Многомирие: Колизей бесплатное чтение

Глава I. Между мирами

«Даже не знаю, что лучше: врезать ему и подраться или же слегка получить по морде самому и свести конфликт на нет?» – думал я, когда между мной и этим быдлом оказалась моя новоиспечённая жена.

Мы зовём доброту человечностью, а плохие дела – зверствами, вот только человек совершает зверства поболее самих зверей. Быть человеком – это проявить снисходительность, но быть мужиком – уметь дать в челюсть. «Мужчина» и «человек» во многих языках одно и то же слово – что поделать, такой вот исторический сексизм. Получается, правильное поведение в обществе – поиск баланса между добротой и агрессивностью. Шаг влево – мужлан, шаг вправо – тряпка.

В принципе, этот баланс можно назвать воинской доблестью. Когда-то суровые мужчины в латах, кольчуге (или что они там носили) жили и умирали по законам чести. Но сейчас, если подумать, всё это становится рудиментом кровавого прошлого. Воинская доблесть эволюционно устарела, и общество требует её лишь по инерции. Тюфяк с мозгами может стать большим начальником, а тестостероновый качок – его подчинённым. У первого будут красивая жена и дорогая машина, а у второго – алкогольная зависимость и ненависть к себе. А может сложиться и наоборот – всё в этом мире перемешалось.

Я не мужлан, не качок, не тряпка и не тюфяк. Хотя даже не так: я немножко мужлан и немножко тряпка. Да, звучит странно и не вписывается ни в какие стереотипы, но не будем сейчас вдаваться в историю моей жизни, я тут не мемуары пишу. Скажем так, я относительно неплохо сложённый молодой человек с вагоном комплексов из тех времён, когда сложён был плохо.

Да и внешне по мне нельзя сказать, что я суровый боец: неуверенный взгляд карих глаз, которые с моим образом жизни чудом не обзавелись очками; русые волосы, неумело уложенные набок как у школьного ботаника; еле проглядывающая бородка, что в мои двадцать четыре почти не хочет расти; идиотская, по словам Снежаны, рубашка. В общем, для ребят, которые пока ещё не успели выйти из каменного века и промышляют перераспределением благ и отбором их у других, я выглядел привлекательной мишенью. Хотя есть куда более интересные персонажи: любители поиграть мышцами. Но не всё так просто! Гопники ищут обогащения, их мотивы примитивны и продиктованы инстинктами выживания. Со второй категорией немного сложнее: эти ребята ищут самоутверждения в качестве лидеров. Факт, что они способны «ушатать вон того ботана», для них означает высокое социальное положение.

Конечно, у таких личностей нет определённой национальности, они есть везде. Но вы знали, что их русских представителей можно встретить даже в Риме? Вот так отправишься в медовый месяц в Италию, зайдёшь с женой в бар среди ночи – надо же вина выпить за наш союз! – как к тебе подходит такой типичный мужлан и на чистом русском спрашивает:

– Эй, ты чё на меня уставился, поц?

Удивительно, но у человека будто есть нюх на своих сородичей, иначе как он понял, что я русский?

Ты, само собой, сохраняешь самообладание – зачем тебе проблемы? – и спокойно отвечаешь:

– Простите, вы что-то хотели? Поверьте, я никак на вас не…

А он тебя перебивает:

– Слышь, ты чё, интеллигент, что ли? Дама твоя танцует, утырок?

Твоя дама, конечно же, влезает в разговор:

– Уйдите, пожалуйста. Мы отдыхаем.

Что его только раззадоривает:

– А мы тоже отдыхаем! Пусть твой хрен попробует меня прогнать, тогда и уйдём.

Я не люблю конфликты. Ладно, раз уж я тут душу изливаю, буду честен: я боюсь конфликтов. Мужик этот, конечно, не выглядел горой мышц – может, чуть крепче меня, но на его стороне была уверенность, а против меня играла моя же дурацкая мысль: «Медовый месяц бывает однажды за брак, а если этот чувак разобьёт мне нос или фингал поставит, плакали наши со Снежаной фотографии».

Но у меня не было выбора, и я встал. Самое сложное – изобразить уверенность, но, кажется, я более или менее справлялся.

– Слышь, ты, – я включил дублированный перевод с человеческого на его быдланский диалект. – Мы с дамой отдыхаем, понял? Удались… удалитесь… пожалуйста.

Я поплыл, не смог поддержать иллюзию уверенности, и с борзого напора плавно перешёл на жалкое верещание, у меня даже голос выше стал. Наверное, и в глазах страх читался.

– Так ты дерзкий, оказывается? – Он окинул меня взглядом. – А чё руки-то трясутся?

В общем, не буду вдаваться в подробности этой ситуации, которая однозначно войдёт в топ десять самых позорных моментов моей жизни. Ушёл я без фингала и с целым носом – так, щека слегка распухла. В принципе, о фотографиях можно было не беспокоиться, просто у лица на некоторое время появилась, скажем так, «рабочая сторона». А вот мой противник ушёл не сам, хоть моей заслуги в этом и нет – его просто увела охрана. Но врезать по зубам я ему всё-таки успел. В общем, вроде и сдачи дал, и сам особо не пострадал, а на душе погано всё равно. Медовый месяц начинался просто «прекрасно».

Конечно, настроение испортилось, и мы пошли в гостиницу сразу же, прихватив с собой недопитую бутылку вина. Алкоголь сделал своё дело, и часть ночи мы провели так, как и полагается молодожёнам. Потом моя жена заснула, а я, будучи в плену испорченного настроения и некоторых давних мыслей, так и не смог нормально отдохнуть. Всю ночь просто лежал с закрытыми глазами, иногда проваливаясь в короткую дрёму. Порой открывал глаза и смотрел в потолок.

В последний раз я смог заснуть, наверное, на час. А когда проснулся, в окно уже вовсю пробивался свет. Посмотрел на Снежану – она всё ещё спала.

«Везёт же ей», – подумал я.

Я протёр глаза и лениво встал с кровати. Мои ноги неспешно, шаг за шагом, обмерили небольшой номер. Казалось, что даже слишком маленький: такие отели не особо ожидаешь встретить в центре Рима. Хотя что я в этом вопросе понимаю? Я по наивности считал, что здесь будут одни «Хилтоны» да «Хаятты». Но оказалось, нет ничего невозможного и, если захотеть, получится сэкономить где угодно и когда угодно. Так мы и нашли небольшой отель «Лирика» на улице Марка Аврелия, который располагался совсем близко к Колизею. Конечно, по меркам среднестатистического отеля наш номер дешёвым не назвать, но если учесть расположение этого скромного заведения, цена была вполне приемлемой.

Кровать стояла прямо напротив окна. На стене висел не сказать что дорогой, но сносный телевизор. Стол, стул, кресло – что ещё нужно для комфорта?

Окна выходили на неприлично узкую улочку, а главная «достопримечательность», которую в них было видно, – это кафе напротив, почти скрытое за обильной листвой деревьев.

«Почему бы это не исправить? – подумал я. – Местные достопримечательности не так уж и далеко».

Я посмотрел на Снежану: она по-прежнему спала, что неудивительно, ведь ночь у нас выдалась бурной. Грустно вздохнул от осознания того, что поспать сегодня уже не смогу. Что-то помимо потасовки в баре  мучило в глубине души и не давало спокойно отдохнуть. Вернее, я знал, что именно, но не мог сформулировать. Мне нужен был свежий воздух, так что я надел свою «уродскую» рубашку, которую так люблю, джинсы, обулся в сандалии и отправился на улицу.

– Buongiorno, signore Anisimov![1] – поприветствовал меня администратор гостиницы.

Я совершенно не помнил, как его зовут, поэтому просто с доброжелательной улыбкой поздоровался в ответ и спешно вышел наружу.

Местность (ох уж эти европейские улицы-гробы!) располагала разве что к приступам клаустрофобии, потому я сразу устремился вперёд. Несколько минут пути по коридору из плотно спресованных домиков и пышных деревьев, поворот, ещё пара минут, и…

Вот она, главная достопримечательность этого города! Колизей – один из величайших памятников культуры и самый банальный аргумент в пользу Рима при выборе места для медового месяца. Конечно, мы здесь уже гуляли, но не хотелось упускать возможность лицезреть этот совершенно непримечательный, обшарпанный огромный кусок камня. Да, вы не ослышались: непримечательный, если судить о нём в отрыве от истории. Я не архитектор и не культуролог, и все эти классицизмы с минимализмами мне параллельны, какой-то особой красоты в них никогда не видел. То ли дело барокко – в Екатерининском дворце сплошная сказка. Но от Колизея всё равно исходило что-то величественное, монументальное. А уж сколько в нём истории, сколько спасённых и уничтоженных судеб! Что-то мне, правда, подсказывает, что вторых значительно больше, чем первых. Перед тем как двинуться дальше, я ещё несколько минут смотрел на амфитеатр и как мог проникался этой атмосферой, этими немного жуткими мыслями. Ведь за границей я оказался впервые, а финансы второго раза в ближайшее время не обещали, потому хотелось ловить каждый момент.

Да, как говорится, тяжела и неказиста жизнь московского лингвиста. Одного конкретного лингвиста – меня. Будь я попроворней, может, уже и стал бы серьёзным работником умственного труда, как того требует современный мир. Наверное, и сложностей особых не возникло бы, при знании-то нескольких языков живых и изучении одного мёртвого. Увы, интересы у меня преимущественно научные, а потому и с деньгами всё, мягко говоря, не очень. Думал найти работу, передохнуть от учёбы и пойти в аспирантуру на заочку, но не получилось ни того, ни другого, ни третьего. Так-то я даже репетитором пытался подработать, но с моими навыками коммуникации ничего не вышло. Достойной работы не подворачивалось, а на недостойной опять нужны коммуникабельность и стрессоустойчивость, что не про меня. А с моим спешным браком и погружением в бытовуху не вышло ни отдохнуть толком, ни поступлением нормально заняться. Вот и болтаюсь в воздухе до сих пор без денег и чётких планов на будущее. Тем более Снежана – противница моей научной карьеры, а огорчить её и бросить все силы на это даже как-то и неловко.

В общем, путешествия – удовольствие пока непозволительное. Но медовый месяц – веский повод посмотреть мир, особенно если родители платят. Тут главное – заключить сделку с совестью, ну или засунуть её куда подальше, кому уж как удобней.

Я и не заметил, как уже прошёл мимо Триумфальной арки и оказался в каком-то историческом саду – честно, не помню название, что-то там про Фарнеза и Палпатина или вроде того.

Внутри снова зародилось поганое чувство.

«Смогу ли я? Неудачник по жизни, которому приходится брать деньги на свадьбу и медовый месяц у родителей. Потяну ли я эту ответственность? Не хочется, чтобы моя семья еле сводила концы с концами. А ведь дальше – больше: в один прекрасный момент у нас появится ребёнок – и что тогда?»

Да, наконец-то я смог сформулировать проблему, которая не давала покоя: я трус!

Голова пошла кругом. Может, отравился, но скорее просто переволновался. Мне захотелось уединиться, отрешиться от этих людей, что ходили повсюду, так что я наплевал на такую мелочь, как газоны, и свернул с тропы. Я вдыхал свежий воздух полной грудью, наслаждался теплом и видами сада. В общем, как мог отвлекался на всё прекрасное и невинное. Даже вроде бы на удивление полегчало. В один момент промелькнуло странное, еле уловимое ощущение, будто воздух слегка изменился.

«Почему бы не погулять и не сделать круг?» – подумал я.

Дворами и улочками я шёл в сторону отеля. Хватит на сегодня толпы и громоздких памятников истории.

«Странно… Я что, заблудился?»

Проблем с ориентированием у меня никогда не возникало. Сейчас я должен был стоять на Марка Аврелия, но нашего отеля нигде не видел. По тихой, будто бы вымершей улице навстречу шёл одинокий человек в странной одежде. Вроде бы и майка как майка, и брюки как брюки, и ботинки обычные, но вот что-то в его наряде было непривычным. Да и кто надевает брюки под майку?

– Простите, синьор, – обратился я к нему по-итальянски. – Не подскажете, как пройти к отелю «Лирика»?

Мужчина усмехнулся.

– Говор у тебя странный, – ответил он. – Нет здесь нигде такого отеля.

Человек ушёл, а я остался в оцепенении.

Он говорил на смеси итальянского и… латыни.

Итальянский, конечно, прямой наследник мёртвого языка. Звучало это непринуждённо, как смесь русского с украинским, эдакий суржик, но… Господи, он реально подмешивал к своей речи латынь! Язык, на котором многие столетия уже не говорит никто, кроме Папы Римского. А на него этот человек не был похож ни капли.

Я решил воспользоваться GPS, но сигнала не было. Давно ли в европейских столицах начались проблемы со спутниковой связью? Посмотрел на «палочки» – они пропали все до единой.

Тогда мне в голову пришла сумасшедшая мысль. Но так как более адекватного объяснения происходящему не нашлось, я решил её проверить и сломя голову побежал по улице. Мимо проехала машина непонятной марки, затем ещё одна. Улица определённо была знакома, но вот дома… дома немного другие, какие-то слишком новые и чересчур пёстрые. Ещё люди в странной одежде, и…

«О господи…»

Колизей был как новенький, целый и ухоженный чуть ли не до блеска, будто вчера построили. Вокруг него развевались красные флаги с незнакомым гербом в виде золотого орла, под которым красовалась надпись «S. P. Q. R.». Рядом возвышалась гигантская статуя мужика с чем-то вроде короны на голове. Я был готов поклясться, что этого монумента раньше здесь не было. Да и вообще весь район выглядел иначе. Тут же я осознал, что и тот сад в какой-то момент показался другим. Мы не фиксируемся на мелких нелогичностях, и я просто прошёл мимо, не обратив внимания, но теперь масштаб странности ситуации стал колоссальным.

Моя сумасшедшая мысль всё-таки оказалась правильной. Италия загадочным образом превратилась в Римскую империю. Или республику.

Вопрос, империя это или республика, оставался открытым, но то, что я тронулся умом, не вызывало ни капли сомнений. По иначе размеченным улицам ездили другие машины, ходили люди в другой одежде и с другими причёсками, разговаривали по другим телефонам. Всё было таким знакомым и таким чужим.

Голова опять закружилась, а тело впало в ступор.

«Что происходит? Мне вчера что-то подмешали в баре? Да нет, уже много времени прошло. Тот дуболом отбил мне мозги? Интересно, а на фоне стресса бывают галлюцинации? Свадьба – это стресс, однозначно стресс. Но не до такой же степени!»

На мгновение у меня помутилось в глазах. Сейчас я склонялся к варианту с наркотиками.

«Или это от нервов?»

– Верните всё как было, – прошептал я, а потом закричал: – Верните всё как было, чёрт!

Люди стали оборачиваться на меня, глядя как на психа. В общем-то, они были правы, я действительно псих. Нормальные люди альтернативных миров не видят.

В полной растерянности я пошёл вперёд и стал озираться: повсюду стояли лавочки да магазинчики. Я остановился возле палатки с прессой и, подобно Марти Макфлаю, стал высматривать год на газете.

«И на кой чёрт мне сдался год? Для античности здесь многовато машин и мобильных».

Месяц совпадал, а за ним следовал, очевидно, год: MMDCCLXXII AUC[2]. Моих знаний в области римских цифр пока хватало лишь на то, чтобы понять, что сейчас две тысячи сколько-то там второй.

«AUC – это что такое, интересно? По логике, наверное, что-то типа «нашей эры». Если здесь, конечно, летоисчисление от Рождества Христова, что не факт. Две тысячи? Похоже, что вариант с будущим, в котором Рим стал независимым государством, отпадает. Если только это не произойдёт в ближайшие годы, что очень маловероятно. Ну или если они не взяли какую-то совсем неочевидную точку отсчёта».

Я немножко отвлёкся, но паника стала возвращаться.

Что делать, если оказываешься в другой реальности? К такому никто не готов, и плана вменяемых действий просто нет. Так что мне оставалось лишь щипать себя в надежде, что я сплю, – было больно. Впрочем, кто сказал, что во сне нельзя испытать боль? Книги да кино?

«Только бы проснуться поскорей…»

Но для сна всё выглядело слишком реальным и осязаемым.

– Эй, ты! – раздалось у меня за спиной.

Я повернулся и увидел человека в чёрной форме. Незнакомая символика, никаких надписей, но, очевидно, это была форма. Тем более я заметил на ней погоны с двумя орлами.

– Прошу предъявить документы, – сказал он.

– Ты кто? – спросил я.

В латыни множественное число в отношении одного человека не употреблялось. Вопрос был лишь в том, применимо ли это к современному мёртвому (но живому) языку. Так или иначе, я предпочёл выглядеть бестактным, нежели идиотом.

– Тессарий корпуса вигилов Марк Домиций Скавенгер, – спокойно представился он. – Тебе придётся пройти со мной.

«Какие ещё вигилы? Чёрт его знает, но выглядит и говорит он как полицейский», – подумал я.

– А что я сделал? – стал я недоумевать.

Ответом был крепкий захват. Из стоявшей рядом служебной машины, которую я заметил только сейчас, вышел ещё один блюститель закона, и вместе они усадили меня на заднее сиденье. Через мгновение машина уже тронулась. Попытки выяснить, что происходит, оказались безуспешными: в ответ они лишь молчали.

Что вполне предсказуемо, меня привезли в участок и затолкали в кабинет к местному участковому. Это всё, конечно, условно, ведь я так и не выяснил, как они здесь называются, но выглядел этот полный мужик лет сорока главным вигилом на районе. Кабинет был оформлен не иначе как в стиле минимализма: бежевые стены, окно, шкаф, деревянный стол посередине, вокруг которого стояли два стула. На одном из них сидел мой будущий собеседник, на другой усадили меня.

– Здравствуй, Карл Вернер, – сказал он. – Присаживайся.

– Меня явно с кем-то перепутали, – стал объясняться я, садясь напротив. – Я…

– Документы давай сюда, – перебил «участковый».

Я обречённо достал загранпаспорт и положил перед своим мучителем. Вигил открыл его и в недоумении посмотрел мне в глаза.

– Святослав Анисимов?

– Да, я… – начал было объяснять я.

– Руссиан Федератион? – перебил меня вигил. – А что, есть такая страна? Если это, конечно, страна, потому что я в твоих документах ни слова не понимаю.

И тут стало ясно: это конец. Нет никакого английского. А если и есть, то он не использует латинский алфавит. А если использует, то не является интернациональным и никаких международных документов на нём не печатают. Но я решил не сдаваться.

– Да, есть. Такое большое пятно на карте Евразии.

Я опять пытался звучать уверенно, но не вышло. Мой голос дрожал, а глаза бегали. Вигил рассмеялся.

– Ты серьёзно? Не такое уж оно и большое, если ты о России. И да, с каких пор Российская империя стала федеративным государством?

Я не нашёлся что ответить. Слишком много новой информации за несколько секунд.

«Россия – маленькая страна, гордо именующая себя империей. Там, наверно, сейчас и свой Пётр Первый есть, отслеживающий последние писки римской моды».

– Если уж хочешь подделать документы, – продолжил вигил, – обращайся хотя бы к проверенным людям, а не… к шутникам. Неужто документов никогда не видел, а, Вернер? Даже обложка странная.

– Пожалуйста, отпустите меня. Это всё какая-то ошибка, правда.

– Ага, размечтался. Гайберий, зайди!

В кабинет вошёл очередной человек в форме.

– В камеру его.

Он грубо схватил меня и повёл в неизвестность. Я не сопротивлялся. Всё равно это не помогло бы.

[1] Доброе утро, господин Анисимов! (итал.)

[2] 2772 год от основания города (ab urbe condita (лат.)).

Глава II. Трудности гладиаторского быта

В камере было темно и сыро. Благо она оказалась одиночной и никакая опасность мне не грозила. Это место представляло собой длинный коридор со множеством маленьких камер по обе стороны, в которых сидело по одному-два заключённых. Передо мной закрылась старая ржавая решётка. Никогда не испытывал клаустрофобии, но сейчас эти грязные обшарпанные стены, погружённые в полутьму, давили на меня. В соседних камерах сидели весьма неприятные на вид личности , и я решил собрать волю в кулак, отбросить панику и повести себя по-умному: сделать вид, что сплю, и слушать их разговоры, изучая особенности местной речи. Было не так сложно: немного латыни, немного итальянского, немного новых для меня корней да суффиксов, которые понять по контексту было достаточно просто. Удивительно, как вовремя я взялся изучать латынь. К этому моменту у меня был достаточно широкий словарный запас, чтобы понимать речь местных. В последнюю очередь я ждал, что эти знания понадобятся в быту. Хотелось, конечно, сделать заметки в телефоне, вот только у меня было уже мало зарядки, а на существование в этом мире USB-кабелей я не рассчитывал.

– Что это? – спросил один из вигилов, когда достал из моего кармана недорогой мобильник на «Андроиде» при обыске.

– Похоже на телефон, – ответил его коллега.

– Странный какой-то.

– Он же немец. У них там всё странно. Варвары, что с них взять?

– Это не телефон, – я решил воспользоваться их непониманием ситуации. – Это книга. Можно, я её оставлю?

– Электронная книга, значит? – вигил с интересом покрутил телефон в руке. – Лярва с тобой, забирай.  Книжки у нас не запрещены, а на электронные чёткого регламента нет.

Так я сохранил свой смартфон, вот только решил пока его выключить. Сейчас я лежал на нарах с закрытыми глазами, слушал разговоры криминальных элементов да теребил в руке выключенный мобильник. Помимо прочего, выдалась минутка и собраться с мыслями. Теория о том, что я сошёл с ума, моему выживанию никак не помогала. Поэтому я пришёл к двум выводам: либо произошёл временной парадокс, либо я попал в параллельную вселенную. По крайней мере, моей фантазии хватило лишь на это.

«Параллельную ли? Параллельные линии не пересекаются».

Для начала, конечно, надо было как-то выбраться из тюрьмы, а потом уже думать о возвращении домой. Машины времени у меня не было, и если что-то произошло с таймлайном, это явно не в моей власти. А значит, оставалось сосредоточиться на варианте с другой вселенной. Выход казался простым: пройтись той же дорогой, которой я гулял, только наоборот. Если где-то там есть загадочные магические врата между мирами – они должны вернуть меня обратно.

«Ну почему в книгах и фильмах иные миры прячутся в шкафах и за всякими физически осязаемыми дверьми, а в реальности всё вот так? Я даже не понял, в какой момент в другом мире оказался».

Здесь было жутко холодно. Неловко об этом говорить, но я до ужаса мерзлявый, так что простуда мне была обеспечена. Уже слегка першило в горле, а я всё лежал и слушал голоса. Здесь были и напившиеся бомжи, и воры, и даже один убийца – хорошо хоть его посадили отдельно ото всех.

– Нечего было лезть на меня, – ворчал он.

Сиплый и, видимо, слегка пьяный мужик спокойно рассуждал о том, как несколько часов назад прирезал друга в пьяной потасовке. Вот так нравы у местных. Впрочем, в нашем мире такая извращённая мораль тоже встречается нередко.

«Какой же латыни я здесь наберусь? С такими познаниями я буду говорить с местными как конченое быдло».

– Вы не понимаете, – застонал вдруг один из бомжей. – Вы все ничего не понимаете.

– Заткнись, придурок, – рявкнул кто-то в ответ. – Опять ты за своё.

– Я видел. Я видел своими глазами погибший Рим. Всё наше величие стало лишь кормом для туристов.

Я подскочил с нар и нашёл глазами говорящего. Это был грязный полуседой пятидесятилетний мужчина. Кажется, все принимали его за сумасшедшего, вот только для меня он был самым адекватным из встреченных здесь людей, ведь он говорил о моём доме. Или ещё о каком-то мире, похожем на мой дом.

– Где? – спросил я. – Где ты это видел?

– Там, в Саду Вергилия на Палатине, проход между мирами.

Название сада было незнакомым и знакомым одновременно – про Палатин там что-то однозначно упоминалось, так что это явно был тот самый сад, в котором я гулял в момент телепортации. Вот только имени Вергилий в его названии я не припоминал.

– О, наш шизик друга себе нашёл? – усмехнулся кто-то. – Этот псих постоянно бегает по улицам и орёт про гибель Римской республики. И вечно попадает сюда. Хотя то же и про меня можно сказать.

– Ты тоже бегаешь и орёшь? – Кто-то попытался съязвить над моим непрошеным собеседником.

– Остряк, да? – ответил он. – Тоже постоянно вяжут меня и в эту помойку кидают. Кретин.

– Ты туда попал случайно? – продолжил спрашивать я бомжа, не обращая внимания на навязчивых комментаторов.

– Да. Пьяный был, искал, где упасть вздремнуть. Короче, просыпаюсь, а вокруг чё-то всё как-то изменилось. Обратно меня Странник притащил.

– Странник?

– Ну, так он представился, прозвище его. Говорит, так его друзья зовут.

– Поэтичное прозвище. – Я усмехнулся.

– И не говори! – Бомж махнул рукой. – Мужик добрый, привёл меня к себе домой, отпоил чаем. Спать, правда, не оставил, сказал, что это негигиенично. Говорит, я перепил и мне всё померещилось. Но я проверил заново, прошёл там ещё раз, и снова в том мире оказался. Вернулся – опять здесь. Это проход! И этот Странник как-то с ним связан.

«Да уж, какой нормальный человек будет называть себя Странником?»

– Ну, всё, теперь у нас двое чокнутых, – послышалось со стороны.

– Где найти этого Странника? – спросил я.

– Юпитер его знает, я же бухой был, не помню ни хрена. В каком-то подвале мы были, около огромной такой территории, перекрытой забором. Склады, что ли, какие-то.

– Эй, дурик, – заговорил парень в камере напротив.

– Это ты мне? – спросил я.

– Да кому же ещё? За что ты сам здесь?

– Меня с кем-то перепутали.

– Я чего и спрашиваю, лицо у тебя знакомое какое-то.

В конце коридора гулко хлопнула дверь, застучали вразнобой ботинки. Вскоре у моей клетки оказались трое вигилов. Один из них открыл камеру и громко приказал:

– На выход!

Я тупо смотрел на них пару секунд, потом встал. Они резко и грубо схватили меня под локти и повели по коридору.

– О-о, похоже, у тебя проблемы, – сказал мой последний собеседник.

– Куда меня отведут? – спросил я.

Ответа не последовало ни от кого.

Далее – машина, но в этот раз посерьёзней: небольшой чёрный автозак. И вот тут-то стало по-настоящему страшно. Меня закинули в машину так, будто я мешок с картошкой, заперли и повезли чёрт знает куда. И вот тёмная камера участка сменилась тёмной камерой автозака, в котором даже негде было сесть. Я опустился на корточки и стал залипать на маленькие полосы света, которые прорывались сквозь некрупное решётчатое окно. Этот свет был как луч надежды на моё спасение: такой же маленький и неосязаемый, тщетно сражающийся с тьмой.

«Хорошего исхода мне, кажется, ждать не придётся».

Сложно было собраться с мыслями. Меня всего трясло, но уже не от холода. Хотелось кричать, но и закричать было страшно. Будто засунули в рот невидимый кляп, а потом связали и бросили к змеям: я не мог ни вырваться, ни позвать на помощь, а опасность моего положения продолжала расти по экспоненте. То, что я до сих пор не колотил по стенкам машины, было просто чудом: я достаточно нервный и импульсивный человек, и обычно сложные жизненные ситуации доводят меня до психоза. Что ж, ступор от невероятности происходящего оказался сильней, и это, пожалуй, было временным эффектом. Рано или поздно я должен был свыкнуться со всем этим и вернуться к привычному поведению.

Ехали мы медленно. Мне очень хотелось понять, что же происходит: куда мы едем, кто такой Карл Вернер и почему все меня приняли за него.

– В чём я виноват?

Ответом была тишина.

– Куда меня везут?

Кто-то в салоне усмехнулся, после чего риторически спросил:

– У тебя так много вариантов, Вернер?

– И всё же, – обречённо попросил я. – Я сегодня несообразительный.

– В амфитеатр Флавия. Куда же ещё?

Я сказал, что при виде машины мне стало по-настоящему страшно? Нет, вот теперь сердце ушло в пятки и далее в неизвестном направлении.

«Амфитеатр Флавия? Это же… это…»

– Колизей?! – сорвалось с языка.

– Ну да, – растерянно ответили мне из кабины. – Немаленький[1]. Какая же всё-таки у тебя кривая латынь, Вернер.

Видимо, здесь Колизей привычного названия не получил.

«Кто и когда его вообще так назвал? Знал бы я историю так же хорошо, как языки… Хотя какая уже, к чёрту, разница? Колизей, амфитеатр, плаха – всё одно».

Я робко посмотрел через решётку, в которую виднелось лобовое стекло. И стал недоумевать: мы проезжали мимо Колизея, в сторону не пойми откуда взявшегося возле него здания, огороженного высоким забором с колючей проволокой. Очевидно, это была тюрьма.

«Так про Колизей – это была шутка или что?» – мысленно понадеялся я.

Машина остановилась уже за забором. Дверь клетки на колёсах открылась, и двое вигилов с силой выпихнули меня наружу. Они повели меня по территории, третий же вигил остался в кабине автозака.

Вокруг сидели на скамейках и занимались спортом люди, преимущественно забитые татуировками. Кто-то провожал меня заинтересованным взглядом, кто-то – безразличным, кто-то – прямо хищным, а кому-то вообще не было до меня дела. Все одеты, похоже, в свою повседневную одежду, но сомнений уже не оставалось: это тюрьма. И вели меня в сторону большого серого трёхэтажного здания.

Конвоировали меня прямо так, без наручников, под дулами пистолетов, но в тот момент я абсолютно не придал значения этой странности, ведь внимание моё было сосредоточено на совершенно других вещах.

Внутри меня встретили запах пота и прелости, пыль в воздухе и серые-серые стены. Настолько серые, что от одной лишь этой серости здесь хотелось повеситься; такие же ободранные поверхности, как и в камере в участке; такие же ржавые решётки. Всё здесь было очень похоже на то, что мне пришлось увидеть прежде, разве что света больше. А ещё говорят, что в России плохие тюрьмы. В наших я не был, но едва ли там хуже. Атмосфера здесь была гнетущая. Если суммировать всё, что я уже видел, напрашивается один несложный вывод: к преступникам здесь относятся как к зверью.

Заключённые тюрем везде примерно одинаковые. Не то чтобы мне приходилось в жизни видеть зэков, но порой встречал как бывших, так и будущих. Нет, они все разные, но есть наборы стандартных типажей. Вон лысый детина, забитый татуировками. А вот молодой худощавый парень с потерянным лицом: такие попадают сюда по молодой глупости, ломая себе всю жизнь. Может, марихуаной торговал или чересчур сильно засадил в висок другу в пьяной потасовке. Впрочем, местных законов я не знал.

Но меня вели в другой блок, в котором находились совершенно иные люди. Если до этого мне попадались разобщённые кучки зэков по три человека, то здесь за одним широким столом посреди одной большой камеры дружно сидели шесть человек и играли во что-то похожее на карты. Выглядели они совершенно безобидными, даже милыми, а в глазах их читались грусть и отчаяние в разных соотношениях.

– Наслаждайся компанией, Вернер, – сказал один из моих мучителей, после чего они ушли, оставив меня стоять посреди зала.

Несколько секунд новые сокамерники молча рассматривали меня с некоторым напряжением.

– Ты не Вернер, – с подозрением произнёс один из заключённых.

«Слава тебе господи!»

– Теперь объясните это им, – не то с иронией, не то с просьбой ответил я.

– А толку? – спросил он. – Ты действительно похож на Вернера.

На вид ему было лет тридцать, но кое-где проступала седина, а лицо украшали шрамы. Широкие плечи, рост за два метра. Но при всём пугающем виде у этого парня были очень добрые глаза – добрые и уставшие. Он отложил карты, подошёл ко мне и спросил:

– И как же тебя зовут?

– Святослав, – ответил я. – Друзья называют Святом.

– Русский? – послышалось из-за стола. – Земляк. Я тоже.

Среднего роста блондин говорил на чистом, хоть и с лёгким акцентом, русском языке, что не могло не радовать.

– Русский, – ответил я и осознал, что совершенно не знаком с историей альтернативной России, а это могло стать проблемой.

– Ну и славно, вам с Петром веселее будет! – бодро сказал первый. – А то он один у нас из России… остался.

После этих слов он слегка замялся, потом хотел сказать что-то ещё, но я его уже перебил:

– Я не планирую здесь задерживаться, ни с Петром, ни с кем-то ещё. Я ведь не Вернер, так? Мне нужно это как-то доказать!

Полуседой молодой человек тяжело вздохнул.

– Попробуй, конечно. Только никто тебя здесь слушать не станет, поверь мне. Но пока ты в любом случае здесь, будем знакомы. Я Вилберт. – После он провёл рукой по остальным заключённым. – Это Йохан, Харман, Зигмунд и Ганс.

Тут-то меня и осенило.

– Рим воюет с Германией? – спросил я.

Кто-то засмеялся, а кто-то бросил на меня косой взгляд. Вилберт был среди первых. Пётр оказался ближе ко вторым.

– Ну ты и шутник, – сказал Вилберт. – Нет, конечно, мы просто так здесь сидим.

– Мне казалось, после Второй мировой войны крупные державы не завязывают масштабных конфликтов, – попытался оправдаться я, но сделал только хуже.

– После какой мировой войны? – спросил Вилберт. – А что, была первая?

Вот так парой фраз я загнал себя в угол. Теперь у них было два варианта: либо я дурачок, либо издеваюсь над ними. И оба эти варианта ставили меня отнюдь не в лучшее положение. Надо было срочно дать им третий, и я не нашёл оправдания лучше, чем:

– Простите, у меня голова набекрень. Очнулся в саду неподалёку от амфитеатра с кашей в голове. Ничего не помню… кроме имени и каких-то обрывков общих знаний. И… видимо… историй из фантастических книжек.

– Ага, конечно, – саркастически сказал Зигмунд.

Но, похоже, для остальных мой ответ прозвучал достаточно убедительно.

– Рим воюет со всеми, кого не получается прогнуть на уровне дипломатии и экономики, – сказал Пётр. На вид ему было лет сорок. Грязное тело подчёркивало природную белизну волос, и хоть ростом он был невысок, выглядел крепче всех этих немцев. – Периодически те или иные страны пытаются нарушить однополярный миропорядок. Девять лет назад были мы, теперь Германия. А военнопленные отправляются сюда, во Флавиеву тюрьму. Это путь в один конец. Тюрьма – амфитеатр – смерть. Карл – молодец, он сумел сбежать. Но вот только тебе не повезло. Вы с ним почти как две капли воды.

Однозначно, я теперь был гладиатором. По телу пробежал холодок. Хотелось биться кулаками в дверь и кричать, что это всё ошибка.

«Это же ошибка. Ошибка. Я не должен быть здесь. Да я оружия в жизни не держал! Тем более меч, или на чём тут они сражаются? Он же тяжёлый! Из холодного оружия у меня в руках бывал только нож, и нападал я с ним только на хлеб».

Я должен был собраться, хоть это было и сложно. Я решил, что надо задать как можно больше вопросов, даже на первый взгляд бесполезных, ведь знание – лучшее оружие, и ключ к выживанию мог крыться в любом из их ответов. Я вспоминал всё, что когда-либо слышал и читал о гладиаторских боях, и у меня достаточно быстро возникли вопросы. На фоне нервов я стал тараторить:

– А почему он сбежал? Ведь в гладиаторы всегда даже свободные люди подавались. Здесь же огромные деньги вертятся. Это шанс выкупить свою жизнь… да ещё и богачом уйти… или нет?

– Тише, тише, а то сердечный приступ тебя убьёт раньше арены, – сказал Харман. Он был высоким и слегка полноватым, а его лицо – ещё свежим. Харман явно оказался здесь недавно, но по глазам и голосу уже чувствовался разлом где-то внутри. – Память твоя, похоже, на уровне школьных учебников истории сохранилась. Так было до Века Перемен, когда Рим освободил рабов. Многие со временем перестали участвовать в боях, а поток финансов в амфитеатрах сильно уменьшился. В итоге всё пришло к тому, что есть сейчас. Мы пушечное мясо, приговорённое к боям. Мы помираем и радуем публику, ничего с этого не имея. Свободные участники представляют меньшинство, но получают они деньги немногим выше средней зарплаты в Риме. Это маргиналы и маньяки, нормальные-то люди хорошо зарабатывают с куда меньшим риском для жизни. А приличные деньги получают только редкие уникумы, набирающие высокую популярность, и зачастую это вообще заключённые. Они-то для публики поинтересней будут, все такие противоречивые, с легендами. В общем, маргиналы, маньяки и сидельцы. Вот такой здесь колорит. Добро пожаловать.

Я уже даже не чувствовал былой боли в горле. Внутренняя паника достигла пика. Но я сконцентрировался и продолжил:

– А как же христианская церковь? Она не выступает против боёв?

Тут с удивлением на меня вытаращились уже все.

– Эм… ну… выступает, – растерянно ответил Пётр. – Только кому есть дело до проеврейского культа?

Это был дурдом. Стало ясно, что христианство здесь не смогло основательно пустить корни, оно было лишь одним из множества религий, а потому ничего не могло поделать с кровавыми развлечениями римлян.

Несколько раз проходил разные формы теста на темперамент, и по ним я то флегматик-сангвиник (жуткое сочетание, да?), то флегматик-меланхолик. Но если честно, в стрессовых ситуациях я обычно мутирую в холерика. Сейчас был такой стресс, что мой внутренний холерик вышел из-под контроля и пошёл вразнос. Я заговорил громко и быстро:

– Так, и в кого тут верят? Юпитер? Зевс? Будда? Летающий макаронный монстр?

– В кого хотят, в того и верят, религий много, только какая разница? – ответил Пётр. – Неужто ты и это всё забыл? Сам-то ты христианин, что ли?

– Вроде того.

Я стал ходить из угла в угол и думать.

«Что делать? Доказывать, что я не Вернер? Я буду это делать, обязательно буду, но что это даст? Пожалуй, ничего. Бежать? Ага, сбеги отсюда. Но этот Вернер же смог! Хотя кто он и кто я?»

Когда мои эмоциональные батарейки сели, я просто упал на ближайшие свободные нары и уставился в потолок.

– Э, как тебя колбасит-то, – подметил Пётр на русском. – Сражаться, очевидно, ты не умеешь…

Я помотал головой.

– Плохо, потому что завтра у тебя бой, – добил он меня уже на латыни.

Я аж подскочил с нар.

– С кем?!

– Никто не знает до самого выхода, – сказал Вилберт. – Возможно, со мной. Или с Петром. А может быть, с кем-то из свободных.

– Пойдём. – Пётр встал и хлопнул меня по плечу. Да, парень очень крепкий. Синяк, наверное, останется. – Потренируем тебя.

Тренировочный зал оказался ещё просторней. Комната где-то десять на десять метров, всё тот же старый обшарпанный бетон, но вот под ногами внезапно оказалась резина. В углу лежало два коротких меча и два прямоугольных слегка загнутых щита с изображением римского герба. Я видел эти щиты на картинках, они были подобны тем, что сейчас обычно использует полиция, но мне они помнились куда более крупными. Эти же щиты были чуть меньше моего туловища, а меня не назвать особо высоким парнем.

– Когда-то эти щиты были огромными, – будто прочитал мои мысли Пётр, очевидно, поймав мой взгляд. – Сейчас они достаточно маленькие и лёгкие, чтобы сражение было динамичней и напряжённей.

– Что, гладиаторы так и сражаются на мечах? – неуверенно произнёс я по-русски, надеясь на то, что различий между моим русским и местным не особо много.

– На разном оружии, – ответил Пётр. – Мы – да, на гладиусах[2].

Он поднял с пола щит и гладиус, я последовал его примеру. Короткий меч, длина которого не достигала и метра, был лёгким и удобно лежал в руке. Лезвие, покрытое хитрым узором, в который вплеталась аббревиатура «S. P. Q. R.», было отполированным, блестящим и гипнотически красивым, но затупленным. Тонкая рукоять имела впадины под пальцы, чтобы удобно ложиться в ладонь, и заканчивалась более широким красным шариком. Что сразу бросалось в глаза, так это отсутствие гарды, защиты для руки, к наличию которой все мы так привыкли благодаря различным фильмам, играм и иллюстрациям. Я понимал, что она и не нужна в такого рода боях, ведь это не фехтование, и обороняться здесь нужно щитом, а не скрещиванием мечей; просто было непривычно. Сам щит был прямоугольным и слегка выпуклым. Его кроваво-красную поверхность украшали похожие золотистые узоры, а по центру всё тот же гордый орёл с герба сидел на всё той же надписи «S. P. Q. R.».

– В твоём случае главное – не столько умение драться, сколько, – Пётр замахнулся на меня гладиусом, остановив его в миллиметре от лица, – умение вовремя закрыться щитом.

Я резко отпрыгнул от острия меча, да так, что упал на свою пятую точку.

– Но тебе и этому, похоже, ещё учиться и учиться. Я здесь девять лет, земляк. В мои тридцать у меня всё тело изрезано шрамами, а сам я удивляюсь, как ещё не поседел подобно Вилберту. Я прошёл через тысячи боёв и могу сказать одно: почти всех, кто полёг на арене, убила недостаточная подготовка. Не стечение обстоятельств, не опасные враги, а собственные ошибки. Если ты выйдешь на бой с кем-то из добровольцев, тебе конец. Они тренировались годами, а кто-то и десятилетиями. За один вечер тебе не помогу даже я.

Я говорил, что Петру на вид было лет сорок? Нет, это не ошибка. Страшно было представить, сколько нервных клеток потерял этот человек за девять лет здесь. И это ещё не считая войны, через которую он прошёл.

Меня немного напрягало, что человек с таким кровавым багажом за спиной был настолько уверен, что не сможет мне помочь.

– Зачем же ты взялся меня учить? – спросил я, поднимаясь на ноги.

– Хочу дать тебе шанс. Ты же здесь по ошибке. Не научу драться – хоть помогу пожить подольше.

Вот так вот. Я должен был умереть на арене, и передо мной стояла лишь одна задача: проснуться на следующий день. Отложить неминуемую судьбу, просто прожить чуть дольше. Ничего не оставалось, кроме как принять это.

– Спасибо, Петя. Ну что, не будем тянуть?

Он учил меня до самой ночи. Лязг мечей отражался от голых стен тренировочного зала, сливаясь в единый непрерывный гул. Порой я чувствовал, что больше не могу, и хотел сдаться, но мысль о скорой смерти давала второе дыхание снова и снова. Моя реакция заметно улучшилась, я знал базовые приёмы и был способен успешно их отражать. Пётр оказался талантливым учителем, и теперь я мог даже перейти в нападение, хоть и навыки эти помогли бы разве что против другого новичка. Обезоружить врага, обмануть его рефлексы, лишить главных козырей – это всё то, чего я ещё толком не умел, но держал в голове, что это и есть залог победы.

И самое главное – забыть, что передо мной человек.

Многие ли из вас способны на убийство, пусть даже ради собственного спасения? Все мы понимаем, что не сможем после этого спокойно спать. У меня же стоял выбор между сном беспокойным и сном вечным.

Одно я знал точно: если смогу вернуться отсюда живым – жизнь буду ценить ещё больше, и свою, и чужую. Только побывав на грани жизни и смерти, начинаешь понимать, насколько хрупка твоя жизнь. Только убивая, начинаешь понимать, насколько ценна жизнь человека.

Одни убивают ради самообороны, другие – из корыстных целей. Не знаю насчёт вторых, но первым потом точно живётся несладко.

«Смогу ли я после этого жить прежней жизнью?»

Хотя о чём это я? Мой дом теперь здесь. Прежней жизни уже не будет.

Прочно сцеплять ноги с землёй. Парировать удары. Попытаться предупредить атаку врага. Когда в руке гладиус, решают колющие удары. Не рубить голову соперника, а пронзать его горло насквозь. Прессовать щитом, прижимая оружие противника к его собственному телу, и не позволять надавить подобным образом на себя.

Забыть увиденные фильмы с красивыми боевыми стойками и ударами. Щит должен закрывать меня всегда. Не размахивать мечом попусту: каждый удар должен быть на поражение.

Пот стекал с меня даже не ручьём, а самым натуральным водопадом. Руки и ноги отваливались, а сердце колотилось так, будто хотело пробить рёбра. Самым глупым советом было «не волноваться». Я волновался уже сейчас, и даже страшно было подумать, какой невроз у меня будет завтра.

Но нервничать нельзя. Нервы вызывают скованность движений и тремор. Ни то, ни другое мне на пользу не пойдёт.

– У нас бутылка припрятана, – полушёпотом сказал Пётр. – Бандиту из соседнего блока тайком принесли родные, а мы у него её за сигареты выменяли, пришлось хорошенько поторговаться. Глотнёшь перед боем.

– Едва ли тут поможет один глоток, – выдавил я в ответ.

Мы потные сидели на полу, оперевшись о стену, и говорили с перерывами на одышку (моя, само собой, была куда сильнее).

– Как самочувствие хоть? – спросил Пётр после небольшой паузы.

– Как огурчик… маринованный.

Мой репетитор по выживанию посмеялся.

– Скажи спасибо, что Вернер не был бестиарием, – сказал он.

– Кем? – переспросил я.

– Бестиарием. Все гладиаторы делятся на мурмиллонов – это все мы, димахеров, эквитов, цестов и бестиариев. Последние – самые крепкие, сражаются с животными. Публика любит это дело. Сюда привозят различных животных со всего света, у них там целый зверинец. Дрался бы ты сейчас с бегемотами всякими да носорогами.

Я улыбнулся.

– Не думал, что здесь такая сложная система.

– Эта она со временем упростилась ещё. Мурмиллон – это гладиатор с гладиусом и щитом как у древних легионеров. Почти как у них. Всё-таки они претерпели изменения за многие века. Раньше мурмиллоны между собой не сражались, огромное количество разных типов гладиаторов сходились в боях друг с другом. В итоге система стала упрощаться, остались только самые востребованные публикой типы, и всё чаще в боях стали сходиться бойцы одного типа. Теперь мурмиллоны дерутся с мурмиллонами, димахеры с димахерами… ну и так далее. Хотя бывают и исключения иногда. Ходит слух, что стрелки скоро появятся. Так что будут ещё и дуэли у нас на арене. Короче, начитался я об истории гладиаторских боёв за время заточения.

– Где же все остальные, если мы все мирмиллионы? – спросил я.

– Мурмиллоны, – поправил меня Пётр. – В других блоках. В нашем только военнопленные мурмиллоны. В Риме всё по полочкам принято раскладывать. Ладно, – прервался он. – Не забивай голову. Тебе отдохнуть надо. Закончим на сегодня.

– Спасибо, Петь. Спасибо за всё.

Не совру, если скажу, что это была самая жуткая ночь в моей жизни. Руки тряслись уже сейчас. Я лежал на жёстких нарах и не мог подложить под голову ничего, кроме одежды. Всё, чего сейчас хотелось, – это провалиться в забвение и прийти в себя в отеле «Лирика» на мягкой кровати.

«Это ведь просто страшный сон…»

Мне так хотелось в это верить, что я себя почти в этом убедил. Но в глубине души прекрасно понимал: никакой это не сон.

Я стал думать о Снежане, которую никогда не увижу. О детях, которые у нас никогда не родятся. О местах, в которых никогда не побываю. О планах, которые никогда не воплотятся в жизнь.

Однажды оружие, которым сражались ещё древние римляне, пронзит мне сердце. Или живот. Или горло. Или что-нибудь ещё. И скорей всего, это произойдёт завтра. Точней, уже сегодня.

Мы не привыкли бояться смерти. Живём так, будто нам отведено по меньшей мере лет триста. Но если врач скажет вам, что у вас смертельная болезнь, которая убивает в течение десятилетий, но – будьте уверены – непременно убивает, то вы наверняка впадёте в депрессию. Часто ли вы думаете о том, что сегодня-завтра вас может сбить машина или что вам на голову упадёт кирпич из старого ветхого здания? А ведь это происходит, и нередко. В нашем мире нет ничего более простого, чем умереть от несчастного случая. Но мы не боимся, пока к виску не приставят дуло пистолета. Пока в результатах анализа крови мы не встретим слово «положительный».

Только сейчас я понял, насколько всё ничтожно. Я умру – не сегодня, так завтра. Не завтра, так послезавтра. Наше с вами различие в том, что я знаю, что, скорей всего, погибну сегодня.

И теперь я боялся смерти.

– Отпустите меня, – прошептал я. – Я хочу жить. Хочу провести жизнь со Снежаной. И плевать на деньги. Я смогу. Только дайте шанс.

Никто никакого шанса давать мне не собирался. В этом мире так не заведено. Ни в одном из миров.

Я стал проваливаться в сон. Нервы нервами, но организм требует отдыха, особенно после таких утомительных нагрузок. А во сне всё сразу становится хорошо. Ты забываешься, а поутру кажется, что всё плохое вчера было ненастоящим. Что всё это тебе лишь приснилось.

– Вставай! – послышалось сквозь сон.

Сладкое забвение отхлынуло. Я резко открыл глаза. Около нар стоял крепкий мужчина в форме, судя по погонам – тессарий. Остальных званий, правда, я так и не выяснил.

– Подъём, Вернер. Или команда «подъём» была не для тебя? Все жрут час, потом у гладиаторов полчаса на подготовку к бою. Выступают Хоривин, Вернер, Шустер и Майер.

Вигил вышел за дверь.

– Они ещё и время дают? – спросил я у уже вставшего Вилберта.

– Ты нужен им боеспособным, – ответил он. – Иначе шоу не удастся. Это же не просто казнь.

– Вот уж утешил, – только и ответил я, после чего встал и начал одеваться.

[1] Колизей (лат. colosseus, colosseum) – означает «исполинский».

[2] Гладиус – римский короткий меч.

Глава III. Снежана и любовь

Где ты?

Неужели ты решил меня бросить?

– Тише, тише, синьора, – успокаивают они меня на английском, ведь итальянского я не знаю.

– Вы его найдёте?

Итальянские полицейские найдут тебя, где бы ты ни был. Я верю в это. Ну не мог же ты уйти от меня! Или погибнуть.

Так, надо мыслить логически, эмоции делу не помогут. Вчера мы с тобой гуляли по Риму и зашли в бар. Там произошла эта дурацкая стычка с каким-то идиотом. Потом мы пошли в отель и всю ночь провели так, как и полагается молодожёнам. Я проснулась днём, и тебя уже не было. Что могло произойти? Вряд ли ты вышел ночью на улицу в поисках проблем. Напоролся на проблемы днём в центре Рима? Да нет, ты вообще не конфликтный. Твою кротость я заметила с самого первого дня знакомства.

Мы учились в одном университете: я экономист, а ты лингвист. Тогда ещё был праздник в честь дня студента: битком забитый актовый зал, КВН, авторские песни, каверы, танцевальные команды и отвратительный звук: ни слова не было понятно. Я сидела с подругами в центре зала, вы же с друзьями – у самой сцены. Тогда мы с тобой ещё не познакомились, но впервые слушали одни и те же песни и шутки, смотрели вместе одно представление. Пока ещё порознь.

После праздника гуляло всё общежитие. Ты был местным, из города, но всё равно оказался там со своими друзьями. Оказался там, чтобы встретить меня.

Мы с Леной сидели на скамейке в парке неподалёку от университета. Наше общение прервал громкий пьяный выкрик:

– Ленка!

Тогда я впервые увидела этого клоуна Жору, с которым моя соседка по комнате и хорошая подруга Лена встречалась последнюю неделю. Никогда не понимала, что она в нём нашла, как и никогда не понимала, что в нём нашёл ты. Абсолютно разные, вы всегда были лучшими друзьями.

– Привет, зай, – нежно сказала Лена, когда вы к нам подошли.

– Чё, как дела? Чё скучаем? – Жора был совсем пьян. После он кивнул на меня: – Твоя подружка?

Господи, как же меня это разозлило. Но я промолчала.

– Ой, – засуетилась Лена, – Жора, это Снежана. Снежана, это Жора.

– Nice to, типа, meet you, – покачиваясь, сказал Жора. – А это мой однокурсник, братан и пр-р-р-росто охренительный чувак Свят!

Тебя такое представление несколько смутило.

– Привет, – только и сказал ты, неловко улыбнувшись и отвернувшись куда-то в сторону.

– У нас чё-то все по общаге разбежались, – сказал Жора.

Неудивительно, ведь общежитие уже закрывалось. Но в нашем корпусе в тот день был хороший охранник, нас пускали, так что мы с Леной могли позволить себе погулять подольше.

– Может, сольёмся в одно целое? Ну, в одну компанию, я хотел сказать. – Жора громогласно заржал. – Затусим вместе.

«Нет, нет, пожалуйста, только не с этим ослом».

– Давайте! – радостно сказала Лена.

– Лен, да холодно, в общежитие надо идти, – сказала я.

– Ой, да ладно тебе, Снежан, релакс. Погнали, – сказал Жора.

– Жор, что ты до девушки докопался? – вдруг негромко сказал ты и посмотрел на меня.

И что-то промелькнуло в твоих глазах. Ты коротко улыбнулся, но уже не так, как в предыдущий раз, более искренне. Я тебе понравилась, и ты стал источать изнутри какое-то неуловимое обаяние. Та твоя мимолётная эмоция как будто передалась мне через взгляд. Я улыбнулась в ответ. В ту секунду всё началось.

– Снежан, ну правда, давай присоединимся, чего ты? – не сдавалась Лена. – Не так уж и холодно! Сейчас около нуля, ты чего?

– Ладно. – Я вздохнула. – Пойдём.

Мы гуляли по волшебному заснеженному январскому парку – в атмосферу волшебства не вписывался только Жора. Они с Леной шли в обнимку по плитчатой дорожке вдоль заснеженных деревьев, а мы с тобой – рядом. Ей-богу, со стороны можно было подумать, будто идут две парочки. Это меня немного смущало, хотя и ты явно был растерян. Со временем наши друзья-любовники совсем о нас забыли. Они отстали, оставив нас в ещё более неловком положении.

– На кого учишься? – внезапно спросил ты.

– Я? На экономиста. А ты?

– На лингвиста. Переводчика, если быть точным.

– Ух ты! И какие языки учишь?

– В универе или сам?

– Всё вместе.

– Английский, немецкий, итальянский… – стал перечислять ты, щурясь и как бы наигранно вспоминая.

– Ничего себе, – протянула я. – А я хотела бы побывать в Италии.

– Французским в последнее время интересуюсь, латынь ещё изучаю, – продолжил ты.

– Ты либо хочешь повыделываться, либо гений, – ответила я.

Ты даже немного растерялся.

– Нет, ты что, – сказал ты. – Английский и итальянский по программе, немецкий только со словариком. Французский у меня пока ниже плинтуса, а на латыни я могу с тобой поздороваться.

– Ну-ка? – заинтересовалась я.

– Салве, Снежана, – с ухмылкой сказал ты.

Я улыбнулась. Ты замолчал.

– А Свят – это Святослав?

– Ну не Святозар, определённо.

– То есть ты Слава.

– Ну, Слава – это Вячеслав, скорей. Некоторые меня и Славой называют, но я предпочитаю «Свят».

– Я буду звать тебя Славой.

– Хорошо, а я тебя – Жанной.

– Эй! Это разные имена!

– Ну и что? – Ты улыбнулся.

– А то, что я Снежана.

– Ладно, ладно, убедила.

– А я всё равно буду тебя Славой звать.

– Как тебе будет угодно, Снежана.

– Эй, а где эти двое? – спросила я, когда вдруг обнаружила, что они исчезли из виду.

– Да какая разница? – ответил ты. – Ещё погуляем? Или ты домой?

– Домой, думаю. Что-то устала я от этих праздников и прогулок. Выспаться надо.

– В общежитии живёшь?

– Ну да.

– Пойдём, провожу тебя.

Мы шли и общались. Ты казался добрым и эрудированным. Я понимала, что идеальный образ в моей голове был ошибочным, ведь большинству свойственно сначала показывать себя с лучшей стороны. Но я видела тебя живого, настоящего, ты не играл. Да, первые впечатления в такие моменты всегда чересчур хорошие. Но ты так ни разу и не разубедил меня в том самом первом впечатлении. Это был последний курс. Через год и четыре месяца мы поженились. А теперь ты пропал.

Где ты?

Они тебя найдут. Я верю в это.

Глава IV. Накаченная дама

Они вели четверых: меня, Петра, Вилберта и Хармана. На каждого по двое стражников, по два пистолета. Утренний коньяк уже не обжигал и не пьянил: под этим конвоем я вмиг протрезвел. Да и желудок уже не хотел свернуться в трубочку от той баланды, которую нам дали на завтрак. Организм просто отказался воспринимать любые раздражители, кроме одного: осознания, что сейчас я умру. Казалось, уже ничего не поможет. Я не участник боя на арене, а просто смертник.

Тропа от тюрьмы до амфитеатра простиралась меж зелёных насаждений, окружённая двумя до смешного невысокими метровыми решётчатыми заборчиками, в паре метров от дороги с каждой стороны. Над нами всё возвышался тот мужик в короне. Вскоре мы спустились в подземную часть Колизея по лестнице, которая уходила прямо в землю – арки самого амфитеатра были перекрыты металлическими заслонками, – и попетляли по окутанным полумраком кирпичным лабиринтам. Вигилы завели нас за одну из дверей, после чего покинули нашу компанию.

Здесь всё было поцивилизованней. Небольшая комната – чистая и ухоженная, стены явно недавно покрасили. Они были зелёными, но это не тот ужасный зелёный цвет советских подъездов, от которого веет унынием и депрессией. Это был приятный успокаивающий нежно-зелёный цвет.

– Кстати, – негромко сказал Пётр,