Потерянное поколение бесплатное чтение

В начале лета 1980 года на день рождения Саньки, когда ему исполнилось шестнадцать лет, родной дядя, живущий на Кавказе, прислал гитару. Подарок можно сказать царский, так как этот инструмент, страшный дефицит, найти и купить в магазине практически невозможно. Пытаясь научиться играть, парень чуть ли не круглосуточно бренчал на гитаре, до одури изводя и себя, и еще более родителей. В конце концов, спавший с ночной смены, отец в трусах и майке, бесшумно как привидение, вплыл к Саньке в комнату.

– Еще раз в доме услышу, сожгу!– Бешено вращая зрачками, прошипел он.

– Меня?

– А тебя выпорю, умник!

Не смотря на то, что отец ни разу не тронул сына даже пальцем, Санька всегда чувствовал ту грань, за которую переходить опасно. Поэтому, не рискуя лишний раз взял гитару, и вышел во двор. Если честно, целью овладеть инструментом, была не только сама музыка, но и сильное желание привлечь внимание одноклассницы Тамары, которая пришла к ним в класс с начала учебного года. Санька влюбился, как говорят, с первого взгляда. Впрочем, не он один. Невысокая, изящная, с какой-то неуловимой прелестью в движеньях, девушка невольно привлекала взоры многих парней школы.

На одной из перемен, придав себе вид этакого парня, и заранее заготовив какую-то шутку, чтобы произвести впечатление, решился подойти к новенькой. Уже было раскрыл рот, и смутился, встретив не по годам, серьезный взгляд. «Я тебя, конечно, послушаю,– казалось, говорили большие серо-голубые глаза,– но то, что ты скажешь, это глупо и пошло, и ты мне заранее неприятен». Саньке вдруг стало так стыдно за свой напускной вид, что покраснев, в полной растерянности, и уйти ничего не сказав, и не зная, что сказать, уставился на девушку. Тамара, тоже глядя в упор, ждала, зачем-то же подошел. Пауза затягивалась, чувствуя нелепость своего положения, Санька, переминаясь с ноги на ногу, наконец, выдавил:

– Ты откуда?

– Из дома.– Спокойно ответила девушка.

Рядом стоящие девчата прыснули.

«И чего полез, придурок!»– Санька впервые на себе ощутил весь трагизм фразы; «Время взад не повернешь». Дорого заплатил бы, будь по иному.

– Понятно.

Тамара продолжала молча разглядывать Саньку.

– Так это, я пошел?

– Ну, если у тебя больше ко мне вопросов нет, так это, иди уже.– Слегка передразнивая, ответила девушка.

Под сдерживаемый хохот одноклассниц, свидетельниц странного диалога, Санька ретировался из кабинета.

После этого случая, за весь учебный год, Санька так и не осмелился напрямую подойти к Тамаре. И не потому, как он считал, опозорился перед ней, хотя и это тоже, а потому, что эта, в общем, просто симпатичная девушка, превратилась в первую красавицу на земле. А узнав, что Тамара круглая отличница, совсем сник, красавица превратилась в звезду на небе, до которой ему, наполовину троечнику, никогда не дотянуться. Впрочем, это не мешало ему ревностно следить за ней, и когда известный сердцеед десятиклассник Дюка, уж совсем откровенно стал ухаживать за Тамарой, не особо выискивая причины, подрался с ним и, даже победил, к удовольствию не только Санькиных, но и Дюкиных одноклассников. Слишком уж, сволочной парень.

Помимо всего прочего, невольно стремясь к своему идеалу, Санька до этого не испытывая особой тяги к учебе, неожиданно для всех, да и для себя тоже, стал лучше учиться, и даже закончил девятый класс без троек. «За ум взялся!»– Хвалилась мать своей сестре Зине.

В конце мая, когда по вечерам стало совсем тепло, молодежь начала собираться на лавочке, или как на местном наречии, на «сабантуй», неожиданно для Саньки, в один из вечеров, вместе с соседкой Юлькой Борисовой, пришла Тамара. Основным развлечением, конечно, было пение под гитару. Санька давно хотел научиться играть, а как увидел на сабантуе Тамару, вообще, можно сказать загорелся.

Убрав от греха инструмент, Санька пошел к своему, с раннего детства другу Олегу Ишаеву, живущему на соседней улице. Подойдя к калитке, он увидел ковыряющуюся в цветочной клумбе тетю Валю, мать Олега.

– Здрасте, теть Валь,– открыв калитку, поздоровался Санька,– Олег дома?

– А, явился, паршивец! Вы на кой черт Матвею банку привязали, а? В дурку меня хотите?!

Санька, уже было собравшийся войти, притормозил. В общем-то, добрая тетя Валя имела отвратительную привычку, если что не по ней, в сердцах хватать сетку, и как казак нагайкой хлестать всех кого ни попади, не разбирая, свой ли сын, или кто из его друзей, всех кто под руку попадет.

– Мало того, что перепугал в усмерть, так еще три банки расколотил, трехлитровых! Кто мне теперь их даст, а? И так солить не в чем, каждый год побираюсь!

– Так мы его на столе поймали!– начал оправдываться Санька.

– И че?! Давай вам привяжу чего-нибудь, куда следует! Вымахали, а ума! У кота больше!– Тетя Валя сердито склонилась к клумбе, -че встал, заходи, в подполье он, стекло собирает.

А случилось вот что. Далеко за полночь, возвращаясь с улицы, друзья решили поужинать у Олега. У них летом вся кухонная утварь переносилась на веранду, там же ставилась небольшая электропечь, там и варили, там и питались, своего рода летняя кухня.

Так вот, зашли, включают свет, а на столе кот по кличке Матвей,( названный в честь персонажа Боярского из Новогодней сказки, кота Матвея), нагло, не обращая никакого внимания на вошедших, дожирал из открытой консервной банки кильку в томатном соусе.

– Не, ты смотри, а! -В праведном гневе Олег схватил за холку кота,– Матвей, ты оборзел!? Вот че с тобой сделать…? Лев, че ему, козлу сделать?

Наказание придумали быстро; к животу преступника привязали пустую уже банку, и, пустили на волю, почему-то решив, что кот рванет на улицу. Но испытав многое, в прямом смысле этого слова, на собственной шкуре, Матвей усвоил, самое безопасное для него место, подполье. Поэтому, брям, брям, через приоткрытую в дом дверь и шасть, через специально оставленное для кошек отверстие в полу, погремел, и затих. Друзья;– «Кыс- кыс,– тишина, затаился,– Ну и черт с тобой, сиди!» А под утро кот решил выбраться, со всего маху банкой в половицу бац, и кубарем вниз, уже на другие банки, стеклянные! И давай метаться, с перепугу, бардака и шуму!

С опаской косясь на тетю Валю, Санька юркнул в дом.

– Олесь, ты где?– Подполье было закрыто.

– Здесь я, заходи Лева.

Санька прошел в комнату Олега и его сестры, Лены.

– Вторую пленку зажевал, скотина,– пожаловался парень, поднимая голову от разобранного магнитофона,– Щас, сделаю, причину кажись, нашел.

Санька, убедившись, что Лены дома нет, сел на ее кровать.

–Че, Матвей мать напугал?

–Но, козел! Не только мать, и меня, и Ленуху, грохот был…-Олег прикусив губу, чего-то наощуп ладил пальцами в разобранной утробе магнитофона,– фу, попал, щас попробуем, включи розетку.

Санька воткнул вилку в розетку. Олег надавил клавишу, комната наполнилась ритмичной музыкой популярной группы Бонни-м.

– Ну вот, работает,– Олег удовлетворенно выдохнул,– Ленуха, с перепугу руку об стол зашибла. Одному бате по фигу, как дрых, так и дрых, он вчера с рейса.

Отец Олега работал водителем-дальнобойщиком.

–Пошли купаться, – предложил Санька, – погода классная.

– Пойдем, Игашу прихватим?– Игаша ,это Игорь Инюшин , троюродный брат Олега.

– Ага.

Выйдя во двор, друзья направились к калитке.

– Куды это а, живодеры?– Тетя Валя оторвалась от клумбы.

– На речку, а че?– Не сбавляя шага ответил Олег.

– Да ни че, ты в подполе убрал?

– Убрал, убрал!– Уже с улицы крикнул матери, и негромко Саньке;– прикинь, в семь утра подняла! Лезь убирай, лезь убирай! Как будто потом нельзя! Достала!

– Ты че там бубнишь? Смотри, а то ведь точно достану!– Показала превосходный слух тетя Валя.

Удивленно переглянувшись, друзья прибавили ходу.

2

Вечером, с трудом управившись с непокорными, длинными, по последней моде волосами, и прихватив гитару, Санька пошел на сабантуй. Деревенская молодежь

собиралась у дома многодетной семьи Сулагиных, где под окнами стояла длинная лавочка, и тут же рядом у забора лежали бревна, невесть сколько лет назад привезенные старшим Сулагиным на постройку новой бани. Сколько Санька себя помнил, столько они и лежали. Похоже, хозяина больше интересовал вопрос воспроизводства, восемь симпатичных разного пола и возраста потомков, уже было, и как сказала всезнающая Юлька, к Новому году ожидался девятый. Не до бани.

Гитаристов было двое; Лешка ( Леший) Остроумов, и Женька Усольцев. У Лешего гитара была, Женька же безалаберно доверил себя и инструмент новоиспеченной мотоциклистке Светке Колмогоровой, которая неделями полторы ранее, угнала у изрядно выпившего брата Сергея мотоцикл. Ну а куда ехать-то? На сабантуй конечно! По дороге и подобрала Женьку. Непонятно чем думала, и куда смотрела, но препятствием на пути стали те самые пресловутые бревна. Врезалась прилично, у мотоцикла переднее колесо всмятку, себе сильнейший ушиб ноги, Женька лишился гитары и очков. На разборе причины аварии с братом, долдонила одно; «Вчера этих бревен не было!» И никакие доводы и доказательства на девицу не действовали;– «не было бревен!» Брат, надорвал горло, предварительно закрыв разбитую технику в гараж, и надежно запрятав ключи, ушел в запой.

Если гитариста два, значит и гитары нужно две, тем более, что Леха и Женька играли в паре, Леха соло, Женька ритм, получалось здорово, вот Санька и приносил свою. Пели не только дворовые романсы, пели и современные песни, и старые, даже взрослые приходили послушать.

Передав гитару Женьке, Санька осмотрелся, Тамары еще не было. «Может, придет еще»– с надеждой подумал он. Но вскоре начало смеркаться, вечер плавно переходил в ночь, девушки не было.

– Юль, а где Томка?– Поинтересовалась Светка, -Вы вроде вместе всегда приходите?

– Так они с матерью в Казахстан уехали, они ведь там до нас жили.

– Как уехали, совсем, что ли?– Удивилась Светка.

– Не знаю, вроде нет. Томка ведь ничего никогда не говорит, утром смотрю, машина у них возле дома стоит. И Томка с чемоданом, грустная какая-то. Спрашиваю куда это, на родину отвечает, потом мать вышла, сели и уехали. У них в Казахстане отец живет, вроде к нему и поехали.

– Понятно,– Светка привычным кивком головы скинула с глаз челку,– а Серега колесо купил…

Ошарашенный такой новостью, Санька дальше уже ничего не слышал. Потерянно глядя застывшим взором в одну точку, он пытался хоть как-то собраться, хоть немного унять боль, еще более тяжкую своей неожиданностью. Сжавшись в комок, с трудом сдерживал стон готовый вот-вот вырваться наружу, и не смог.

– Ты чего?– Олег удивленно посмотрел на друга.

– Ничего,– сдавленно ответил парень,– ногу отсидел.

Юность прекрасна, и трагична своей новизной. Пройдут годы и, как-то заглядывая в прошлое, начинаешь по новому оценивать те или иные поступки, начинаешь снисходительно относиться к пережитым на заре жизни несчастьям и страданиям, многое прощаешь себе и тем, кто был рядом. Но именно в юности, когда все чувства наиболее свежи и обостренны, все воспринимается гораздо глубже, ярче, сильнее, чем когда-либо. И в первую очередь любовь. «Пусть не полюбится тому, кто искренне любить предрасположен».– Сказал поэт. Санька полюбил. Глубокое, настоящее чувство поселилось в этой, еще совсем неокрепшей душе юноши, и такая страшная беда, любимая не рядом, и может быть никогда уже не будет. «Не будет?!»– Не в силах больше терпеть, ничего не делая, он уже не мог. Инстинктивно чувствуя, что хоть как-то приглушить страдания может только какое-нибудь занятие.

– Леший!– Громче чем надо позвал Санька.

– Ну,– Леха удивленно поднял голову от гитары.

– Сыграй Зореньку.

Леха кивнув, снова склонился к гитаре. Музыкант от бога, не имея никакого музыкального образования, он мог мгновенно, полагаясь только на свой слух, исполнить любую мелодию, которую когда-либо слышал. Леший заиграл соло, секундами позже ритмом вступил Женька.

– Часто сижу я и думаю, как мне тебя называть,– чуть ли не насилуя себя, бесцветным голосом запел парень,– нежную скромную милую, как мне тебя величать…

И вдруг он отчетливо, ясно увидел свою любимую, стоявшую у окна, в коридоре купейного вагона,– я назову тебя звездочкой,– уже только к ней обратился он,-«звездочка моя, Томочка» – только ты ярче свети.

– Я назову тебя зоренькой,– волшебным способом, во время рассвета, девушка оказалась на высоком берегу реки, неотрывно смотрящую на горизонт, где вот-вот должно показаться солнце. «Ты только вернись, Томочка. Как же так? Как без тебя? Вернись. Звездочка моя , солнышко, реченька, мне без тебя никак, ты для меня все, ты моя,– вселенная. Ты моя,-вселенная!

Закончились слова песни, но Леший, затронутый за живое Санькиным пением, продолжал играть, и, получилось так, что песня не закончилась, а медленно растворилась в темноте. Как растворяются в ночи огни уходящего поезда.

– Классно!– Светка протяжно вздохнула,– Лева, мне аж как-то не по себе, даже плакать захотелось.

– А я слушала, и хотелось, чтобы песня никогда не кончалась! – Искренне отозвалась Юлька, – и чего Томка уехала, у нас так хорошо.

– Я тоже про Томку вспомнила,– Светка хлопнула комара,– че, к чему? Лев, спой еще.

– Мне сегодня пораньше домой надо,– соврал Санька,– Жень, гитару завтра заберу.

3

Потянулись мучительные дни ожидания. Почему-то решив, что Тамара вернется либо через две недели, либо не вернется совсем, Санька с нетерпением и ждал окончания срока, и в то же время боялся его, « А если не приедет?» Осунулся, похудел.

– Саш, ты не заболел ли?– Мать с тревогой ощупала лоб сына,– Что с тобой?

– Да нормально все.– Отмахивался Санька, и поспешно уходил, не желая ни говорить, ни слушать.

Всерьез озабоченная резкой переменой сына, и никак не найдя причины, по привычке накинулась на мужа:– Запретил ребенку играть, он и сохнет!

– Ребенок уже отца перерос,– огрызался тот,– кто ему запрещал, пусть играет. Ты же сама орала!

– Так вот.– Со вздохом женщина признала и свое участие в травле ребенка.

Бесцельно слоняясь по деревне, Санька по несколько раз в день проходил мимо домика, в котором жила Тамара, тупо глядел на навесной замок, висевший в дверных петлях, потом тащился к реке, где уединившись в кустарнике на берегу, смотрел на воду. Почему-то именно в этом насиженном месте ему было как-то легче. Этот уютный закуток Санька нечаянно нашел еще в детстве, когда играли в «индейцев» с пацанами, ( то, что Светка девченка, как-то не совсем воспринималось), и он выискивая место для засады на «бледнолицих» нечаянно набрел на эту мизерную полянку треугольной формы, одной стороной обрывающуюся высоким берегом, две же другие составлял густой кустарник смородины, до того густой, что даже воздух полнился ароматом ягоды. С обрыва открывалась панорама на противоположный берег, где на затопляемом весенним разливом лугу, паслось колхозное стадо, и там же находилась летняя дойка. В ожидании соперников по игре, Санька от нечего делать последил за медленно передвигающимся по поляне стадом, за неспешным течением воды в реке, затем заинтересовался, как ползет гусеница по ветке смородины, и ему вдруг стало интересно, куда она ползет, зачем ползет? Следя за ее маршрутом, он увидел еще какую-то букашку, тоже куда-то спешащую, потом еще, и еще, и еще. – «Да тут целое поселение,– как их тут много! Раз, два ,три, не сосчитать!» Встав на карачки, приникнув к траве головой стал пристально осматривать каждую травинку, каждый сантиметр земли, и в изумлении прошептал,-« ни фига себе, тут не поселение, тут целый город! И все живут, все живые!» Созерцая, он вдруг почувствовал какую-то тонкую, но все-же связь между собой, и обитателями полянки, как после первого общения, с ранее незнакомым, но вызывавшим симпатию

новым человеком.

В то лето Санька еще не раз посещал укромное местечко, всегда осторожно ступая, чтобы нечаянно не навредить своим новым, как он считал, приятелям. И никому не показывал, опасаясь насмешек, и еще непонятно из-за чего, этой полянки. Даже Олегу. Потом, как-то забылось.

И вот теперь, переживая свою первую беду, он бесцельно послонявшись по селу, по вечерам уединялся на своей полянке. Взяв честное слово с Женьки, что с гитарой, он будет передвигаться только пешком, передал инструмент, и перестал ходить на сабантуй. Дождавшись темноты, покидал свое пристанище и, тащился к Тамариному дому, где затаившись у забора, высиживал, чуть ли не до рассвета, тупо уставившись в темные окна опустевшего домика.

– Лев, у тебя глисты?– поинтересовался Олег у бесцельно забредшего к нему друга.

– Почему глисты, какие глисты?– Отупевший от переживаний, Санька даже не понял шутки.

– А че ты, носишься по деревне, как будто у тебя в нехорошем месте горит? Гы-гы.– Ехидно осклабился Олег.

– Да ты сам глист! В обмотках!– Накопленное за эти дни напряжение, искало выхода,– по морде хочешь? Падла!

– Ладно, ладно, я ж пошутил. Че ты?– Олег примирительно тронул друга и, вдруг,– на днях Томка приедет.

– Приедет!? Откуда знаешь? Кто сказал?– Санька недоверчиво и, в то же время с надеждой впился глазами в друга, и хоть как-то стараясь сохранить независимость, пробормотал,– при чем здесь Томка?

– Лев, ты как пацан. Думаешь, я не вижу? Не переживай она приедет.

– Откуда знаешь?– повторил вопрос Санька.

– Тетя Люба сказала, у ее матери через два дня отпуск кончается,– тетя Люба, это родная тетя Олега,– они же вместе работают.

– Ты че скотина, раньше молчал!?

– А ты спрашивал?

– Пошли на речку!– Без перехода воскликнул Санька. У парня было чувство, словно с него только что сняли тяжеленный тулуп, непонятно зачем напяленный на тело в жаркую погоду.

–Пошли, че орать-то?– Олег с притворным вниманием осмотрел друга.– Нет, у тебя точно глисты.

– Отвали.

В тот же вечер, прекратив свое отшельничество, Санька пришел на сабантуй.

– О Ле-е-ва, здорово!– Вспорхнула с бревен шустрая Светка.– Олесь сказал, что ты болел.

– Я?-Санька недобро покосился на Олега.

– Говорит, что ты у тебя с головой что-то.

– А, ну да,– облегченно вздохнул Санька,-в школе переутомился и, вот запоздалый кризис. Очень опасно!

– Да ты че? Надо мамке сказать.– С учебой у Светки никак не ладилось. Господь наградил девицу такой кипучей энергией, что только к восьмому классу, она перестала как бешеная, носиться по коридорам школы, сметая всех на своем пути, на равных драться с пацанами, с ними же, играть в чику на деньги , лазить по чужим огородам, вытворять многое-многое другое, не присущее для девочек. Ничем не примечательная, вечно исцарапанная, с ципками на руках и ногах, голенастая и худая как палка бестия, как–то быстро и незаметно, превратилась в очень привлекательную, высокую, стройную девушку. Толстая коса, которая всегда мешала Светке жить, распустилась, преобразившись в роскошную, волнистую гриву темно-каштанового цвета. Маленький аккуратный носик обманчиво придавал лицу кроткое, чуть ли не ангельское выражение. И лишь глаза, ярко-зеленые глаза, нахально и задиристо смотревшие на белый свет, оставались прежними, как в детстве.

В этом году Светка закончила школу, и готовилась поступать в строительный техникум.

– Достала уже,– обидчиво продолжала Светка,– с утра до ночи, учи, учи. Вот я ей и скажу, что Лева учил, учил и, рехнулся.

– Да я, вроде не рехнулся.

– А я скажу, рехнулся! Вы же, далеко живете, пока-а-а дойдет.– Светка плавно вытянула руку, показывая, как бесконечно это «пока- а-а». Невольно проследив взглядом за движением ее руки, Санька замер… В наступивших сумерках виделся силуэт идущей девушки. Эту походку, за год тайного слежения, он изучил до каждого, можно сказать, неуловимого, и только ей присущего движения. « Приехала!

В эти мгновения, для парня мир сосредоточился только в ней, и он свято уверил, что если и есть богини, то они все одеты в спортивные костюмы голубого цвета. И счастье, счастье! Даже только от того, что он может ее видеть, казалось сделало его невесомым, и что он не на земле, а где-то там, непонятно где.

– Томка-а-а!– Дикий рев Светки вернул парня на землю,– Томка! Вернулась! Ку-у-рица!

Налетев на подходившую девушку, начала трясти, обнимать, гнуть влево, вправо, при этом визжала так, что привыкшая к шуму, чета Сулагиних удивленно прильнули к окошку.

– Помогите,– полушутя, полувсерьез воскликнула Тамара,– Она меня убьет!

– Ой, ой, барышня кисейная, убью ее,– чуть ли не на себе Светка потащила еще не пришедшую в себя Тамару к бревнам,– а вообще я сильная, да Лев?

– Кто бы спорил,– не отрывая глаз от Тамары, ответил Санька и от волнения, хрипло пробубнил,– привет Том.

– Здравствуй,– смущенно улыбнувшись, ответила девушка, и быстро повернулась к сидящей на лавочке и бревнах компании,– привет всем, как я по вам соскучилась!

– Привет Том, привет, привет,– загалдели все разом в ответ. Несмотря на то, что Тамара вела себя сдержанно и, даже как-то не то чтоб отчужденно, скорее настороженно, ее не только уважали, но и любили.

– У нас сегодня день открытых дверей,– горласто влезла Светка,– и Томка приехала, и у Левы шарики в голове на место встали, тоже пришел.

– Ты че городишь!– Аж задохнулся Санька,– паразитка!

– Че паразитка то, ты ж сам говорил!

– Саш, у тебя что-то случилось?– спросила Тамара.

– Да нормально все,– и стараясь сменить тему,– как съездила?

– Хорошо, только жара, обгорела даже, нос и то шелушится, видишь?– Девушка вплотную приблизилась лицом к Саньке. Почувствовав ее близость, парень невероятным усилием воли сдержался, чтоб не схватить ее, обнять, прижать к себе, и не выпускать, никогда не выпускать.

– Том, иди садись,– Олег бесцеремонно растолкал рядом сидящих,– иди Том, Лев и ты садись, места обоим хватит.– Взяв девушку за руку, усадил рядом с собой. Благодарно взглянув на друга, Санька втиснулся между Тамарой и Лешим. «Гриф отломишь, бычара!»– Злобно прошипел музыкант. – Будем Тому охранять ее у нас не отнять! Я поэт, да Том?– Похвалился каламбуром Олег.

– Конечно, ты поэт, а Саша охранник, да Саш?– Спросила Тамара, вкладывая в вопрос какой-то затаенный смысл.

В ответ Санька пробуробил чего-то, даже сам не понял чего. Вечеринка потекла привычным распорядком, точнее беспорядком. Пели, смеялись, парни задирали девчат, девчата в ответ отвешивали порой не совсем шутливые оплеухи, все как обычно. И только для Саньки все было по новому. Когда совсем стемнело, он осторожно приобнял Тамару за плечи, и замер, ожидая ее реакции. Девушка на секунду слегка напряглась, но руки не сбросила. Так и просидели весь вечер.

– Том, можно я с тобой пойду.– осмелел Санька.

– Куда?-

– Ну, к тебе домой.

– Вот мама обрадуется!

– Да нет,– смешался парень,– я это, проводить.

– Проводить, можно.– Девушка улыбнулась, наблюдая, как по физиономии парня расплылась придурковатая улыбка,– пойдем, мне уже пора.

Всю дорогу шли молча. У самой калитки, девушка вдруг резко повернувшись, спросила;– Саш, а зачем ты возле нашего дома по ночам сидел?

– Я?– Застигнутый врасплох Санька, несколько секунд стоял разинув рот,– с чего ты взяла?

– Баба Катя сказала,– Тамара кивнула в сторону дома через дорогу.

–Вот старая!– Хмыкнул Санька,– напридумает тоже.

– Ты ей спать не давал.

– Да врет она! Я тихо сидел!.. О, черт!– Спохватился парень,– «Сам себя сдал, придурок!»

– Вот именно, тихо, она думала, ты к нам в дом залезть хочешь.

– В до-о–м?! Зачем?

– Обворовать наверное.

– Вас обворовать! Я?! Ну карга старая!– В данный момент ему казалось, баба Катя самый ничтожный человек на земле, для которого нет ничего святого,– обворовать, надо же!

– Так ты не ответил.

– Че не ответил?

– Сидел, спрашиваю, зачем?– Санька почти физически ощущал на себе упорный взгляд девушки. Он не понимал, зачем ей это, но чувствовал, не ответить нельзя.

– Я боялся, ты не вернешься.– сказав правду, он почувствовал облегчение, уже оттого, что юлить больше не надо.

– С чего ты решил, что я не вернусь?

– Юлька говорила.– Санька начал припоминать вечер двухнедельной давности, – или не говорила?

– Ты у меня спрашиваешь?

– Не-е-т.

«Че я тупой то такой,– мелькало в голове парня, -ну, че я тупой-то!»

– Ладно Саш, иди,– Тамара открыла калитку,– мама наверное волнуется.

– Том, а ты завтра придешь?

– Приду.

4

Фаине Андреевне не спалось, известие соседки бабы Кати встревожило женщину. Версию о домушном воришке женщина отвергла сразу, воровать особо не чего. А что у дочери появился поклонник, причем настойчивый, все-таки две недели, как-то взбудоражило, стало неспокойно на душе.

До безумия любя свою дочь, только в ней сосредоточив весь смысл своей жизни, женщина, тем не менее, очень осторожно относилась к воспитанию ребенка, стараясь насколько возможно меньше вмешиваться в личную жизнь дочки, всегда терпеливо ожидая, когда девочка сама захочет поделиться теми или иными своими радостями, проблемами. Тамара практически не сталкивалась с категорическими запретами и отказами, в крайнем случае, общее компромиссное решение после разговора на равных. И лишь однажды, когда после травмы позвоночника врачи серьезно посоветовали, чтобы девочка прекратила заниматься художественной гимнастикой, мать приняла их сторону, не смотря на то, что это был просто совет, и девочке пророчили блестящее будущее гимнастки.

В свои неполные четырнадцать лет Тамара стала кандидатом в мастера спорта, а впереди целая вечность, даже по спортивным меркам и, на тебе! Из-за пустяковой, как ей казалось, травмы все бросить? Впервые Фаина Андреевна ощутила обратную сторону своего воспитания. Привыкшая с раннего детства все решать за себя сама, девочка восприняла этот запрет как предательство со стороны самого близкого человека, от которого никак не ожидала, мамы. Тамара замкнулась, тихонько забившись в свой уголок у окна, днями смотрела на облетевший тополь и, такое совсем не детское выражение обреченности и равнодушия было в этом взоре что, матери стало страшно, реально страшно,– «как птичка в клетке».

_- Доченька, родная моя, давай поговорим, ну, пожалуйста, я прошу тебя,– женщина попыталась обнять девочку, но чувствуя, как та напряженно сжалась, поспешно убрала руку,– понимаешь, спорт не самое важное в жизни, не самое.

– А что важное?– Даже не взглянув на мать, спросила девочка.

– Для меня ты. Я не могу допустить, чтоб ты стала инвалидом, пожалуйста, пойми.

–Мама, а ведь это ты привела меня, ты сама!– Дети порой сами того не ведая бывают жестоки, – может ты забыла?

Так или иначе, но девочка была права. Когда дочери исполнилось шесть лет, видя врожденную гибкость и музыкальность дочери, Фаина Андреевна сводила ее на соревнования по художественной гимнастике среди детей, проходившие в городе каждый год осенью, с умыслом, если дочурке понравится, предложить позаниматься, уж очень нравился ей этот вид спорта. Тамаре понравилось, и она с радостью согласилась на предложение.

– Тогда тебе надо было, а теперь, когда стало не надо, запретила.

– Тамара, что ж ты говоришь такое! Мне надо? Ты ведь сама захотела!– Обида шевельнулась в душе матери. Но и доля правды была в упреке девочки, в честолюбивых мечтах Фаина Андреевна видела свою дочь мировой знаменитостью, именно как спортсменку.

– Вот, я и сейчас хочу, очень хочу, а ты запретила! Никто другой, а ты! Мама понимаешь, ты! Я считала тебя самой лучшей, даже лучше Марины Павловны, а ты! Ты!…

– Тамара,– только и смогла промолвить женщина. Ее, родную мать, сравнивают с чужой женщиной, пусть даже тренером! И дочка считает ее главной, даже единственной виновной в этой беде! И такое отчаяние охватило женщину что, низко опустив голову, чтобы спрятать навернувшиеся слезы, медленно пошла к выходу из комнаты, и, как последний, безжалостный толчок в спину, фраза, – «меня на Союз брали».

Закрыв дверь в спальную, женщина в бессилии опустилась на кровать.– «Что делать, что же делать?– мучительно спрашивала себя,– скорей бы Сергей пришел, может придумает что». Слегка успокоившись, стала ждать. Муж пришел пьяный.

Мрачные воспоминания Фаины Андреевны, прервал звук открываемой двери. Осторожно, стараясь не шуметь, Тамара проскользнула в свою комнатку, быстренько

переоделась в ночную сорочку зябко поводя плечами, собралась лечь в кровать.

– Тома, ты бы поела,– окликнула мать,– с дороги не кушала.

– Ой мам, я тебя разбудила?– частыми шажками, Тамара вбежала в небольшой зал, служивший и спальной матери, юркнула под одеяло. Немного покрутившись, устраиваясь поудобней уткнулась носом в шею матери, и затихла. «Как в детстве,»– мелькнуло у женщины, и счастливо улыбаясь, обняла дочь, -роднулька моя.

– Я тебя разбудила?

– Нет, мне не спалось. – Выдержав небольшую паузу спросила;– Ты с охраной?

Тамара еще плотнее прижалась к матери.

– И кто он?

– Мой одноклассник, Одинцов.

– Он тебе нравится?

– Мам, ты меня не спрашивай пока, ладно?

– Хорошо дочь. Может, поешь?

– Не хочу,– Тамара медленно поднялась с дивана,– пойду спать, спокойной ночи мам, я тебя очень люблю.

– Спокойной ночи дочура, я тебя тоже очень люблю.

Чмокнув мать в щеку, девушка ушла.

«Слава богу, оттаяла дочка,– то чего больше всего боялась Фаина Андреевна, миновало, Тамара, как и ранее, еще до тех мрачных дней, стала доверительно относиться к матери, делиться своими радостями и неприятностями, как с самым близким человеком, мать это чувствовала,– «эх Сергей, Сергей, все променял на водку».

5

Проводив свою избранницу, Санька, счастливый и окрыленный, подался домой самой дальней дорогой, минуя проулок, соединяющий его улицу с улицей, где жила Тамара. Зайдя в дом, первым делом врезался в детскую коляску, стоявшую на веранде, вообще-то в стороне от прохода. « А черт, откуда взялась?– потирая ушибленную ногу, недобро помянул старшую сестру, решившую заночевать у родителей, – Вечно эта Танька все на дороге бросает, поди, еще и в моей комнате спит, а я жрать хочу!»– Вход в детскую, так по привычке называли комнату где раньше жили Санька с двумя старшими сестрами, был с кухни, дверей конечно не было, только шторы.

Стараясь не шуметь, и не включая света, начал искать чем утолить голод, непонятно зачем полез в шкаф где стояла посуда, чем-то брякнул, шепотом помянул черта, вспомнил про холодильник, вытащил тарелку с котлетами,-« хлеб-то где?», опять полез в шкаф.

– Ты чего гремишь там?– Неожиданно раздался голос сестры.

– Тань, ты не бойся, это я.

– Да ты что?! С роду бы не догадалась, чего гремишь, спрашиваю, Ленку разбудишь.– Ленка, двухлетняя дочка Татьяны.

– Хлеб ищу.

– На столе в хлебнице.

– Точно!– Санька рванул к столу, зацепил табуретку, и вместе с ней с грохотом повалился на пол,-черт!

– Ой придурок!– Сестра встала с кровати, следом мячиком вскочила и Ленка.

– Мама, это глоза?– Девочка боялась грозы.

– Хуже доча, дядюшка жрать захотел!– Сразу успокоившись, малышка заснула,– свет включи, а то всю кухню разнесешь.

Санька включил свет, в комнату зашла встревоженная мать,– Что случилось?

– Наскребыш твой явился,– Татьяна кивнула на Саньку,– слон в посудной лавке. Жрать он, видите ли, захотел! Эгоист!

«Наскребыш» блаженно прищурившись, с завидной скоростью поглощал найденную пищу.

– Вот видишь, ему плевать на нас, лишь пожрать!– Сестра презрительно оглядела брата,– эгоист одним словом.

– Тань,– мать примирительно погладила дочь по плечу,– ты так сейчас сама всех разбудишь. Саш может компоту налить, чего всухомятку?

– Не мам, наелся,– Санька покосился на сестру,– спать пойду.

– Я тебе в зале постелила,– возвращаясь к себе женщина облегченно вздохнула,– «слава богу, есть стал».

Ей и в голову не могло прийти, что сын влюбился, для нее он все еще был

ребенком. Может, из-за того, что последний, и единственный сын.

Родители Саньки, произведя на свет двух дочерей, мечтали о сыне, и, спустя пять лет после рождения второй дочери Наташи, ранним июньским утром, ребенок горласто оповестил белый свет о своем рождении.

– Кто?– Первым делом поинтересовалась роженица.

– Мальчик.

– Все!– Мамаша облегченно перевела дух,– больше рожать не буду! Так и передайте этому козлу! Пускай сам рожает!

– Передадим,– равнодушно согласились медики, видавшие и слышавшие всякого,– пусть рожает.

Мечта сбылась, казалось, счастью нет предела, живи да радуйся! Не тут-то было! Жаркие баталии разгорелись из-за имени. Отцу нужен Вадим, матери Андрей. Ребенку уже две недели, третья, а он без имени, или с двумя сразу. Каждый называл по своему. Озабоченный сельсовет прислал посыльного, чего тянете оформить надо? На безобидный казалось бы, вопрос, получил такой, исполненный горячих эмоций, ответ, что вернувшись, твердо заявил,– Больше, не пойду!

Скандал набирал обороты, дело к разводу. К счастью приехал дед, отец матери.

– Тебя как зовут?– К дочери.

– Пап, ты чего?– Забеспокоилась Александра.

– Как зовут, спрашиваю?– Грозно повторил дед.

– Ну, Шура.

– Александра значит, а тебя?– к зятю.

– Саня.– Внимательней глянул на тестя,-« Лишку хватил»!

– Значит тоже, Александр. И он пусть будет Александром!

– Это как, трое Саш, что ли?!

– Бог, любит, троицу!– Дед трижды ткнул узловатым пальцем в небо.

Как ни странно, но аргумент показался весомым, все согласились. Хотя верующими их назвать?.. Даже с натягом… Дед, вообще, член партии с 1929 года. Так или иначе, мир и согласие возвратились в дом. А Санька, стал Санькой.

6

Вернувшись к себе в комнатку, Тамара не стала ложиться, как собиралась ранее, а втиснулась на маленький подоконник в какой-то невероятной для обычного человека, но кажется, для нее удобной позе, и затихла, по привычке прислушиваясь как мерно клюкают большие часы с маятником, висевшие на стене ее комнатки. Эти часы Тамара получила как приз за второе место на республиканских соревнованиях. За последние полтора года, она если можно так сказать, привязалась к ним, собравшись в комочек как сейчас, могла долгое время не шелохнувшись, слушать их мерный ход не думая ни о чем, просто слушать. Но сегодня их звук терялся, становился не слышим. Узенькие плечики девушки до сих пор ощущали робкое Санькино объятье, помнили тепло его руки.

Положив голову на колени, Тамара залюбовалась, как лунный свет играет с шевелящимися листиками, растущей под окном сирени, и улыбка, счастливая улыбка осветила лицо, что-то новое, влекущее и необъятное, коснулось души этой рано повзрослевшей девушки. Как словно она впервые вышла из своей обжитой, уютной комнатки в какой-то волшебный, огромный сад, где все незнакомо, таинственно, где все пугало и радовало одновременно, где есть что-то такое, что неподвластно разуму, что можно принять только сердцем, чувствами, и что, обратно в ту, прежнюю, размеренную жизнь, ей уже не вернуться никогда. Даже если бы она захотела. «Что ж, я готова».– как когда-то перед самым выступлением, прошептала девушка. Выбравшись из оконного проема, Тамара протяжно, с глубоким, глубоким выдохом потянулась, еще раз взглянув на сирень, легла в кровать: «Ты права мамочка, спорт не самое главное в жизни».

7

С ненавистью оглядев огромный огород, засаженный картошкой, Санька плюнул: «Тут за всю жизнь не протяпаешь!»

– Мам, меня скоро солнечный удар хватит,-с призрачной надеждой на жалость проскулил страдалец, – вы-то в платках, а я голый.

– На счет солнечного не знаю, но моего удара тебе хватит!– Не выспавшаяся Татьяна

злобно уставилась на брата,– я тебе шапку принесу, ушанку! Хочешь?

– Я не с тобой разговариваю!

– А ты вообще не разговаривай, тяпай давай!

– Тань, ты чего, с утра злая такая?– оставив работу, мать с недоумением посмотрела на дочь,– Ленку с утра наругала, теперь, на этого кидаешься.

– От него покоя, ни днем, ни ночью! То гремит, то скулит., у скотина! Тяпай давай! Всю жизнь с ним одни проблемы,– снорвисто орудуя тяпкой, сестра продолжала бубнить на счет поведения братца, удивляясь, как таких земля носит.

Справедливости ради, надо отметить, Татьяна очень любила своего брата, но как-то по своему. С самого его рождения, чаще не по своей воле, ей приходилось принимать самое живое участие в воспитании ребенка. Будучи сама десятилетним подростком, она, как никто другой, за исключением матери, могла быстро успокоить, уложить спать, накормить малыша, занять чем-то, увлечь. Естественно, привязавшись к сестре, парнишка таскался за ней как хвостик, куда она, туда и он. Девочке, такое положение дел не всегда нравилось, хотелось свободы. «Ты знаешь кто!? Ты девчачий пастух! Вот ты кто, у-у изжога!»– Шипела сестра, волоча братца, как собачонку, в огород, и, не испытывая никаких жалостливых чувств, обильно поливала ледяной водой из под крана, невзирая на протестующий рев, быстро растирала полотенцем и, в кровать. После такой экзекуции Санька засыпал довольно быстро. Убедившись, что братец заснул, Таня, легко соперничая по скорости с уличными собаками, неслась подальше от отчего дома. Претензий к брату хватало.

Но, случись приболеть мальчику, или еще что, Таня всегда рядом.

Саньке было года четыре, когда ему, соседний парнишка старший годами пятью, Сережка Юпатов, ради шутки сыпанул снега за шиворот. Невесть откуда появившаяся сестрица, зажав под мышкой голову парнишки, пару раз крутанула вокруг себя, и с силой воткнула лицом в сугроб, стараясь как можно дольше удерживать его в таком положении. Кое-как освободившись из снежного плена, Серега, сломя голову, хотя за ним никто и не гнался, полетел домой, и после долго обходил Таню стороной. Пока снег не растаял. При всем этом, сестра никогда не скупилась на оплеухи, на воспитательные беседы, всегда заканчивающиеся, в лучшем случае крикливыми угрозами пришибить насмерть, и, подсовывала припрятанные конфеты.

– Ох, Таня, Таня. И как с тобой Витя живет? – Мать пожалела зятя.

– Пока не сдох!– Сестра остервенело долбанула по засохшему комку земли.

– Во-во, пока,– и Саньке,– ты, давай тяпай.

Глаза боятся, а руки делают, к обеду с картошкой закончили. Наскоро перекусив, Санька пошел на речку. На берегу непривычно пусто, лишь у самой кромки воды три девчушки и мальчик, что-то строили из мокрого песка. Подойдя поближе в одной из девочек Санька признал соседскую внучку Олю.

– Ольга, вы как здесь, вы с кем?– Встревожился парень,– одни что ли?

– Мы с дедом,– девочка кивнула в сторону кустарника.

– Здрасте дядь Вань, я тебя не заметил,– поздоровался Санька, разглядев полулежавшего в тени кустарника старшего соседа.

– Здорово, здорово,– с приятной хрипловатостью в голосе ответил дед,– пропололи картошку?

– Ага, только что закончили.

Скинув одежду, Санька полез в воду. Еще не замочил колен, как замер от истошного крика Ольги.

– Саша стой! За палку нельзя!– Только сейчас Санька заметил торчащий из воды прутик,– Сегодня вторник!

Санька обалдело обернулся к крикунье,– И че?!

– Тебя водяной схватит, превратит в лягушку, и ты будешь делать нам бородавки!

– А при чем вторник?

– Так водяной-то, по вторникам так делает, да деда?

– Угу,– трясясь всем телом от сдерживаемого смеха, дядя Ваня украдкой прижал палец к губам; «Молчи!»

Незадача, перспектива купаться на глубине до колен, Саньку не радовала, и дядю Ваню предавать, тоже как-то…

– Тьфу ты, Оль, я и забыл, ты ведь в школу то не ходишь?

– Я еще маленькая!– Проорала Ольга. Господь наделил девочку необычайно звонким голосом.

– Вот, потому и не знаешь, нам в школе прививки ставят.

– Какие прививки?– девочка недоверчиво поглядела на парня.

– От водяного, дядь Вань ты че, не сказал?– Дед виновато развел руки.

– Во смотри,– смело миновав запретный прутик, Санька повернулся к ребятишкам,– видите, прививка у меня.

Убедившись, что парень ни в кого не превратился, дети вернулись к прерванной стройке.

Искупавшись, Санька подсел к дяде Ване.

– Ловко ты, с водяным.

– Хе-хе,– добродушное лицо расплылось в улыбке,– зато ни бегать, ни,

ругаться. Как там, ложь во спасение, кажись?

– Так вроде, а вторник?

– Так вторник сегодня.

– Среда.

– Плевать, я на пенсии.

– Дядь Вань, у тебя часы есть, сколько время?

– На кой они мне, часы, говорю же, на пенсии.

– С тобой не соскучишься,– Санька с досадой куснул сорванную травинку.

Никому, от малого до старого, даже в голову не могло прийти назвать дядю Ваню по имени отчеству, или просто обратиться на вы, до такой степени он был «свой».

Живя по соседству, Санька ни разу не видел, чтобы, дядя Ваня был чем-то озабочен, куда-то спешил, ругался, или чем-то недоволен, нет, его все устраивало. Добродушная полуулыбка, а если удастся выпить, переходящая в улыбку, казалось никогда не сходила с лица, придавая ему блаженное, даже несколько придурковатое выражение. Да и чтобы дядя Ваня, занимался каким-то делом, которых у живущих в своем доме мужиков тьма тьмущая, Санька тоже не видел. В общем, несерьезный человек.

Лишь много позднее, когда дяди Вани не стало, Санька узнал, что этот добродушный, медлительный увалень, кавалер двух орденов Славы 3-й, и 2й степеней, ордена боевого Красного знамени, ордена Красной звезды, и еще несколько медалей утяжеляли парадно-выходной костюм, в котором никто никогда не видел дядю Ваню.

В декабре 1941 года, по достижении восемнадцатилетнего возраста, отказавшись от «брони», предложенной как шахтеру, дядя Ваня ушел на фронт, попал в дивизионную разведку, куда подбирались наиболее крепкие, умные, и главное, психологически устойчивые бойцы. Брали в разведку, только добровольцев.

Возвратившись домой, Санька с огорчением заметил, что времени всего начало пятого, и до девяти раз, два, три, пробовал считать, сбился, пробовал опять, снова сбился; «Тьфу!». Вышел во двор, от нечего делать привязался к Пирату, пытаясь научить шестилетнего пса выполнять команду «лежать». Не понимая, что от него хотят, лохматый поджав хвост и опустив морду, жалобно смотрел на хозяина.

– Отойди от собаки! Дрессировщик хренов,– вздрогнув от неожиданности Санька резко повернулся, позади в шагах трех стояла сестра.

– Ты когда-нибудь домой свалишь? Достала уже!– вскипел парень.

– Когда надо будет!– Татьяна брезгливо осмотрела брата,– сопляк еще, мне указывать.

– Иди ты к черту!– Не слушая, что орет сестра вдогонку, Санька вернулся в дом. Посмотрел на часы, большая стрелка только перевалила за римскую цифру четыре; «Полпятого только. Что за день такой, тянется и тянется.»

Вся тщательно продуманная за день линия поведения с избранницей, как только они остались наедине, скомкалась, в душе парня наросла такая неразбериха, что он чувствуя себя полным идиотом, молча, периодически протяжно, как-то по коровьи, глубоко вздыхая, плелся рядом с девушкой.

– Саш, ты так и будешь молчать,– не выдержала Тамара,– расскажи чего-нибудь.

– Том,– честно признался Санька, -думаю, думаю, и ничего придумать не могу.

– Не надо придумывать, скажи, почему тебя все Левой зовут? Я сначала думала у тебя имя, Лева.

– Ты на свиньях каталась?– Обрадовался Санька.

– Что?!– Не поняла Тамара.

– Ну на свиньях, верхом?

–Не-ет!– ошарашенно округлив глаза, девушка остановилась.

–А мультик про львенка и черепаху видела?– Санька встал напротив, Тамара опасливо посторонилась.

– Там еще песня есть, я на солнышке лежу,– пропел Санька, – помнишь?

– Ну-у.

– Вот,– простодушно продолжал парень, не замечая, что девушка чуть ли в шоке,– я до седьмого класса был рыжим и конопатым, и волосы почему-то дыбом. А мы с пацанами любили на свиньях кататься. Они в луже лежат, подкрадешься, прыг на спину и попер, знаешь как несутся! Если метров десять проскачешь, повезло, бывало сразу прям в лужу и падали. А у нас боров был, Борька, жирный такой. Он галопом вообще не бегал, так, рысцой только. Я на нем сколько угодно мог проехать.– Санька умолчал, что за использование борова не по назначению, получил от матери порку сеткой. Кстати, сетка, это авоська с которой магазин ходят, но наверное все матери использовали ее и в воспитательных процессах.– А Катька Зуйкина, моей сестры Таньки подруга, увидела и говорит: «В Африке Лева на черепахе, а в Сибири Лева на свинье». Так и прилипло, Лева, да Лева.

Диковато глядя на парня, Тамара, отступив еще на шаг, вдруг конвульсивно дергаясь, схватилась за живот, начала приседать.

– Том, ты чего Том?– Санька даже не понял, что девушка задыхается от смеха.

– Ой, не могу!

– Том, да мы все катались,– как бы оправдываясь, проговорил Санька,– со Светкой дрались даже. Она моего Борьку сколько раз угоняла, наглая была, скотиняка…

– Ой не могу,– согнувшись, Тамара не могла остановиться, даже слезы выступили,– помолчи.

Наконец успокоившись, девушка взяла Саньку под руку,– пошли, всадник.

– Том, а тебе домой обязательно, сейчас надо?– Санька бережно прижал руку девушки.

– А что?

– Может еще погуляем?– ободренный тем, что насмешил девушку, он наконец обрел возможность мыслить, воспринимать мир. Ну, почти обрел, по крайней мере вздыхать по коровьи, перестал.

– Хорошо, только маме скажу, что я с тобой,– и опять засмеялась,– рыцарь верхом на… в общем, не важно… Главное рыцарь.

Предупредив мать, девушка вернулась. Не сговариваясь, взявшись рука в руку, они медленно пошли вдоль улицы, не думая куда идут, просто идут, наслаждаясь каждым мгновением, проживаемым сейчас, где нет ни прошлого, ни будущего, а только, сейчас. «Может, это и есть счастье?.Само слово счастье не от слова ли сейчас? Жить каждую минуту, радоваться самому бытию, не тащить груз прошлого, не бояться будущего, это и есть счастье,– Проводив взглядом уходящую пару , Фаина Андреевна отошла от окна,– где научиться этому? У зверей что ли?»

8

В первый же рабочий день после отпуска, Фаину Андреевну ждал сюрприз, на рабочем столе стояла ваза с огромным букетом роз. «Откуда он, может у кого дата?»– Не придав особого значения, женщина переставила букет на подоконник, стала устраиваться за столом, как вошла в кабинет ее начальница и давняя, еще по институту, подруга, Любовь Николаевна Щеглова, главный экономист колхоза.

– Ну ты Фиона даешь!– Так Фаину Андреевну звали в институте.– Пригрела змеюку! Всю жизнь у меня мужиков уводишь!. Ну здравствуй!– Люба обняла подругу,– как съездили. Я так соскучилась! У-у-х!– еще крепче прижала к себе слегка ошалевшую женщину.

– Однако! Ты чего несешь? Каких мужиков? – Испытывая радость возвращения в привычную жизнь, Фаина Андреевна уткнулась в приятно пахнувшие волосы подруги,– Люба-а-нюшка, роднулька!

– Ты букет видела? Это тебе Рахим подарил.

– Господи! Только этого не хватало!– Старший, или как их там, бригады чеченцев- шабашников, не первый год строящих в совхозе то фермы, то ремонтные мастерские или еще что, Рахим, давно оказывал знаки внимания Фаине Андреевне и, это больше пугало, чем радовало.

– Представляешь, вчера вечером притащил букет, знаешь, говорит, как нужно букет делать, чтоб дольше не завял? Нет, говорю, не знаю. Так он мне целую лекцию прочел! Мне некогда, работать надо, все одна, подчиненные то, по югам мотаются, а он долдонит и долдонит. Знаешь, сколько штук притащил? Тридцать шесть, как тебе лет, откуда-то узнал, что у тебя вчера день рождения был…

– Предполагаю откуда.

– Думаешь я? Мне надо!– Люба суетливо задвигала предметы лежащие на столе,– наверное Дашка, с отдела кадров… Я ему говорю чётное число нельзя, нехристь,

покойникам говорю четное, забери одну. А он, если одну заберу, значит недодам синеокой, и ушел. Думаю, черт с тобой, сама уберу, ну и работаю. Через час приносит еще одну, только белую. Так пойдет, спрашивает. Пойдет, говорю. Вот гад! Мне только шоколадки, и то когда ему что-то надо, а тебе вон, целый веник! Ну где справедливость а? Я же красивее тебя.

– Вообще-то, у тебя муж есть, красивая.

– Это тебя и спасло, не будь у меня Кольки, я бы тебя сейчас за космы по полу таскала. Пригрела змеюку.

– Может он толстых не любит.

– Это я толстая?!– Люба вытянула губы трубочкой,– да я всего на два килограмма тебя тяжелее!

– На два триста, и ниже на пять сантиметров.

– Какая же ты всё-таки мелочная!

– Справедливая.

– Нет мелочная, не спорь с начальством!

–Пользуешься служебным положением?

– Синео-о-кая,– Люба передразнила Рахима,-плоскодонка!

– Груша перезрелая!

Женщины рассмеялись.

– Ох Фионка, как без тебя скучно было, даже не представляю, как до тебя жила.– Люба с нежностью посмотрела на подругу, -и тяжело одной, Будда каждый день к себе вызывает, то сделай, другое сделай! Я ему, у меня не сто рук, а он, ты с Дарьей чаи поменьше пей! Откуда все знает? Ведь в конторе только с утра. Вчера Таньку, ветеринара, коров осеменять обучал. Та ревет, не буду я, я что, бык? А он, мол, до племенного быка тебе не дотянуть, но осеменять будешь. Танька орет, уволюсь, Будда молча прижал к себе погладил, и говорит, поплачь, поплачь легче будет, и ушел. Ну не изверг?

Сочувствуя ветеринарше, помолчали.

– Ты от Рахима то шибко не шарахайся, ну и что, что чечен, тебе всего тридцать шесть…

– Уже тридцать шесть.

– Тем более, жить надо, понимаешь, жить. А он мужик хороший, вежливый,– не позднее как три дня назад Люба с «вежливым мужиком» крыли друг друга отборными матами, суля друг другу такое, что даже в страшном сне не присниться. Впрочем разошлись как всегда мирно. -Присмотрись.

– У него ж семья на родине.

– Ну и что? Им коран позволяет многоженство.

– Ну знаешь, я женщина, а не самка!

– Женщина, между прочим, самка! В первую очередь самка, а уж потом все остальное. Я без Кольки, больше недели прожить не могу, психовать начинаю. Че краснеешь то?

То ли воспитание, то ли врожденное что-то, но Фаина старалась всегда уходить от таких разговоров, и если все же касались этой темы, стыдливо краснела как дореволюционная институтка. Тем не менее, это не помешало ей забеременеть по окончании пятого курса, и только после выйти замуж.

В дверь заглянула Лена, секретарь,– Любовь Николаевна, вас Будда зовет.

– Какой он тебе Будда? Малявка еще!

– Фи.-Сквасив гримаску, Лена закрыла дверь.

– Так, Фай, на вот тебе, разбирайся,– Люба через стол протянула кипу бумаг,– господи помилуй, чего он там опять, удумал.

Оставшись одна, Фаина Андреевна добросовестно уткнулась в бумаги, пытаясь вникнуть в содержание. Получалось не очень. Букет, стоящий на подоконнике, невольно притягивал взгляд женщины. В душе рождались какие-то нехорошие чувства, от которых самой стыдно, было что-то в них более от животных, чем человеческое, что-то низменное, порочное и, как ни крути, заманчивое, желанное. «Что это?»– Она понимала, это не любовь, это что-то другое, в чем признаться даже самой себе не хотелось. «Я отдала ему лишь тело, душа же отдаваться не хотела».– Вспомнились строки стихотворения, написанные Марией Стюарт, шотландской королевой… В дверь постучали.

– Не помешаю?– В отличии от своих земляков Рахим говорил без акцента,– Здравствуй, синеокая. С приездом.

По свойски, без приглашения, сел за стол напротив Фаины.

– Не называй меня так,– чувствуя, что краснеет и, от этого еще более смущаясь,

Фаина искоса бросила взгляд на кавказца.

– В турецком серале, очень ценились черкешенки, знаешь почему? Они краснели, по поводу, и без повода.

Зря Рахим, ох зря! Не всегда эрудиция на пользу. Тем более, когда эрудиция, ради эрудиции. А шанс был.

– Вот что, Рахим…– медленно, даже очень медленно, женщина подняла голову и с решимым спокойствием встретила его взгляд,– за цветы, конечно спасибо, но больше не дари мне, никогда и ничего. И так пойдут разговоры…

– Ты боишься сплетней?

– Их тоже… У меня дочь. Но не это главное. Не скажу, что ты мне не нравишься… Скорее наоборот. Но это, не то, что мне нужно.

«Ты хочешь, чтоб я на тебе женился?!»– Чуть не сорвалось с губ Рахима… Вспомнился вчерашний разговор с Любой.

– Она не такая, Рахим. Ее цветами не купишь.

– Чем же купишь?– Спросил Рахим, настраиваясь на привычный, шутливый тон,– машиной что ли? На машину в ней веса мало.

– Дурак ты, Рахим,– не приняла шутки Люба,– ее не купишь ни чем. Я ее двадцать лет знаю.

Глядя в глаза этой молодой, цветущей женщины, он вдруг неожиданно для себя задался вопросом, знает ли она сама, чего хочет? И сам ответил,– знает. Штамп в паспорте ничего не значит, нет. За дни ее отсутствия, Рахим как-то, даже несколько неожиданно для себя, сильно заскучал по этой женщине и, теперь с наслаждением всматриваясь в лицо Фаины, находил в нем что-то новое, неуловимое, каждое мгновение иное, на которое хочется смотреть и смотреть. Он любовался ей. Может впервые в жизни смотрел на нее, как на самое совершенное произведение природы, поднесенное в дар мужчине,– женщину. «Это не то, что мне нужно». Не желать ее, не обладать ей, а любить, просто любить,– вот что ей нужно. И она полюбит в ответ, и приумножит любовь, сама собой, детьми, рожденными от тебя, и, тем состоянием души, которое не приобретешь ни за какие материальные блага,– счастьем!

Что-то вроде стыда, шевельнулось в душе Рахима.

– Ты очень красивая, синеокая.– Наверное, это слово прозвучало иначе, не как прежде.

– Спасибо.

Люба конечно шутила, намекая на якобы отбитых Фаиной ухажеров, такого не было. Как то во время летней сессии, подруги возвращались из кинотеатра. Обратная дорога пришлась как раз на час пик, когда чтобы попасть в троллейбус, нужно было обладать не только невероятной толкающей силой, но и откровенной наглостью. Пропустив пару рейсов, сильно проголодавшаяся Люба озлилась. Когда подошел очередной троллейбус, девица с силой ущипнула рвавшегося в переполненный салон здоровенного мужика.

– Сначала нас запихай, потом лезь, че такой наглый!– Удивленный силач поочередно втиснул девчат, дверь закрылась, троллейбус тронулся, силач остался. На следующей остановке, дверь под давлением пассажиров какое-то время гудела, дергалась, затем резко открылась, и Люба буквально выстрелилась из салона задом вперед. Мгновенно среагировав стоявший на остановке парень поймал девушку на лету.

– Лех, смотри че я поймал!

– Ух ты! Прелесть какая!– Похвалил добычу приятель.

Еще не придя в себя Люба , вытаращив и без того огромные карие глаза и вытянув губы трубочкой, мирно сидела на руках незнакомца. Кое-как, преодолев встречную волну желающих ехать, разлохмаченная и, встревоженная, Фаина выбралась из салона.

– Люба! Люба!– Крутя головой, искала подругу.

Увидев девушку на руках незнакомца, подскочила, готовая даже драться за свою подругу.

– Отпусти девушку! Пф-у, – Фаина воинственно сдула с горящих гневом глаз, взлохмаченную челку. – Отпусти, сказала!

– Лех, держи! – Незнакомец из рук в руки передал Любу и, цоп! Фаина не успев моргнуть глазом, оказалась на руках у парня, -еще одна!

Все произошло настолько быстро, что шокированные девушки какое-то время, покорно

сидя на руках парней, тупо смотрели друг на дружку.

Так, необычным образом, Фаина познакомилась со своим будущим мужем. Люба же, ради веселья не раз выговаривала подруге.

– Увела мужика… Я можно сказать, жизнью рисковала, чтоб поймать, а эта змеюка хоп,..и увела!

– Не ты, а тебя поймали, и рисковала не жизнью, а пятой точкой. Точнее кляксой, больно обширна для точки.

– Тебе не нравится моя задница?!

– Хватит с тебя, что она всем мужикам нравится.

Вообще, плановый отдел колхоза «Родина» считался самым красивым в районе. По крайней мере, так считал главный экономист районного сельхозуправления, славившийся своей вредностью, Иван Матвеевич Соколов.

– Приехал к тебе с проверкой, Иван,– жаловался Будде, за рюмкой водки,– думаю, счас навшиваю, особенно Любе, захожу, а они вскочили, и пялятся, глазищи у обеих! Черт бы их побрал! Я и сомлел. Эта, новенькая, еще красивше! Ты где их берешь?

– Это хорошо,– довольная улыбка скользнула по непроницаемому лицу председателя,– тебе уже за шестьдесят, а все млеешь.

– А ты не млеешь?

– Мне статус не позволяет.

– Статус председателя, или Будды?

Кто и когда дал Ивану Сергеевичу Будину, такую кличку, история умалчивает. Ни по образу, ни по мышлению, этот мужик никак не сравнивался с богом, тем не менее, Будда и все!

Включив свет, Фаина Андреевна подошла к большому зеркалу, висевшему на стене, стянула ночную сорочку в кулак, так чтобы были видны все линии тела, оценивающе осмотрела,– «И никакая я не плоскодонка, вполне стройная женщина. Груша!»

9

Чем больше Санька задумывался о том, как вести себя, о чем говорить с Тамарой, тем все труднее становилось парню, когда оставались наедине с девушкой. Он чувствовал, что от этого Тамара стала отдалятся от него, ей становится не то, чтобы скучно и неинтересно с ним, а как-то не�