Лошадка Тая и Айдар-гора бесплатное чтение
![](/img/b/114760.jpg)
Сергей Мельников
Лошадка Тая и Айдар-гора
Нет цвета в серых буднях. В бесконечном хождении по одним и тем же дорогам. В унылом выборе между овсянкой и яичницей, сериалом и ток-шоу, дешёвой шоколадкой и школьной тетрадкой. Жизнь играет красками только когда смачным пинком под зад напомнит о своём существовании. О том, что она у тебя одна, и другой не будет. И ты летишь с отшибленным копчиком, в распахнутый в крике рот вливается свежий воздух, свистит в лёгких, бурлит в крови, заставляя сердце биться быстрее. В какой момент крик от боли в отбитом заду превратится в крик абсолютного счастья, которое ты не забудешь никогда? Без разницы. Жизнь – это боль, боль – это счастье, боль значит, что ты жив. Хочешь жить? Будь готов к боли, полюби её. Ничего не болит? Поздравляю, ты умер.
Тая не собиралась умирать, не для того её мама рожала. Она бежала по кругу как цирковая лошадь: то галопом, то усталой рысью. Лиц вокруг много, но все они по другую сторону барьера: расплылись в бесцветную массу и давно не вызывают интереса. Монотонное движение усыпило даже её дрессировщика. Он тихо посапывал на табуретке в центре арены, пальцы расслабленной руки касались песка в сантиметре от хлыста, который давно не жалил Таин потный круп. Зачем, если бежит сама?
А потом что-то случилось: перелез через барьер человек-гора. Настоящий Аю-Даг встал с берега и отрастил огромные лапищи. Тая затормозить не успела, врезалась грудью в каменный утёс. Она уткнулась носом в зелёный лес на его макушке, а он обхватил её шею и зарылся в спутанную гриву. Оба втянули запах друг друга, и он им понравился. А потом вскочил заспанный дрессировщик по имени Жизнь и взмахнул кнутом. Тая поскакала через ряды сидений, крича от боли и восторга, впереди мчался человек-гора и указывал дорогу. А в центре арены Жизнь с досадой бросила свой кнут: "Нормально ж бегала, что ей под хвост попало?"
…
Простая:
по шейко жать не пробовал? С хера ль велик изобретать?
Гайдар:
Ля ты умная. Жал 4 раза в неделю, пока плечи не нае@нул
Простая:
…ули делать, если мозг на трене не включаешь? На хрена вообще жать больше трёх раз в неделю??? [фейспалм]
Гайдар:
Может тренером ко мне пойдёшь, такая прохаванная?
…
Серый будень
8:30: клеенчатая скатерть, пробелы в холодильнике. Мамы нет, вдвоём на кухне делать нечего.
10:00: старый комп, запах трухи и краски для принтера, тусклые голоса вязнут в пыли
13:00: пластмассовый контейнер с остохреневшей варёной грудкой, кривая морда «как ты жрёшь это каждый день?»
16:00: два сваренных вкрутую яйца, без соли, два неродившихся цыплёнка желтеют в мусорке для бумаг.
20:00: комната, отблеск ламп накаливания в старой полировке. Тихая мама в телевизоре, молчаливый сын в телефоне.
8:30: продолжать?
Три раза в неделю Жизнь приоткрывает левый глаз. Тая приезжает в старый подвал с тусклым освещением. Здесь тренироваться дёшево, и владельцам приходится экономить свет. В обтягивающем трико она дёргает ручки грубо сваренных самодельных тренажёров, переругивается с самовлюблёнными культуристами за не вытертые лежаки. Парни смотрят в зеркала на свои мышцы и довольно улыбаются. Тая – на хват рук, положение локтей и скептически морщится. В зале пахнет потом, болью, металлом. Булькает мутный протеин в мятых полторашках. Тае хорошо. У неё такое счастье. Кто сказал, что оно хуже, чем боль от набитых татух или золотых нитей?
Тренировка кончилась. Ещё пару дней ноющая боль в мышцах будет напоминать о ней, как раз до следующей тренировки. Пот и боль… кайф… жизнь. Кто напрягался сильней, чем мог, а потом ещё чуть-чуть, и ещё полтора раза после «не могу», тот поймёт. Остальное – замазка безвкусная, без цвета и запаха. Опять заснул дрессировщик, ему скучно. Зря, упустил момент.
…
Якут :
Братия, 21 сентября в пабе «Харатс» сходняк. Все, кто хочет, пишите в личку. Жду вас в Питере.
Простая :
Братиев пригласили, а сёстры как же?
Якут :
Мадам, ну как без вас. Вас приглашаю особо
Гайдар :
@простая прям жду не дождусь, когда ты меня жать научишь
Простая :
Лечу, родной, только ради тебя и еду
…
Тая захлопнула ноутбук. Получилось слишком громко. Мама вздрогнула, сын поднял глаза от смартфона на целую секунду.
– Ма-ам, – протянула Тая, – присмотришь пару дней за Ваней?
– Чего за ним присматривать? Сам за собой пусть смотрит, не маленький, – проворчала мама, не отрываясь от экрана.
– Мам, я серьёзно. Мне уехать надо. Ненадолго, на выходные.
"Навсегда" мелькнуло в голове, мелькнуло и исчезло.
Мама обернулась, положила на стол "телевизионные очки"
– И… Куда?
– В Питер.
– А… Зачем?
– Мам, ну зачем ездят в Питер? Погулять по городу, в музей сходить, по каналам покататься.
– У тебя кто-то появился?
Голос у мамы немножко изменился, пара грамм надежды добавили пару градусов теплоты.
– Нет, – поспешила разочаровать её Тая, – просто хочу ненадолго сменить обстановку.
– А жить ты там где собираешься?
– Сниму койку в хостеле.
Мама закатила глаза к потолку и подумала, что неплохо б его побелить. Но вслух сказала:
– Ты вообще представляешь, сколько это стоит?
Тая представляла. Она расписала в заметке в своём телефоне все предполагаемые расходы: от пополнения карты "Подорожник" до оплаты за ночлег. И две кружки недорогого пива в "Харатсе" тоже посчитала.
А ещё она определённо и чётко представила, что будет, если она не поедет. Как сменится этот тягучий день новым, ничем не отличимым от старого, и чем дальше, тем больше понимаешь, что тебя нагрели и под видом жизни подсовывают что-то совершенно иное, дешёвое и безрадостное. Она бы упала на колени и завыла от безнадёги, но родные не поймут, поэтому Тая обняла маму за плечи и поцеловала в сухую кожу между разложенными на прямой пробор волосами.
– Мам, если я не поеду, я сдохну, и, кажется, это уже не фигура речи. – сказала она очень тихо.
Плечи под её пальцами поплыли, и Тая поняла, в каком напряжении они находились до этого момента. А мама подумала, что не может вспомнить, когда последний раз они с дочерью касались друг друга. Она похлопала дочкину руку:
– Езжай, доча, езжай, а то жизнь проживёшь и вспомнить будет нечего.
Сказала и надела «телевизионные очки». Сеанс окончен, не стоит привыкать, из инстинкта самосохранения.
Красное на камне
В 7 утра субботы Тая вышла из оренбургского поезда на стимпанковский перрон Московского вокзала. Её никто не встречал, Питер ещё не решил, нужна ему Тая или нет.
Это вам любой питерский понаех подтвердит: городу надо понравиться. Не примет – сгноит ближайшей зимой так, что или вены вскроешь или сбежишь из него в пофигистскую Москву. Вот столице ты безразличен: живи, крутись, деньги зарабатывай, она не переборчивая.
Тая об этом ещё не знала. Себе она решительно говорила: «я – только на выходные». И повторяла эту мантру чем дальше, тем чаще, чтоб убедительней звучало.
До паба «Харатс» от вокзала пол квартала, а до койки в дешёвом хостеле – пол Питера. Это для москвичей "ой, можно подумать", а для пензяка, привыкшего к кругостремительной компактности родного города "ни фига себе выселА". Тая не сдержалась, сходила на соседнюю улицу глянуть на место сбора. "Харатс" как "Харатс", в Пензе тоже такой есть, но вокруг…
Она понять не могла, и тем более не объяснила бы, какая роскошь в глубоких сочетаниях миллионов тонов серого под глубоким кобальтом низкого неба, и как может яркий кружок солнца не разбавлять светом сочный синий до обесцвеченного голубого.
Есть какой-то цвет в питерском спектре, который отсутствует в других городах. Увидишь его – заболеешь навсегда. Подсядешь.
"Братиш, мне б ещё разик, а? Я только погляжу. Приеду на пару денёчков. Да? Брателла, красавчик, дай обниму. Да, да, не любишь фамильярности. Спасибо, Питер!"
Тае не повезло. Её глаз оказался восприимчив. Это цвет… ну как объяснить… смесь томяще-жемчужного, как Морской Собор, и гламурно-шарового, как борта крейсеров, и суконно-чёрного, как матросская форма, и чуть оксида меди, и слегка облезшей позолоты сверху, а под ней гранит цвета свернувшейся крови. Представили? Нет? Нечего вам делать в Питере, поверьте, езжайте лучше в другой город, там веселее.
Тая зависла. Воздух цвета влажного камня вливался в её лёгкие, кружа голову. Она рассматривала брамантовы окна на третьем этаже дома, но что значит это слово она узнает позже. И тут рядом раздался стук. Тая вздрогнула.
– Вот здесь он и грохнулся! Р-раз и всмятку!
– Что, простите? – Вежливо переспросила Тая.
Справа от неё стояла дама в длинном чёрном пальто, слишком элегантная для плотного сивушного выхлопа. Она снова ударила каблуком в тротуар:
– Бернштам Исидор Адольфович. Прям сюда шмякнулся. За ним большевики пришли, он до пятого этажа добежал, а дверь на чердак заперта оказалась. Домком беспризорников гонял. Он сунулся – замок. Чё делать? Выбил окно и… – Дама с характерным звуком показала траекторию падающего тела… – Как профессор Плейшнер.
– Как кто?.. – Тая не знала ни что говорить, ни что делать, но это был первый человек в Питере, кто с ней заговорил. Вы б сказали: "да ну его нафиг такой город", а ей стало интересно.
– Мда… – Поджала губы синяя дама в чёрном. – Молодёжь…
Тая осознала, что стоит прям на месте падения бедного Бернштама. Посмотрела опасливо под ноги и сдвинулась в сторону. Дама хмыкнула:
– Это Питер, детка. Тут везде кровь. Привыкнешь.
Потеряв интерес, дама развернулась и пошла в сторону Невы.
– Я только на выходные… – крикнула ей в спину Тая.
– Ага, конечно, – скептически бросила дама, не оборачиваясь.
– Я только на выходные… – повторила Тая себе под нос, только для себя, и ей не хотелось в это верить.
Зелёное сукно
Как узнать своих в битком забитом пабе?
Да как их не узнать? Если из троих среднестатистических посетителей ирландского паба вытопить жир и спаять вместе в единый организм, получится один среднестатистический пауэрлифтер. Тая не отличалась такой комплекцией, и даже на невесту Шрека не тянула, но приседала соточку и поднимала 130 в становой. Мало? Давайте, повторите.
Она быстро нашла глазами длинный стол в углу с крепкими парнями. Подошла к ним, быстро оглядела. Все были вполне славянской внешности, только один азиат с лёгким и очень симпатичным косоглазием. Тая обрадовалась своей догадке:
– Якут? – радостно улыбаясь, спросила она.
Косоглазый парень улыбнулся:
– Простая?
Все расхохотались, и светлый парень слева с аккуратной бородкой громче всех.
– Якут – я, он – Гайдар, – сказал он, – у меня фамилия Якутов, а он татарин, прикинь? Нас всегда путают. Залезай, Простая. Пиво будешь?
Помните её списочек в заметках? Она не успела открыть рот, как официант принёс огромную колбу с краником, и в подставленные стаканы полился чёрный "Гиннесс". Тая не виновата. Стаканы казались маленькими, а оказались большими, и "Гиннесс" повёл себя не по-братски.
После какого-то глотка Тая стала такой быстрой, что глаза не успевали за её движением: повернёшь голову, а они так ме-едленно догоняют, а потом ещё сфокусироваться надо. Зато язык, наоборот, обрёл скорость и остроту неимоверную.
Она сцепилась с Гайдаром раз, сцепилась два. Он таращил свои узкие глаза, отчего его косоглазие становилось ещё заметнее. Тая хохотала над ним, а он хохотал с ней, и, казалось, ничто не могло вывести его из себя.
И это так было непохоже на её робкие попытки "наладить личную жизнь, наконец", со слов мамы. Хрупкие, обидчивые, с тонкой душевной организацией против человека-горы, которому не знаю, какую Хиросиму надо устроить, чтобы он вышел из себя.
И косоглазие. Сначала казалось смешным, а теперь смотрела б и смотрела в эти чуть скошенные к носу зрачки. До «влюбиться» ещё не дошло, но все остальные парни за этим столом постепенно растворились в фоне.
Потом они прошлись до Невы, вдвоём. Парни попрощались, как с равной, но в их добродушной радости было чуть-чуть зависти и сожаления. Это не про измену и не про секс. Это про то, что все красавцы, и молодцы, и трудяги, а выбрала другого. Для пацанов нормально, девчонки не поймут.
Пока сидели в пабе, прошёл дождь, зажгли фонари. Ну как прошёл… Кто эту мелкую изморось в Питере дождём считает? Так, повышенная влажность. В мокром камне Невского ломаные пятна фонарей; на иссиня-чёрном небе чернёно-синие тучи несутся на запад. Разницы почти нет, всё удовольствие в лёгком отличии оттенков.
И Тая идёт, маленькая и подвижная, рядом с Гайдаром, большим и спокойным. Они выходят на набережную, облокачиваются на парапет. Гайдар так до сих пор к ней и не прикоснулся, стоит рядом, достаточно близко, чтобы она чувствовала его тепло.
Тая посмотрела на чёрную воду, а вспомнила дом, маму перед телевизором, отблеск старой люстры в тусклой полировке, не побеленный потолок. Запах старой квартиры, унылых вечеров перед телевизором, порезанную клеёнку на кухонном столе, и тишину, больше всего тишину. От мысли, что завтра поезд увезёт её туда, Таю передёрнуло.
Гайдар понял по-своему. Не говоря ни слова, он скинул кожанку и накинул ей на плечи. Тая открыла рот, чтобы возразить и закрыла: а зачем? Гайдар тоже молчит, и она молчит, но это не то молчание. Оно не тянет и не вяжет, от него не становится тоскливо. И тут Тая испугалась.
Питер-наркодилер дал Тае такой кайф, какой она не забудет. Первый раз бесплатно, потом как договоримся. И что ей делать потом, когда вернётся на свой привычный манеж и будет так же по кругу перемешивать копытами песок под храп уснувшей со скуки жизни?
Она сделала попытку соскочить: открыла рот и издала звуки, чтобы прервать эту приятную и заволакивающую тишину:
– Почему Гайдар? Как тебя на самом деле зовут?
– Угадай с трёх раз…
– Айдар?
– Несложно, да? Галимулин Айдар, или просто Гайдар. А ты, Простая, наверное, Тая?
– Какой ты догадливый…
– Может, ко мне?
Ну да, согласись и конец. Вера в прекрасных рыцарей и любовь с первого взгляда осталась где-то в старших классах. Она могла согласиться и поехать к нему, и что дальше? Хоть разочарование, хоть восторг, ей любой вариант не подходит. Обратный билет на поезд Санкт-Петербург – Оренбург лежит во внешнем кармане дорожной сумки в хостеле на Комендантском. Не так он дёшево стоит, чтобы менять его на новую жизнь.
– Нет, – повторила она вслух с чёткой точкой после "т".
Айдар улыбнулся:
– Хорошо. Можно я тебя провожу?
В метро она прислонилась там, где нельзя, а он своей широкой спиной заслонил её от всех. Она ловила иногда взгляд его косых глаз, потом опускала голову. По дороге до Комендантского проспекта она успела собрать все возможные комбинации букв с принта на его футболке.
За одну станцию до выхода она повернула голову и увидела себя: маленькую, курносую, с копной вьющихся волос; и его: нависший над ней утёс с раскосыми глазами. Айдар почувствовал, обнял её за плечи. Тая прижалась щекой к белому "worldwide" на чёрном трикотаже. Он зарылся в её волосы носом, она втянула запах его тела. Что-то щёлкнуло в их мозгах.
Мы не так далеко ушли от наших мудрых предков, выбиравших пару по запаху, а не по социальному статусу или объёму молочных желез. Поэтому Айдар проводил её до хостела и нежно поцеловал в щёку, а она провела рукой по его лицу и скрылась в дверях. А это потому, что мы всё-таки вершина эволюции, и научились получать удовольствие от ожидания.
Серебристые рельсы
Тая плюхнула сумку на ленту и услышала:
– Привет!
Перед рамкой металлоискателя стоял Айдар, и как, скажите ей пожалуйста, можно было его не заметить?
– О… А ты как тут? Откуда ты знаешь, когда я уезжаю?
– Дык нетрудно догадаться: из Питера в Пензу только оренбургский поезд идёт.
– А… Проводить решил?
За спиной у Таи мужчина в сером костюме хотел поставить свой чемодан на ленту сканера. Айдар вздёрнул брови из-за Таиной макушки, и мужчина перешёл к соседней ленте, тихо улыбаясь под нос.
– Не совсем. – Ответил Айдар. – Я пришёл сказать, что хочу тебя ещё раз увидеть. Даже если ты опять захочешь ночевать в хостеле. Всё равно, приезжай.
Ну что за розовые сопли? Тая решила закончить всё одним махом.
– Айдар, я б с радостью, но обычно ребёнка не на кого оставить. У меня есть сын, ему десять.
Тая с вызовом посмотрела ему в лицо: сейчас подожмётся нижняя губа, забегают глазки. Сто раз такое видела уже.
– Как его зовут? – спросил Айдар.
– Иван, – ответила Тая.
– Как думаешь, ему понравится Питер?
В поезде Санкт-Петербург—Оренбург Тая кусала локти. Она б в голос завыла, но боялась, что её высадят. Питер, долбаный пушер, скрутил её и всадил укол, без которого она больше не сможет. Вышний Волочёк ещё не проехала, а уже крутит, ломает, обратно хочется: к пропитанным кровью камням, к богатству оттенков, к изысканности сырости и серости… к человеку-горе, спокойному, смешному, косоглазому.
На кой чёрт она вообще на этот сходняк поехала? Тоска штука вполне сносная, если она постоянная и без перерывов. А теперь как жить?
Поезд пришёл. Здравствуй, родная Пенза. Тая встала в свою протоптанную по кругу колею и потрусила. Дрессировщик цыкнул недовольно и успокоился, опять заснул: всё идёт своим ходом, вмешиваться не надо. Что изменилось? Только то, что Простая стала Таей, а Гайдар Айдаром. Потеряли несколько букв и всего делов. До следующей встречи.
Белые барашки
Страшное дело скука, когда не стёрлась из памяти альтернатива. Чтобы как-то себя развлечь, лошадка-Тая балуется: то иноходью пойдёт, то запрыгает, как горная козочка. Рваный ритм режет музыкальный слух дрессировщика, он недовольно морщится, но хлыст не трогает. Опасно: вдруг опять взбрыкнёт. А Тая бежит и вспоминает могучие руки. Представляет, как обхватят эти руки её талию, крепко и нежно, и поднимут вверх так легко, будто в ней воздух, а не тяжким трудом накачанные мышцы. Поднимут так высоко, что она разглядит, наконец, какого именно коричнево-зелёного оттенка его глаза.
…
Тая:
Один мой знакомый как-то приглашал меня в Питер…
Айдар:
Я! Я! Я тот знакомый.
Тая:
И вроде бы этот знакомый даже не сильно испугается, если я приеду с другим мужчиной.
Айдар:
Отважно взгляну в лицо любой опасности! Бери мужчину и приезжай.
…
Мужчина отнёсся к поездке скептически. Закатил глаза и пошёл кидать вещи в рюкзачок.
В 7 утра Тая с Ваней вышла на платформу Московского вокзала, и в этот раз их ждали. Питер что-то знал про её будущее. Айдар сухо клюнул Таю в щёку. Его косые глаза ещё больше скособочились, он настороженно следил за реакцией Таиного сына. Мог не напрягаться: Ваня не отрывал глаз от игры в телефоне. Его не интересовал, ни жюльверновский вокзал в далёком северном городе, ни человек гора с настороженным взглядом.
Айдар протянул руку:
– Айдар. А ты Ваня?
Ваня не отреагировал, пока Тая не коснулась его плеча.
Нехотя оторвал он одну руку от смартфона. Маленькая рыбка скользнула в каменную мозолистую лапу и выскочила обратно, к контролам на экране. Айдар навьючил Таину сумку и пошёл к выходу. Тая с Ваней за ним.
Ванино лицо подсвечивал снизу экран смартфона. Он не отрывал от игры глаз, что вокруг его не интересовало. Везде одно и то же: люди на двух ногах, дома из камней. Какой смысл в этих поездках? Первый раз Ваня поднял глаза, когда в лицо ему ударили холодные брызги.
– Чёрт! – Крикнул он, тряся телефоном. Поднял глаза и застыл: – Мы где?
– Севкабель, – ответил Айдар с гордой питерской улыбкой, не зависящей от регистрации. – А это – Финский залив.
Маркизову лужу штормило. Волнорезы закручивали белую стружку на набегающих гребнях. Под Ваниными ногами морщинистая вода шевелила водоросли.
– Круто… – Выдохнул он и набрал в грудь воздуха намного больше, чем нужно для дыхания. Смарт лёг в карман, и Тая подумала: "Какой же хороший день сегодня".
Ваня снова потянулся за телефоном, но увидел выкрашенный оранжевой краской генератор с громким названием "Тесла" и кинулся к нему. Лазить по трубам с телефоном в одной руке неудобно. Они с Айдаром неспешно пошли следом.
Под сооружением стоял охранник, уперев в бока руки и кричал:
– А ну слазь оттуда, для тебя, что ли трубы красили?!
Наверху, на трубе, как курёнок на жёрдочке, сидел Ваня и испуганно косил в его сторону.
Айдар подошёл сзади, остановился в полушаге.
– Ну чего вы на ребёнка кричите? – негромко спросил он. склонившись к уху.
– А кто у нас тут такой умный? – завёлся тот, разворачиваясь на 180 градусов, и с каждым градусом падали децибеллы. Было бы его два, ну, хотя бы, полтора… На такую-то громадину. А Айдар дружелюбно улыбался, и это пугало сильнее огромных кулаков.
– Это ваш ребёнок? – Спросил он гораздо более спокойным и тихим голосом.
– Мой, – кивнул Айдар, – ему 10 лет, и он весит тридцать килограмм. Нестрашный вес для этой конструкции, правда? Но вы его напугали, и он боится слезть. Придётся мне самому подняться наверх и его снять. А я вешу 120 кг. Выдержит, как думаете?
Охранник посмотрел затравленно на Айдара, на генератор, опять на Айдара. Потом махнул рукой.
– Ладно, я отойду. Вы попросите его слезть, пожалуйста. Не положено тут лазить, – сказал он примирительно. – Не то, чтобы я против был… Но его только в эти выходные покрасили. Понимаете?
– Понимаю. Конечно, попрошу, – уверил его Айдар.
А слева от него стояла Тая и куталась в его спокойствие.
Опасливо поглядывая на чёрную спину охранника, Ваня осторожно спустился вниз. В полутора метрах от земли Айдар подхватил его под мышки и поставил перед собой.
– Куда сейчас? Есть пожелания? – Спросил он до того, как спасённый успел вытащить телефон.
– Туда, где есть море! – Выпалил тот. – А можно потрогать?
Айдар наклонился к нему и подставил руку с вздувшимся бицепсом.
– Ого! Кру-уто… – Протянул восхищённо Ваня. – Вообще, как камень.
– Подрастёшь и у тебя такие мышцы будут, но для этого надо очень много работать. Ну что, поехали?
– К морю? – вскрикнул мальчик.
Айдар кивнул, и он вприпрыжку побежал к машине.
Розовые мечты
– Переезжайте ко мне, насовсем.
Тая подняла голову, посмотрела в глаза Айдару:
– Шутишь?
– Нет.
Она зашебуршилась, села на пятки, завернувшись в простыню: маленькое удивлённое привидение у подножья Аю-Дага.
– Слушай, не, ну здорово, конечно. Но ты совершенно меня не знаешь. И я тебя не знаю. У нас даже секса не было.
– Потому что я боюсь, – смущённо сказал Айдар. – Вдруг Ваня проснётся и зайдёт сюда, а мы… в прямом эфире.
– Прикол, – усмехнулась Тая, – а мы переедем, и ты уже не будешь бояться?
– Когда вы переедете, мы всё ему объясним.
Тая закатила глаза:
– Представить себе не могу, как ты это планируешь сделать.
– Прямо и честно, как взрослому.
Тая посмотрела на него, как на неведому зверушку. Жизнь научила её быть недоверчивой. Когда всё слишком хорошо, в голове Таи включался сигнал тревоги: "так не бывает, будь осторожна!". Сейчас баззер захлёбывался воем. Айдар не дал пока повода ему не верить, жизнь научила: «хорошо» всегда перед «очень-очень плохо». Та Жизнь, в центре арены с хлыстом.
Позади был прекрасный день, таких давно у неё не было. Ванька доставал смарт только в машине. Потом забывал о нём надолго, и этот факт радовал Таю больше всего. Она часто видит глаза сына, но редко ловит взгляд. Ему не нравился весь мир вокруг, он прятался от него в 15 квадратных сантиметрах горящих разными цветами пикселов. Тая его понимала, сама б с радостью глаза закрыла.
Надо, надо проводить больше времени с сыном, но приходишь домой с работы с чувством что тебя изнасиловали в особо циничной форме и впадаешь в ежевечернюю апатию. И каждый новый вечер множит комплекс вины. А сегодня этот груз куда-то делся. Может, радостный Ванькин взгляд выжег эту массу, давившую на плечи? Всё слишком хорошо… Так не бывает.
Из Кронштадта пришли к Айдару домой, в уютную хорошо обставленную квартиру. Заказали пиццу, и Ваня уснул, сидя на диване, с измазанным сыром лицом. Он спал так крепко, что не проснулся, когда Тая влажной салфеткой вытерла ему рот, а Айдар на руках отнёс в спальню и уложил спать.
Айдар вернулся, вопросительно посмотрел на Таю. Она всё поняла и кивнула. Они легли вместе, Тая прижалась к нему, но гора осталась твёрдой. Он боялся.
– Ну правда, Айдар, – тихо сказала она, – Мы ж с тобой дай Бог сто слов друг другу сказали со встречи в пабе. Я не знаю, что ты за человек. Может, я к тебе перееду, и ты наденешь на меня паранджу и запрёшь дома, а Ваньку отдашь учиться в медресе, или как оно там называется?
Айдар тихо застонал:
– Ну откуда в тебе эти стереотипы, а? Почему если татарин, так обязательно исламист и тиран?
Он поднялся и сел по-турецки перед ней.
– Мой дед – генерал ВВС, преподавал до самой смерти в академии Жуковского. Герой Советского Союза, между прочим. Отец – профессор социологии, мама пишет детские книжки. Похоже на семью суннита-фундаменталиста? А меня постоянно тормозят менты и проверяют регистрацию. Ещё разглядывают мою московскую прописку, не поддельная ли она. И пока проверяют, разговаривают между собой так, будто я русского не понимаю. И ты ещё… – Он говорил горькие по сути вещи, но в его голосе горечи не было, скорей ирония над предвзятостью других людей.
Айдар сжал её ладони своими.
– Вот тебе ещё про стереотипы. Я знаю много стихов. Вот, например:
Он продекламировал без единой запинки:
Среди лесов, унылых и заброшенных,
Пусть остается хлеб в полях нескошенным!
Мы ждем гостей незваных и непрошенных,
Мы ждем гостей!
Пускай гниют колосья перезрелые!
Они придут на нивы пожелтелые,
И не сносить вам, честные и смелые,
Своих голов!..
Они растопчут нивы золотистые,
Они разроют кладбище тенистое,
Потом развяжет их уста нечистые
Кровавый хмель!
Они ворвутся в избы почернелые,
Зажгут пожар – хмельные, озверелые…
Не остановят их седины старца белые,
Ни детский плач!
Среди лесов, унылых и заброшенных,
Мы оставляем хлеб в полях нескошенным.
Мы ждем гостей незваных и непрошенных,
Своих детей!
– Как тебе баю-бай ребёнку на ночь? Меня мама с детства укладывала спать не под колыбельные, а под стихи Блока, Мандельштама, Цветаевой. Прикинь под что я засыпал? Теперь наизусть знаю почти весь золотой фонд русской поэзии, которую не люблю. Вот такой типичный амбал, железо тягает, в голове гладкий чугуний вместо мозгов.
Тая прыснула:
– У меня тоже кое-что есть про стереотипы. Я тоже железо тягаю, в голове у меня то же самое:
В тебе открываю все новые грани.
Когда бесконечным стал ты, случайный?
Когда Большой взрыв раздался из точки?
Когда вдруг неважным стало все прочее?
Ответов ищу, но души астрофизика
Лишь полагает, что было, что близится.
Вселенную НЕ поставишь на паузу -
Она все растёт и стремится к хаосу,
Рождает и гасит звезды живые,
И страшно порой от её энтропии.
Мне б веки закрыть, но не буду сжимать их:
Вселенная есть, пока есть наблюдатель.
– Здорово… Вселенная есть, пока есть наблюдатель… Кто это написал?
– Таисья Бражникова.
– Не знаю такую.
Тая поднялась и обняла его за шею.
– Видишь, ты меня совсем не знаешь, сам сказал, – прошептала она, целуя его губы.
– А если Ваня проснётся? – шепнул в ответ Айдар.
– А мы тихонечко…
Оранжевый уровень опасности
За спрос не бьют в нос, кажется… На работе дали отпуск. Тая взяла Ваньку и поехала в Питер. На этот раз сын собирался намного веселей. Потом был ещё один фантастический день, за ним сказочный вечер. Висящая в воздухе морось превратила фонари в сияющих золотом ежей, светло-сиреневое небо протыкали их иглы, отражаясь в стёклах Малого Эрмитажа. Когда вернулись домой, Ванька заснул, как только коснулся подушки дивана: набегался за день. Айдар отнёс его в спальню, вернулся к Тае, легли. В тусклом свете ночника, под простынёй, он повернулся к ней, она к нему, они прижались лбами, и он прошептал:
– Я тебя очень-очень люблю.
Тая улыбнулась недоверчиво:
– И ты так быстро это понял?
– Ещё быстрее. В ту секунду, когда ты приняла меня за Якута. Я сразу понял: это навсегда.
– Ты не слишком торопишься?
– Нет, совсем не тороплюсь. Я знаю, что мы будем счастливы вместе. Ты, я и Ваня.
Тревожно взревела сирена, и Тая с безмятежной улыбкой вытянулась на спине под высокой и надёжной горой.
Утром ей казалось, что она ничего не весит, оттолкнулась легко ножкой и поплыла невесомо через коридор, мимо спальни на кухню. Там могучая спина Айдара закрывала плиту, от неё пахло чем-то утренним и одуряюще вкусным.
– Мам, дядя Айдар сырники жарит. Говорит, вкуснее чем у бабушки будет! – сдал его Ванька.
– Ну, я не пробовал, какие сырники жарит твоя бабушка, но мои, думаю, будут не хуже, – рассудительно сказал Айдар. Он приобнял Таю и чмокнул её в щеку. – И не называй меня "дядя Айдар", договорились?
– А как?
– Просто Айдар пока. Потом когда-нибудь назовёшь меня папой.
– У меня есть папа… – Ваня стушевался, уткнулся глазами в пол. Айдар сел перед ним на корточки:
– Разве? Твой папа тебя бросил, ты ему не нужен. Какой же это папа?
Тая постучала кончиками пальцев по его плечу. Айдар обернулся. В её глазах горела и плавилась смола.
– Пойдём поговорим… – тихо прошипела она.
Они вышли в комнату, и Ваня проводил их растерянным взглядом.
– Ты с ума сошёл, говорить такое моему сыну? – шёпотом закричала на него Тая. Айдар склонил голову, не понимая:
– Я сказал ему правду.
– Какую правду?? У Вани есть отец, и это не ты!
– Тай, успокойся, пожалуйста, и давай поговорим спокойно. Мы будем жить вместе, мне нужно, чтобы Ваня меня уважал, признавал мой авторитет, мой, понимаешь? Какой ещё папа? Его отец тебе сильно помогает? Он вообще появляется?
Тая со злорадством висельника подумала: "Ну вот же, вот оно, не зря тревожно мне было".
"Я же говорил!" – захохотал дрессировщик в её голове. – "Всё было слишком хорошо!"
Он подобрал кнут и его кончик угрожающе защёлкал возле Таиного крупа, но это было лишним. Тая завелась, встала на дыбы.
– Это! Не твоё! Дело!
Айдар схватил её за плечи:
– Тай, приди в себя, ты чего? Я же люблю тебя.
Они кружились по комнате в странном танце: Айдар сжимает Таины руки, Тая выгибается назад, пытается вырваться из его стальной хватки. Крики всё громче, слова всё обиднее. И…
– Я тебя не люблю! – закричала Тая, вырываясь. Айдар разжал руки, и она чуть не полетела на пол.
– Я тебя не люблю! – повторила она. – Я люблю только своего сына. Он мой единственный мужчина, и я не дам тебе лезть ему в мозги! Понял?
Айдар стоял, играя желваками, волны катались под кожей на его лице. Потом он сказал тихо:
– У тебя час на сборы. Собирай вещи и выметайся!
Тая заметалась по квартире, набивая сумку, рассовывая по карманам банковские карты. Из кухни вошёл Ваня, посмотрел испуганно на стоящего посреди комнаты Айдара, на маму с мокрыми щеками, закрывающую сумку.
– Мам, что случилось? – спросил он.
– Мы, уходим, Вань, собирайся, возвращаемся в Пензу.
Всё, что Тая намечтала, напланировала, сама же полила бензином и подожгла.
Чёрная ночь
Часа не прошло. Как только Тая застегнула сумку, Айдар вырвал её и выкинул на лестничную клетку. Держа сына за худые плечи, она выскочила следом. Дверь закрылась, лязгнул замок. Через секунду каменный кулак врезался в дверь изнутри так, что отдалось в оконных стёклах парадного. Потом ещё и ещё. Вздрагивая от каждого удара, Тая искала в интернете недорогой хостел поблизости. Ваня испуганно жался к ней. Ударе на десятом наступила тишина. Дверь медленно открылась. В проёме стоял Айдар, бледный, с окровавленными кулаками.
– Заходи, – сказал он тихо. – Ну, давай, – прикрикнул в полголоса.
Тая затрясла головой:
– Н-нет, мы уходим.
– Никто никуда не уйдёт. Зашла в дом, быстро, а утром будем разговаривать. – в его тихом голосе перекатывались валуны. Тая не сдвинулась с места. От бессилия сжались кулаки, Айдара затрясло, он сгрёб её за волосы и втащил в квартиру.
Ваня кинулся, вцепился в его ногу, закричал:
– Отпусти! Отпусти!
Своим маленьким кулачком он колотил обезумевшего великана, но тот не обращал никакого внимания. Айдар махнул рукой, и Тая лбом влетела в стену прихожей. Он закинул сумку внутрь и захлопнул дверь.
…
В квартире напротив мелькнула тень в глазке.
– Кто там? – крикнул недовольный старческий голос из глубины
– Да чурка этот какую-то шалаву тягает. – ответила сварливо старуха, закрывая крышку глазка.
– Может, полицию вызвать?
– Сами разберутся… – пробурчала она, залезая в давно не меняную постель.
…
Тая втолкнула сына в спальню, захлопнула дверь. Она привалилась спиной к полотну с полупрозрачной вставкой и сползла на пол. В зеркале напротив виден был силуэт Айдара, стоявшего с той стороны.
– Тай…
Он прислонился лбом к стеклу.
– Прости меня, пожалуйста… Я не знаю, что на меня нашло.
Тая покачала головой:
– Нет, Айдар, мы уходим.
Тень скорчилась, стала ниже. Он тоже сел, прислонившись к двери. Тонкое стекло разделяло их спины.
– Прости…
– Нет…
В эту игру можно играть вечность. Она не могла забыть его выпученные в бешенстве глаза, его руку в своих волосах, боль от удара об стену, который вышиб ей дух. Тут всё очень просто: нельзя прощать недопустимое, чтобы оно не стало обыденным. Как тигр, попробовавший человеческую кровь, становится людоедом, так и мужчина, ударивший женщину, уже не остановится. Сложно только в первый раз. А был ли он первым у Айдара?
Золотистый рассвет
Тая не заметила, как заснула, а проснулась так же, сидя на полу под дверью. Ваня спал рядом, положив голову ей на колени. За дверью тишина. Тая осторожно разбудила сына, прижала палец ему к губам, чтобы вёл себя тихо. Глупо, если б Айдар захотел, он в секунду вынес бы хлипкую дверь. Тая с опаской выглянула в коридор. Айдар в одних оранжевых шортах сидел на кухне и уныло пялился в кружку с чаем. На секунду он поднял глаза на Таю и тут же опустил их вниз, не сказав ни слова. С сыном за руку, Тая выскользнула из квартиры.
Было раннее утро, на площади Восстания солнце лизнуло розовым языком правую щёку Московского вокзала, и Тая застыла, не в силах сдвинуться с места. Её снова накрыло то самое ощущение нереальной инопланетности всего вокруг, которое она испытала, приехав сюда впервые. Но теперь она не была чужой.
– Ма-ам, – дёрнул её за руку Ваня, – мы едем домой?
Тая покачала головой. Она понятия не имела, что будет делать, если останется, зато точно знала, что сдохнет от тоски, если уедет.
– Нет, сынок, мы остаёмся, – ответила Тая и вбила в строку поиска:
"Петербург работа маркетолог"
…
Дрессировщик восхищённо хмыкнул:
"А что? Даже интересно. Ну, ты сама напросилась, привыкай."
Свистит хлыст, всхрапывает от боли Тая и скачет через препятствия, не зная, что за ними. Лучше страшно и больно, чем скучно и монотонно. No pain – no gain. Что такое боль для человека, который привык кайфовать от боли в ноющих мышцах, кому молочная кислота круче любого наркотика? Только предвкушение будущей победы.
Рассказ написан по реальной истории. Все имена изменены. Автор первого стихотворения Мандельштам, а второго сама главная героиня.
Если вам понравилась эта история, оставьте отзыв, поставьте оценку, поделитесь с друзьями
Оглавление
Нет цвета в серых буднях. В бесконечном хождении по одним и тем же дорогам. В унылом выборе между овсянкой и яичницей, сериалом и ток-шоу, дешёвой шоколадкой и школьной тетрадкой. Жизнь играет красками только когда смачным пинком под зад напомнит о своём существовании. О том, что она у тебя одна, и другой не будет. И ты летишь с отшибленным копчиком, в распахнутый в крике рот вливается свежий воздух, свистит в лёгких, бурлит в крови, заставляя сердце биться быстрее. В какой момент крик от боли в отбитом заду превратится в крик абсолютного счастья, которое ты не забудешь никогда? Без разницы. Жизнь – это боль, боль – это счастье, боль значит, что ты жив. Хочешь жить? Будь готов к боли, полюби её. Ничего не болит? Поздравляю, ты умер.
Тая не собиралась умирать, не для того её мама рожала. Она бежала по кругу как цирковая лошадь: то галопом, то усталой рысью. Лиц вокруг много, но все они по другую сторону барьера: расплылись в бесцветную массу и давно не вызывают интереса. Монотонное движение усыпило даже её дрессировщика. Он тихо посапывал на табуретке в центре арены, пальцы расслабленной руки касались песка в сантиметре от хлыста, который давно не жалил Таин потный круп. Зачем, если бежит сама?
А потом что-то случилось: перелез через барьер человек-гора. Настоящий Аю-Даг встал с берега и отрастил огромные лапищи. Тая затормозить не успела, врезалась грудью в каменный утёс. Она уткнулась носом в зелёный лес на его макушке, а он обхватил её шею и зарылся в спутанную гриву. Оба втянули запах друг друга, и он им понравился. А потом вскочил заспанный дрессировщик по имени Жизнь и взмахнул кнутом. Тая поскакала через ряды сидений, крича от боли и восторга, впереди мчался человек-гора и указывал дорогу. А в центре арены Жизнь с досадой бросила свой кнут: "Нормально ж бегала, что ей под хвост попало?"
…
Простая:
по шейко жать не пробовал? С хера ль велик изобретать?
Гайдар:
Ля ты умная. Жал 4 раза в неделю, пока плечи не нае@нул
Простая:
…ули делать, если мозг на трене не включаешь? На хрена вообще жать больше трёх раз в неделю??? [фейспалм]
Гайдар:
Может тренером ко мне пойдёшь, такая прохаванная?
…
Серый будень
8:30: клеенчатая скатерть, пробелы в холодильнике. Мамы нет, вдвоём на кухне делать нечего.
10:00: старый комп, запах трухи и краски для принтера, тусклые голоса вязнут в пыли
13:00: пластмассовый контейнер с остохреневшей варёной грудкой, кривая морда «как ты жрёшь это каждый день?»
16:00: два сваренных вкрутую яйца, без соли, два неродившихся цыплёнка желтеют в мусорке для бумаг.
20:00: комната, отблеск ламп накаливания в старой полировке. Тихая мама в телевизоре, молчаливый сын в телефоне.
8:30: продолжать?
Три раза в неделю Жизнь приоткрывает левый глаз. Тая приезжает в старый подвал с тусклым освещением. Здесь тренироваться дёшево, и владельцам приходится экономить свет. В обтягивающем трико она дёргает ручки грубо сваренных самодельных тренажёров, переругивается с самовлюблёнными культуристами за не вытертые лежаки. Парни смотрят в зеркала на свои мышцы и довольно улыбаются. Тая – на хват рук, положение локтей и скептически морщится. В зале пахнет потом, болью, металлом. Булькает мутный протеин в мятых полторашках. Тае хорошо. У неё такое счастье. Кто сказал, что оно хуже, чем боль от набитых татух или золотых нитей?
Тренировка кончилась. Ещё пару дней ноющая боль в мышцах будет напоминать о ней, как раз до следующей тренировки. Пот и боль… кайф… жизнь. Кто напрягался сильней, чем мог, а потом ещё чуть-чуть, и ещё полтора раза после «не могу», тот поймёт. Остальное – замазка безвкусная, без цвета и запаха. Опять заснул дрессировщик, ему скучно. Зря, упустил момент.
…
Якут :
Братия, 21 сентября в пабе «Харатс» сходняк. Все, кто хочет, пишите в личку. Жду вас в Питере.
Простая :
Братиев пригласили, а сёстры как же?
Якут :
Мадам, ну как без вас. Вас приглашаю особо
Гайдар :
@простая прям жду не дождусь, когда ты меня жать научишь
Простая :
Лечу, родной, только ради тебя и еду
…
Тая захлопнула ноутбук. Получилось слишком громко. Мама вздрогнула, сын поднял глаза от смартфона на целую секунду.
– Ма-ам, – протянула Тая, – присмотришь пару дней за Ваней?
– Чего за ним присматривать? Сам за собой пусть смотрит, не маленький, – проворчала мама, не отрываясь от экрана.
– Мам, я серьёзно. Мне уехать надо. Ненадолго, на выходные.
"Навсегда" мелькнуло в голове, мелькнуло и исчезло.
Мама обернулась, положила на стол "телевизионные очки"
– И… Куда?
– В Питер.
– А… Зачем?
– Мам, ну зачем ездят в Питер? Погулять по городу, в музей сходить, по каналам покататься.
– У тебя кто-то появился?
Голос у мамы немножко изменился, пара грамм надежды добавили пару градусов теплоты.
– Нет, – поспешила разочаровать её Тая, – просто хочу ненадолго сменить обстановку.
– А жить ты там где собираешься?
– Сниму койку в хостеле.
Мама закатила глаза к потолку и подумала, что неплохо б его побелить. Но вслух сказала:
– Ты вообще представляешь, сколько это стоит?
Тая представляла. Она расписала в заметке в своём телефоне все предполагаемые расходы: от пополнения карты "Подорожник" до оплаты за ночлег. И две кружки недорогого пива в "Харатсе" тоже посчитала.
А ещё она определённо и чётко представила, что будет, если она не поедет. Как сменится этот тягучий день новым, ничем не отличимым от старого, и чем дальше, тем больше понимаешь, что тебя нагрели и под видом жизни подсовывают что-то совершенно иное, дешёвое и безрадостное. Она бы упала на колени и завыла от безнадёги, но родные не поймут, поэтому Тая обняла маму за плечи и поцеловала в сухую кожу между разложенными на прямой пробор волосами.
– Мам, если я не поеду, я сдохну, и, кажется, это уже не фигура речи. – сказала она очень тихо.
Плечи под её пальцами поплыли, и Тая поняла, в каком напряжении они находились до этого момента. А мама подумала, что не может вспомнить, когда последний раз они с дочерью касались друг друга. Она похлопала дочкину руку:
– Езжай, доча, езжай, а то жизнь проживёшь и вспомнить будет нечего.
Сказала и надела «телевизионные очки». Сеанс окончен, не стоит привыкать, из инстинкта самосохранения.
Красное на камне
В 7 утра субботы Тая вышла из оренбургского поезда на стимпанковский перрон Московского вокзала. Её никто не встречал, Питер ещё не решил, нужна ему Тая или нет.
Это вам любой питерский понаех подтвердит: городу надо понравиться. Не примет – сгноит ближайшей зимой так, что или вены вскроешь или сбежишь из него в пофигистскую Москву. Вот столице ты безразличен: живи, крутись, деньги зарабатывай, она не переборчивая.
Тая об этом ещё не знала. Себе она решительно говорила: «я – только на выходные». И повторяла эту мантру чем дальше, тем чаще, чтоб убедительней звучало.
До паба «Харатс» от вокзала пол квартала, а до койки в дешёвом хостеле – пол Питера. Это для москвичей "ой, можно подумать", а для пензяка, привыкшего к кругостремительной компактности родного города "ни фига себе выселА". Тая не сдержалась, сходила на соседнюю улицу глянуть на место сбора. "Харатс" как "Харатс", в Пензе тоже такой есть, но вокруг…
Она понять не могла, и тем более не объяснила бы, какая роскошь в глубоких сочетаниях миллионов тонов серого под глубоким кобальтом низкого неба, и как может яркий кружок солнца не разбавлять светом сочный синий до обесцвеченного голубого.
Есть какой-то цвет в питерском спектре, который отсутствует в других городах. Увидишь его – заболеешь навсегда. Подсядешь.
"Братиш, мне б ещё разик, а? Я только погляжу. Приеду на пару денёчков. Да? Брателла, красавчик, дай обниму. Да, да, не любишь фамильярности. Спасибо, Питер!"
Тае не повезло. Её глаз оказался восприимчив. Это цвет… ну как объяснить… смесь томяще-жемчужного, как Морской Собор, и гламурно-шарового, как борта крейсеров, и суконно-чёрного, как матросская форма, и чуть оксида меди, и слегка облезшей позолоты сверху, а под ней гранит цвета свернувшейся крови. Представили? Нет? Нечего вам делать в Питере, поверьте, езжайте лучше в другой город, там веселее.
Тая зависла. Воздух цвета влажного камня вливался в её лёгкие, кружа голову. Она рассматривала брамантовы окна на третьем этаже дома, но что значит это слово она узнает позже. И тут рядом раздался стук. Тая вздрогнула.
– Вот здесь он и грохнулся! Р-раз и всмятку!
– Что, простите? – Вежливо переспросила Тая.
Справа от неё стояла дама в длинном чёрном пальто, слишком элегантная для плотного сивушного выхлопа. Она снова ударила каблуком в тротуар: