится задуманное, и решил пошутить.

Айя, кадзья хен-пен мо Нгалолог. Мо катенган, си матей ка ко ми тан-пин нам, микала ко со вазай, а раква аван а омливон со се-чи я.

– Ну и ну, какой же ты тупой, Нгалолог. До тебя никак не дойдет, что после службы я буду искать работу и найду такую, чтобы на большом корабле по всему свету рыбу ловить!

Гигимит понял, почему сегодня утром Касвал с таким сосредоточенным видом рисовал маршрут плавания на карте. Кажется, ему стала понятнее «новая мечта» Каса. Он наклонился назад и сбоку взглянул на Каса – тот выглядел серьезнее некуда. Тогда Гигимит произнес по-китайски:

– Ты же прочитал «Гуава» вместо «Ява», а еще хочешь отправиться в чужие края бороздить моря и океаны! По-нашему ты классно говорить умеешь, но плохо знаешь «гоюй», а там еще нужно разговаривать как эти, англичане. Думаешь, справишься?

Айя, сими тан-пин ком, дзико мачинанаво?

– Ну, можно подумать, этому нельзя научиться на военной службе?

Айя, ками хай-лван-сьян я, та ипанчи пьяв-лай-пьяв-чи ри. Икон а ипанчи сьйо мо Дзьявехай сьйо. Квана ни Нгалолог.

– Да ты себе просто воображаешь, только это не называется «бороздить моря и океаны», это называется… Как лучше сказать-то, Дзьявехай? – спросил Нгалолог.

Панчи ри янь-ян, митан шуй-сов. Квана ни Дзьявехай.

– Это называется дальнее плавание, то есть стать моряком, – ответил Дзьявехай.

Ори митан шуй-сов, мангай до се-чи кети! Квана ни Касвал а масарай.

– Вот именно, стать моряком, пуститься в дальнее плавание по морям и океанам! – Касвал радостно повысил голос.

Ори шуй-сов, митан шуй-сов, кангай до се-чи кети… квана ни Касвал.

– Всего-навсего стать моряком, моряком, который ходит по морям и океанам!.. – радуясь, повторил Кас.

Хотя Гимит и не был лучшим другом Каса, он знал, что тот любит море больше, чем они все. Когда они купались, Кас то и дело нырял или искал съедобные ракушки и осьминогов на рифе, который называли «стодырным». В общем, было ясно, что в умениях и выносливости Кас превосходил их. Но все-таки стать моряком не так-то просто, подумал он.

Манирен па си Касвал ам:

Касвел продолжал свой рассказ:

– На карте мира есть большое море под названием Океания, скажи, Гимит? Там столько островков – не счесть, и среди них наверняка есть такие, которые красивее нашего. Если я осуществлю свою мечту, то посещу каждый и сделаю везде Томачи (пописать), скажи, Гимит!

Ха…Ха…Ха… тосира мимина мамьин.

Ха-ха-ха!.. – Все четверо залились смехом.

Яна миян со татала. Квана ни Лолог а оменбен со нгонгой на.

– Там лодки подходят к берегу, – сказал Нгалолог, прикрывая рот рукой.

Дзи тамвангай та ядзи нимивачи. Квана ни Дзьявехай.

– Не пойдем встречать, все равно не видно Мивачи (способ гребли, при котором гребец отводит корпус назад, а затем сильно налегает на весла, всем телом заваливаясь вперед, тем самым давая знак, что поймал большую рыбу), – произнес Дзьявехай.

Оэйто со яса, ядва а ямивачи. Квана ни Нгалолог.

– Есть там одна, нет, две лодки с Мивачи, – сказал Нгалолог.


Мальчишки опрометью выскочили из лодочного сарая и радостно бросились навстречу приливу, чтобы поскорее остудить в море ступни, обожженные раскаленными на солнце камнями. У этих детей колоссальное, но не поддающееся определению стремление к лазурному океану и лодкам с Мивачи, гребцы которых вспенивают морские волны так, что накатывают веерообразные белые барашки, на которые им нравится смотреть больше всего. Пусть им грозит наказание, пусть их отлупят, отправят ловить лягушек, как бы они ни устали, как бы ни было больно, они не в силах пропустить зрелища, когда в бухту приходят рыбаки, поймавшие большую рыбу: мужчины гребут изо всех сил, резко падают туловищем вперед и откидываются обратно – вот так же они сами, когда вырастут, будут тренировать свое тело в океане. Ведь самым сильным и здоровым юношам достаются самые красивые и трудолюбивые девушки.

Ва, сино паро о ньяпван я, якай я. Квана ни Нгалолог а томодо со татала.

– Ого, даже не знаю, чей это отец или дедушка, – сказал Нгалолог, указывая на одну лодку рукой.

Чтобы получше разглядеть, кто это был, они вчетвером бросились в воду и подплыли к рифу, выступающему из моря примерно в пятидесяти метрах от берега. Как были, голышом, не обращая внимания на палящее полуденное солнце. Вот уже ближе, еще ближе.

Кас, якмей сьякай на но пан-чан! Квана ни Нгалолог.

– Кас, вроде это дедушка Мавомиса! – крикнул Нгалолог.

Нан, акмей татала на ньякай на но Мавомис.

– Ну да, кажись, лодка дедушки Мавомиса.

Япа мовьят я раква раракех.

– Такой старый, и столько сил!

Япийа яна пивавачи!

– Красота, вон какие морские узоры выделывает веслами, а!

Но якен нам, иябо кадзи ковьйовьятан на магзагза кани я. Квана па ни Нгалолог.

– Если бы я был на его месте, я бы точно греб сильнее и быстрее, – заметил Нгалолог.

Та сьякай на но Мавомис ри, та ийа. Квана си Нгалолог ни касвал.

– Это не дедушка Мавомиса, не он, – произнес Кас, приблизив лицо к уху Нгалолога.

Бекена сьякай наври ни Дзьявехай. На ятей ма ли-хай!

– Ва! Это же дедушка Дзьявехая, ничего себе!

Гребец подходил все ближе и ближе, на расстоянии трех полей батата, двух полей батата, – и вот оказался прямо перед ним.

Маноньйон та якай нани Дзьявехай, сьяман Колалахен. квана ни Касвал.

– И вправду, это дедушка Дзьявехая, Сьяман Кулалаен, – сказал Кас.

Симьяно со вакай кано солим, вононген тамо ан.

– Если будут батат или таро, поделимся друг с другом.

Дзина нгана ни маран кано ядзингьян со мавав тамо а вакай.

– Мой дядя съест! К тому же у нас с утра еще остались рыба и батат.

Якай… квана ни Дзьявехай а омлолос.

– Дедушка!.. – закричал Дзьявехай.

Они бросились в воду и снова наперегонки поплыли к берегу. Гигимит среди них был самым быстрым не только в беге, но и в плавании. Они стали толкать лодку Якай (дедушки) к берегу. Другие дети, поджидавшие на суше или в воде, увидев всамделишный Мивачи, бросились к ним, окружили лодку и все вместе стали вытаскивать ее на песок.

Ньйо зонгохан до арайо ко, казей камо манга койньйо! Квана ньяман. Кулалахен.

– У-ух!.. Ну-ка, брысь, чертята! Не крутитесь вокруг моей махи-махи! – выдохнув всей грудью, прикрикнул на них Сьяман Кулалаен.

Он совсем не бранился и не хотел прогонять мелюзгу прочь, ему только хотелось перевести дух. Морщины у него на лице, словно маленькие каналы, заполнили пот и морская вода. Лицо излучало невыразимые словами честь и бунтарство, присущие мужчинам, побывавшим в море. Они наблюдали за тем, как якай освежевал махи-махи острым ножом и, повернувшись спиной к морю, изо всех сил отшвырнул жабры. Выглядело это так круто! Затем, промыв сердце рыбины, тут же отправил его себе в рот – м-м-м! – и принялся смачно пережевывать еще бьющееся. Нгалолог и Касвал ловили каждое движение мускулов на лице Сьямана Кулалаена, безмерно завидуя ему.

Якай, япья аксемен ри? Кадзина мингангаян рана ни Дзьявехай.

– Якай, вкуснотища ведь, да? – произнес Дзьявехай с таким видом, словно у него вот-вот потекут слюнки.

Си макавейвов ка рана а капа нгарайо мо ам, ипакатахам мо сья капай на.

– Вот вырастешь, поймаешь махи-махи, тогда и узнаешь.

Якай, апья каксем ко сья со найи кадва то?

– Якай, а мне можно съесть сердце другой рыбы? – глотая слюнки, спросил Дзьявехай.

Маканьяв манга пако пан.

– Нельзя тебе есть, это табу, внук!

Ловким движением он умертвил еще одну махи-махи и точно так же разжевал ярко-красное рыбье сердце. Из отрезанного хвоста и спинного плавника струилась кровь. Сьяман Кулалаен поднял одну руку повыше, чтобы как можно больше крови стекло на гальку, а затем насадил обе рыбины открытыми пастями на деревянное весло и понес их на плечах, одну впереди, одну сзади. Все его тело, за исключением мест, прикрытых Т-образными трусами, было залито солнцем. Его кожа круглый год была открыта солнечным лучам, и потому стала практически черной. Ритмичной походкой, то напрягая, то расслабляя ягодицы, он уходил от них на фоне обвивающих берег травянисто-зеленых лиан – и эта сцена по-настоящему вызывала у них восхищение, особенно висящие и подрагивающие при каждом шаге махи-махи, один вид которых, казалось, заворожил души мальчишек.


Лодки одна за другой возвращались с лова, освещенные полуденным солнцем. Странно было – и этот факт ужасно огорчал Нгалолога, – что его отец почему-то не смог поймать махи-махи.

Дзи сира ни ми икан си ямамо а кани намо а, но какьяб я.

– Твой отец вчера наверняка занимался с мамой… ну, этим самым, (мужчины тао перед выходом в море, чтобы поймать крупную рыбу, должны воздерживаться от секса со своими женами), – дразнил его Касвал.

Гимит и Дзьявехай разом расхохотались и бросились в море купаться, оставив свои бритые головы торчать из-под воды, чтобы видеть выражение лица Нгалолога. Тот неохотно улыбнулся, посмотрел на Каса, у которого от смеха скрутило живот, и сказал:

До район нам, асьйо о арайо на ньамамо, тей макей сьамамо манама савнам.

– Это твой отец больше всего любит «стрелять». Посмотри, разве много он махи-махи наловил, а ведь это во время сезона летучей рыбы?

Ха-ха-ха… – и Нгалолог тоже бросился в воду, глядя на удрученного его ответом друга. Прежняя буйная радость Касвала внезапно угасла, и он печально уселся у линии прилива, позволяя волнам безнаказанно себя щекотать, как будто его самолюбие и вправду не на шутку пострадало.

Касвал знал, что семья у них большая: три старших брата, три младших и две сестрички. Яма каждый год во время сезона летучей рыбы старается чаще выходить в море, надеясь наловить как можно больше, чтобы всем хватило, но его улов всегда хуже, чем у других. С уловом махи-махи та же история: скажем, отец Нгалолога поймает тридцать рыб, а его яма – с десяток. В общем, когда Нгалолог так дразнил его, он здорово огорчался. Может, вздуть его, подумал Касвал. Да нет, сейчас это было не важно, ведь он еще не закончил свой рассказ о мечте. Ах, Океания! Как много там маленьких островов, и, наверное, среди них есть даже более красивые, чем Орхидеевый остров, размышлял он.

Тамна коман со отован капа нгононон копа дзиньйо? Кван на ни Касвал.

– Идем съедим наш батат, таро, и я еще кое-что вам расскажу? – попросил Касвал, мокнущий в пене прибоя.

Тамна, онотан тамо о анак на нонан. Квана ни Лолог.

– Пойдем поедим батат и таро с сыночком того, кто любит делать «то самое, то самое», – продолжал дразниться Нгалолог.

– Если твой отец не любит «стрелять», ты-то сам как на свет появился, да еще и стал нашим другом? – засмеялся Касвал.

Он пошел на мировую в надежде, что сможет наконец-то закончить свой рассказ, а не то вздул бы Нгалолога без лишних слов.

Тамна на! Кван на па.

– Ну, давай, идем! – позвал он их.

В сыром прохладном сарае для лодок было ужасно приятно спрятаться от жары. Все четверо уселись в ряд, лицом к бескрайнему океану, и принялись за батат. Касвал мгновенно забыл все обидные насмешки, тяготившие его всего несколько минут назад.

* * *

Слабый юго-западный муссон поднял легкое волнение на море; он обдувал их обнаженные торсы, от чего было прохладно и приятно. Пока ели батат и летучую рыбу, молча смотрели вдаль, на морской горизонт, и каждый мечтал о том, что будет ловить махи-махи, когда вырастет, а еще о том, как здорово быть окруженными своими детьми. Вот о каком будущем они думали.

И вдруг прибежал классный староста, весь взмыленный:

– Касвал, и вы трое! Учитель хочет, чтобы завтра, в воскресенье, после обеда, вы принесли ему дюжину лягушек, а еще пять-шесть угрей тому учителю, который с материка. Если не сделаете, отлупит вас и поставит в угол. «Учитель сказал»! – выпалил и был таков.

Си тейка тамо коман нам, мангай тамо ан! Квана ни Гигимит.

– Поедим и пойдем ловить, ладно! – ответил Гимит.

– Ну хорошо, а вечером старшие будут рассказывать истории. Завтра днем можно на море поесть батат и таро, так лучше, вот, – сказал Нгалолог.


Касвал думал, что еще недостаточно ясно и полно рассказал ребятам о своей мечте, и потому пообещал пойти ловить лягушек днем. Кроме того, он ведь сам был во всем виноват, это он потащил всех за собой.

Новон, пакарохен тамо а касарай но син-си та ан. кван на ни Касвал.

– Так и быть, поймаем побольше, порадуем учителя, – сказал Кас, думая в эту минуту о хорошем.

Почему учителя всегда так бессердечны, разве сами они не учат нас всяким истинам из книг, вроде той, что «нужно быть хорошим человеком»? Если учителя в плохом настроении, то просто срываются на нас, мальчишках. А с девчонками водят шуры-муры, особенно с теми, у которых большие «буфера», при том что девочки выглядят такими нежными, как новорожденные ягнята. Эх, вот уж терпеть не могу этих учителей с Тайваня! Так думал Кас, шагая по дороге к полю таро в глухих горах.

По пути он видел много женщин, работающих на полях. Окружающие его со всех сторон поля таро были очень аккуратно убраны, поле за полем, – прямо завораживающий пейзаж. Все четверо друзей прошли мимо женщин и направились к небольшому ручью, вдоль которого тянулась густо заросшая лесная тропинка. В самом устье, где маленькие ручьи впадают в один большой, они остановились и принялись перекрывать его камнями, выкладывая небольшую плотину. Так они пытались выманить угря из травы, откуда тот должен был выплыть в поисках воды, и вскоре без особого труда поймали восемь-девять угрей разного размера.

Когда солнце скрылось за горами, в долине быстро стало прохладнее. В этот час женщины торопились вернуться домой, чтобы приготовить ужин. Когда в долине и на полях таро не осталось ни души, мальчишки принялись нащупывать между камней, отделяющих поля друг от друга, больших жирных лягушек, с легкостью доставая их спящих из укрытий. Друзья частенько промышляли этим, продавая добычу китайцам, часовым из военной части или тюрьмы, так что они прекрасно знали о скрытых под водой ямках, где маленькие лягушата прятались на полях таро. Поэтому менее чем за час они наловили более дюжины толстенных лягушек.

Тамна чьята яро рана! кван на ни Касвал.

– Хватит, пойдем домой! – предложил Кас.

Новон, тамна!

– Хорошо, пойдем!


Лягушек и угрей связали вместе, и их понес Дзьявехай, ловивший гадов хуже, чем у остальные.

Япа марав а, тотамо рана ангаян до син-си та си чьятовайи ян? кван на ни Касвал.

– Еще светло, давайте не будем ждать завтрашнего дня, а давайте пойдем и отдадим все это учителю сейчас, чтобы зря время не тратить, – предложил Касвал.


Конечно, это была еще одна попытка Каса потянуть время и поговорить о своих грандиозных планах на будущее.

Новон, то тамна ангаян до вахай но син-си та. квана ни Гимит.

– Ладно, пойдем прямо в общежитие, где живут учителя, – ответил Гимит.

* * *

Жена учителя с Тайваня как раз прибыла в Ланью на корабле, чтобы навестить своего мужа, занятого «тяжелой работой». Поэтому днем в субботу учитель был в чрезвычайно приподнятом настроении, даже счастлив. После долгого сдерживания своего «ци» он, наконец, мог излить свою мягкость и нежность, подобные нежности первых весенних волн. Разумеется, он был в приподнятом настроении.


А учитель Лю, сбежавший с материка после поражения войск Гоминьдана, как раз выиграл кучу денег в азартные игры и купил на них гаоляновой водки, привезенной грузовым судном. После того как ученики закончили занятия и разошлись по домам, он пригласил к себе на чай учителя Паня с его женой, владельца продуктового магазина, проигравшего деньги, и начальника местного отделения полиции, чтобы в приятной компании хоть как-то облегчить свое одиночество «в приграничных краях».


И в тот самый момент, когда учитель Лю поднимал чайную пиалу с гаоляновой водкой и собирался выпить, наслаждаясь отдыхом под тенью баньяна, он вдруг услышал: «Учителя, здравствуйте! Начальник полиции, здравствуйте! Хм… Привет, хозяин Лай!» Четверо мальчишек отчеканили приветствия прямо как солдаты, повторяющие приказ.


– В чем дело, Чжоу-цзинь? – спросил учитель Лю серьезным и воспитанным тоном.

– Хуан Да-чэн и мы с ним поймали дюжину лягушек, а еще семь-восемь угрей, в подарок учителю, – ответил Кас, немного смутившись.

– Хуан Да-чэн!

– Да, учитель, – ответил Дзьявехай, с улыбкой глядя на учителя Лю.

– Давай, неси мне, я посмотрю.

– Вот!

– Отлично, отлично.

Потом добавил:

– Ты с Ли Цин-фэном иди-ка разделай лягушек и угрей. А ты, как тебя там!

– Слушаю, учитель, – ответил Кас, вытянув руки по швам.

– Ты и Цзян Чжун-сюн помоги-ка учителю отнести два десятка яиц хозяину Лаю в его магазин.

– Слушаюсь, учитель.

– Чжоу-цзинь, ты точно знаешь, как выглядят куриные яйца?

– Знаю, учитель! – ответил Кас. Но про себя улыбнулся, подумав о том, что куриные яйца похожи на его Вото́ (яички).

Учитель Пань в присутствии жены хотел показаться добрым и щедрым, что было не так-то просто с его противным лицом.

– Чжоу-цзинь, в понедельник не забудь прийти в школу на занятия. Будешь учиться – будет у тебя будущее, а будешь есть икру летучей рыбы – только поглупеешь, запомни!

Это были самые приличные слова, которые он слышал от учителя за все шесть лет.

– Да, хорошо, – ответил Кас. Он поглядел на стоящего рядом Нгалолога, которого нельзя было назвать ни красавцем, ни уродом. – Пойдем, Цзян Чжун-сюн.

Выходившие в море лодки отражались в закатном мареве, напоминая стаю морских птиц, добывающих пищу.

Мо пилингалингай, си войя на ятен но син-си та. Кван на ни Касвал.

– Хватит на лодки смотреть, а то учитель нас ругать будет, – сказал Касвал.


– Учитель, вот ваши Ицой, – переводя дух, в один голос выпалили Кас и Нгалолог.

– Какой еще Ицой, яйца, это называется куриные яйца. Ах, Чжоу-цзинь, ну ты и впрямь яйцеголовый!

– Учитель, мы разделали всех лягушек и угрей, – сказал Дзьявехай.

– Чжоу-цзинь! – приказным тоном позвал его учитель Лю. – Иди-ка наруби дров и помоги развести огонь, быстрей!

– Угу!

– Кажется, эти дети такие послушные, не правда ли? – сказала госпожа Пань.

– Неплохие, но не бить их нельзя, иначе от дикарства не избавиться, дорогая, – ответил учитель Пань.

– Лучше их оставить в покое, а на уроке пусть напишут что-нибудь, уже, считай, хорошо, – пренебрежительно сказал учитель Лю.

– Все готово, учитель, – доложил Кас.

– Так быстро дрова нарубили! – удивилась госпожа Пань.

– Они работают скоро, а как писать и учиться, так дурака валяют, правильно, учитель Пань? – И добавил, обращаясь к мальчишкам: – В понедельник, как в школу придете, каждому принести с собой два бревна, одно на школьную кухню, одно для учителя, понятно?

– Понятно, учитель, – хором ответили все четверо.

– А за лягушек им не заплатите? – спросила госпожа Пань, глядя на учителя Лю.

– Заплатить было бы слишком, пусть радуются, что не отлупили, их же в школе не было два или три дня.

– Но ведь…

– Да что тут говорить, они набивают себе животы икрой летучей рыбы, а вечером, как пойдешь посмотреть, глядь – спят прямо на берегу.

– Разве спать им негде?

– В сезон летучей рыбы они спят под открытым небом, как под крышей, а пляж их кровать. Что до денег, то здесь, кроме конфет, на деньги они ничего не купят, госпожа Пань.

Госпожа Пань, казалось, не поняла слов учителя Лю с материка, а еще она была удивлена отношением учителя к ученикам, все равно что офицер приказывал маленьким солдатам. Учитель был словно властелин земли на этом маленьком острове. Так что она снова спросила:

– Вы учеников бьете, а родители не…

– Эти горные товарищи чересчур гордые, и они не пожалуются своим родителям, даже если их побьют до кровоподтеков.

– Дорогая, совсем не все дети «крышек от горшка» (уничижительно, изначально о стрижке старейшин тао, напоминавшей крышку от горшка) ни на что не годные, есть и способные ученики! – заметил учитель Пань.

Четверо мальчишек стояли спиной к стене и ждали приказа учителя. Касвал, не отрываясь, смотрел вниз на белые ножки жены учителя. Она была в шортах. Госпожа Пань время от времени поглядывала на этих детей с любопытством.

– Цзян Чжун-сюн! – позвал учитель Лю.

– Что такое, учитель?

– Завтра, в воскресенье, принеси двадцать летучих рыб учителю, хорошо?

– Надо будет у моего отца спросить!

– Ты скажи, что это для учителя с материка, так и скажи.

– Да!

– Это десять долларов[8], купите себе конфеты! – сказала госпожа Пань, подойдя к Касу.

Кас опустил глаза, со смущенным видом принял деньги из ее рук, уголки его рта слегка дрогнули, как будто с ним случилось что-то счастливое, и он сказал:

– Спасибо, госпожа Пань!

– Что за госпожа, зови ее наставницей, – произнес учитель Пань.

– Спасибо, наставница!

Послеполуденное солнце постепенно опускалось, набежавший юго-западный бриз мягко обдувал китайцев и четверых детей «горных товарищей». Быть может, благодаря этой вечерней теплоте сердца людей сделались добрыми, а с лиц мальчишек куда-то делось былое напряжение, казалось, теперь на их лицах можно было прочесть что-то об успехе и опыте.

– Что такое, учитель?

– Ученик Чжун-сюн, не забудь завтра принести двадцать летучих рыб!

– Хорошо, учитель.

– А теперь возвращайтесь. Чжоу-цзинь, в понедельник, как придешь в школу, зайди ко мне в учительскую, понял? – сказал учитель Пань.

– Да, учитель.

Как только четверо мальчишек скрылись из поля зрения учителей, то принялись вовсю резвиться на школьной площадке, вне себя от радости, точно сбежавшие из загона поросята. Кошмар избиения, которого все ждали, оказался историей со счастливым концом, и благодарить за это надо было женщину с белыми ножками, ту, которую они теперь звали наставницей.

* * *

Кас внимательно рассмотрел десятидолларовую бумажку, расправил ее на ладони, а затем подбросил в воздух. Слабый ветерок подхватил и покачал купюру, после чего она стала плавно опускаться на землю. Все четверо бросились к ней, и в тот момент, когда бумажка коснулась земли, четыре пары рук, четыре пары колен и четыре головы сомкнулись над банкнотой в кружок.

– Ого, это голова Отца республики! – Кас, вне себя от радости, засмеялся так, что с засыхающего баньяна посыпались листочки, падая вокруг них на землю. Глядя на Каса, Нгалолог и Дзьявехай тоже захохотали. Только до Гигимита не доходило, и он, недоумевая, спросил:

Икон ньйо камьйин?!

– Чего вы смеетесь-то?!

Ему никто не ответил, и бедный Гигимит уставился на друзей с недоумением сбившейся со следа собаки. Он опять спросил:

Икон ньйо камьйин!

– Да что смешного, а?!

Кас придавил десятидолларовую купюру маленьким камешком, уселся поудобнее и произнес:

– Мит, когда в прошлый раз мы продали лягушек хозяину магазина, я подбросил десять долларов и загадал, что если купюра упадет вверх изображением головы Отца республики, то мы пойдем подсматривать, как хозяин с хозяйкой делают «то самое», «то самое». Сегодня наставница с учителем, наверное, тоже будут это делать. Пойдем за ними подглядывать?

Гигимит наконец-то присоединился к общему хохоту, а потом спросил:

Си маста да ятен нам, апья а!

– А если нас заметят, то что?!

Та пакастанга да дзьятен. Кван на ни Касвал.

– Да не заметят! – с полной уверенностью сказал Кас.

Малахет, та сидзи макатаваз си яма а, район тапа си чьятва и пая.

– Нет, нельзя, ведь сейчас сезон летучей рыбы, а это плохая примета: если увидеть «то самое», «то самое», мой яма, чего доброго, не сможет ничего поймать!

Си но ипан чи кадзи макатаваз ан но манита со макван сан.

– Ерунда, поглядим на «то самое», «то самое», рыбы от этого меньше не станет.

Пангчи на коно ни якай.

– Так мой дед говорит!

А имо рана ямакван сан а.

– Ну, не ты же будешь «то самое», «то самое» делать.

Ам нима чьеза ка дзьямен со но каква сьйо. кван на ни Касвал.

– Тем более прошлый раз ты с нами вместе смотрел, – ответил Касвал.

Ам район но канан на, ядзи маканьяв си дзясква я.

– Тогда не было сезона летучей рыбы, а теперь плохая примета.

Си майи кам макон.

– Ну и не ходи с нами, раз так.

Ха-ха… новон, мачьеза ко дзинйо.

– Ха-ха, ладно, пойдем все вместе!

Митамо па маназан со каси ан?

– Давайте только зайдем за конфетами в магазин?

В головах у всех четверых теперь поселилось предвкушение нового приключения, стоило только проявить терпение и дождаться вечера. Хотя Кас и выступил автором этой затеи, все-таки его по-прежнему больше всего занимали мысли о карте мира и своих амбициях стать военным моряком. Кроме того, он хотел вечером послушать, как старики будут рассказывать истории, поэтому он колебался.

Ала мангай камо манита си дзико мачьеза дзинйо?

– А если я не пойду, справитесь без меня?

А бо!

– Еще чего!

– Но я правда сегодня хочу послушать истории старших и рассказать свою, о службе на флоте!

– Это же никуда не убежит, а вот «то самое» не каждый день посмотреть можно, а, Дзьявехай? – Миту уж очень не хотелось упускать такого случая.

Нонан!

– Ну да!

Нгалолог помалкивал в нерешительности: чего доброго, яма не поймает летучей рыбы, а ведь завтра надо еще двадцать рыб отнести учителю. Мысли о плохой примете не давали ему покоя.

Та манита ко.

– Я не могу подсматривать.

То канги ян до пан-пьян нам! Квана ни Кас.

– Ну тогда ты просто постой рядом! – предложил Кас.

Телилима та со либанбан ам. Квана ни Гимит.

– А каждый из нас принесет завтра по пять летучих рыб, – предложил Гимит.

Новон.

– Ладно.

– Все равно, боюсь, учитель побьет меня в понедельник, – Кас, казалось, действительно тревожился из-за этого.

Бекен ко. Кван на па ни Гимит.

– Я тоже так думаю, – заметил Гимит.

Митамо мамвак со кайо но син-си та ан! Кван на ни Дзьявехай.

– Пойдем поможем учителю колоть дрова, и все обойдется! – предложил Дзьявехай.

Новон, матам па до вахай но син-си та ан?

– Хорошо, тогда айда в учительское общежитие?

Каста та пала со пазезевенган но син-си та. Мамьин си Касвал.

– Заодно и поглядим в окна, – заулыбался Кас.

Там нам. Кван на ни Дзьявехай.

– Пошли! – сказал Дзьявехай.

Из всех четверых Дзьявехай учился лучше всех, хотя и не входил в пятерку отличников. Учитель обычно к нему относился хорошо, поэтому именно Дьявехая отправили к учителю договариваться. Зато Касу не было равных в колке дров, хотя он и был всего-навсего учеником шестого класса начальной школы.

– Учитель, давайте мы вам поможем нарубить дров? – спросил Дзьявехай.

– Ладно, кстати, заодно распилите те, что покрупнее, на поленья.

– Будет сделано, учитель!

Они забежали в учительское общежитие за топором и пилой, проверив между делом, нет ли дырок в окнах.

Мит, ангай до пантав пала, та пазевенген ко пала. Кван на ни Касвал.

– Мит, я закрою окно, а ты иди с улицы посмотри, – сказал Касвал.

Ямьян, яса а.

– Вот, гляди, есть дырка, но только одна.

Чьята, та маникван со икаса на. Кван на ни Касвал.

– Ладно, я еще одну проделаю, – ответил Касвал.

– Посмотри, какой прекрасный закат!

– Ага!

– Тебе не кажется, что здесь закат особенно красивый и завораживающий?

– Ага!

Та, которую звали наставницей, стояла на возвышенности, откуда открывался замечательный вид, и любовалась великолепием ранней весны. Может быть, она смотрела на закат из любопытства, а может, действительно ее пленила эта красота, возникшая так близко перед глазами, и ей хотелось романтики. Впрочем, взгляды мальчишек привлекало кое-что другое – белые ножки наставницы.

– Учитель, я отнесу дрова на кухню, хорошо, учитель? – спросил Кас.

– Хорошо, только выложи поровней!

– Так и сделаю.

Кас почувствовал, что манера учителя разговаривать очень сильно изменилась, и сейчас он пребывал в отличном настроении. Впервые за два года учитель говорил с ними так, как обычно люди разговаривают с людьми. Кухня была маленькая: длиной в полторы соломенных циновки, а шириной – в две. Высота двух цементных плит, отгораживающих кухню, в точности соответствовала росту Каса. От кухни до окна в комнату учителя была каких-нибудь пара шагов. А в десяти шагах от окна в направлении горы располагался двор для сушки одежды, и ребята, конечно же, немедленно обратили внимание на аккуратно развешанное нижнее белье наставницы. Касвал прошелся от двери к окну и проверил маленькую дырочку, через которую они собирались подсматривать вечером, а затем вернулся на кухню, чтобы сложить дрова. Затем учитель попросил его вынести из дома два плетеных кресла из ротанга и выбрать для них такое место, откуда удобнее всего можно было бы насладиться картиной заката над морем.

– Учитель, еще есть дрова, которые нужно колоть?

– Скажи Цзян Чжун-сюну, чтобы он этим занялся, а ты пока разведи огонь.

– Да!

Вскоре все сухие дрова были сложены как надо, и в кухне оставалось не так много места для прохода. Та, которую звали наставницей, вошла, чтобы посмотреть, развел ли Кас огонь, и сказала:

– Дрова уже занялись?

– Да, горят, – ответил Кас.

Он сидел на корточках и раздувал пламя водопроводной трубкой, в десять раз толще и примерно в два с половиной раза длиннее карандаша. Наставница стояла рядом, и ее белые бедра практически вплотную приблизились к его глазам с двойными веками. В замешательстве он изо всех сил принялся раздувать огонь. Конечно, Кас почти сразу ощутил эрекцию. «Вот это ножки!» – подумал мальчуган.

– И как же тебя звать, ученик?

– Ну… вам сказать местное имя, или тайваньское? – спросил он, глядя на наставницу снизу вверх.

– Тайваньское, конечно!

– Моя фамилия Чжоу, имя Цзинь.

Может, из-за дыма, а может, из-за того, что ее бедра оказались прямо перед ним, Кас потер глаза и продолжил раздувать горящие поленья.

– Налей воды и промой рис, хорошо?

– Ага…

Моя рис, Кас наблюдал из окошка находящегося на холме общежития, как взрослые мужчины селения один за другим идут в сторону пляжа. Солнце уже скрылось в море, но лучи его все еще высвечивали висевшие над горизонтом облака темного и светлого пурпура, и эти закатные цвета казались удивительно нежными. Кас быстрым шагом вернулся в кухню и доложил:

– Госпожа Пань, вот вам вода и промытый рис.

– Зови меня наставницей, «госпожа Пань» звучит не очень.

Касвал, улыбнувшись, посмотрел в окно, а наставница ласково погладила его по голове. «Ничего себе, она все еще очень молода», – подумал он. – «К тому же совсем не уродина».

– Можно идти, наставница?

– Иди.

– Учитель, мы все сделали, – сказал Дзьявехай.

– Чжун-сюн, завтра утром не забудь принести двадцать летучих рыб.

– Хорошо, учитель, – ответил Нгалолог.

* * *

По дороге из учительского общежития они зашли в продуктовый магазин, а потом побежали к морю. На берегу они насчитали больше сорока лодок. После захода солнца около двадцати из них стащили к линии прибоя, и сейчас кто-то из рыбаков перебирал сети, кто-то жевал бетельные орешки. Мужчины знали, в каких водах подойдет к берегу летучая рыба, поэтому еще до того, как стемнело, собрались здесь в ожидании ночного лова, готовя сети. Все, кроме тех, кто уже отправился в плавание к острову Дзимагавуд. Да, последние несколько дней почти у всех в селении был хороший улов, так что даже негде уже было сушить рыбу. Но все-таки при такой хорошей погоде и спокойном море странно было не выходить в море еще. Если только ты не без рук и без ног, обязательно отправишься в море.

Отец Касвала по имени Сьяман Манлисау, отец Нгалолога по имени Сьяпен Лавонас, отец Дзьявехая по имени Сьяман Дзьявехай, само собой, тоже были здесь. Четверо мальчишек ели конфеты, стоя позади флотилии лодок и тихо переговаривась. Между тем молодых мужчин, собирающихся выйти в море, становилось на берегу все больше и больше, а старики и дети, сидя бок о бок на обочине у дороги, наблюдали за этим впечатляющим зрелищем.

© Syaman Rapongan, 2009, 2022

© В.И. Андреев, перевод, предисловие, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Литература далеких островов

Литературный процесс на Тайване последние семьдесят лет обходили стороной революции и гуманитарные катастрофы. Зато в дискуссиях и общественных движениях недостатка не было. Нельзя сказать, что это особенно благоприятно повлияло на литературу, но уж точно не мешало ей развиваться. Расцвела она в эпоху запоздалого (по европейским меркам) модернизма 1960–1970-х годов, пережила эксперименты постмодернистской эпохи 1980–1990-х и вот теперь продолжает двигаться дальше, радуя читателя жанровой полифонией и бесконечной сменой нарративов. С каждым новым десятилетием в литературу приходит новое поколение, еще более независимое и свободное в своих поисках.

Стоит упомянуть о списке ста главных произведений художественной литературы XX века на китайском языке, опубликованном в 1999 году. В нем авторы с Тайваня составляют почти четверть имен. Откликнувшись на предложение редакции гонконгского журнала «Asiaweek», лучшие произведения отбирали литераторы и критики из китаеязычных стран, без учета изменчивых интернет-рейтингов и статистики продаж, исключительно на основе литературных достоинств. На седьмом месте – сборник рассказов «Тайбэйцы» тайваньского писателя-модерниста Бай Сянь-юна, продолжающего активно участвовать в литературном процессе и по сей день. Интерес к тайваньским авторам в России становится все заметнее, однако к началу 2022 года из более чем сотни известных тайваньских писателей на русский язык переведены лишь несколько и сосчитать их можно по пальцам одной руки. При этом на английский, французский, итальянский или чешский тайваньских авторов переводят так же часто, как и японских. К таким авторам относится и Сьяман Рапонган – писатель, принадлежащий к коренному народу тао.

Народ тао, очевидно, самый особенный из всех шестнадцати официально признанных коренных народов Тайваня. В сущности, тао родственны филиппинским народам больше, чем австронезийским. Многие слова языка тао близки иватанскому диалекту филиппинских языков. Изолированный образ жизни на острове у восточного побережья Тайваня позволил им дольше, чем другим коренным народам, избегать назойливого цивилизаторского влияния сначала японцев, а потом китайцев. На момент выхода этой книги насчитывалось всего около пяти тысяч человек, принадлежащих к народу тао.

Социальная хроника Тайваня 1970-х и 1980-х сохранила свидетельства того, что коренные жители – аборигены – считались отсталыми и даже дикими людьми. Для выходцев из коренных народов Тайваня многие пути в жизни, в том числе и литературное поприще, были практически закрыты из-за языковой дискриминации: в учебных заведениях десятилетиями запрещалось разговаривать на любом языке, кроме китайского. Лишь после отмены закона о военном положении в 1987 году ситуация стала стремительно меняться. Появились авторы, которые полностью или частично создавали произведения на родных языках (амис, бунун и др.). Прежде стеснявшиеся признавать свою идентичность, люди все смелее и даже с гордостью заговаривали о том, что они родом из удаленных горных селений или с далеких островов. Старое название «аборигены» или «горные соотечественники» постепенно сменилось на более политкорректное – «коренные народы».

Человеку сложно откреститься от своей идентичности. Интерес Сьямана Рапонгана к океану и традициям своего народа не угасал даже во время жизни на чужбине и скорее даже усилился в процессе культурной адаптации на тайваньском «континенте», куда он отправился получать образование. В своих эссе он часто вспоминает молодость, когда в поисках лучшей жизни покинул свой родной Орхидеевый остров (в европейских языках известный также как Ботель Тобаго, а на языке тао именуемый Островом людей – Понсо Но Тао). В конце семидесятых Сьяман Рапонган поступил на факультет французского языка и литературы Тамканского университета, одного из лучших частных университетов северного Тайваня, предлагающего субсидии талантливым представителям коренных народов. Позднее он продолжил изучать антропологию и литературу. Но жизнь в Тайбэе, Синьчжу и других мегаполисах Тайваня была ему не по душе. Во многих своих произведениях он так или иначе заводит разговор об этих автобиографических деталях. Присутствуют они и в художественной прозе на уровне мотивов. Он рассказывает о самобытности, о не всегда взаимном диалоге культур, о дискриминации, с которой сам сталкивался как коренной житель. С годами этот опыт заставил его пересмотреть ценность культуры своих предков и, наконец, вернуться на Орхидеевый остров, чтобы создавать литературу на родном языке и бороться за права своего народа.

Вероятно, Сьяман Рапонган – самый известный дауншифтер в новой тайваньской литературе. Сам он любит называть себя писателем-рыбаком. В начале девяностых, повинуясь «зову предков», он отказался от навязанного ему китайского имени Ши Ну-лай и принял решение вернуться домой на родной Орхидеевый остров. Там, в селениях на берегу моря, он успел застать стариков, еще помнящих народные песни, древние традиции и ритуалы, связанные с ловлей летучей рыбы и постройкой шитых лодок татала. Он стал учиться, как выходить в море на сделанной своими руками лодке, научился ловить рыбу, как настоящий рыбак тао. Связав свою жизнь с океаном, он начал работать научным сотрудником Центра океанологических исследований Национальной лаборатории прикладных исследований.

Слава писателя пришла к нему в 1992 году с выходом сборника эссе «Мифы бухты Бадайвань». Это образец этнической прозы, в которой доминантой звучит мотив сохранения коллективной памяти, традиционных обрядов и верований народа тао. Важная часть этой островной культуры связана с наступлением сезона летучей рыбы, продолжающегося с февраля по июнь. Это время считается священным, так что каждый представитель народа тао должен соблюдать установленные правила благочестия, чтобы ни в коем случае не нарушить табу и не навлечь тем самым проклятие на всех соплеменников. В предисловии к опубликованному в 2012 году роману «Глаза Неба» Сьяман Рапонган пишет: «Наверно, я из тех, кому нравится слушать истории и рассказывать их. Я рассказываю истории себе, рассказываю их людям, от которых пахнет рыбой так же скверно, как и от меня». Благодаря произведениям Сьямана Рапонгана тайваньские и зарубежные читатели узнали об особом культурном опыте сосуществования с природой, прежде остававшемся в тени. На полках книжных магазинов в Тайбэе в разделе «Литература коренных народов» можно найти не меньше десятка его произведений, выдержавших не одно переиздание за последние два десятилетия.

В дебютном романе «Черные крылья» слышится критика культурной китаизации коренного населения Тайваня. Однако более всего Сьямана Рапонгана интересует тема преемственности поколений, и сам текст представляет собой попытку рассказать о формирующих характер и определяющих жизнь мужчины традициях, связанных с ловом летучей рыбы. Эпическое начало романа сменяется рассказом от лица старого рыбака, вспоминающего о минувших днях. Напрашиваются аллюзии: «Старик и море» Хемингуэя. Затем следует новая смена перспективы, и перед нами – почти сказочные детские диалоги, в наивном просторечии которых таится мифическая красота.

Отдельно необходимо упомянуть о необычном художественном приеме – билингвальных диалогах. Надстрочники представляют собой фонетическую транскрипцию речи на языке тао. Романизированная транскрипция оригинала передана по-русски. Задача переводчика состояла в том, чтобы как можно точнее перенести звучание языка тао, создать зеркальный эффект, позволяющий прикоснуться к тайным смыслам древнего языка островного народа. Этнокультурная экзотика? Да, но еще и лингвистическая экзотика. Наличие таких надстрочников в диалогах означает, что персонажи общаются на языке тао. Отсутствие оных сообщает читателю, что звучит китайская речь. Авторские пояснения сохранены в тексте в оригинальном формате, то есть даются в скобках в тексте. Примечания переводчика даются в постраничных сносках.

Творчество Сьямана Рапонгана можно отнести к новой литературе об океане, одному из ответвлений набирающего силу направления – новой литературы о природе. Самым известным из зрелого поколения тайваньских писателей этого направления считается У Мин-и, чей роман «Человек с фасеточными глазами» переведен на русский язык и опубликован первым в серии АСТ «Лучшая проза Тайваня».

Благодарю за помощь в работе над переводом эксперта по рыболовству и бывалого путешественника Максима Филиппова, известного под ником «mefik».

Виталий Андреев

1

Летучие рыбы плывут друг за другом, идут косяк за косяком, окрашивая морскую гладь черным то здесь, то там. Стайками по три-четыре сотни, на расстоянии десятков метров друг от друга, они растянулись примерно на морскую милю, точно могучая рать выдвинулась в поход строгим строем по древнему пути – течению Куросио – и теперь приближается к водам у северной оконечности филиппинского архипелага Батанес.

Такая тьма летучей рыбы привлекает разных крупных хищников: вот барракуды, махи-махи, черные марлины, вот меч-рыбы, желтоперый каранкс и стая тунцов… Они следуют неотступно, закатывая глаза и выжидая идеальный момент, чтобы приступить к большой охоте. Летучие рыбы, робея, жмутся друг к другу, несмело поглядывая на своих злейших врагов, повисших у них на хвосте.

В это время впереди идущие навигаторы прокладывают курс – более крупные летучие рыбы с черными крыльями. Они знают, что надвигается страшная беда, и проворно сгоняют по три-четыре стайки вместе, пока наконец разрозненные группы рыб не объединяются в пять больших стай.

Все ближе момент, когда солнце скроется за горизонтом. Летучие рыбы с черными крыльями делаются все более беспокойными, и некоторые время от времени выплывают за границу стаи, опасаясь, что их более мелкие собратья, Лок-Лок или Калалау, отстанут и окажутся вечерним лакомством для хищников. C высоты птичьего полета стаи летучих рыб похожи на потерявшие опору массивные рифовые плиты, плывущие по необъятному океану.

Преодолев три, потом четыре морских мили, косяки рыб достигают акватории к северо-востоку от островов Батанес. Преследующим их голодным рыбам не под силу так долго плыть против течения на столь дальние расстояния, к тому же близится ночь, поэтому они пробуют подобраться к большой стае с разных сторон. Их хвосты извиваются то быстро, то медленно, они то погружаются глубже, то поднимаются к поверхности, расправляя грудные плавники. Очень быстро крупные хищники окружают каждую стаю, держась всего в нескольких метрах. Это недоброе предзнаменование для летучих рыб. Они прижимаются друг к другу хвостом к хвосту, но неминуемой беды уже не избежать, коль скоро вступает в силу проклятье – «сильный поедает слабого».

Нетерпеливые махи-махи, разгоряченные погоней, первыми стремительно врываются в хвост стаи, во все глаза нацелившись на добычу. Вжик! – и с ошеломляющей быстротой они настигают своих жертв, проглатывая сразу по две-три рыбешки. Завидя переполох в стае жертвы, остальные хищники, не теряя времени даром, присоединяются к чудовищному кровопролитию, открывая сезон весенней охоты.

И в одно мгновение, трепеща от ужаса, рыбешки выскакивают из воды и скользят над морской гладью в отблесках заката, словно радужные облака, что низко проносятся над горными хребтами. К северу от островов Батанес поверхность моря искрится ослепительно белым серебром. Рыбы планируют метров шестьдесят или семьдесят, а затем исчезают под водой, чтобы практически без передышки вновь расправить крылья и полететь, поднимаясь и опускаясь вслед за волнами. В этих прозрачных крыльях, без сомнения, заключена их воля к жизни.

Теперь махи-махи, отстающие метров на восемьдесят от перепуганных больших стай, сотнями выпрыгивают из моря по три-четыре раза. Они пронзают поверхность океана и принимают героическую позу в нескольких метрах над водой, готовые с довольным видом настигнуть и проглотить свою добычу. Запрокидывая головы, они триумфально машут хвостами, подтверждая железный закон природы: большие обижают маленьких.

Этим массовым убийством открывается занавес ежегодной кровавой охоты на летучих рыб. Страх усиливается с той же скоростью, с какой махи-махи переваривает одну рыбешку. Хотя их и десятки тысяч, с каждым непродолжительным полетом летучие рыбы теряют нескольких братьев и сестер. Но стоит им только вернуться в родной мир, под воду, ужасная сцена охоты продолжается и там, вынуждая их снова и снова повторять скользящий полет. Такой способ спасения бегством, хотя и отнимает много физических сил у преследующих их злобных хищников, по сути всего-навсего трюк, единственный способ избежать беды. Счастливчики остаются в живых, остальных ждет неминуемая гибель.

Наконец море снова темно-синее, снова спокойное. Набив свои желудки, хищники опять сделались кроткими и послушными, и в их глаза вернулась нежность ранней весны. Только во взгляде до смерти перепуганных летучих рыб, продолжающих движение, остается все тот же неизжитый страх. Им суждено плыть дальше, на север, по древнему и неизменному водному пути, следуя воле небесных богов (богов народа тао[1]).

Север. Далеко ли до него? Об этом не ведают даже те, кто прокладывает курс, – летучие рыбы с черными крыльями. Правда, с незапамятных времен их предки рассказывали: «Хозяева родного края каждый год в конце зимы или ранней весной проводят, как наказали им духи предков, Манаваг Со Амом Но Район (День моления духам предков летучей рыбы, или Ритуал призыва рыбы). Только хозяева родных мест поклоняются нам с самым набожным сердцем и самой священной церемонией. Только доплыв до родных мест, мы сможем по-настоящему ощутить, что равны с людьми, видящими в нас добрых божеств. Однако же доплыть до родных мест нелегко. Чтобы нас приняли как божеств, нам приходится пережить не одно страшное бедствие, вызванное охотой. И бедствия эти год от года случаются в разных водах».

Стая рыб миновала остров Итбаят (самый северный из обитаемых островов на Филиппинах) и теперь идет дальше на север, мимо четырех островов Миятован а Токоун (остров Двух вершин), Дзимавулис (Плоский остров), Дзималаван а Понсо (Белый остров), Иями (Северный остров), – и все они необитаемые. Когда стая достигает острова Иями, наступает ночь, и ласковый свет луны и звезд серебром льется с высокого небосвода. Пришло время для привала в маленькой бухте, обращенной к северу, где течение поспокойнее. Чтобы большие рыбы не преследовали их, летучие стараются держаться поближе к приливной зоне, где чувствуют себя более безопасно. Восстановив силы и собравшись духом, утром второго дня они отправятся в путь к своему родному краю – Понсо Но Тао (Остров людей[2]), Дзимагавуд.

Но от острова Иями до острова Дзимагавуд больше сорока морских миль. Это значительное расстояние, к тому же самая трудная часть пути: им не только нужно в любой момент быть готовыми к внезапному нападению преследующих их крупных рыб, но и придется, не жалея сил, преодолевать сопротивление мощного течения, устремившись к родному краю. Они знают, что год от года в этих водах гибнет от двадцати до тридцати процентов их братьев и сестер. Но, даже зная это, летучие рыбы с незапамятных времен никогда не меняли выбранного предками маршрута. Быть может, так предопределено судьбой! Быть может, потеря своих близких – естественный отбор, а гибель для рассекающих по океанским просторам рыб есть та самая абсолютная величина, которой нет начала и нет конца.

Как следует отдохнув ночью в маленькой бухте, летучие рыбы продолжат свое путешествие. Пускай у них нет конечного пункта, но самой радостной, самой окрыляющей для них становится остановка на полпути – Остров людей. Во время отдыха предводитель Черных Крыльев думает о том, что в этом дальнем плавании – от самых Гавайских островов, мимо островов Рюкю, восточного побережья Тайваня, островов Батанес, мимо Острова людей и Маршалловых островов, где живут такие разные народы, – больше всего любви и уважения к ним проявляют хозяева их родного края – люди тао. Черные Крылья думают о том, как славно было бы окончить жизнь в том краю!

На морском горизонте наконец-то забрезжила заря: наступает самое лучшее время для того, чтобы отправиться в путь. Вся стая еще раз делится на три больших – в каждой от двух до трех тысяч рыб – и в стройном порядке покидает маленькую бухту на северной стороне острова Иями. Маленькие летучие рыбки, появившиеся на свет меньше года назад, с перерывами выпрыгивают из центра стаи, тренируя скользящий полет. Вид у них такой восторженный, такой радостный. Но крупные рыбы, их заклятые враги, тоже успели набраться сил и теперь с неколебимой решительностью следуют за ними по пятам, с нетерпением ожидая новой большой охоты, очередного приема пищи.

Во время выхода из бухты летучие рыбы и крупные хищники связаны друг с другом так, как весенние лилии и люди в утренний час: дивные раскрывающиеся бутоны испускают приятное для человека благоухание, и потому противостояние между теми и другими сведено до минимума. Но когда солнце взойдет достаточно высоко, к девяти или десяти часам большие рыбы сделают первую вылазку, выйдут на охоту. А пока у рыбьей стаи одна забота: все их помыслы сосредоточены на том, чтобы добраться до места встречи духов предков с предками народа тао – до бухты острова Дзималамай.

На рассвете второго дня волны на северной стороне острова Иями мерцают на солнце, и рыбья стая спокойно и уверенно плывет на север. Маленькие летучие рыбки, которые вскоре после рождения без конца виляют хвостами и плавниками, чтобы укрепить свое телосложение, вместе всплывают и погружаются. Движения их такие же единообразные, как у колосьев, когда их обдувает сильным ветром. У края стаи рыбы с черными крыльями иногда играют с мелюзгой, теребя их за хвосты. От испуга те выстреливают из воды, попутно упражняясь в парящем полете, учатся расправлять крылья и низко планировать. Друг за другом стайки рыбьей молоди плюхаются, шлепаются, и все эти звуки позволяют старшим забыть о прежних печалях, ведь какое умиротворение испытываешь, когда так проводишь время вместе с себе подобными!

Но где-то недалеко от внешней границы стаи грозные хищные рыбины слышат «бултых!.. бултых!..», – и от этих звуков непроизвольно (а может, по воле инстинкта) начинают скрежетать зубами, водя ими во все стороны. Маленькие рыбки радостно взмывают ввысь в скользящем полете, некоторое время в лучах солнца их туловища серебрятся, прозрачные крылья раскрываются веером от основания грудных плавников до кончиков крыльев, а в момент касания с водой прижимаются к туловищу. Это красивое движение отрабатывается раз за разом, безо всякой оглядки на находящихся неподалеку крупных хищников. Когда группа маленьких рыбок падает в море, виляя хвостами то вправо, то влево, образуются пенные водовороты, такие же чарующие, как и на горном ручье, когда бурное течение белой пеной омывает поросшие мхом камни. Даже хищники нет-нет, да и улыбнутся, глядя на это, ведь в желудках у них еще не до конца переварилась прежняя добыча, так что они пока не спешат устраивать новые зверства.

Все животные становятся кроткими, когда насытятся, поэтому какое-то время под водой царит перемирие – сохраняется светлая полоса взаимного ненападения. Проплыв следом за стаей восемь-девять морских миль, крупные рыбины, из-за своих размеров быстрее теряющие силы, чувствуют, как стенки желудков начинают содрогаться, и через отверстия под брюшком выходят экскременты с остатками переваренных рыбьих костей. Выхлопы эти похожи на газы, испускаемые соплом самолета, и струйками рассеиваются в воде одна за другой.

Отдельные меч-рыбы, самые многочисленные махи-махи, а еще черные марлины – у этих хищных рыб хвостовые плавники в форме повернутой набок буквы V, длинные лучи которой расходятся вверх и вниз. А вот у барракуд хвост скорее напоминает отрезанную половинку листа хлебного дерева. Их хвостовые плавники виляют то влево, то вправо, движения эти иногда замедляются, иногда ускоряются. Когда плавник учащенно виляет, большое количество экскрементов стремительно выбрасывается из заднего прохода в море. Одна за другой молочно-белые струйки переваренной пищи становятся как бы предупреждением летучей рыбе о том, что скоро снова начнется операция «Охота». После того как хищники несколько раз то ускоряются, то замедляют движения, маленькие летучие рыбки послушно прячутся в середине рыбьей стаи. Только что они резвились далеко друг от друга, но теперь собираются вместе, образуя нечто вроде дрейфующей черной ткани, и для мальков это лучший метод защиты.

Если смотреть со дна моря, брюшки хищных рыб напоминают сморщенные увядшие листья или совершенно пустые старческие животы, провисшие и болтающиеся под давлением морской воды. Самая большая из хищников меч-рыба длиной в морскую сажень, не в силах вынести муки голода, устремляется прямо к идущим впереди летучим рыбам, опережает их, а затем резко тормозит у внешних границ стаи, покачиваясь в толще воды и высматривая добычу левым глазом. Идущие косяком рыбешки, заметив ее, шарахаются в ужасе, мгновенно сбиваясь вместе, и всплывают к поверхности моря, чтобы предотвратить внезапное нападение. Между тем летучие рыбы совсем не настроены на сочувствие друг к другу, ведь единственное, что можно сделать здесь и сейчас, так это пуститься в полет. Улететь чем дальше, тем лучше – вот древнейший способ, навык выживания, выручающий в большой беде с древности и по сей день.

Меч-рыбы, махи-махи, барракуды и тунцы все как один заглатывают ртом побольше морской воды, промывая жабры с двух сторон, прочищая пищевод, опорожняя желудок от остатков пищи. Фью!.. – взмахнув один раз хвостовым плавником, меч-рыба стремительно врезается в рыбью стаю прямо по центру, разведя верхние и нижние зубы до предела, и проглатывает целиком одну большую и одну маленькую летучие рыбки. Затем вместе со стаей молоди она устремляется к поверхности, где летучие рыбы расправляют крылья в надежде улететь чем дальше, тем лучше. Вошедшая в азарт меч-рыба яростно пережевывает добычу, заглатывая ее глубже, от головы к пищеводу, прижимая грудные плавники к корпусу и ловко помогая зажатыми жабрами, чтобы запихать побольше еды в желудок. Вся ее серо-черная туша появляется на поверхности, кроме погруженного в воду раздвоенного хвостового плавника, и гладкое блестящее тело все время энергично извивается. А вот большие корифены выскакивают из воды на метр, на два, изгибаются всем телом и одним махом проглатывают добычу. Над водой разносится «шлеп!.. шлеп!..», когда большие рыбы выпрыгивают из воды и вновь ныряют, а стаи летучей рыбы в панике летят прочь от гибели, и все опять перемешивается и окрашивается в серебристо-белые тона. Лишь роли победителей и проигравших распределяются одинаково с незапамятных времен.

Старая как мир беда. Летучая рыба родилась, чтобы служить объектом для охоты крупной рыбы, тем самым показав бессердечие и несправедливость подводного мира. Стаи хищников продолжают вспенивать море – вот победители, а летучие рыбы продолжают удирать – вот проигравшие. Наши боги, они ведь тоже никогда не проявляли ни капли сочувствия.

Операция «Охота» по времени длится примерно столько, сколько нужно для совершения двадцати шагов. После этого сердца с обеих сторон бьются с одинаковой частотой, но у тех и у других переживания разные. С наступлением затишья мы и вправду можем понять, какие чувства испытывают побежденные.

Рыбьи стаи повторяют полет три-четыре раза. В дряблые брюшки хищников уже набилось по меньшей мере по две рыбы, и они раздулись, а потому хищники отстают от летучих рыб, плывя позади на удалении около полумили.

На этом долгом пути на летучих рыб охотятся по меньшей мере пять раз, и их ряды редеют на одну пятую, а располневшие большие рыбы по-прежнему следуют за ними по пятам. В конце концов косяк добирается до одного из родных островов, в маленькую бухту Ванва острова Дзимагавуд (Малый Орхидеевый остров). К этому времени прошло уже полмесяца после устраиваемого народом тао второго Ритуала призыва рыбы.

Дзимагавуд (как называют его на языке тао) расположен к юго-востоку от Понсо Но Тао (Острова людей), в трех морских милях. Этот маленький остров площадью всего четыре квадратных километра по форме напоминает ромб, на севере узкий, на юге широкий.

По обе стороны небольшой бухты из моря выступают рифы длиной около тридцати метров, левый – в юго-западном направлении, а правый – с севера на юг. Волны накатывают круглый год, подводные течения сильные. Берег небольшой бухты шириной около пятнадцати метров заполнен светло-красной галькой. В дальнем левом углу есть пещера, уходящая на двадцать метров в глубину, в которой могут разместиться двадцать или тридцать воинов. Это единственное место на острове Дзимагавуд, где можно укрыться от ветра и дождя.

Тысячи летучих рыб наконец-то прибывают к Дзимагавуду, одному из родных островов. Как раз в тот самый час, когда закатное солнце садится в океан, все испытывают полное изнеможение от долгого путешествия. Вечером юго-западный муссон дует все тише, а волны становятся меньше, наступает лучшее время для отдыха. Когда небосвод уже совсем погас, они по привычке подплывают поближе к отмели, где на мелководье течение успокаивается. Там они кружатся, отдыхая. Предводитель Черных Крыльев поднимает глаза к небу и произносит с глубоким вздохом: «Наконец-то добрались мы до нашего родного края, к острову людей тао».

2

Под конец апреля стало намного теплее, волнение на море почти улеглось – точно как если бы духи всех божеств океана приглашали смелых воинов тао в гости, такие ясные деньки. Когда минуло полмесяца со второго Ритуала призыва рыбы, как-то раз после обеда, уже покормив свиней (где-то к пяти часам), люди друг за другом от Острова людей добирались до маленькой бухты острова Дзимагавуд, куда грести больше часа. Бухта эта обращена на юго-юго-запад, и только в этом месте можно пристать к берегу. Ночь, она ведь еще не настала, а пока мужчины один за другим вытаскивают свои лодки повыше на берег, отдыхают или чинят рыболовные сети. В этот час на горизонте немало лодок, которые еще только приближаются к Дзимагавуду.

* * *

Во время отдыха смотрел я на далекий юг и думал: может быть, это все потому, что я уже очень стар. А может, дело в том, что это последний раз, как я приплыл на лодке на остров Дзимагавуд, вот меня и посетили всякие мысли. О том, что мы сами можем превозмочь свой страх перед морем в определенных пределах; но что заставило наших предков более трех веков назад отправиться на острова Батанес, не боясь быть проглоченными волнами, разве только желание торговать? Или лодки, которые они делали, были настолько прочными? Были ли они сами такими высокими и крепкими, храбрыми и смелыми, как гласит предание? Я смотрю на чинящих сети молодых племянников, отцов внуков, одного зовут Сьяман Пойопоян, а другого – Сьяман Дзьявехай, смотрю на их стройные и сильные тела с выдающимися линиями мышц на руках, и на первый взгляд кажется, что они не знают слова «усталость». Насколько выше были люди в прошлом, чем мы теперь? Наверно, это предание рисует своих персонажей высокими и крепкими! Вот о чем я думаю.

Берег заставлен множеством лодок, и в маленькой бухте на волнах тоже полно лодок, которые пришли на лов летучей рыбы. Видать, все ожидают, что завтра будет ясный и солнечный день. Кроме шума набегающих волн на скалы, выступающие из воды по обеим сторонам бухты, в час заката все кажется таким мирным и спокойным. Всего шестьдесят или восемьдесят лодок, и почти все принадлежат деревням Имроку и Дзиратай, только несколькими управляют люди из селения Яйо. Им надо грести часа полтора, чтобы добраться сюда.

Хотя со дня Ритуала призыва летучей рыбы прошло уже полмесяца и за это время никто не нарушал никаких табу, связанных с летучей рыбой, но до сих пор улов почему-то был так себе. Все лодки прибывают на остров Дзимагавуд в надежде на хороший улов – сотни три или четыре летучих рыб. Мы с двумя моими племянниками тихо сидим у нашей лодки, наблюдая за теми, что качаются на волнах. Солнце вовремя опускается за горизонт, окрашивая облака в завораживающие взгляд цвета, к тому же облака принимают удивительные формы. Когда их яркие цвета блекнут, в сердцах людей заплетаются бесчисленные смутные надежды, рождаются фантазии о «хорошем улове». Разочарование и надежда раскачиваются в ритме волн в груди рыбака, ожидающего, когда поднимется занавес ночи.

Наконец от темно-красной зари не осталось и следа, а далекие звезды проявились еле заметным светом, лодки друг за другом вышли в море, и маленькая бухта стала казаться еще более тесной. Каждая лодка в длину метра три, даже больше, а самая широкая часть менее метра, середина широкая, нос и корма узкие. Сети занимают много места в лодке, поэтому люди садятся в центр, чтобы уравновесить ее.

Манга-нако, Кван Ко.

– Дети, – говорю я. (У народа тао принято так обращаться ко всем, кто младше, делается это из уважения.)

То тамо манзойо до тейрала.

Поставим-ка наши сети в том месте, где мелководье.

Та, мапо до Кавози, мангалпиран сира котван.

Тогда, если летучая рыба по левую руку пойдет, вдоль берега приплывет в маленькую бухту.

Новон, кван да нира мананьяпота.

– Хорошо, – так отвечают отцы внуков.

Все воины-рыбаки тихо сидят в своих лодках до полного наступления ночи. На первый взгляд, добрая сотня покачивающихся на волнах лодок все равно что плавучая древесина, потерявшая всякую ценность и бесцельно плывущая по течению. Но я понимаю, что сердца всех рыбаков горят молитвой о «хорошем улове».

Единственное дерево, которое способно выжить на Дзимагавуде, – это Пазопо, или подокарп крупнолистный. Легенда гласит, что злые духи больше всего любят прохладу под сенью его ветвей, к тому же для них это лучшее место, чтобы понаблюдать за сородичами, все еще живущими на этом свете, когда те приходят на лов летучей рыбы. Чем больше сородичи поймают, тем большее воздаяние им полагается. Когда очертания деревьев и самого острова становятся такими же темными, как небо, я говорю двум своим племянникам:

Си дзияста рана о мойин но тао ам, изойо нийо о таваз.

– Ставить сети можно только тогда, когда перестаешь различать лица.

Занавес ночи окончательно поднят. Удары весел о пенящиеся волны отчетливыми звуками достигают ушей, и все понимают, что настало время ставить сети. Шарообразные поплавки подвязаны по краям сети, и, когда сеть ставится, от последнего поплавка тянется веревка длиной около восьми морских саженей, она крепится к лодке, чтобы не потерять сеть. Все ставят сети, продолжая грести вперед, до тех пор пока сеть не кончится. Тогда небольшая бухта шириной всего от восьми до девяти полей батата (немногим более девяноста метров) внезапно делается тихой и спокойной. Люди про себя молят богов и духов предков и начинают считать каждую минуту, каждую секунду. То же самое творится и в моем сердце. Никто не смеет загадывать, ждет ли его хороший улов.

Двое братьев ждут, поравнявшись с моей лодкой на мелководье. Совсем стемнело, и вот уже не разглядеть ни одного поплавка от выставленных сетей. Тут каждому из нас только и остается, что смотреть на звезды на небе и набожно ждать, когда летучая рыба по воле небесных богов бросится в сеть.

Вспоминаю это же место, остров Дзимагавуд, только сорок лет назад. Тогда я сидел в десятиместной лодке, на носу, с обеих бортов и на корме которой горели факелы, а летучие рыбы, будто нити дождя, сами запрыгивали в лодку. Отсеки на носу и на корме, куда складывают улов, безо всяких лишних усилий до краев заполнялись серебристо-белыми рыбешками. В кромешной тьме обильное количество рыбы – лучшее лекарство, помогает избавиться от страха. Не зря говорили предки: тело отдай матери ребенка, а душу отдай океану.

А нынче руки мои болтаются у пояса, и нет у них той прежней силы, достаточной, чтобы бороться с волнами. Когда стареешь, только опытом и можешь еще перехитрить младших, а во всем остальном, кажется, приходится обнулять расчеты.

Месяц на ущербе постепенно тонет на западной стороне небольшой бухты, его сияние высвечивает морскую гладь, по которой, точка за точкой, движется почти сотня легких лодок, неторопливо покачиваясь в ритме океана, словно уснувшие на волнах черные чайки. Долгое время не было слышно ни звука рыбы, бросающейся в сеть. Сейчас мое сердце подобно луне, постепенно погружающейся в отчаяние. Когда я думаю о том, что этот последний лов не принесет ни одной рыбы, неизбежная печаль рождается и наполняет все мое существо.

Катван! Катван! Кван Ко.

– Рыбки! Рыбки! – повторяю я себе под нос.

Макарала Камна, та намен ипейпанлаг инйо, мангдей со ававан!

Спешите в родные края, ведь мы каждый год неизменно призываем вас!

Вот луна скрылась за облаками, я страшно разочарован и до крайности опечален, как будто боги бросили меня, старика. Я знаю, я самый старый человек в этой лодочной флотилии, но почему стаи рыб до сих пор не появились? Я молю об этом.

Два племянника рядом с лодкой, но не издают ни звука, кажется, как будто они исчезли. Наверняка они так же разочарованы, как и я. Чернильная лунная ночь – настоящее раздолье для неприкаянных духов. Я думаю, что эти злые духи смеются над нами, идиотами, сидящими в лодках и ждущих своего разочарования. Лунный свет наконец подчинился законам Вселенной, исчезнув в недосягаемом небе, и потому звезды теперь сияют особенно ярко.

В это время кто-то с лодок, отошедших подальше от берега, начал похлопывать веслами по воде, давая знак, что одна-две рыбешки ворвались в его сеть. Ну, думаю, меньше чем через время, нужное для двадцати-тридцати шагов, эти летучие рыбы, приводя в восторг рыбаков, покажутся в бухте.

По правде говоря, если смогу поймать больше сотни летучих рыб, то мне, старику, этого было бы более чем достаточно. А то как-то грустно, что ни полрыбешки нету. В конце концов, в старости становишься относительно слабым. Если в этом далеком плавании не будет никакого улова, интересно, смогу ли я набраться смелости и отправиться в следующий раз на остров Дзимагавуд, чтобы набрать полную лодку, а затем сушить весла и удалиться на покой? Возможно, воображаю я, и представляю, что будет хороший улов, что летучая рыба с черными крыльями сама запрыгнет в мою посудину. Вот это был бы самый прекрасный конец.

Рассказывать это долго, а на самом деле я был застигнут врасплох, услышав с ошеломляющей быстротой достигший моих ушей страшный грохот где-то рядом, позади меня – фью!.. бах!.. хлоп!.. хлоп! – это была стая крупных хищников, преследующих летучую рыбу, и спустя секунды, достаточные, чтобы сделать несколько шагов, воцарилось прежнее спокойствие. В это время души почти сотни воинов пробудились, и их пульс забился быстрее. Даже такого толстокожего бесстыжего старика, как я, прошиб холодный пот. И вдруг через время, достаточное для гребли по воде на расстояние каких-нибудь двух полей батата, такое началось! С дальней стороны бухты из-под воды одна за другой взлетают стаи рыбешек, взрывая всю поверхность моря, как будто обрушился сильный шторм. Летучих рыб видимо-невидимо, столько же, сколько песчинок на берегу, и в скользящем полете они напоминают потерянные души, повергающие в смятение отважных воинов. Сы!.. бум!.. сы!.. бум! – то одна, то другая стайка в беспорядочном полете пытается оторваться от преследователей, и звуки, похожие на удары волн о берег, захватывают спокойствие ночного неба. Похоже на тысячи случайных стрел, вонзающихся в лодку, причиняющих боль мышцам отважных воинов. Восклицания «Нга!», означающие боль, раздаются беспрерывно. Я тут же бросаюсь на дно лодки, крепко обхватив голову руками, и мою дряблую спину, казалось, плетьми терзают злые духи, причиняя страшную боль. Я терплю это, не смея произнести ни слова проклятия в их адрес. В конце концов, это рыбы, данные нам Небесными Богами. Тем более они спасаются бегством, пытаясь оторваться от крупных охотников. Вот дела, то нет и нет, а то все море заполнили. Спустя минуты, достаточные, чтобы съесть клубень таро, я, наконец, перевел дух и пришел в себя, как говорится, «небо прояснилось после дождя». Я касаюсь спины, в которую только что до боли врезалась летучая рыба, и медленно выпрямляю поясницу. Позвоночник звонко хрустнул, возвращаясь в исходное положение, отчего мне стало намного легче. А потом широко открытыми глазами гляжу в лодку: зрелище ну просто сказочное – в нее набилась почти сотня рыбешек. Я сделал еще один вдох, расслабил мышцы, потянул сеть, но она, казалось, зацепилась за рифы и ее нельзя вытащить. Ну а теперь что мне делать, спросил я в своем сердце.

После непродолжительной атаки «серебряных стрел, разящих без разбора», сердца отважных воинов наполнились радостью. Пусть рыбешки избежали гибели от зубов хищников, но они не смогли увернуться от сетей, которые расставили люди. В эти минуты они беспомощно трепыхаются в позе взмывающих в воздух летунов, оказавшись в сетях посреди поплавков, борются до тех пор, пока не выдохнутся. Хлоп!.. хлоп! – брызги серебристо-белой пены на темной морской глади, зрелище редкостное и захватывающее дух, настоящий серебряный мирок. Все усердно работают, чтобы вытащить улов из сетей. Когда ночь темна и дует сильный ветер, а все звуки мироздания стихают, люди не позволяют себе восторженного смеха, как будто переполняющая радость в груди гармонирует со спокойствием ночи, подавляя неуместные звуки. Видно только, как на смуглой коже то и дело появляются пятна от брызг, словно серебристо-белая чешуя. Когда деревянные лодки бросает на волнах то вверх, то вниз, из одной стороны в другую, они напоминают блуждающие огоньки душ, чье войско потерпело поражение, или белые глаза маленьких злых духов, явившихся на море.

На этот раз улов богатый – первая победная весть после Ритуала призыва рыбы. И теперь меня здорово беспокоит, что добычей завалена вся лодка, да еще и сеть собрана только наполовину, а в ней уже так много рыбы. Что же делать? Думаю. Обычно, если груз не такой тяжелый, борта лодки выступают над поверхностью воды где-то на Адва Ранган (сантиметров двадцать), а сейчас – на каких-то четыре пальца (четыре-пять сантиметров), того и гляди сравняются с уровнем воды, что равноценно затоплению. Гляжу на сеть, которая по-прежнему тянется в воде за лодкой. Летучие рыбы плотно заперты в сетях шириной всего три метра, но забитых доверху. Ну и дела, обалдеть, просто глазам своим не верю!

Маран, кван на ни Сьяман Дзьявехай

– Дядь, – зовет Сьяман Дзьявехай.

Иконго, Манга-нако, кван Ко.

– Чего, дитя? – отвечаю я

Канани матейка мамасбас дзира Катван?

– Всю ли рыбу достал из сетей?

Магза па о раракех.

– Старики все делают медленно.

Томангагом, мо маран.

– Дядь, не будь слишком жадным.

То галагал, манга-нако.

– Дитя, не говори глупостей, а то нарушишь табу.

Вообще-то грех жаловаться, я ужасно доволен тем, что поймал больше сотни рыб. Но кто же может ей препятствовать наловиться сверх меры? Сердца людские воистину непредсказуемы. Когда нету летучей рыбы, продолжаешь повторять «Катван, Катван»… (Слова молитвы: давай же, летучая рыбка, давай! приди скорее!) А когда ее столько, что девать некуда, то восклицаешь: умаялся! Люди, до чего же вы докучливый народ.

Маран, безбезран мо та яна мипанчи.

– Дядь, поторопись, прилив вот-вот спадет.

Ка, тенган манга-нако. Масози ко со чирэн.

– Знаю, дитя, – отвечаю я недобрым тоном.

Си Кака мом, кван Ко?

– А старший брат твой где? – спрашиваю я.

Иконго, мо маран, кван на ни Сьяман Пойопоян. – Что такое, дядь? – отвечает Сьяман Пойопоян.

Япамавадвад мо янан ам?

– Твое сиденье все еще велико (в твоей лодке место еще есть)?

Я-икаглав па мо маран.

– Есть еще, дядь.

Сидон па якен, манганак.

– Дитя, помоги-ка мне.

И вот Сьяман Пойопоян подгреб к моей сети и принялся доставать из нее летучую рыбу. В конце концов он молод, движения у него быстрые. Вскоре его лодка оказалась рядом с моей. Я вытянул шею и взглянул на его улов Рыбы оказалось так много, что Сьяман стоял, заваленный ею по пояс. На глазок, считай, хвостов шестьсот-семьсот.

Апья Ка до пика тангьян мо я?

– С тобой и лодкой все в порядке?

Чьята я рако о пика тангьян ко.

– Ничего, лодка у меня большая, выдержит.

Я наконец-то вздохнул с облегчением. Половина летучей рыбы из моих сетей перекочевала теперь в лодку Сьямана Пойопояна, что заметно уменьшило мой груз. Очевидно, что мое последнее ночное плавание, прощальная вылазка к острову Дзимагавуд, ознаменовалась хорошим уловом. Я думал, что после этой ночи с честью смогу уйти на покой, запомню о ней правдивую историю, чтобы каждый год рассказывать молодому поколению соплеменников, а потом она будет передаваться из поколения в поколение. Конечно, если сохранится сам обычай болтать о том о сем и пересказывать друг другу пережитое.

Два брата отдыхают в своих лодках и ждут, пока я разберусь с уловом. Темной ночью лодка покачивается на волнах, и если не разговариваешь, то умиротворенная атмосфера поднимает настроение. И тогда нет лучшего занятия, чем думать, тихо петь или вспомнить дела, случившиеся прежде минувшего дня.

Несколько лет назад, после того как двое братьев стали запасными гребцами на Чинадкеран (десятиместная лодка), мой старший брат покинул этот мир. Так что ответственность за обучение племянников была возложена на меня как младшего брата. Например, толкование поэзии, устные семейные предания, история племени, наблюдение за погодой, как строить лодки и дома, – все это, а заодно и элементарные знания о том, как мужчины тао ведут себя в море… Если мужчина не умеет построить лодку, то он вообще ничего не стоит! Разве можно жить на острове и не любить океан всей глубиной души, не говоря уже о том, чтобы воспевать его в традиционной поэзии в самых возвышенных выражениях. К счастью, оба брата отличались превосходными умениями, особенно в судостроении, погружении и рыбной ловле. Делали они все это лучше, чем их умерший отец. Это всколыхнуло в глубине моего сердца чувство гордости, которое трудно выразить словами.

В маленькой бухте опять воцарилось спокойствие, как до наступления темноты, и эта тишина ужасала. Видать, все лодки всего лишь раз расставили свои сети и уже давным-давно уплыли отсюда. Вообще-то сделать четыре, а то и пять тысяч гребков для меня не проблема. Как подумаешь о таком улове, прямо дух захватывает, но ведь потом придется счищать чешую, разрезать и солить рыбу, а затем еще и вялить на солнце, к тому же мы с женой пожилые. У других родственников точно такие же горы рыбы, так что помощи ждать не от кого.

В эту чернильную ночь я широко раскрытыми глазами смотрел на количество рыбы в лодке двух моих племянников. Измерил на глазок, и получилось по крайней мере на одну или две сотни хвостов больше, чем у меня самого. На радостях я похвалил их:

Якаго нимака когнко дзира катван я, кван ко.

– Ну и быстро же вы управились, – говорю я.

Миянгай о лима по тао, мо маран, кван да.

– Дядь, у молодых и старых разница в ловкости все-таки есть, – отвечают они.

Ка колала мо дзямен, мо маран, Кван на ни. Сьяман Пойопоян.

– Так что не надо нас недооценивать, дядь, – с легкой иронией в голосе произносит Сьяман Пойопоян.

Яна авакнохеп а, вакон камо рана манга-нако.

– Уже ночь, погребли-ка обратно, дети.

* * *

Шу… шу… – деревянное весло, вонзающееся в воду при гребле, издавало ритмичный шум. Но слышны были еще и частые всплески мелких волн, бьющихся о скалистый берег. Сьяман Кулалаен слушал, слушал, потом снова возвел глаза к звездному небу и подумал о том, что завтра будет ясная погода. Два племянника мерно гребли бок о бок с ним, ни разу не обогнав. Братья соблюдали этикет.

В то время как черная ночь, черная морская гладь, черные тени и черные злые духи соединялись в неразличимое целое, мерцание, испускаемое чешуей летучей рыбы в деревянной лодке, выглядело таким же красивым, как звездный свет. Издалека это мерцание, испускаемое всеми возвращающимися лодками, напоминало величественное шествие рыб-призраков, выступивших в поход. Словно невесомые, проносящиеся над поверхностью черного моря, все оттенки черного в бесчисленных мерцающих серебряных огнях внушали ощущение таинства и полного умиротворения. Тайна природы, безмятежность океана, когда он спокоен, в этот момент глубоко проникают в души мужчин, умеющих ловить рыбу в море.

В маленькой бухте острова Дзимагавуд раздавались удары беспорядочных волн о скалистые берега. Шумная, но упорядоченная мелодия с близкого расстояния стала сигналом тревоги для возвращающихся рыбаков. Плюх!.. – эхо раздавалось все отчетливее, время от времени превращаясь в шепот. Мужчины могли определить, что воды здесь бурные, со стремительными подводными течениями. К счастью, ночь была спокойной, и она сделала возвращение умеющих ловить рыбу мужчин благополучным. За исключением всплесков их весел и их дыхания, все оставалось так же тихо, как и всегда. В конце концов, эта акватория была тем самым местом, где жители селения Дзиратай бросили в море одного распоясавшегося холостяка. Его злой дух все еще творит здесь свои странные делишки. Каждый раз, проходя на лодке мимо этого места, людей пробирает дрожь, и они стараются быть осторожнее…

Сделав еще триста с лишним гребков, Сьяман Кулалаен, положившись на свой опыт, мог сказать, что сейчас они находятся как раз между большим и маленьким островами. Тогда он обратился к своим двум сильным племянникам:

Танпиявасан рана, макапья тамо рана манга-нако!

– Уже прошли то место, силы экономьте и гребите помедленнее, дети!

Братья сделали так, как велел дядя: стали загребать веслами медленнее. Когда они преодолели расстояние, равное четырем-пяти полям батата, шедший дальше от берега Сьяман Пойопоян вдруг перестал грести, будто что-то случилось. Поскольку ночь была черной, хоть глаз выколи, дядя и младший брат не заметили ничего странного, только с небольшого расстояния услышали тихий зов:

Маран!.. Ма…ран!..

– Дядя!.. Дя…дя!..

Затем снова раздался зов, коротко и настойчиво:

Маран!.. Ма…ран!..

– Дядя!.. Дя…дя!..

Дядя с младшим племянником остановились, послышался ответ:

И конго… манга-нако?

– Что такое… дети?

Акмеи ямиян со тао ямизезяк.

– Кажется, кто-то разговаривает.

Затем все трое перестали грести и обратились в слух, пытаясь определить, откуда доносится говор. Человек находился как будто бы недалеко, где-то позади них, рыбаки внимательно вслушивались, пытаясь определить по голосу, кто бы это мог быть. Когда сердца забились ровнее, братья расслышали слова:

Вакон камо рана, манга-нако!

– Дети, загребай!

Сино сирав ри? Квана Сьяман Дзьявехай.

– А кто они? – спросил Сьяман Дзьявехай.

Сьяпен Лавонас Канира мана ньяпо на, Сьяман Лавонас Кани Сьяман Мавомай.

– Сьяпен Лавонас и отцы внуков, Сьяман Лавонас и Сьяман Мавомай.

Сира мана Ньяпо та ри кани япен кехакай.

– О, так это отцы внуков и друг!

На Острове людей уже наступила ранняя весна: дует сильный весенний бриз, все живое пробуждается, океан завораживающе спокоен, и каждая жилка каждого мускула дышит жизненной энергией. Есть древняя поговорка, она описывает радость, которую приносит сезон летучей рыбы с февраля по июнь: «Тысячелетиями исполняемые напевы и радость истинной любви возвращаются каждый год в это время. Они передаются душами старших новорожденным младенцам, и поколение за поколением чувствует гордость от бурного течения жизни».

Когда Сьяман Кулалаен думает об этих словах на древнем языке, его душа всегда наполняется неизбывной радостью, готовой вот-вот хлынуть наружу. Сыновья его старшего брата рядом, справа и слева, теперь они уже выросли и унаследовали традиционные навыки, важные для промысла. Еще важнее то, что они оба здоровее и больше любят океан, чем их умерший отец. А Сьяману Кулалаену уже за семьдесят, но он не чувствует ни малейшей усталости даже после долгой гребли.

Он вспоминает.

Сегодня днем, когда закатное солнце было на расстоянии двух полей батата до поверхности моря, он наблюдал поразительное зрелище, когда почти двадцать одноместных и двухместных лодок, все соплеменники из селения Яйо, разом пустились в открытое море из бухты напротив селения Дзиратай. Вся эта милая сердцу картина отражалась в лучах заходящего солнца, необычайно воодушевляя. В бескрайний океан люди выходят для того, чтобы пуститься в плавание вслед за духами летучей рыбы. Интересно, когда лодки с богатым уловом возвратятся обратно, будут ли злые духи ночи тронуты несказанным великолепием этой сцены?

Брошенный в море людьми из селения Дзиратай тот самый Симина Гагатен (Цветочный разбойник) в такой момент, наверное, откуда-то с морской глади наслаждается зрелищем идущих в обратное плавание потомков. Размышляя о произошедшей с ним истории, он чуть заметно улыбнулся. Два племянника сейчас как раз в полном расцвете сил. Длительное плавание на веслах для них – лучшая тренировка грудных мышц и рук. Обладая сильным телосложением, они смогут дружить с морем еще много-много лет, преодолевая бурные течения…

Сьяман Кулалаен по бесчисленным звездам на небе определил, где они оказались. На обратном пути Остров людей находится с левой стороны. Видно было, что они уже оставили остров Дзимагавуд далеко позади и все ближе подплывают к акватории у берегов своего родного селения.

* * *

Луна, кажется, уже давно уснула, не иначе как глухая ночь, и очаровательная серебристая чешуя летучих рыб поблекла, ведь они покинули свой прежний океан и умерли. Но в этот час в душе у возвращающихся домой смелых воинов вновь загораются огоньки радости, ведь рыбой заполнены целые лодки, а волны по-прежнему плещут о берег, и в их шуме не слышно ни вздоха разочарования. Каждый взмах весла, погруженного в море, каждая капля пота – это тяжелая цена, которую необходимо заплатить за выживание, и платить ее надо во время ежегодного сезона летучей рыбы.

На поверхности черного моря, вдалеке и вблизи, без конца доносятся энергичные возгласы «ух!». При полном отсутствии видимости этот дух превыше всего остального, будто на нем держится сама жизнь, и все смелые воины заслужили уважение моря. В этот момент для меня, старика, которого Черные Крылья пригласили в последнее плавание, нет ничего лучше, чем уйти на покой в ореоле славы. Хотя мышцы и расслабились, в костях все еще бьется пульс стремления к жизни.

Ночные небеса чисты, серебряный свет звезд сопровождает смельчаков в обратном плавании, одиночество живет лишь в головах у слабых. Для людей, которые много лет упорно трудились, такие мысли не должны занимать ни одного мозгового сосуда. Вот о чем думаю.

Женщины в селении, как и отправившиеся в ночное плавание мужчины, не спят всю ночь. Хотя им и суждено принять тот факт, что соплеменники должны выдержать испытания океана и принять приглашение Черных Крыльев, однако женское беспокойство иногда намного сильнее, чем предвкушение богатого улова. Правда, мужчины, которые не участвуют в ночном лове, у народа тао вообще не считаются воинами. Так что женщинам остается лишь молча согласиться и забивать свои головы молитвами о «благополучном возвращении».

Темная тень острова постепенно вырастает в размерах. Глядя на Мина Махабтен (созвездие Рыб) к северу от селения, понимаешь, что этот яркий свет – лучшая координата на пути домой. Сделав еще четыреста, а может, и пятьсот гребков, прибываем в родную гавань. К этому времени в груди скапливается горячий воздух, готовый вот-вот вырваться наружу. Не знаю, от предвкушения ли славного выхода на покой или от радости богатого улова, но я чувствую, как легко и приятно циркулирует в теле кровь, так же, как когда был молодым и сильным.

Спустя некоторое время звуки весел становятся все более и более громкими, а вдохи и выдохи «ух!..» спереди и сзади, слева и справа – все более частыми. Склонившись ниже к воде, я продолжаю работать веслом, поглядывая влево и вправо: вокруг меня более двадцати лодок, их темные тени размеренно следуют в сторону гавани, к родному селению, и с каждой минутой подходят все ближе друг к другу. Тут мои опасения становятся еще серьезнее.

«Ух!..» – выдохи звучат так мощно, ведь после уже совершенных трех тысяч гребков, стремясь показать свою мужскую сноровку при приближении к родной гавани, никто не позволяет себе передышки даже на минуту. Обозревая акваторию, я снова оглядываюсь на детей своего умершего брата. Мышцы мои разрываются, сердце горит, а лодки безжалостно рассекают морскую рябь. Для меня, старика, нагрузка в более три тысячи весел превышает предел физических сил. Но когда ты в лодке один, лениться невозможно. Я слышу шумное дыхание братьев все отчетливее и призываю: «Давайте грести сильнее!»

Икон ахай напа, манга-нако, кван ко!

– Почти добрались домой, дети! – подбадриваю я отцов внуков.

Но, хоть я и бросил этот клич, у меня самого совсем не осталось сил сколько-нибудь ускориться, к тому же борта лодки и так уже почти вровень с морем, и если на беду она захлебнет воды, накренится и потонет, то все будет напрасно.

Сбоку вижу песчаный пляж, над которым поднимается пламя четырех или пяти костров, особенно яркое в эту темную ночь. Видать, дети селения набрали и подожгли сухие ветки, поджидая своих отцов и дедушек из ночного плавания. Эти костры не только знаменуют прибытие в родную гавань, они успокаивают сердца отважных воинов после трудного похода. В этот момент раздается победный зов, пробудивший заснувших у костров детей, чтобы поведать морскому богу о благополучном возвращении мужчин из плавания, чтобы рассказать старикам и женщинам селения радостную весть о богатом улове. Я чувствую, что готов взорваться. Я не могу удержаться, чтобы не спеть по случаю Мивачи (ритуал богатого улова). Обычно я не пою, но на этот раз, стоило мне только выпустить ее из груди, как потрясающая небо и слух песня ритуала Мивачи буквально разлилась на просторе гавани, ну и ну! Близкие звуки старинного песнопения грянули так мощно, будто их подавляли тысячи лет и вот, наконец, они взяли и вырвались на свободу с высоты чернильного неба, со дна чернильного моря, разбудив всех соплеменников. Звезды радуются, морской бог дико смеется, небесный бог тоже улыбается в раю… Как-то так, думаю.

Хей… Ияя… о. Ияя вой ям… (поют хором) Засизасинген о павозибен но макарала, Мала-лилимай мала-татарой

  • Держа путь по течению да к родным местам,
  • Воины славные наконец-то прошли ориентир.
  • Вот запахло пирожными таро и кусочками
  • жареного мяса,
  • Женщины лучшую пищу готовят,
  • чтоб порадовать воинов.

Ияя…о, Ияя вой ям… (поют все вместе хором)Манга-нако, Мангавари (слова ободрения)Дети, о, все дети! Мои младшие братья!

  • Ипаратен со манинейван.
  • Чийок но Итап разанозанодан
  • Ияхоп ся со каворанан на
  • Сомаласалап ня со каворанан на
  • Утешьте воинов, ведь они часто совершают
  • ночные плавания.
  • Итап, твердые стволы этих деревьев —
  • лучшие материалы для постройки лодок.
  • Это материал для строительства большой лодки
  • на десять человек.
  • На ней десять крепких воинов оседлают ветер,
  • и волны и в океане испытания пройдут.
  • Ияя…о, Ияя… вой ям.

Волноподобная гармония голосов всех воинов рассеивает страх в их сердцах и помогает преодолевать усталость мышц, ведь песни, которые они поют вместе на море и на суше, намного превосходят то воодушевление, что внушают исполняемые в церкви священные песнопения. Я отчетливо слышу дыхание двух моих племянников и чувствую, с какой силой они гребут. Они не просто работают, как надлежит настоящим мужчинам, я понимаю, что они уже принадлежат друзьям моря, душам, объятым морским богом. Решение уйти на покой после сегодняшней ночи вовсе не то, чего человек желает в своем сердце, и это против воли, что тянет бороться с океаном, но… Приходится поддаться значению, содержащемуся в слове «старый». Размышляя над этим, я мобилизую все последние оставшиеся силы в своем теле и громко кричу:

Манга-нако!

– Дети, гребите же! Гребите!

Манга-вари!

– Давайте, дети, гребите же!

Манга-кехакай! кван ко.

– Гребите, друзья! – призываю я.

Йи!.. Другие воины отвечают, надрывая глотки. И вот я вижу, что темные тени слева и справа внезапно размножились, будто приближаются летящие на малой высоте морские птицы и легко обгоняют меня с помощью всего каких-нибудь четырех или пяти гребков. Пускай то, что лодка до краев завалена летучей рыбой, и может послужить тому оправданием, но все-таки меня обогнали, и я должен признать неопровержимый факт: передние волны поглощены идущими следом. Хорошо еще, что два племянника по-прежнему держатся позади меня, и в моей груди остается хоть сколько-нибудь достоинства.

Глядя вверх на установленный на вершине горы, к северу от селения Мина-морон (на языке тао это слово означает украшение на носу лодки, «весы»), я во все глаза слежу за лодками впереди и позади, справа и слева, – только бы не столкнуться. Со всех сторон меня окружают лодки, звуки деревянных весел, вонзающихся в воду, становятся все звонче, как будто гребцы только что вышли в море. Они понимают, что уже всего каких-нибудь тридцать-сорок гребков отделяют их от родной гавани. Я, несомненно, тоже радуюсь этому, а Сьяман Дзьявехай говорит:

Ярава апой я мосок.

– Сколько факелов спускается вниз!

Я поворачиваюсь, чтобы взглянуть, – вот это зрелище! Думаю, давненько я не видал такой красоты. Вдалеке и вблизи, справа и слева факелы постепенно сливаются в одну колонну, направляясь к берегу. И в эту черную ночь, посреди черного моря и черных теней, трудно сдержать переполняющее меня волнение. От избытка чувств я открываю рот, чтобы снова громко запеть:

  • Ияя…Ям.
  • Зоваги рана до рокатан мо.
  • Мо касагагзи до исисизав до мачиловон
  • Мангдей со ахеп а мапа-ранав
  • Мия саседка со пачья лологан
  • Но макарала
  • Вот остался позади Дзимагавуд,
  • Рожденные для лова летучей рыбы ведут лодки назад,
  • В ночи выловив тысячи хвостов в бухте Дзимагавуд. На обратном пути молимся,
  • чтоб лодки шли по течению,
  • чтоб забыть об усталости и поскорее вернуться
  • в родную гавань.

Подростки на пляже, ждущие возвращения отважных воинов, чувствуют жар в груди, они тоже хотят поскорее стать морскими бойцами и повторяют за ними слова:

Мия саседка со пачья лологан но макарала

  • На обратном пути молимся,
  • чтобы лодки шли по течению,
  • чтоб воины забыли об усталости и поскорее
  • вернулись в родную гавань.

Мия саседка со пачья лологан но макарала

  • На обратном пути молимся,
  • чтобы лодки шли по течению,
  • чтоб воины забыли об усталости и поскорее
  • вернулись в родную гавань.

Ияя… о. Ияя вой ям… (поют хором)Ияя… о. И… (поют вместе)

Песня эта разносится по небу, оглашая глубокую темную долину, звучит на пути домой для лодок, возвращающихся с лова летучей рыбы. Тут от волнения в моем сердце льются слезы, я не в силах выразить свою благодарность подросткам на пляже за такую добрую встречу… Может, они действительно хотят пораньше стать морскими бойцами, бороться с бурными приливами, дать волю той грубой силе, которая таится в их телах. Первый раз в жизни я чувствую, что глухая ночь наполнена такой теплотой. В этом и заключается бесконечная привлекательность сезона чернокрылой летучей рыбы. Хочется надеяться, что она всегда будет следовать указаниям небесных богов, из года в год посещая свои родные края. Так говорю я себе.

Пока пою, успеваю сделать десяток-другой гребков, и тут воины, очарованные видом пламени бесчисленных факелов на берегу, останавливаются. Через некоторое время лодка за лодкой, аккуратно дожидаясь своей очереди, гребцы причаливают к берегу. Все волнение временно улеглось, и, конечно, этот миг больше не повторится, а спустя какое-то время превратится в устное предание.

Каждый старик, если он еще может ходить, выходит навстречу, держа в руках горсть сухих стеблей тростника. Все вместе общими усилиями складывают шесть-семь костров. Молодые приносят несколько сухих бревен потолще, чтобы развести огонь пожарче. Грудные мышцы воинов, освещенные красными и золотыми отсветами костров, идеальными пропорциями напоминают два Лалитана (гладкие камни, используемые для заточки ножей).

При свете пламени старики отчетливо видят, что на каменистом пляже столько рыбы, что и не сосчитать. Она выгружена рядом с каждой лодкой, все взморье метров на тридцать завалено летучей рыбой, а еще полно людьми, скоблящими чешую. Кучи рыбы настолько высокие, что лодкам, вернувшимся позже, уже негде складывать свои уловы, приходится выгружаться чуть поодаль, образуя новые ряды.

Груды летучей рыбы похожи на маленькие серебристо-белые холмы, они высятся один за другим. Языки пламени и яркое сияние у самого берега моря – кажется, что это небольшой остров, который был зажжен радостью людей и горит пламенем надежды на выживание рода людского. Лица людей окрашены светом гордости и уверенности в себе. Царит страшная суета, и разговаривают они на языке тао – языке, на котором безо всякого бахвальства можно выразить самую суть, передать движения души.

Я неподвижно стою, будто в оцепенении, мои мышцы и кости расслабились, и золотой свет горит передо мной, освещая многочисленные смуглые тени и бессчетные тушки летучих рыб, а фигуры дальше, спереди и сзади, будто приклеены к черному небу и морю. Тысячелетиями эти люди живут на этом острове совершенно свободно, посылая сигналы о жизни. Я думаю, что благочестие этих людей проистекает из их восхищения летучей рыбой. Именно она придает им боевой дух и мужество, чтобы выжить. Я стою и изумленно вспоминаю предупреждения, дошедшие до нас от предков.

Усталые мышцы помогают моей голове думать. Как счастливо вышло, что морской бог блуждал в смиренных молитвах людей. Счастливое возвращение – вот настоящий источник счастья для мужчин тао, вышедших в море на лов рыбы, и этот источник составляют две добродетели: «благочестие» и «любовь к морю».

Двое детей старшего брата чистят рыбу, стоя каждый у своей кучи. Их младший брат, еще не женатый, усердно работает вместе с ними. Он говорит, обращаясь ко мне:

Маран-кон, дзика макамо я дзья сидон.

– Дядя, прости, что не смог подсобить.

Каро но нонакем мо, манга-нако, чьята амьян сира вари мо.

– Понимаю, сынок, зато со мной были твои двоюродные братья.

Почти все жители селения пришли, чтобы окунуться в радостную атмосферу, принесенную хорошим уловом. Хотя ночь по-прежнему чернильного цвета, молодые ребята, взвалив на спину корзины с рыбой, снуют между взморьем и селением. Хоть и темно, но после того, как глаза привыкают к темноте, чешуйки, разбросанные по выложенной булыжниками дорожке, чуть заметно серебрятся маленькими фонариками.

Ойода дзикамвапит я, манга-нако!

– Эх, дети, а я-то и не заметил, как вы уже стали мастерами рыбной ловли!

Сино ямакван па дзимо мо маран я, тома чингай до комоновван а Тао.

– Да на нашем острове, дядя, таких стариков, как ты, которые могут на равных соперничать с молодыми, раз-два и обчелся.

Камо капира рана я, манга-нако?

– Так сколько вы всего-то поймали, дети?

Намен па дзини мивилан, мо маран.

– Еще и не считали, дядя.

Капа макаворан мо маран до яма раралав со татала я. Кванда но кадван.

– Твоей ветхой лодке нелегко вместить так много рыбы, дядя, – слышу похвалу в свой адрес от стоящих рядом.

Кадзи нгававан до панланлаган дзира катван ам, дзиянгай до каро да нира катван!

– Вообще-то много ли, мало ли рыбы, неважно. Соблюдать заветы Черных Крыльев, чтобы сохранить такой хороший обычай, – вот что важно!

Малас ка мо маран.

– Лучше и не скажешь, дядь.

Сино Паро Мо Маран, Яни марава то. – В водах между большим и маленьким островами чья-то лодка утонула.

Акмеи си Сьяпен Лавонас, кван да.

– Кажется, Сьяпен Лавонас, – говорят они.

Акмеи Сира до Намен амизенган сья.

– Судя по звуку, вроде они.

Ка ипипира ни манзойо?

– Ты сколько раз сеть бросал?

Ко иписа а.

– Всего один раз.

Дака рваро нира катван нам.

– Больно много летучей рыбы.

Ядзи манзикна но ямамингит.

– Я так обрадовался, только очень устал, когда сеть вытаскивал.

Малас ка, ам ямазикзик напа о ямангаласьяс кано манайин, манга-нако.

– Так и есть, ведь чешую счищать, рыбу разделывать потруднее будет, дети.

На песчаном берегу, у полосы, которой обычно достигают волны прилива, люди к этому времени переходят на такой тихий шепот, будто насекомые поют. Все немного перепачканы чешуей, и при слабом свете звезд видно, что мертвые глаза рыб потеряли прежнюю торжественность, сопровождавшую их недавние полеты над морем. Очищенную рыбу складывают с другой стороны, и люди постепенно перемещаются из-за растущих груд чешуи. Постепенно небывалое воодушевление сходит на нет, и с губ срываются роптания:

Ятеи манзикна о ямангаласьяс!

– Устал! Ох, устал счищать эту чешую!

Да, и вправду утомительно, но разве под силу кому-то сдержать или остановить летучую рыбу, когда она бросается в сеть?!

С другой стороны, в ожидании прихода рыбьей стаи они все как один молились: «Давай же, летучая рыбка, давай! Приди скорее!» Поди пойми этих людей.

1 Один из 16 коренных народов Тайваня, также известный как «ями». Здесь и далее – прим. перев. Авторские примечания приводятся в скобках.
2 Так народ тао называет Орхидеевый остров, кит. Ланьюй.
Продолжение книги