Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба бесплатное чтение

АВТОР ПРИНОСИТ

СЕРДЕЧНУЮ БЛАГОДАРНОСТЬ

ВСЕМ, ПРИНИМАВШИМ УЧАСТИЕ

В СОЗДАНИИ ЭТОЙ КНИГИ

Исполняется 90 лет со дня убийства святой Царской семьи. Десятилетия, прошедшие со дня беспримерного злодеяния, были периодом глубочайшего кризиса русского народа, периодом обесчествования личности, семьи, целых сообществ. 60 миллионов человек уничтожены физически безбожной влаcтью, сколько же душ человеческих погублено коммунистическим режимосм, знает только Бог.

Поcле крушения cоветcкого царcтва тьмы народ начал cобирать cвои cилы и иcкать cвои корни. Этот процесс, как вcегда то бывало в руccкой иcтории, возглавила Церковь. Недавно (за рубежом в 1981-м, а в Роccии в 2000 году) Руccкая Церковь проcлавила новомучеников, поcтрадавших от богоборцев, и в сонме их – cвятых Царcтвенных страcтотерпцев. Cегодня в любом руccком храме по вcему миру икона cвятой Царcкой семьи виcит на cамом видном месте. Но при такой cоборной яcноcти почитания Царcкой семьи, вопроc о почитании их мученических останков, найденных в результате кропотливой работы подвижников правды, до сих пор не cтал общим доcтоянием церковного cознания. Cлишком разрознено роccийcкое общеcтво. Люди, которыми бесстыдно манипулировали годами и десятилетиями, не доверяют больше ни чиновникам, ни профеccионалам, расследующим убийcтво.

Процесс оcознания cвятоcти Царcкой семьи шел очень медленно. Сама раcправа c Царcкой семьей проиcходила при равнодушии и безразличии руccкого народа. Тогда царили cомнения в чеcтноcти, жертвенноcти и cвятоcти cлужения cвоему народу Царя и Царицы. И Гоcподь такое поругание не оcтавил безнаказанным.

Мучительное оcознание общенародного греха возложено на наc, но мы медлительны на покаяние, и потому cегодня всё еще не можем cобратьcя вокруг оcтанков в молитвенном единcтве.

Но искать истину мы должны. Эта книга может дать ответ на вопроc о подлиноcти оcтанков, найденных в Поросенковом логе и на Коптяковской дороге, и пролить свет на историю страшного злодеяния.

Для меня лично вcтреча прошлым летом в Пороcенковом логе c людьми, обретшими оcтанки Цеcаревича Алексия и Великой княжны Марии Николаевны, стала cветлым cобытием – Гоcподь дал руccким людям найти друг друга у cвоих cвятынь.

В наcтоящем труде cобраны повествования о таких загадочных вcтречах на терниcтой дороге поиcка истины о cвятых мощах Царcтвенных страстотерпцев.

Ихже молитвами да помилует и спасет всех нас Господь.

31 марта [ст. ст.] 2008 года,

священномученика Ипатия чудотворца,

епископа Гангрского

Рис.0 Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба

Агапит, епископ Штутгартский

Испытание историей: посмертная судьба Царственных страстотерпцев

В «Толковом словаре живого великорусского языка» В. И. Даля слово «правда» определяется как «истина на деле, истина во образе, во благе; правосудие, справедливость»[1]. Нахождение правды-истины всегда подвиг, ибо требует от ищущего – самозабвения, отказа от личных пристрастий и предубеждений. Иными словами, правда требует чистоты помыслов и открытости. Любая ангажированность – политическая, идеологическая, национальная – недопустимы для того, кто хочет «постичь правду». В самом высоком значении постижение правды сродни религиозному поиску, нахождению «дороги к Храму». А дорогу, как известно, осилит идущий. Время может помогать такому поиску, а может и задерживать его. Как сказал Екклесиаст, всему свое время, и время всякой вещи под небом… время искать, и время терять; время сберегать, и время бросать; время раздирать, и время сшивать; время молчать, и время говорить (Еккл. 3, 1 и 6–7).

Время потерь, «раздирания» и молчания, ознаменованное екатеринбургской трагедией 1918 года, ныне, думается, близко к завершению. Осознание страстотерпческого подвига семьи последнего русского венценосца, его приближенных и слуг стало важным шагом на многотрудном пути «к Храму». Но пройти весь этот путь невозможно без уяснения правды не только о последних месяцах жизни, но и о посмертной судьбе Царственных мучеников. Так получилось, что эта судьба многими видится в искаженном свете, влияя как на оценку прошлого русской монархии, так и на ее восприятие врагами самодержавия в нынешнем времени. Идеологические пристрастия, тщательно скрываемые под религиозной риторикой, часто служат делу церковного размежевания и национальной ненависти. Получают распространение старые нелепые мифы о «жидомасонском заговоре», в результате которого якобы и пала русская монархия, а семья императора Николая II была «ритуально убита».

В контексте таких представлений становится невозможным признать истинность мощей, в 1998 году захороненных в Екатерининском приделе собора Святых апостолов Петра и Павла в Петропавловской крепости Санкт-Петербурга. Люди, считающие себя православными, почитающие Царскую семью, не верят, что в соборе нашли вечное упокоение Император, его дети и верные слуги. История этого «непризнания» имеет свою традицию; «борцы за правду о мощах» (как они ее понимают) предстают как активная, сплоченная группа единомышленников, хотя по частным вопросам их мнения порой серьезно расходятся. Ими выпускаются книги и сборники материалов[2], которые у несведущих читателей неизбежно вызывают вопросы и сомнения: действительно ли в Петропавловской крепости похоронили останки последнего Царя и его близких?

Идеологическая направленность подобных работ исключает возможность спокойного и вдумчивого изучения преступления, совершенного июльской ночью 1918 года в доме Ипатьева, и последующей истории захоронения тел. Максимализм, явно проступающий под маской научной принципиальности и исторической объективности, заставляет таких почитателей Царской семьи повторять старые тезисы о ее «ритуальном убийстве» «еврейской большевистской кликой»[3]. Антисемитизм – характерная черта многих из тех, кто, заявляя о верности самодержавным принципам и проклиная разрушителей Российской империи, в своих исторических построениях неизменно используют конспирологические теории. Поиск врагов, деление мира на «своих» и «чужих» давно стал нормой для таких «апологетов прошлого». Эти люди скорее могут быть названы «идеологами», подгоняющими прошлое под собственное видение настоящего, чем «исследователями».

По справедливому замечанию современного богослова и православного публициста А. И. Кырлежева, всякую идеологию воодушевляет некий пафос: созидания и разрушения, воспитания и борьбы. А всякая идеология означает примат общего над частным, «идеологической структуры» – над воспринимающим субъектом, «системы представлений» – над живой и живущей личностью.

Идеология не просто безлична, она – против личности. И поэтому идеология и христианство, идеология и Церковь, идеология и Православие – несовместимы по существу[4]. Таким образом, стремление в предельно простой идеологической форме доказать собственную правоту, прежде всего остального сформулировать свое политическое credo не может рассматриваться как стремление к правде: ведь идеологически понимаемая правда есть безусловное отрицание самой себя.

Однако из сказанного вовсе не следует, что все, кто не признает подлинность «екатеринбургских останков» – как останков царских – или же разделяет сомнительные версии о «темных силах», должны подвергаться безусловному остракизму и шельмованию, так как противостоят «правде». Подобный подход был бы изначально ошибочен и, в свою очередь, с полным правом мог бы называться идеологически ангажированным. Сознательный обман и незнание – не одно и то же. Для того чтобы разобраться в вопросе о посмертной судьбе царских останков, необходимы желание, время и труд; необходимо внимательное ознакомление со всеми заявлениями по этому вопросу, прозвучавшими за последние годы, – как pro, так и contra. Необходимо спокойствие и «духовное трезвение». Без этого результат будет противоположен ожидаемому.

…Еще 26 февраля 1998 года Священный Синод Русской Православной Церкви, состоявшийся под председательством Патриарха Алексия II, принял Определение, в котором среди прочего говорилось о том, что решение Государственной Комиссии об идентификации найденных под Екатеринбургом останков как принадлежащих семье Императора Николая II вызвало серьезные сомнения и даже противостояния в Церкви и обществе. Вместе с тем, – заявляли иерархи, – есть основания считать, что обнаруженные останки принадлежат жертвам богоборческой власти. Известно, что многие из таких жертв были мучениками, исповедниками и страстотерпцами, которые ныне нашей Церковью причисляются к лику святых по мере установления их личностей, биографий и обретения соответствующих житийных материалов. Затянувшаяся процедура криминалистической экспертизы привела к тому, что «екатеринбургские останки» остаются без христианского погребения в течение недопустимо долгого времени.

В связи с этим Священный Синод высказывается в пользу безотлагательного погребения этих останков в символической могиле-памятнике. Когда будут сняты все сомнения относительно «екатеринбургских останков» и исчезнут основания для смущения и противостояния в обществе, следует вернуться к окончательному решению вопроса о месте их захоронения[5].

Светская власть, как известно, решила хоронить «екатеринбургские останки» в Петропавловском соборе в 80-ю годовщину убийства Царской семьи. Об официальном признании останков свидетельствовало прибытие на похороны Президента России Б. Н. Ельцина и многочисленных потомков Дома Романовых. В сложившихся условиях священноначалие Русской Православной Церкви решило ограничиться совершением панихиды, во время которой клирики Петербургской епархии, благословленные на участие в похоронах, произносили следующую фразу: Еще молимся о упокоении душ усопших рабов Божиих: всех в годину лютых гонений за веру Христову умученных и убиенных, ихже имена, Господи, Ты Сам веси[6].

С тех пор прошло десять лет, но окончательная точка в деле с «екатеринбургскими останками» так и не поставлена. Многие верующие, не имея четких представлений о посмертной судьбе погибших, либо не вникают в вопрос, ограничиваясь констатацией того, что «Церковь останки не признала», либо заявляют о «подлоге» и «обмане», который привел к захоронению «неизвестно кого» в Петропавловском соборе. Бороться с убежденными в своей правоте – дело бессмысленное, но те, кто хочет честно и нелицеприятно исследовать эту страницу отечественной истории, могут обратиться к работе Наталии Розановой «Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба». Это чрезвычайно живая и эмоциональная (в лучшем значении слова) книга. Автор – глубоко верующий человек, не стремящийся найти «свою» правду. Ее цель проще и возвышеннее: показать заинтересованному читателю, что «уже на сегодняшний день достаточно не только научных фактов, но и исторических доказательств для того, чтобы Церковь могла разобраться в этом вопросе с полной определенностью». Необходимо это, по ее мнению, ради исторической правды, «неведением которой попирается память святых»[7]. Таким образом, представляемая работа – одна из первых в историографии попыток всесторонне проанализировать весь комплекс источников и литературы, касающихся екатеринбургской трагедии, включая и данные медицинских экспертиз.

Работа состоит из семи глав, в которых автор скрупулезно исследует основные моменты событий, связанных с цареубийством. Первая глава вводит читателя в проблематику темы; в ней идет речь о палачах и жертвах, прежде всего о Я. М. Юровском – знаковой фигуре этой истории. Портрет Юровского – идейного палача и атеиста – представлен в свете религиозного подвига Царственных мучеников. Автор ведет рассказ, откровенно описывая антимонархические настроения, охватившие после Февраля 1917 года широкие народные массы, тем самым избегая демонизации цареубийцы. В условиях разгоравшейся гражданской войны, отношение к бывшим властителям страны могло только ухудшаться, хотя в России и оставалось множество людей, не желавших смириться с тем, что Царь и его семья терпят унижения и издевательства. Н. Л. Розанова показывает, что в самые трудные и страшные для Царской семьи дни – дни екатеринбургского заточения – и Николай II, и его близкие столкнулись с проявлениями удивительного хамства и цинизма охраны, позволявшей себе третировать узников практически по любому поводу. Воровство и пьянство были нормой поведения охраны в период руководства Домом особого назначения (домом Ипатьева) коменданта А. Д. Авдеева. Именно по этой причине Авдеев и был смещен с должности, на которую назначили Юровского. Этот факт имеет принципиальное значение вовсе не потому, что одного большевика сменил другой, а по причине спекуляций, часто появлявшихся в литературе: дескать, «сомневающегося, раскаивающегося и жалостливого» русского Авдеева сменил жестокий и уверенный еврей Юровский. Н. Л. Розанова показывает, что и как влияло на отношения охраны к семье и слугам в екатеринбургский период их заточения, как оценивали палачи своих жертв, наконец, какова была реакция народа на известие о казни последнего Царя.

Очертив проблему, Н. Л. Розанова посвятила вторую главу работы анализу следствия, которое вели предшественники известного следователя Н. А. Соколова, автора книги «Убийство Царской семьи», – А. П. Наметкин и И. А. Сергеев. О том, какова была роль И. А. Сергеева в деле расследования, большинство современных читателей знают лишь со слов пристрастного генерала М. К. Дитерихса. История расследования цареубийства позволила Н. Л. Розановой доказать, что материалы, положенные в основу работы Соколова, «были собраны только благодаря кропотливому, жертвенному и беспристрастному служению его предшественников», и прежде всего И. А. Сергеева[8].

Наиболее эмоционально сильной главой работы, видимо, можно считать третью, в которой анализируются воспоминания палачей, принимавших участие в убийстве и укрытии тел Царственных мучеников и их слуг. Автор разбирает и вопрос о подлинности известной «Записки» Юровского, которую многие сторонники «ритуального» убийства Царской семьи признают подложной (более подробный анализ «Записки» дается в шестой главе). Блестящее знание историографической традиции и источников позволяет Н. Л. Розановой воссоздать картину преступления, начало которому положили выстрелы в доме Ипатьева в ночь с 16 на 17 июля 1918 года. Находясь под впечатлением изложенных фактов, автор заявляет, что невозможно называть сделанное большевиками на старой Коптяковской дороге захоронение могилой. «Именно большевики, – пишет Н. Л. Розанова, – боялись того, что будут найдены Царские мощи и открыты для всенародного почитания, а поклонение им послужит усилению веры Христовой. Как ни горько сознавать, но преступная большевистская воля исполняется нами по сей день, и даже почитателями Царственных страстотерпцев, – останки Царя и его семьи духовно попраны по причине почти всеобщего непризнания их русским народом»[9]. Непризнание от незнания – явление нередкое. Беда только в том, что незнание относится к тем «болезням», которые трудно поддаются «лечению» и не зависят от квалификации «врачей». Надежда на понимание приходит лишь тогда, когда человек признается (разумеется, первоначально самому себе) в том, что для безапелляционных суждений о чем бы то ни было у него недостаточно знаний. Можно только верить, что чем дальше, тем таких людей будет больше и правда восторжествует…

Четвертая глава посвящена истории поисков захоронения, предпринятых в конце 1970-х годов кинодраматургом Г. Т. Рябовым и геологом А. Н. Авдониным. Материалы, в ней приводимые, интересны в силу нескольких причин. Во-первых, «одиссея» советских интеллигентов, закончившаяся удачей, в работе о посмертной судьбе «екатеринбургских останков» никак не может игнорироваться и должна быть всесторонне описана и проанализирована. И во-вторых, Н. Л. Розанова говорит о том, какое влияние на ход шедших тогда поисков оказывал министр внутренних дел СССР Н. А. Щелоков, тем самым заставляя задуматься и над вопросом о неоднозначном отношении к убийству Царской семьи в среде высшего советского руководства. Показательно, что ряд фотографий, помещенных в настоящей книге, взят из альбомов, хранившихся в домашнем архиве Н. А. Щелокова. В целом необходимо отметить наличие в книге Н. Л. Розановой исключительно качественных иллюстраций, помогающих читателю лучше ориентироваться в тексте.

Пятую и шестую главы работы можно объединить под одним названием «Исследование „екатеринбургских останков“: в борьбе за правду». Эти главы, без сомнения, можно считать наиболее важными разделами проводимого исследования, поскольку в них разбираются аргументы и ученых, доказывавших (и доказавших!) подлинность «екатеринбургских останков» как останков Царской семьи и их слуг, и противников этих ученых. Непредвзятый читатель сможет, наконец, разобраться в том, как проводились научные эксперименты, целью которых была проверка найденных под Коптяковской дорогой тел. Исходя из проведенных исследований, автор смогла заявить о том, что «гипотеза следователя Соколова об уничтожении останков Царской семьи совершенно несостоятельна, поскольку она не подтверждается ни историческими документами, ни результатами научных исследований»[10]. Как известно, мнение о полном уничтожении (сожжении) тел Царственных мучеников имеет широкое распространение в среде «ритуалистов», убежденных, что это было сделано специально, с явными антихристианскими целями.

Замечательно указание автора на то, что сопротивление, которое постоянно сопровождало исследования по идентификации царских останков, способствовало, по мнению Н. Л. Розановой, детальной проработке ответов на множество возражений критиков. И всё же в конце 1990-х годов это не привело к торжеству мнения об «истинности» найденных под Екатеринбургом останков (как останков царских). Почему же? Автор полагает, что документированные доказательства подлинности Коптяковского захоронения «и сегодня для большинства людей остаются неизвестны, поэтому, как это ни парадоксально, объявляются недостоверными». Голословно заявляется и о фальсификации решения Правительственной Комиссии, признавшей безусловную принадлежность останков Царской семье. Действительно, «всякое великое открытие требует изменения сознания и сталкивается с агрессивным недоверием и противоборством устаревших взглядов»[11].

Это противоборство приводит к тому, что мифы о царских останках популяризируются и прессой и телевидением, а официальные экспертизы интерпретируются в зависимости от того, насколько «непримиримым» борцом является идеологически ангажированный почитатель Царственных страстотерпцев. Примеры таких «непримиримых» читатель без труда найдет в шестой главе этой книги. Показывая формы и методы действия противников признания «екатеринбургских останков» как останков царских, Н. Л. Розанова вынуждена сделать жесткий вывод: «Идеология оппозиции, как можно заметить, рассчитана только на неосведомленность или невежество, поэтому ее авторы никогда не ведут открытой полемики. Они вошли в историю своими фальсификациями, устойчивой приверженностью заблуждениям и извращением результатов добросовестных исследований»[12]. Чего здесь больше – упрямства «по инерции» или злой воли, – автор судить не берется. Не могу судить об этом и я. Стоит только признать – стремление поддерживать аргументированно опровергнутую идею (или положение) может только недобросовестный ученый или «идейный борец», для которого правда менее важна, чем незыблемость собственных архаических построений.

Данное обстоятельство блестяще доказывается в заключительной, седьмой главе книги Н. Л. Розановой, посвященной разбору версии о «ритуальном убийстве» Царской семьи. Собственно, обращение к этой странной теме обусловлено не желанием автора лишний раз разобрать положения, которых придерживаются сторонники «ритуала», а желанием внимательно проанализировать действия следователя Н. А. Соколова, вплоть до сегодняшнего времени считающегося одним из самых глубоких знатоков екатеринбургской трагедии. Поэтому Н. Л. Розанова вновь обратилась к расследованию, проведенному предшественником Соколова И. А. Сергеевым, а также обратила пристальное внимание на логику генерала М. К. Дитерихса, в январе 1919 года назначенного адмиралом А. В. Колчаком общим руководителем расследования обстоятельств убийства на Урале членов Царской семьи и других представителей Дома Романовых.

В результате Н. Л. Розановой было установлено, что следователь Н. А. Соколов политически работал в духе антисемитски настроенного Дитерихса, не без участия которого утвердился и в версии о полном сожжении останков. Автор сумела доказать, что практически «с самого начала Соколов вывел следствие из пределов юридических в область историко-политическую, ставя перед собой задачу разоблачения „мирового заговора“, в результате которого погибла Царская семья»[13]. Следовательно, работа Н. А. Соколова преследовала заранее определенную цель, под нее и собирался весь комплекс материалов. И версия о сожжении, первоначально высказанная крестьянами окрестных деревень, была необходима для обоснования концепции убийства в русле ритуальной легенды. На это необходимо обратить особое внимание, так как проблема ритуала вплоть до наших дней активно обсуждается в литературе, претендующей на «научный» статус[14]. Удивительно, но сторонников «ритуального» убийства Царской семьи невозможно переубедить, опираясь на логику и знания еврейской религиозной традиции: миф давно живет самостоятельной жизнью.

Точно также самостоятельной жизнью живет миф о том, что екатеринбургское убийство организовал большевистский центр во главе с В. И. Лениным и Я. М. Свердловым. Н. Л. Розанова сумела доказать, что убийство в Екатеринбурге было акцией местных большевиков. Ее мнение не единично: современный следователь В. Н. Соловьев, занимавшийся делом о гибели Царской семьи, пришел к такому же выводу. Он полагал, что у Ленина всегда был умысел уничтожить Николая II, но летом 1918 года, по мнению Москвы, это время еще не наступило[15]. Таким образом, можно говорить о проявленном уральцами сознательном неподчинении центральным властям, что в условиях гражданской войны не могло быть сурово наказано. Озаботившись сокрытием тел, екатеринбургские большевики на долгие годы «закрыли» вопрос об останках Императора, его семьи, приближенных и слуг. Окончательно этот вопрос оказался разрешен уже в наши дни. Летом 2007 года недалеко от захоронения, впервые открытого Г. Т. Рябовым и А. Н. Авдониным, было обнаружено захоронение, в котором Юровский и его подручные погребли останки цесаревича Алексея и великой княжны Марии. То, что книга Н. Л. Розановой завершается указанием на эту находку, – симптоматично. Недостающее «звено» в деле о цареубийстве обнаружено. Работа экспертов, начатая в сентябре того же 2007 года, продолжается (хотя у специалистов практически нет сомнений в том, что найденные останки принадлежат детям последнего Императора России).

90-летие со дня мученической смерти членов Царской семьи ознаменовалось окончательной разгадкой страшной тайны, которую большевики стремились навсегда утаить от потомков. Так скрытое, предназначенное для немногих «знание» о екатеринбургском преступлении стало доступно всем, кто хочет знать правду. Книга Н. Л. Розановой, вышедшая в 2008 году, стала своеобразным подведением итогов многолетней работы целого ряда исследователей, каждый из которых, в меру сил и дарований, вносил свою лепту в благородное дело установления истины о последних днях, убийстве и захоронении Царственных страстотерпцев. Русская Православная Церковь получила возможность вновь вернуться к обсуждению вопроса о «екатеринбургских останках», разрешив его таким образом, чтобы сомнения и противостояние в среде верующих по этому вопросу навсегда остались в прошлом, ибо, как сказал Екклесиаст, хороша мудрость с наследством, и особенно для видящих солнце (Еккл. 7, 11).

Сергей Львович Фирсов,

доктор исторических наук,

профессор Санкт-Петербургского

Государственного университета

От автора

В июле 1991 года вблизи Екатеринбурга на старой Коптяковской дороге, в районе, где она пересекает местность под названием Поросенков лог, производилось вскрытие захоронения, в котором были обнаружены костные останки девяти человек с признаками насильственной смерти.

Это событие, происшедшее на рубеже двух исторических эпох в России и впоследствии ставшее известным всему миру, оказалось, однако, расцененным по-разному, и по сей день оно вызывает сложную, неоднозначную реакцию как в нашей стране, так и за рубежом.

Что в действительности предшествовало вскрытию тайного захоронения? Что за ним последовало? Каково его истинное значение? Эти и многие другие вопросы до сих пор считаются открытыми.

Без преувеличения можно сказать, что ответы на них наиболее важны для Русской Православной Церкви, причислившей несколько лет назад Государя Николая II и его семью к сонму новомучеников. Для большинства православных людей остается неясным, как относиться к останкам, упокоенным в 1998 году в Петропавловском соборе Санкт-Петербурга. Многим представляется, что всё тайное о гибели Царской семьи станет явным только когда-нибудь в будущем. А между тем уже на сегодняшний день достаточно не только естественнонаучных фактов, но и исторических доказательств для того, чтобы Церковь могла разобраться в этом вопросе с полной определенностью. И разобраться необходимо ради восстановления исторической правды, неведением которой попирается память святых.

Следователь Н. А. Соколов в своей книге «Убийство Царской Семьи» очень точно заметил: «Скорбные страницы о страданиях Царя говорят о страданиях России». Поэтому надлежит снова и снова обратиться к ним терпеливо, трезво и взвешенно, как к неотъемлемой части летописи мученичества православного русского народа в ХХ веке.

Сегодня едва ли возможно искреннее покаяние за наше прошлое, к которому мы все так или иначе причастны, без его верного осознания и извлечения из него уроков. Без достойных же плодов покаяния русского общества сомнительно не только его настоящее, но и будущее.

Глава 1

Яков (Янкель) Юровский, организатор и руководитель расстрела Царской семьи, впервые увидел будущего императора Николая II в 1891 году в городе Томске. Двадцатитрехлетний Цесаревич возвращался через Сибирь из кругосветного путешествия, которое прервалось из-за покушения на него в Японии. В то время будущему цареубийце Якову было всего тринадцать лет. Даже спустя годы он вспоминал это «первое знакомство» всё еще с чувством зависти: Все ждали и готовились к встрече наследника престола.

Я тогда уже учился часовому ремеслу. Видя все эти приготовления, они меня захватили, хотя особенной тяги видеть наследника как будто не было. Ребята готовились влезать на крыши, чтобы видеть наследника. Я думал, что если увижу, никуда не лазая, то посмотрю, а если не увижу так что же?

В назначенный день наследник Николай приехал.

Магазин, где я учился часовому делу, был на Почтамтской улице, на самой большой улице города, которая вела к губернскому дому. Таким образом я имел возможность наблюдать из окон и ворот дома, как проезжала процесия. Помню как сейчас, наследник с маленькими бакенами, красивый. Кругом много крестьян на лошадках, с мешками за плечами.

<…> Наследника в Томск, то есть последний перегон, вез один содержатель постоялого двора – еврей, который на тройке вороных и примчал наследника в город. Вызвало тогда немало разговоров, что наследник решился ехать на еврейских лошадях и еврей сам же управлял этой тройкой. Тогда же рассказывали, что наследник пробовал у этого еврея приготовленный еврейский пряник и другие кушанья.

Торжество было огромное. Все предавали огромное значение тому, что в момент проезда наследника погода стояла замечательная, что когда наследник выходил на балкон губернаторского дома, дождик только взбрызнул и уложил пыль, и день был превосходный. Везет же таким великим людям как наследник. Таково было мое первое знакомство с царствующим домом и Николаем[16].

Однажды в праздничный день, когда за семейным обедом возник разговор о царях, Яков, подросток пятнадцати-шестнадцати лет, поссорился со своим отцом. Отец был довольно строгий, – писал об этом Юровский, – и не терпел возражений со стороны детей. Он восхвалял Николая Первого, что тот, дескать дубинкой умел учить народ. Я не выдержал и вступил в спор, что ничего хорошаго в Николае не было и уж ежели было что хорошее так это в Александре Втором: крестьян освободил и не такой грубый, разсказывают, каким был Николай.

Отец не выдержал. Пустил в меня вилкой. Я ушел и целых два дня дома не был.

Вот как я познакомился с царствующим домом и с живыми и с покойниками.

Отец то думал, что он пускает в меня вилкой-то, а это наверное Первый Николай из могилы хотел было запустить: шалишь, брат: не те времена…

А потом у меня жизнь вышибла и даже желание говорить о царях: враги, кровопийцы, угнетатели...[17] Детская зависть и непокорство переросли у Якова в непримиримую ненависть. Он стал революционером и, по словам Г. П. Никулина – одного из участников цареубийства, превратился в подлинного, твердокаменного и принципиального большевика[18].

В следующий раз Юровский встретится с Николаем II уже при иных обстоятельствах. Это случится в Екатеринбурге в 1918 году, когда, как напишет он впоследствии, царь был у нас на замочке[19]. А более чем за год до их встречи произошло событие, оказавшееся предзнаменованием будущей расправы народа над своим Царем именно в этом городе.

26 апреля [1917 года] в Екатеринбурге остановился на днёвку проходящий на фронт эшелон с тысячей солдат-сибиряков. Сперва они строем с красным знаменем пошли на Верхне-Исетскую площадь. Потом стали расходиться по городу, везде сбивая магазинные вывески с гербами. В зале городской думы выдирали царские портреты из рам, заодно и портреты городских голов. Чугунный бюст Александра II выбросили на улицу, там разбили о мостовую в осколки. Служащие городской управы разбежались. На плотине солдаты никак не могли сорвать с памятников бюсты Петра I (основателя горного дела на Урале) и Екатерины I (основательницы города). Тогда пошли в мастерские, добыли инструменты. Туда же отнесли снятые бюсты и разбили их под паровым молотом. В музее Уральского общества любителей естествознания – уничтожили статуи и портреты семьи Романовых. К солдатам примкнула толпа любопытных. Сделали попытки свернуть памятник Александру II на Кафедральной площади[20], но неудачно. Тогда на монумент надели рогожу. С проходящих чиновников срывали фуражки и уничтожали кокарды. Магазины закрылись. С рынка исчезли и торговцы и покупатели. Заводы стали бросать работу. Около памятника под рогожей – до вечера шли митинги[21].

Подобное отношение солдат и рабочих к монаршей власти в то время было явлением вполне обычным. В Петрограде после Февральской революции рабочие выдвинули требование предать смерти «бывшего царя». Впервые оно прозвучало вслед за отречением Государя от престола. Министр юстиции Александр Керенский в показаниях следователю Н. А. Соколову, который с 1919 года вел расследование убийства Царской семьи, засвидетельствует: Крайне возбужденное настроение солдатских тыловых масс и рабочих Петроградского и Московского районов было крайне враждебно Николаю. Вспомните мое выступление 7 марта в пленуме Московского совета. Там раздались требования казни Его, прямо ко мне обращенные. Протестуя от имени правительства против таких требований, я сказал лично про себя, что я никогда не приму на себя роли Марата. Я говорил, что вину Николая перед Россией рассмотрит беспристрастный суд[22].

Не желая смуты в своем народе и опасаясь пролития напрасной крови, Николай II под давлением революционных настроений отказался от власти. В дневниковой записи Императора от 2 марта 1917 года можно прочесть: Нужно мое отречение. <…> …Пришли ответы от всех. Суть та, что во имя спасения России и удержания армии на фронте в спокойствии нужно решиться на этот шаг. Я согласился[23]. Акт отречения Николая II был воспринят в правительственных и военных кругах как «великая внутренняя победа». Он вызвал ликование во всех слоях населения. В. П. Аничков[24] писал о всеобщем антимонархическом настроении, охватывавшем Россию: В то время огромное большинство русского народа радовалось отречению Императора от престола. По крайней мере я не встречал человека, который бы нашел в себе мужество не приветствовать этого акта[25]. Но сам Император до последних дней своей жизни сожалел об этой бесполезной жертве. Государь отрекся от Престола, – вспоминал позже учитель Царских детей С. Гиббс, – потому что думал, что так будет лучше России. А вышло хуже. Он этого не ожидал. И от этого Он страдал[26].

Лишь только Николай II отрекся от престола «во имя России», как он, именуемый теперь просто гражданином Романовым, был арестован по подозрению в предательстве Родины. В Петроградской городской думе в одном из публичных выступлений сообщалось: Бывшего императора Николая II держат изолированным, чтобы он не выдал наших государственных тайн Германии[27]. Обвинения предъявили и Александре Федоровне. Расследованием так называемого «дела измены» занимался один из отделов Чрезвычайной следственной комиссии, созданной по постановлению Временного правительства. А итоги ее деятельности были доложены непосредственно А. Ф. Керенскому. Давая в 1920 году показания следователю Н. А. Соколову, на вопрос о результатах работы комиссии он отвечал: Рабочий аппарат ее составляли судебные следователи, товарищи прокуроров и адвокаты, имевшие наибольший опыт. <…> Судебным следователем, производившим расследование о роли Николая, Александры Федоровны и Ее кружка, был Руднев. <…> Он был привлечен к работе в комиссии как талантливый и энергичный следователь, как его мне рекомендовали члены комиссии, сходившиеся, кажется, все в такой оценке. Рудневу было дано определенное задание: он должен был обследовать роль Николая II и Царицы по вопросу о наличии в Их действиях 108 ст. уголовного уложения, т. е. государственной измены. В результате работы комиссии в этом направлении мне было доложено, что в действиях Николая II и Александры Федоровны комиссия не нашла этого преступления. Об этом я тогда же докладывал и Временному правительству[28].

Судебный следователь В. М. Руднев к Царской семье сначала относился предвзято, но совершенно изменил свое мнение после ознакомления с письмами, свидетельскими показаниями, протоколами. Надо сказать, что при производстве расследования он лично для себя снимал копии со всех документов. Руднев настолько уверился в непричастности Царской четы к измене, что даже намеревался отдать эти копии для публикации, не делая к ним никаких комментариев. Рукописный документ, составленный им на основе всех собранных свидетельств, впоследствии оказался в материалах дела, которое вел Н. А. Соколов. Читая его сводку, – отметил следователь, – видишь, что даже самая постановка вопроса об «измене Царя и Царицы» у Руднева невозможна. Он не только не нашел намека на нее, но и пришел к выводам, как раз обратным…[29]

Несмотря на немецкое происхождение, Государыня, как истинно русская по образу мыслей, относилась к немцам как к своим врагам. В одном из писем Александры Федоровны есть следующие строки: Но моя Родина – Боже мой, как я ее люблю всем моим существом, и ея страдания причиняют мне настоящую физическую боль. И кто заставляет ее (Россию) страдать, кто проливает кровь?…ея собственные сыновья. Боже мой, какой это невероятный ужас. А кто враг? Жестокий немец… <…> … Хуже всего то, что он отбирает все, как во времена Царя Алексея Михайловича[30]. Брестское соглашение большевиков с немцами нанесло Царской семье тяжелейший удар. Предательский мир с Германией представлялся Государю и Государыне крушением всех надежд: он обнаруживал совершенную бесполезность отречения Николая II от власти и вызывал горечь сознания того, что немцами вырвана из рук России ее близкая победа.

Пьер Жильяр, преподаватель французского языка у Царских детей, оставил свидетельство о том, как было воспринято Николаем II Брестское соглашение: Однако, как ни старался владеть собой Государь, при всей его выдержанности, он не мог скрыть своих ужасных страданий, которым он подвергался преимущественно со времени Брестского договора. С ним произошла заметная перемена. Она отражалась на его настроении, духовных переживаниях. Я бы сказал, что этим договором Его Величество был подавлен, как тяжким горем.

В это именно время Государь несколько раз вел со мной разговоры на политические темы, чего он никогда не позволял себе ранее. Видно было, что его душа искала общения с другой душой, чтобы найти себе облегчение. <…> На Брестский договор Государь смотрел… как на измену России и союзникам. Он говорил приблизительно так: «И они смели подозревать Ее Величество в измене? Кто же на самом деле изменник?»[31].

В начале 1918 года Императрица в одном из своих писем размышляла: Бог знает, что творится. <…> Немцы у Пскова. Мир будет заключен на самых ужаснейших, позорных, гибельных для России условиях. Волосы дыбом становятся, но Бог спасет. Увидим Его справедливость. По моему, эта «заразительная болезнь» перейдет в Германию, но там будет гораздо опаснее и хуже…[32] История показала, как быстро исполнились ее слова. Через несколько месяцев после гибели Николая II и его семьи эпидемия революции вспыхнула в Германии и смела с престола императора Вильгельма, искавшего гибели русского Царя. Вильгельм отрекся от власти и покинул страну.

В другом письме Императрица писала: Тяжело, тяжело ничего не знать, что там творится. Боже, умилосердствуй и помоги, спаси. Но душа не унывает, чувствует свыше поддержку, солнце за тучами светит. <…> …Верим, Родина молодая, перенесет эту страшную болезнь и весь организм окрепнет, но если так все кончится, тогда через несколько лет будет новая война…[33] Не ошиблась Александра Федоровна и в предположении о неизбежности столкновения России с Германией: через двадцать с лишним лет началась новая война с немцами – Великая Отечественная.

В России 1917 года, опьяненной идеей «всемирного интернационала», само слово «патриотизм» вызывало презрение и злобу, в человеческих умах смешались все понятия о чести и бесчестии, измене и верности. Но разве не в испытании познается всякий человек? Императрица Александра Федоровна, не отделяя себя от страданий своего народа, выпавшие на ее долю испытания выдержала с большим достоинством[34]. Ее сердце было проникнуто удивительным чувством глубокого патриотизма и любви к своей новой Родине. Находясь в Тобольске, Императрица говорила доктору Боткину: Я лучше буду поломойкой, но я буду в России[35]. А Пьер Жильяр засвидетельствовал следующий случай, характеризующий Александру Федоровну в заключении. Однажды, узнав из газет об одном из секретных пунктов Брестского договора, предусматривавшего переселение Царской семьи в какую-либо из нейтральных стран, Государыня возмутилась: …я предпочту умереть в России, чем быть спасенной немцами. Такое отношение к германцам, – заявлял Жильяр, – по моему глубокому убеждению, не было рисовкой или притворством, так как было слишком искренним и проявлялось в тесном семейном кругу, когда не было смысла и цели быть неискренним[36].

Большинство писем Императрицы из заключения наполнено переживаниями о судьбе России: Вам всем плохо и Родине!!! Это больнее всего и сердце сжимается от боли – что в один год наделали. Господь допустил – значит так и надо, чтобы поняли и глаза открыли на обман и ложь. <…> …Ранено то, что в нас есть самаго дорогого и нежнаго – разве не так? Вот мы и должны понять, что Бог выше всего и что Он хочет через наши страдания приблизить нас к Себе[37].

Вера – вот что отличало взгляды Александры Федоровны от взглядов многих ее современников, верой дышат все письма Императрицы-узницы, говорящие о том, что ниспосланные ей страдания не только не охладили и не ожесточили ее душу, но и возвысили: Боже, как родина страдает! – писала она. – Бедная родина, измучали внутри, а немцы искалечили снаружи…[38]

Будет что-то особенное, чтобы спасти. Ведь быть под игом немцев – хуже татарскаго ига. Нет, такой несправедливости Господь не допустит и положит все в мере. Когда совсем затоптаны ногами, тогда Он Родину поды мет. Не знаю, как, но горячо этому верю. И будем непрестанно за Родину молиться. Господь Иисус Христос, помилуй меня, грешную, и спаси Россию…[39]

Когда все это кончится? Когда Богу угодно. Потерпи, родная страна, и получишь венец славы. Награда за все страданья. Бывает, чувствую близость Бога, непонятная тишина и свет сияет в душе. Солнышко светит и греет и обещает весну. Вот и весна придет и порадует и высушит слезы и кровь, пролитыя струями над бедной родиной. Боже, как я свою родину люблю со всеми ея недостатками![40]

Ничего новаго не знаю – сердце страдает, а на душе светло, чувствую близость Творца Небеснаго, Который Своих не оставляет Своей милостью[41]. Не забытой милостью Божией Августейшей семье в полной мере пришлось испытать и клевету и предательство. Их оставили почти все. Карл Ярошинский, финансировавший в период войны Царскосельский лазарет и санитарный поезд Ея Величества, вспоминал: Когда произошел переворот и Царская Семья находилась в Царском… никто тогда, даже из самых приближенных к Ней лиц, не хотел идти к Ней, кроме одного священника, который был в составе названного мною санитарного поезда[42]. Измена неотступно преследовала Романовых на всем их крестном пути. Они столкнулись с нею и накануне отъезда в Тобольск. Поведение тех, кому Государь доверял и кого желал видеть рядом с собою в ссылке, было для него неожиданностью. Подтверждением этому являются показания следствию А. Керенского: Я хорошо помню, что первое лицо, которое Он выбрал, не пожелало быть с Ним и отказалось. Я положительно это удостоверяю[43]. Отказался последовать за Царской семьей и ее духовник, протоиерей Александр Петрович Васильев[44].

Отъезд Августейшей семьи из Царского Села в Тобольск послужил очередным поводом для выражения антимонархических настроений, на сей раз со стороны железнодорожных рабочих. Тогда вышло недоразумение с паровозом, – рассказывал сопровождавший в этой поездке Царскую семью Н. А. Мундель. – Рабочие депо Варшавского вокзала, узнав, для кого требуется паровоз, не давали его. Их пришлось тогда кому-то «уговаривать». <…> Доро́гoй, – продолжал Мундель, – было такое приключение. Мы сначала меняли паровозы на больших станциях. Но на станции Званка вышел такой случай. Толпа железнодорожных рабочих, узнав, кто следует в поезде, обступила паровоз. Раздавались крики: «Николашка, кровопийца, не пустим» и т. д. Кое-как проехали, но на больших станциях уже после этого не останавливались[45].

К прибытию Царской семьи в Тобольск ремонт в губернаторском доме всё еще не был завершен. Более недели арестованные жили на пароходе, доставившем их в город. В эти дни Царственные узники еще могли совершать прогулки по Тобольску и его окрестностям. Однако вскоре данное им для этого разрешение недоброжелатели истолковали как неоправданную услужливость, проявленную к Романовым со стороны отряда Временного правительства. И в дальнейшем, как ни просили арестованные, им не дозволялось покидать огороженную территорию губернаторского дома, а прогулки по Тобольску были категорически запрещены.

Один малоизвестный эпизод из жизни Царской семьи на пароходе у тобольской пристани – посещение старинной Абалакской обители – описал позднее с неприкрытым презрением известный уральский коммунист П. М. Быков: Пользуясь неожиданной остановкой, вежливые уполномоченные Временного правительства устроили увеселительную прогулку в Абалакский монастырь, находящийся вверх по реке, немного выше Тобольска[46]. Здесь для семьи служили специальное богослужение, на котором она присутствовала, окруженная плачущими и вздыхающими богомольцами[47].

В обществе, охваченном революционным безумием, всякая снисходительность или даже простая вежливость по отношению к Романовым вызывали у многих крайнее негодование. Незадолго до падения Временного правительства Тобольская городская дума сочла необходимым выступить с опровержением того, что местное население проявляет особые симпатии к Царской семье[48]. Вероятнее всего, публичное отмежевание от заключенных было вызвано политическими соображениями. На самом же деле, по свидетельствам приближенных семьи, жители провинциального города, куда новые веяния проникали с замедлением, проявляли сердечную участливость к семье Романовых. Е. Эрсберг, служившая Царским детям, рассказывала: Население города относилось к Ним хорошо. Много разных приношений из провизии присылалось Им. Многие продукты присылал монастырь. Народ оказывал почтение Семье. Когда проходившие мимо дома видели кого-либо в окнах дома из Августейшей Семьи, кланялись и даже крестили. А раз одна старушка, проходя мимо дома, ругательски ругала солдат: «Проклятые, прохвосты», за то, что они держат под арестом Царскую Семью[49].

Посильную помощь арестованным оказывали сестры местного женского монастыря, о чем свидетельствовала няня детей А. А. Теглева: Хорошо относились монахини к Ним. Они мыли прекрасно Их белье, присылали Им кое-какие продукты, варенье[50]. Люди из других городов России, заинтересованные в спасении членов дома Романовых и желавшие помочь им материально, искали связи с Тобольском. Однако действия этих энтузиастов, как увидим позже, не могли увенчаться успехом.

В период сибирского заключения Царской семьи в стране произошел большевистский переворот. Большевики свергли Временное правительство, и узники перешли под контроль советской власти. Осенью 1918 года в посещаемую семьей Романовых городскую Благовещенскую церковь из Абалака была принесена чудотворная икона Божией Матери «Знамение»[51], ежегодное прибытие которой в Тобольск в летнее время сопровождалось большой торжественностью. Новые власти тотчас усмотрели в этом событии проявление «контрреволюции». Быков пишет об этом следующее: Понадобилось вмешательство Совета, после настойчивых предложений которого икона «ушла» обратно в монастырь[52]. Так заявляла о себе новая революционная власть, которая безжалостно вторгалась как в жизнь членов Царской семьи, так и в жизнь множества других людей необъятной России. Обосновывая насилие как «необходимость», Советы начали открытый повсеместный террор, и, предвозвещая его шествие, крупнейший большевистский вождь Троцкий провозгласил: Наша революция открывает новую эпоху крови и железа![53]

Однако в отличие от своих врагов Государыня Александра Федоровна хорошо понимала, что нет ничего нового под солнцем[54], и смотрела на всё происходившее в России как на извечную борьбу добра и зла: Вообще хаос, кошмар, – писала Императрица, – но другие страны пережили такие времена в других столетиях, и вышли. Все повторяется. Ничего новаго нет[55].

После октябрьского переворота положение арестованных изменилось, оно стало более стесненным, а отношение к ним – угрожающе враждебным. Кроме того, даже в Тобольске, где, казалось, существовала реальная возможность спастись бегством и еще оставалась надежда на помощь извне, за Царской семьей следовала измена тех, кто пользовался ее особым доверием. В их числе оказались тобольский священник Алексей Васильев[56] и зять Григория Распутина Борис Соловьев. Последнего рекомендовала Александре Федоровне А. Вырубова, подруга Императрицы, чем и было обусловлено расположение к Соловьеву Царской четы. Васильев и Соловьев действовали сообща и, как доверенные лица Романовых, получали огромные суммы от почитателей семьи на улучшение ее содержания и организацию побега. Деньги по большей части присваивались двумя «доверенными», а от Царской семьи правда о спекуляции на их спасении, видимо, так и осталась сокрытой.

Татьяна Мельник (урожденная Боткина)[57] в своих воспоминаниях писала, что из денег самое большее четвёртая часть достигала своего назначения[58]. Муж Татьяны, подпоручик К. С. Мельник, сообщал: …жизнь моя в Тобольске и возможность видеться с людьми, бывшими ранее в заключении с Их Величествами, дали мне возможность убедиться в нечестности и предательстве Васильева и Соловьева. Мне достоверно известно, что они уверили, как Их Величеств, так и присылаемых от московских и петроградских организаций лиц, в том, что отряд для спасения Царской Семьи сформирован и что нужны только деньги, но мне также достоверно известно, что никакого отряда у них не было[59].

Сын священника Алексея Васильева весной 1918 года посетил даже Патриарха и, получив его благословение на дело «спасения», привез в Тобольск деньги[60]. Святейший Патриарх Тихон не мог и представить, что обратившиеся к нему «спасители» были, по сути, волками в овечьей шкуре[61]. Единственным человеком, действительно имевшим возможность устроить тайный отъезд Августейшей семьи, был полковник Кобылинский, начальник отряда охраны, назначенный Временным правительством[62]. Он не предпринимал никаких мер для побега Романовых, но относился к ним с почтением и сочувствием. Между тем отец Алексей Васильев периодически оговаривал Кобылинского перед Царской семьей – и шансом на спасение так никто и не воспользовался. Зная все эти обстоятельства, Татьяна Мельник считала священника Васильева одним из виновников гибели Царской семьи.

Подпоручик Мельник, давая показания, сообщил о нем такие факты: Мне известно о том, что Государыня передала четырнадцать тысяч денег священнику Васильеву, который просил эти деньги, а для какой цели – неизвестно. Священник Васильев, напиваясь пьяным, рассказывал всем о том, что им организовывается увоз Царской Семьи. В Тобольске усиленно распространялись неизвестно кем слухи о том, что там существует организация в триста человек офицеров, предназначенных для увоза Царской Семьи. Слухи эти нервировали местный «совдеп» и были причиной многих телеграмм «совету народных комиссаров» о том, что дело охраны Царской Семьи в Тобольске не совсем благополучно. Я уверен, что эти слухи были одной из главных причин перевода Царской Семьи из Тобольска в Екатеринбург и исходили от Соловьева и Васильева[63].

Покидая Тобольск, Царственные страстотерпцы не знали, куда их увозят и что ожидает их в будущем. До окончания земной жизни им оставались считаные дни – самые трудные и страшные, – те, что будут пережиты в Екатеринбурге – городе, с которым к 1918 году оказались связаны и судьбы тех, кто так или иначе был причастен к решению участи России ХХ столетия.

В марте 1918 года в Екатеринбурге, во 2-й городской тюрьме находился в заключении бывший министр Временного правительства князь Г. Е. Львов. Всего лишь год назад он подписывал постановление об аресте Николая II и Александры Федоровны, а в апреле 1917 года на заседании Четырех Дум восклицал: …да не смутятся робкие сердца перед русской свободой! Свобода, я в тебе никогда не усумнюсь[64]. Вспоминал ли князь эти слова в екатеринбургской тюрьме теперь, когда Уральская областная ЧК обвиняла его самого в «контрреволюционной деятельности» против советской власти, в том числе и «в заговоре» с целью освобождения Царской семьи? Он вышел из тюрьмы в начале июня 1918 года и, едва избежав смерти, эмигрировал. Всю оставшуюся жизнь в изгнании Львов тосковал по России, окончив свои дни во Франции[65].

В Екатеринбурге постигла смерть Всероссийское Учредительное собрание – надежду русских демократов. В ноябре 1918 года стены старого епархиального училища уральской столицы приютили последнее открытое пленарное заседание членов съезда учредиловцев. После Омского переворота они, не видя ясно, откуда грядет наибольшее для России зло, вступили на путь непримиримой борьбы с адмиралом Колчаком. Текст распространяемого ими в Екатеринбурге воззвания гласил: …напрасно реакционеры и монархисты надеются на успех своих преступных замыслов. Не одни социалистические партии, но вся демократия, все честные и любящие родину граждане не допустят возврата к прошлому, к восстановлению монархии, каким бы не назывался самодержец: Николай II, Михаил II или Колчак I[66]. За свое ослепление учредиловцы заплатили жизнью. Ф. Ф. Феодорович, депутат Учредительного собрания, возглавивший в Иркутске восстание против Верховного правителя, арестовавший Колчака и выдавший его большевикам, так и не нашел у них покровительства, он умер опальным, в ссылке[67]. А в дальнейшем большевики истребили всех примкнувших к ним и вступивших в РКП(б) учредиловцев. Так, член Учредительного собрания Е. Е. Колосов, перешедший на сторону большевиков и боровшийся с Колчаком, расстрелян коммунистами в 1938 году: по иронии истории он был убит в тюрьме города Омска – бывшей столице Колчака[68].

К месту гибели Царской семьи имели отношение не только представители антибольшевистского лагеря, но и вершители судьбы Романовых – большевики, связанные с Екатеринбургом своим тюремным прошлым. В 1912 году после ареста сюда сослали в административную ссылку Я. Юровского, в 1913 году здесь был арестован и содержался в тюрьме Филипп (Шая) Голощекин. После Февральской революции в Екатеринбург приехал Яков Свердлов и проживал в апреле 1917 года на квартире Юровского. С Уралом Свердлова сближала прежняя революционная деятельность: после революции 1905 года Свердлов отбывал в Екатеринбурге срок наказания. Сидевших по общему делу боевиков и уголовников он «доучивал» в камере, и, видимо, в связи с этим его переводили из одной тюрьмы в другую.

За поведением Свердлова в екатеринбургской тюрьме наблюдал социал-демократ, марксист, Н. А. Чердынцев, оставивший дневниковые записи. Он поражался жестокости Якова и низости его ума и сердца. Одним из любимых развлечений Свердлова в камере была охота на крыс, которой он и руководил: крыс, пиная сапогами, сталкивали в отхожее место или «казнили» через повешение. С того времени за Свердловым закрепилось прозвище Яшка-х улиган[69]. Тогда никто не мог и предположить, что имя этого «хулигана» войдет в историю[70].

Государь Николай II глубоко страдал, предчувствуя надвигающуюся смерть, и ехать в Екатеринбург не хотел. В своих сдержанных, кратких дневниковых записях он по этому поводу почти ничего не отметил, однако свидетельство о его отношении к революционной Уральской столице сохранилось. Прапорщик отряда особого назначения охраны Царской семьи П. М. Матвеев, сопровождавший Николая II в последней поездке, в записках-воспоминаниях передает свой разговор с Государем, состоявшийся при приближении к Екатеринбургу:

В это время вижу, Николай Романов выходит из купе… <…> …Обращается ко мне и говорит: «Простите, Петр Матвеевич, я у Вас без разрешения отломил кусок черного хлеба». Я предложил Романову белой булки, которую ребята купили на одной из станций, т. к. знал, что горбушка хлеба, лежащая на столике нашего купе была суха до последней степени и ее уже несколько раз собирались выбросить на станции собакам.

Но я посмотрел на Романова и увидел, что он сильно взволнован и грызет корку наверно больше от волнения.

Надобно вообще заметить, что после поворота поезда со станции Любинской в противоположную сторону, Романов все время явно волновался и по-видимому не мог найти себе места. И хотя действительная причина от него скрывалась, а поворот поезда был объяснен случайным повреждением одного из железнодорожных мостов на прежнем пути, очевидно Романов догадывался, что его везут уже не в Москву[71].

Поезд стал замедлять ход. Романов вдруг меня спрашивает: «Петр Матвеевич, этот вопрос определенно решен, что я останусь в Екатеринбурге?» Получив от меня утвердительный ответ, он сказал: «Я бы поехал куда угодно, только не на Урал». Я ему тогда задал вопрос: «А что же, Николай Александрович, не все ли равно, ведь в России везде Советская власть». Но на это он мне сказал, что все-таки остаться на Урале ему очень не хочется и, судя по газетам, издающимся на Урале, как например по «Уральской рабочей газете», Урал настроен резко против него[72].

В воспоминаниях Матвеев описал происшедший в дороге случай, который ему, революционно настроенному охраннику, показался смешным:…при пересадке еще произошел один маленький курьез: когда Романов высаживался из подводы, крестьянин, по-сибирски «челдон», правивший лошадью, каким-то образом узнал, что он вез на своей подводе бывш. царя. Выходя из кошевы, Романов подошел к везшему его крестьянину и спросил: «Что же, дядя, лошадки-то эти твои?» Тот снял шапку и низко поклонился, а на глазах у него были слезы. Он ответил: «Да, царь-батюшка, это лошадки-то мои, вот господь привел провести Вас на моих родных». Романов поблагодарил и пошел садиться на другую подводу.

Я подошел к этому крестьянину и спросил: «Что же ты, старый, плачешь-то». Он мне ответил: «Что, как же, батюшка, мне не плакать, ведь смотри, вот господь привел провести на моих-то лошадках самого царя-батюшку». Эх, темнота деревенская, когда ты наконец вполне сознаешь, каким злом является царское самодержавие[73].

Подкупающая простота деревенского мужика обескуражила Матвеева. Но проявление столь искренней, благоговейной любви, так редко встречавшейся в последние дни заточения Государя, этот сочувствовавший большевикам охранник мог расценить только как «политическую отсталость». При большевиках любое проявление внимания, даже просто корректное отношение к бывшему правителю России было небезопасным: это могло поставить в разряд врагов новой власти кого угодно, даже самых преданных ей революционеров. Так, комиссар Яковлев[74], вывозивший по заданию Москвы членов Царской семьи из Тобольска в Екатеринбург, приобрел себе репутацию ни много ни мало царского «верноподданного» и «германского агента» именно за относительно учтивое обращение с арестованными Николаем II и Александрой Федоровной. Исполнителем «воли немецкой власти» считал Яковлева и следователь Н. А. Соколов, хотя следственные материалы не давали оснований для такого вывода[75]. В своих постановлениях в качестве аргумента Соколов неоднократно подчеркивал: …ввиду данных предварительного следствия, коими выясняется поведение комиссара Яковлева при Августейшей Семье… <…> …Видно, что обращение его с Государем Императором носило характер почтительности[76].

Почтительность, как известно, никогда не была свойственна большевикам, из-за нее со времен гражданской войны и возникли легенды об «агенте Германии», «интеллигентном комиссаре», «дворянине» или «морском офицере» Яковлеве. Тем не менее неблагородное происхождение посланника большевистского Центра (Яковлев был выходцем из крестьянской семьи) заметили многие из окружения Николая II. Например, Сидней Гиббс говорил Соколову: Яковлев не показался мне интеллигентным человеком, а интеллигентным матросом[77]. И Александра Теглева считала, что он производил впечатление человека полуинтеллигентного[78]. Однако наиболее точно определил социальное происхождение загадочного комиссара и охарактеризовал его нрав лакей Цесаревича Сергей Иванов: Яковлев, по-моему, человек не «привилегированный». Он мне казался рабочим, но из развитых[79]. А вот в момент отъезда, – говорил опытный Царский слуга, – я наблюдал отношение Яковлева к Государю. Государь поехал в одной шинели. Яковлев мне сказал: «Принесите ему что-нибудь». Я не понял, про кого говорит Яковлев, и спросил его: «Кому?» Он пренебрежительно махнул рукой в сторону Государя и сказал: «Ну, как его? Этому…» и махнул рукой[80].

Образ комиссара Яковлева оказался окружен таинственностью. Способствовали этому как недостаточность и малоизвестность фактов из его биографии, так и сама сложная политическая эпоха, сформировавшая у его современников узкое, упрощенно-классовое представление обо всем. И поэтому мало кому было известно, что комиссар Яковлев, вопреки метаниям на протяжении всей жизни, до последнего дыхания оставался большевиком. В истинном отношении Яковлева к Царской семье – безусловно, большевистском – легко убедиться, читая его воспоминания. Вот каким запомнился ему момент отъезда из Тобольска: Николай Романов как-то растерянно переходил от одного к другому и какими-то судорожными движениями крестил своих дочерей. Его надменная жена сдерживала слезы дочерей. Каждый ее жест, каждое слово говорили о том, что не надо показывать своей слабости перед «красным врагом». Она попыталась было еще раз показать свой характер, заявив, что выберет экипаж по своему усмотрению.

– Садитесь, куда вам приказывают, – было ей ответом, и с того момента она почти всю дорогу хранила упорное молчание[81].

Воспоминания П. М. Матвеева сохранили для нас весьма характерную деталь в поведении Императрицы, подмеченную им еще во время пребывания Царской семьи в Тобольске: При расставании они все плакали, Александра Федоровна оставшихся дочерей целовала и крестила. Надо сказать, что она имела привычку крестить детей даже тогда, когда они просто выходили гулять днем в сад[82]. Из-за весенней распутицы переезд из Тобольска в Екатеринбург был жутким и очень тяжелым. П. М. Матвеев сообщает о том, в каких условиях ехала Царская чета: На станциях при остановках нам трудно было узнать друг друга, весенняя дорожная грязь от лошадиных копыт до того забрызгивала все лицо, что буквально не оставалось чистого места, таким же черномазым ехал с нами и Николай Романов, лица его почти не было видно. От грязи не убереглась и Александра Федоровна, несмотря на то, что ее карета была вплотную закрыта. От этой грязи не было возможности сразу отмыться по приезде на место. <…>…Чем дальше, тем мы все больше становились похожими на каких то негров, до того все лицо было залеплено грязью[83].

В дороге на отряд, сопровождавший Царскую семью, готовилось покушение уральских боевиков с целью ее захвата или беспощадной расправы над ней. Ради осуществления своего плана уральцы готовы были уничтожить и всех сопровождавших, даже московского комиссара. …В случае открытого столкновения, – читаем в воспоминаниях Яковлева, – мы, конечно, справились бы, но стоило бы это таких жертв, каких не стоит вся вместе взятая трехсотлетняя династия Романовых[84].

В апреле 1918 года для большевистского правительства была очевидна целесообразность сохранения жизни Царской семье в связи с дипломатическими отношениями с Германией, как было очевидным и то, что при удобной ситуации с Романовыми необходимо покончить. Из донесения Яковлева, отправленного из Тюмени на имя Свердлова, становится ясным – убийство было предрешено: Только что привез часть багажа (в телеграфной переписке Яковлев называет Царскую семью «багажом» или «грузом». – Н. Р.). Маршрут хочу изменить по следующим чрезвычайно важным обстоятельствам. Из Екатеринбург[а] в Тобольск до меня прибыли специальные люди д[ля] уничтожения багажа. Отряд особого назначения дал отпор – едва не дошло до кровопролития. <…>

<…> У Екатеринбурга, за исключением Голощекина, одно желание – покончить во что бы то ни стало с багажом. Четвертая, пятая и шестая рота красноармейцев готовят нам засаду.

Если это расходится с центральным мнением, то безумие везти багаж в Екатеринбург. <…> Предлагаю свои услуги в качестве постоянного комиссара по охране багажа вплоть до ликвидации[85].

«Ликвидация», то есть уничтожение, убийство, – термин, однозначно понимаемый в среде революционных боевиков, в той среде, которая и взрастила Яковлева как профессионального террориста. Угроза убийства Царской семьи вместе с охранявшим его отрядом была столь велика, что даже видевший многое на своем веку комиссар Яковлев, который всегда, словно эквилибрист, балансировал на грани жизни и смерти и писал о себе, что с начала революционной деятельности его неотступно преследовала пуля и намыленная веревка, – не только опасался препятствий к исполнению задания, но и боялся за собственную жизнь. В телеграмме на имя военного комиссара Уралоблсовета Голощекина Яковлев предупредил его: …у Вас в Екатеринбурге течение среди отрядов сильно[е], чтобы уничтожить багаж. Ручаетесь ли Вы охранить этот багаж? Помните, что Совет [Народных] Комиссаров клял[с я] меня сохранить. Отвечайте подробности лично[86]. Местоимение «меня», как видим, в телеграмме ключевое.

Ненавистью к Августейшим особам были одержимы не только большевистские руководители Урала: с не меньшей силой она проявилась и в среде простонародья, встречавшего в Екатеринбурге поезд с бывшими правителями России. У охранника Матвеева, очевидца событий, читаем описание этой встречи: …я вышел из вагона. Тут мне представилась такая картина: со всех сторон города толпы народа бегут на станцию, узнав, что привезли бывш. царя и царицу.

Перед нашим поездом была выставлена цепь солдат, но справиться с этой многочисленной толпой было весьма затруднительно. Собравшиеся екатеринбуржцы требовали показать им Николая и «Николашиху», как они говорили…[87]

В подобных же красках передана картина встречи и в воспоминаниях комиссара Яковлева. Когда нас увидели, – писал он, – стали требовать вывести Николая и показать им. В воздухе стоял шум, то и дело раздавались угрожающие крики: «Задушить их надо! Наконец-то они в наших руках!» Стоявшая на платформе охрана весьма слабо сдерживала натиск народа, и беспорядочные толпы начали было надвигаться на мой состав. Я быстро выставил свой отряд вокруг поезда и для острастки приготовил пулеметы. К великому моему удивлению, я увидел, что во главе толпы каким-то образом очутился сам вокзальный комиссар. Он еще издали громко закричал мне:

– Яковлев! Выведи Романовых из вагона. Дай я ему в рожу плюну!

Положение становилось чрезвычайно опасным. Толпа напирала и все ближе подходила к поезду. Необходимо было принять решительные меры. Я отправил к начальнику станции Касьяна с требованием немедленно поставить между платформой и составом какой-нибудь товарняк, а наш поезд отправить на станцию Екатеринбург-2.

Крики становились все более грозными. Чтобы на время, пока придет Касьян, образумить толпу, я как можно громче крикнул своему отряду:

– Приготовить пулеметы!

Это подействовало. Толпа отхлынула, по моему адресу тоже полетели угрожающие крики. Тот же вокзальный комиссар исступленным голосом вопил:

– Не боимся мы твоих пулеметов! У нас против тебя пушки приготовлены! Вот, видишь, стоят на платформе!

Я посмотрел в указанную им сторону. Действительно, там шевелились жерла трехдюймовок и кто-то около них копошился. Пока я таким образом обменивался любезностями, стараясь так или иначе выиграть время, вернулся Касьян, который, несмотря на всю происходящую суматоху, добился от начальника станции исполнения нашего требования. <…> Через несколько минут мы были уже отделены от бушующей толпы стеной вагонов. Послышались крики и ругань по адресу машиниста товарного поезда, и, пока толпа перебиралась в нашу сторону через буфера товарняка, мы, имея уже прицепленный паровоз, снялись с места и исчезли в бесчисленных путях Екатеринбургской станции, а через 15 минут были в полной безопасности на Екатеринбурге-2[88].

Неудивительно, что при таких настроениях в городе, о которых по газетным публикациям, напомним, было известно и самому Государю, нашлось немало охотников охранять Царя «от побега»: рабочие-охранники гордились своей исключительностью и оказанным им «доверием и честью». В воспоминаниях Авдеева, первого коменданта дома Ипатьева, обращают на себя внимание приведенные им реплики в адрес арестованного Николая II. По ним можно судить об отношении бывших подданных к низвергнутому Императору: Вся охрана бывш. царя, поставленная большевиками, состояла… исключительно из рабочих и преимущественно из металлистов.

<…> Когда кто-либо из охраны появлялся на заводе, рабочие всегда встречали предупреждением: «Смотрите хорошенько, не прозевайте Николая, а то и на завод к нам не показывайтесь». <…> На металлургическом заводе бывш. Злоказова, где я одновременно состоял и комиссаром завода, устроили митинг и потребовали, чтобы я сделал информацию о том, как содержится бывш. царь, его семья и т. д. Дальше на этом собрании были вопросы, почему так долго возятся с бывш. царем, почему он сидит не в обыкновенной царской тюрьме, а живет в барском доме со всем инвентарем и пр., а также: достаточно ли принято мер, чтобы он не сбежал. Помнится ярко выступление одного старика рабочего на том митинге, который говорил, что у нас есть поважнее дела, чем охрана кровопийцы народного. Надо вот завод перестраивать, со снарядов переходить на полезное дело, на продукты мирного строительства, а тут оторвали полторы сотни самых нужных людей на заводе. И дело стоит, и люди там бездельничают[89]. Таков отзыв рядового русского человека о своем Царе, причем поразительно, что подобное сказано не молодым рабочим, а стариком!

В историю гибели Царской семьи, особенно екатеринбургского периода, вкралось немало фактических ошибок, искажений и просто фантазий. Это было обусловлено недостатком точных данных у авторов, которые первыми писали на «Царскую тему», а также и тем, что большинство из них и их последователей не знали так называемых красных источников – документов, исходивших от непосредственных участников преступления. Мы постараемся на примерах показать, что эти свидетельства из первых рук существенно проясняют и дополняют истинную картину событий, происходивших в Екатеринбурге в июне – июле 1918 года.

В книге Роберта Вильтона[90], ранее других написавшего об убийстве Романовых, находим мнение о том, что Царская семья в последний период комендантства Авдеева почувствовала облегчение и что сам он будто бы смягчился по отношению к узникам. Такого же взгляда вслед за Вильтоном придерживался и близкий к нам по времени автор известного очерка об истории гибели семьи Романовых П. Пагануцци. Он писал: И начали смягчаться сердца русских тюремщиков, и даже такого отпетого человека, как Авдеев. Он позволил на свой риск, скрыв это от Чрезвычайки, доставлять монашкам продукты из Новотихвинского монастыря и даже попросил принести Императору (так и назвал) табаку[91]. А вот как о том же рассуждает сам Р. Вильтон: Помощь наладилась на глазах ничего не замечавших советских властей. Очевидно, все русские караульные потворствовали, ибо достаточно было бы одного несогласного, и Голощекин всё бы узнал.

Монахини по соглашению с Авдеевым, чтобы не вызывать подозрения, приходили в мирском платье. Семья получала молоко, масло, овощи; на долю Государя доставляли немного табаку, которого Он уже давно был лишен[92].

Людям, любящим Россию, довольно трудно смириться с тем, что ее же сыны издевались над своим бывшим Царем и унижали его. Но примем правду такой, какая она есть. У коменданта Авдеева читаем: Местный женский монастырь обратился с ходатайством о том, чтобы доставлять продукты для семьи Романовых.

После обсуждения в областном исполкоме (обратите внимание! – Н. Р.) было решено разрешить им это делать, чтобы проследить за намерениями черносотенцев и учинить строгое наблюдение за арестованными[93].

Наивность утверждения, якобы продукты доставлялись тайно, без согласования с Чрезвычайкой, разоблачается и воспоминаниями Юровского: По части питания, – говорил он, – они (Царская семья. – Н. Р.) во-первых получали, обед, ужин из советской столовой, т. е. из столовой Горсовета, во-вторых, значительный период они много получали всяких продуктов из женского монастыря, это последнее надо полагать, им было разрешено в целях обнаружения связи с организациями, принимавших меры к освобождению… <…> Правда не все приносимое им передавалось…[94]

Показания сестер Ново-Тихвинского женского монастыря следователю Соколову свидетельствуют не только о фактах воровства у Царской семьи, но даже и вымогательства самим комендантом Авдеевым. Послушница Антонина (Трикина) рассказывала: Как-то сам Авдеев сказал нам, что Император нуждается в табаке и просит прислать ему табаку. <…> Мы и табаку доставали и носили. Все от нас всегда принимал или Авдеев или его помощник. Как, бывало, мы принесем провизию, часовой пустит нас за забор к крыльцу. Там позвонят, выйдет Авдеев или его помощник и все возьмут. Авдеев и его помощник очень хорошо к нам относились, и никогда ничего мы худого от них не слыхали[95]. Еще бы! Особенно если учесть, что после гибели Николая II среди его вещей был обнаружен не табак – Государь им не пользовался, – а большое количество первоклассных папирос, которые достались охранникам в изобилии. Пьянице-коменданту ничего не стоило обманом заставить сестер монастыря приносить табак, – конечно же, для нужд большевиков, – тогда как Государь угощал Авдеева папиросами. Последнее стало известно из воспоминаний Юровского. Спустя годы, описывая обстановку в Ипатьевском доме, он упрекал Авдеева за «настроение распущенности»: Насколько разложение зашло далеко, показывает следующий случай: Авдеев обращаясь к Николаю, называет его – Николай Александрович. Тот ему предлагает папиросу, Авдеев берет, оба закуривают и это сразу показало установившуюся «простоту нравов»[96].

Однажды Авдеев, видя простодушие послушниц и ревностное желание послужить Царской семье, обратившись к ним, сказал: «Теперь Алексею Николаевичу лучше. Нельзя ли рому принести?» Мы и рому принесли небольшой флакончик[97], – свидетельствовала на допросе у Соколова послушница Мария (Крохалова). Невозможно себе представить, чтобы кто-либо из членов семьи Романовых, находившихся в положении арестантов, притесняемых, нуждавшихся в продуктах первой необходимости, обратился с такой двусмысленной просьбой к кому бы то ни было, а тем более к монахиням. Личные же контакты насельниц монастыря с узниками дома Ипатьева были исключены. Никаких очных встреч никогда не происходило. Для доказательства этого (и одновременно опровержения современных домыслов, согласно которым Царственные особы передавали монахиням в дар иконы или драгоценности[98], сохранившиеся якобы до наших дней) приведем еще одно свидетельство. Оно принадлежит прокурору Пермского окружного суда П. Я. Шамарину: Пища в первое время доставлялась Царской семье в готовом виде из какой-то советской столовой. Она состояла из супа, мяса и молока. Ее приносили какие-то девушки. Доставлялись некоторые продукты также из местного монастыря. Их приносили монахини. Ни девушки эти, ни монахини к семье не допускались. От них все приносившееся отбиралось караульными[99].

Откровенное воровство продуктов командой Авдеева позднее стало очевидным и для Царской семьи. Государь в своем дневнике на третий день после смены Авдеева новым комендантом – Юровским – записал: Ю[ровский] и его помощник начинают понимать, какого рода люди окружали и охраняли нас, обворовывая нас. Не говоря об имуществе – они даже удерживали себе большую часть из приносимых припасов из женского монастыря. Только теперь, после новой перемены, мы узнали об этом, пот. что все количество провизии стало попадать на кухню[100].

Юровский был противником «снисходительности» и через два дня после вступления в новую должность дозволил послушницам приносить в дом Ипатьева только молоко. Этот палач-ревнитель не был вором[101] и, в отличие от Авдеева, ничего из приносимых продуктов не присваивал, – он умел держать себя с достоинством. Но при Юровском надежды Царской семьи на смягчение режима не оправдались, и хладнокровная жестокость нового коменданта причиняла им не меньше страданий, чем развращенность его предшественника.

Р. Вильтон считал, что причиной смены Авдеева послужило его сочувствие к заключенным, и поэтому писал: Пока русские караульные обращались с арестованными плохо, «начальство» ничего не изменяло. Пьянство осложнялось систематическим грабежом вещей, принадлежащих пленникам… Голощекин делал вид, что ничего не замечает.

Но вот русские меняют свое поведение. <…> …Они смягчились… <…> Невероятная кротость и страдальческое смирение Семьи возбуждали у охраны сначала сомнения, потом раскаяние, а затем и жалость. <…> …Не исключая самого Авдеева[102]. Согласно с точкой зрения Вильтона рассуждал и Пагануцци, называя воровство лишь предлогом для замены авдеевской охраны: Организаторы злодеяния не были уверены в преданности русских рабочих внутренней стражи. Поэтому, придравшись к мелкой краже Царского имущества, совершенной Мошкиным, его арестовали, Авдеева сменили[103].

Как же всё происходило в действительности? Для того чтобы обрисовать положение таким, каким оно было, обратимся к документам. Следственная власть допросила охранника Анатолия Якимова. Из протокола его допроса узнаем следующее: Про Царя он (Авдеев. – Н. Р.) тогда говорил со злобой. Он ругал его, как только мог, и называл не иначе, как «кровавый», «кровопийца». <…> Авдеев был пьяница. Он любил пьянство и пил всегда, когда можно было. Пил он дрожжевую гущу, которую доставал на Злоказовском заводе. Пил он и здесь, в доме Ипатьева. С ним пили и эти его приближенные. Когда последние переселились в дом Ипатьева, они стали воровать царские вещи. Часто стали ходить в кладовую и выносить оттуда какие-то вещи в мешках. Мешки они вывозили и в автомобиле, и на лошадях. Возили они вещи к себе домой по квартирам. Пошли об этом разговоры. <…> Говорили об этом и на фабрике Злоказовых, указывая определенно как на воров на Авдеева и Люханова. Это, конечно, так и было[104].

Если мы примем определение П. Пагануцци «мелкая кража» как соответствующее действительности, то трудно не изумиться суровости наказания за нее: по свидетельству заводской работницы Евдокии Межиной, после обнаружения подлинных масштабов воровства часть красноармейцев арестовали, а другую – не допустили к охране Царской семьи. После этого рабочие Злоказова, – показала Евдокия, – на собрании вынесли порицание тем рабочим-красноармейцам, которые заворовались в охране, и даже вынесли такое постановление, что они за это воровство могут искупить свою вину только кровавыми ранами. После такого постановления красноармейцы-охранники уехали на фронт[105].

Подтверждается факт изгнания Авдеева с должности коменданта именно за неуемное воровство и воспоминаниями Родзинского. Чекист Исай Родзинский, составитель подложных писем Николаю II от имени офицера[106], неоднократно посещавший дом Ипатьева, рассказывал: Коменданта Авдеева я застал немного. Там вот что пошло, растаскивать вещи стали. Вещи раньше были на руках у царя. И у семьи [Романовых] начали таскать вещи. Охрана там состояла из рабочих Верхисетского, да и он сам (имеется в виду Авдеев. – Н. Р.) кажется оттуда был. Одним словом, в частности, стали появляться, скажем, с мальчика, с этого Алексея (Цесаревича. – Н. Р.) на рабочих ребятах. Растаскивать стали. Ну, обошлись так круто. Авдеева сняли. Пошел он красноармейцем, на фронт его отправили…[107]

Для того чтобы еще нагляднее изобразить натуру Авдеева, процитируем отрывок из протокола А. Якимова: Если, бывало, в отсутствие Авдеева кто-нибудь из Царской семьи обращался с какой-либо просьбой к Мошкину, тот всегда говорил, что надо подождать возвращения Авдеева. Когда же Авдеев приходил и Мошкин передавал ему просьбу, у Авдеева был ответ: «Ну их к черту!» Возвращаясь из комнат, где жила Царская семья, Авдеев, бывало, говорил, что его просили о чем-либо, и он отказал. Это отказывание ему доставляло видимое удовольствие. Он об этом радостно говорил. Например, я помню, его просили разрешить открывать окна, и он, рассказывая об этом, говорил, что он отказал в этой просьбе.

Как он называл Царя в глаза, не знаю. В комендантской он называл всех «они». Царя он называл Николашкой.

Я уже говорил, что он, как только попал в дом Ипатьева, так начал таскать туда своих приближенных рабочих. А потом они вовсе перекочевали в дом, когда их поперли из комитета и совета. Все эти люди бражничали в доме Ипатьева, пьянствовали и воровали царские вещи. Раз Авдеев напился до того пьяный, что свалился в одной из нижних комнат дома. Как раз в это время пришел Белобородов и спросил его. Кто-то соврал из приближенных Авдеева и сказал Белобородову, что Авдеев вышел из дома. А в нижний этаж он попал тогда после посещения в таком пьяном виде Царской семьи, он в таком виде ходил к ней. Пьяные, они шумели в комендантской комнате, орали, спали вповалку, кто где хотел, и разводили грязь[108].

О поведении охраны в период комендантства Авдеева и постоянной грубости по отношению к Царской семье в следственных материалах Соколова сохранилось немало сведений. Так, камердинер Т. И. Чемодуров, некоторое время находившийся в доме Ипатьева, рассказывал о том, что на Пасху у заключенных был маленький кулич и пасха, комиссар пришел, отрезал себе большие куски и съел[109]. Чемодуров называл Авдеева главным лицом в доме Ипатьева и говорил, что Авдеев относился к Семье отвратительно[110].

Капитан Малиновский, описывая атмосферу, в которой жила Августейшая семья в тот период, привел следующие эпизоды: Какой-то гимназист снял однажды своим фотографическим аппаратом дом Ипатьева. Его большевики сейчас же «захлопали» и посадили в одну из комнат нижнего этажа дома Ипатьева… <…> Сидя там, этот гимназист наблюдал такие картины. В одной из комнат нижнего этажа стояло пианино. Он был свидетелем, как красноармейцы ботали[111] по клавишам и орали безобразные песни. <…> Был случай разрыва гранаты где-то около дома Ипатьева. <…> …Это дурно отразилось на душевном состоянии Наследника[112].

Итак, как можно видеть из документов, действительной причиной отстранения Авдеева от должности послужило не сочувствие Царской семье, не «сомнения, раскаяние и жалость», а очевидное для всех пьянство и воровство как самого коменданта, так и охраны.

С назначением Юровского на должность коменданта Р. Вильтон связывал и все произошедшие перемены, в частности выселение охранников из особняка Ипатьева в соседний дом Попова: Все изменилось в доме, – писал Вильтон. – Красногвардейцы были переселены на другую сторону переулка и стали нести караульную службу лишь снаружи дома; все внутренние посты были доверены исключительно «латышам»[113]. Данное утверждение Вильтона обнаруживает его предвзятое отношение: искажая факты, он скрывает подлинную причину переселения красноармейцев в дом Попова. Это переселение произошло не при Юровском, а гораздо раньше, еще при коменданте Авдееве, и вызвано было, по показаниям А. Якимова, вот чем: Наше переселение в дом Попова произошло по нашему требованию. В особенности на этом настаивали сысертские рабочие. К ним, как к дальним от города, приезжали жены. А между тем, в доме Ипатьева они останавливаться не могли, так как туда никого не пускали. Вот поэтому нас всех и перевели в дом Попова[114].

Если доверять Пагануцци, то может сложиться мнение, что во внутренней охране дома Ипатьева преобладали «нерусские» люди и что команда, призванная из ЧК для расстрела, состояла исключительно из иностранцев. Он пишет об этом, выделяя тему национальности как центральную: …в дом Ипатьева привели новых, не русских тюремщиков. <…> Затем прибыло еще десять человек, и, поселившись внизу, они приняли на себя внутреннюю охрану дома. Медведев этих тюремщиков считал «не нашими». <…> …Все эти десять человек чекистов являлись «омадьяренными» немцами (австрийцами)[115]. Таким образом, из текста Пагануцци представляется, что с назначением Юровского в доме Ипатьева оказались одни «нерусские» и что П. С. Медведев считал их «не нашими». Но справедливости ради заметим – в протоколах допроса Павла Медведева нет даже подобных выражений. Впрочем, они есть в показаниях его жены Марии Медведевой, но совсем в другом виде:…в них (в Царск у ю семью. – Н. Р.) начали стрелять и всех до одного убили. Стрелял и мой муж. Он говорил, что из сысертских принимал участие в расстреле только один он, остальные же были не «наши», т. е. не нашего завода, а русские или не русские – этого мне объяснено не было[116].

А вот что относительно национального состава команды, прибывшей из ЧК незадолго до расстрела, показал на допросе Якимов: Действительно, через несколько дней люди из Чрезвычайной следственной комиссии прибыли в дом Ипатьева. Их было 10 человек. <…> …Всем тогда было известно, что прибыли все эти люди из чрезвычайки из Американской гостиницы. Из числа прибывших пятеро были не русских, а пятеро русских. Я категорически утверждаю, что пятеро из них были именно русских людей: они, эти пятеро, все были самые русские люди, говорили по-русски. Остальные же пятеро по виду были не русские. По-русски, хотя говорили, но плохо.

<…> Хорошо я знаю, что /одному из русских/ фамилия была Кабанов. Это я весьма хорошо помню и положительно это удостоверяю. <…>

Всех этих прибывших из Американской гостиницы людей мы безразлично называли почему-то «латышами». Нерусских мы называли потому «латышами», что они были не русские. Но действительно ли они были латыши, никто из нас этого не знал. Вполне возможно, что они были и не латыши, а, например, мадьяры. Среди нас же все эти десять человек, в том числе и пятеро русских, просто назывались «латышами». <…> Пожалуй, неверно не будет, если сказать, что было у нас три партии: вот эти самые «латыши», злоказовские рабочие и сысертские. К «латышам» Юровский относился как к равным себе, лучше относился к сысертским и хуже к нам. Различное отношение его к нам и к сысертским объяснялось тем, что нас он причислял к тем же рабочим со Злоказовской фабрики, которые были изгнаны вместе с Авдеевым[117].

Итак, среди десяти чекистов внутренней охраны, которые и участвовали затем в расстреле, было пять русских и пять латышей. Как же повели себя эти пятеро иностранцев во время убийства? Комендант Юровский в своих ранних, 1922 года, воспоминаниях писал: Когда я распределял роли, латыши сказали, чтобы я избавил их от обязанности стрелять в девиц, так как они этого сделать не смогут. Тогда я решил за лучшее окончательно освободить этих товарищей в разстреле, как людей неспособных выполнить революционный долг в самый решительный момент[118].

Годы спустя помощник коменданта Юровского Г. П. Никулин рассказал о своем участии в убийстве, отметив численное превосходство русских в расстреле: Причем он (речь идет о Я. М. Свикке. – Н. Р.) даже говорит о том, что, дескать… он был на прогулке – царь, его охраняли латышские (стрелки)… латыши. …Берзин и вот этот товарищ (имеется в виду Свикке. – Н. Р.), видимо, хотели… …Приписать честь охраны и расстрела царской семьи латышам, понимаете.

Они там были. Их несколько человек было, (которые) несли внутреннюю охрану. Но они даже отказались участвовать в расстреле.

Д. П. Морозов:

– Почему они отказались?

Г. П. Никулин:

– Они отказались потому, что, дескать, мы (латыши. – Н. Р.) встречаемся с ними (с дочерьми Николая II. – Н. Р.)… <…> Девушки проявляли такую, знаете, любезность. Может быть, особые улыбки расточали этим самым постовым. <…> Ну, струсили, я думаю, просто, чего там говорить. Конечно, я уж, например, с ними, как-никак, встречался каждый день и по утрам, и по вечерам. И водил их гулять. Однако, свой исполнить долг, должен был. И исполнил[119].

Расхожее представление о том, что Николая II расстреливали не русские, а латыши или австро-венгры, сложилось в годы гражданской войны, когда белые расследовали обстоятельства гибели Царской семьи. Но это, как видим, не соответствует действительности[120]. Иной вывод прочитывается и в указаниях прокурора Иорданского, составленных еще в январе 1919 года на основе данных предварительного следствия: …большинство охранников дома «особого назначения» были из рабочих Сысертского завода. В числе таковых, например, были Андрей и Алексей Стрекотины, Иван Петров и Иван Иванов Старковы, Николай Садчиков, Егор Столов, Константин Степанов Добрынин, Николай Зайцев, Сафронов, по прозвищу «Файка», Иван Таланов, Иван Котегов, Семен Турыгин и другие. По данным следствия многие из числа охранников являются соучастниками по делу, а некоторые из них принимали и весьма видное и деятельное участие в преступлении[121].

Судя по приведенным выше документам, если из отказавшихся стрелять пяти чекистов-латышей все они были отстранены от расстрела Царской семьи, то, кроме единственного инородца – еврея по происхождению – Юровского, остальные убийцы-исполнители были русскими[122]. И сам Юровский, хорошо зная, что русские чекисты и рабочие, находившиеся в доме Ипатьева, составляли большинство, впоследствии писал: Разговоры о том, что царя и его семью нужно было разстреливать инородцам-латышам, что будто бы русские рабочие и крестьяне не могли дойти до разстрела, это разумеется чепуха, которой поверить могут только глупо и безнадежно тупые монархисты[123].

Так, не ведая, что творят, без сомнения и жалости сокрушали русские люди будущее своих судеб: Вы спрашиваете меня, почему я пошел караулить Царя, – говорил на допросе А. Якимов, вскоре скончавшийся в Иркутской губернской тюрьме. – Я не видел тогда в этом ничего худого. <…> Царя я считал первым капиталистом, который всегда будет держать руку капиталистов, а не рабочих. Поэтому я не хотел Царя и думал, что его надо держать под стражей, вообще в заключении, для охраны революции[124].

Чем полнее открывается нам неистовая ненависть, излившаяся на Государя в последние дни его жизни, тем более поражает нас в Николае II подвиг христианского терпения и кротости. Чей взгляд может быть пристальнее взгляда врагов и чей язык – выразительнее их обличительного языка? Однако все противники Царя, наблюдавшие за ним в дни заключения, словно не замечая за собой, проговаривались и отмечали присущую ему простоту, сдержанность и незлобие. Это бросалось в глаза, иногда ошеломляло. Едва ли кто из посторонних и чуждых Романовым людей мог представить, что́ в глубине души чувствовал бывший Император, для них он так и остался непостижимым. Поэтому, как правило, они приписывали исключительные качества Николая II ограниченности его ума.

Вспоминая период ареста семьи в Царском Селе, Керенский говорил о Государе:…в заключении Николай был большей частью в благодушном настроении, во всяком случае спокоен[125].

…В нем поражало полное равнодушие ко всему внешнему, претворившееся в какой-то болезненный автоматизм[126]. В Тобольске комиссар Временного правительства В. С. Панкратов[127] удивлялся выдержке Государя во время ссылки: При встрече он так хорошо владел собою, как будто бы эта новая обстановка не чувствовалась им остро, не представлялась сопряженной с громадными лишениями и ограничениями[128]. И даже в Екатеринбурге, где для Царской семьи практически ввели уже тюремный режим, Николай Александрович, находясь второй год в заточении, не утратил бодрости духа. Вот отзыв о нем коменданта Авдеева: По его виду никогда нельзя было сказать, что он арестован, так непринужденно весело он себя держал[129].

У главного исполнителя расстрела, Юровского, о Николае II сложилось такое мнение: Всякий увидев его, не зная кем он был, никто бы не сказал, что этот человек был много лет царем такой огромной страны[130]. А говоря обо всех Романовых, заключенных в доме Ипатьева, Юровский вынужден был признать: Если бы это была не ненавистная царская семья, выпившая столько крови из народа, можно было бы их считать как простых и незаносчивых людей[131]. Общее впечатление о их жизни такое: обыкновенная, я бы сказал мещанская семья… <…> Сколько-нибудь долгое пребывание с ними, люди слабой настороженности, могли быстро потерять бдительность[132]. Если посмотреть на эту семью по обывательски, то можно было бы сказать что она совершенно безобидна[133].

Однажды, – вспоминает комендант Авдеев свой разговор с Государем, – он задал вопрос, кто такие большевики. Я указал ему, что 5 депутатов-большевиков второй государственной думы были им сосланы в Сибирь, так что он должен знать, что за люди большевики, на что он ответил, что это делали его министры часто без его ведома.

Тогда я спросил его, как же он не знал, что делали министры, когда 9 января 1905 года расстреливали рабочих перед его дворцом, перед его глазами.

Он обратился ко мне по имени-отчеству и сказал: «Вот вы не поверите, может быть, а я эту историю узнал только уже после подавления восстания питерских рабочих»[134].

Воспоминания надзирателей и палачей Романовых содержат не только общие впечатления о событиях, но и передают некоторые ценные подробности из жизни семьи в заточении. Так, у Авдеева узнаём, насколько прискорбно было Царской семье в Екатеринбурге понять, что они лишатся практически всей своей прислуги, которую уже и так вынужденно сократили в Тобольске. Несмотря ни на какие жалобы, просьбы и переговоры, из сорока пяти человек оставили только троих[135]. В воспоминаниях Авдеева сохранился также и один неизвестный эпизод из бытовой жизни Царственных узников: Первые 2–3 недели еще были затруднения с арестованными в смысле стирки белья. Привыкли они менять белье ежедневно, и надо было всю эту массу белья тщательно просмотреть, прежде чем сдать прачкам, при возвращении – та же история. Для этого не было ни времени, ни людей, а следить за каждой мелочью приходилось очень напряженно.

Согласовали мы этот вопрос с тов. Белобородовым и предложили заняться этим делом, т. е. стиркой белья, самим дочерям бывш. царя совместно с Демидовой, да и на кухне дома удобно было отгородить помещение для прачечной. <…> Вначале Александра Федоровна, как всегда, протестовала, требовала, чтобы пропускали прачку, но т. к. соответствующего человека не было найдено, ей категорически отказали. После этого бывш. великие княжны обратились ко мне, чтобы им достать печатную инструкцию по стирке белья. Конечно, книжки, как стирать белье, нам было негде достать, и мы были в затруднении, но нас выручил один старик кузнец с фабрики Злоказова тов. Андреев – он вызвался проинструктировать их. И действительно, после оборудования прачечной т. Андреев оказался хорошим преподавателем, и дело со стиркой наладилось, с тем лишь только, что менять белье они стали пореже[136].

Неожиданное, но правдиво переданное наблюдение взаимоотношений Царственных узников и близких им лиц находим и у Юровского: Мальчик Седнев настолько привык и обжился в семье, что ничего похожаго на лакейские услуги, оказываемые наследнику Русскаго престола не было. Часто своей игрой с собачкой, которая у них была, он приводил в раздражение Александру Федоровну. Он, однако, непокидал этого для него приятнаго занятия, часто отравлял состаяние Александры Федоровны[137]. Уже знакомый нам из писем и других источников жизненный распорядок Императрицы-пленницы нисколько не изменился в Екатеринбурге, что подтверждается и комендантом Авдеевым: …Александра Федоровна не сидела без дела. Она или вязала, или вышивала что-либо, часто сидела за чтением книг, но эти книги были все вроде жития святых[138].

Без сомнения, подлинные события, рассказывающие о том, что́ испытывали отрезанные от мира узники за двойным забором ДОНа[139], прочитываются во всех свидетельствах новых «хозяев жизни», ставших непосредственными очевидцами происходившего с Царской семьей в Екатеринбурге. Например, по воспоминаниям Юровского видно, каким утешением для арестантов служили прогулки: Однако, все прогулки они ждали с нетерпением. …И если это почему-либо задерживалось, кто-либо из дочерей прибегали спросить: «А что, скоро на прогулку?» – и убегали с радостью и кричали в дверь, что скоро идем гулять[140].

Помощник коменданта Юровского Г. Никулин рассказывал:…на прогулке я, конечно, всегда наблюдал за ними. Это была, так сказать, моя неотъемлемая обязанность. [Но] я должен так, в порядке объективности, сообщить, что почти в редких случаях мне приходилось напоминать царю о том, что дескать… время прогулки истекло. А то, как правило, он всегда посматривал на часы и (по истечении времени прогулки) подходил тогда, и говорил:

– Пора?

– Пора[141].

Среди охранников ДОНа двое оказались знакомы бывшему Императору. Один из них, К. И. Украинцев[142], прежде служил матросом на императорской яхте «Штандарт»[143]. Другого, А. Г. Кабанова, Государь узнал при встрече во дворе дома Ипатьева благодаря своей исключительной зрительной памяти. Об этом рассказывал охранник А. Якимов: Однажды пришел я в комендантскую комнату и застал там Никулина и Кабанова. Никулин при мне спросил Кабанова, о чем он разговаривал в саду на прогулке с Царем. Кабанов ответил, что Царь спрашивал его, не служил ли он ранее в кирасирском каком-то полку. Кабанов, по его словам, ответил утвердительно и говорил, что, действительно, он в этом полку служил и однажды был на смотру этого полка, который тогда производился Царем. И Никулин, и Кабанов удивились еще тогда памяти Царя[144].

Алексей Кабанов был одним из тех чекистов, кто вместе с Юровским расстреливал Царскую семью, а в 1960-е годы, будучи в преклонном возрасте, он требовал себе от «родной партии» за этот «подвиг» персональную пенсию. Вспоминая о времени службы в доме Ипатьева на посту начальника пулеметной команды, Кабанов говорил, что Царь был не разговорчив во время прогулок, постоянно гулял только с дочерью Ольгой; причем они гуляли ускоренным шагом.

В одну из прогулок, Николай II обратился к постовому охраннику, чтобы убрать торф с тропинки, по которой царь гулял. На это охранник ответил бывшему императору:

– Ишь, какой барин! Убери сам!

После этого, Николай эту тропинку очистил сам, путем разбрасывания ногой, с тропинки, торфа[145].

Из дневниковых записей Императрицы известно, что она крайне редко выходила на прогулки и почти всегда оставалась в доме из-за плохого самочувствия. Однако знакомство с документами советского периода позволяет сделать предположение: одной из причин нежелания Александры Федоровны лишний раз выходить из комнат были оскорбления, нанесенные ей рядовыми охранниками. В воспоминаниях Кабанова об этом можно прочесть следующее: Бывшая царица Александра – среднего роста, рыжая, лицо слегка покрыто веснушками, некрасивая, затянутая, на прогулку не выходила, потому что ей, в первые дни нахождения в доме Ипатьева, охранники задавали вопросы: как она сожительствовала с Распутиным[146].

После расстрела Кабанов участвовал в сортировке царских вещей. Просматривая обнаруженные личные записи Великих княжон, он заметил: У всех дочерей царя были дневники. Несмотря на проходившие бурные события и, особенно, касающиеся их судьбы, в дневниках записывалось их самые обыденные моменты, как и с кем они стояли в церкви, с кем завтракали, прогуливались, и больше ничего. А ведь Ольге было уже 22 года![147]

Оставил свои воспоминания о членах Царской семьи и красногвардеец из охраны дома Ипатьева А. А. Стрекотин. Приведем один фрагмент, в котором рассказывается о запомнившихся ему прогулках бывшего Императора с сыном: Тяжелая, неизлечимая болезнь совершенно парализовала у царевича обе ноги, видимо, еще до революции, поэтому-то на прогулку его всегда на руках выносил сам царь. Осторожно приподнимет его, прижмет к своей широкой груди, а тот крепко обхватит руками короткую толстую шею отца, опустив, как плети, тонкие слабые ноги. Так царь вынесет его из дома, усадит в специальную коляску, потом катает его по аллеям. Остановится, наберет камешков, сорвет для него цветов или веточек с деревьев – даст ему, а тот как ребенок кидается ими в кусты[148].

Любое мирное обращение Царских детей к охранникам вызывало у них раздражение, и Стрекотин не без досады пишет: Арестованные непременно старались вступать в разговоры с красногвардейцами. <…> Они часто начинали разговор так: «Нам скучно, в Тобольске нам было веселее, отгадайте, как зовут эту собачку?» Они всегда выводили с собой собак, находящихся при них.

Когда с такими разговорами они обратились к красногвардейцу Садчикову Николаю Степановичу, он грубо ответил: «Нечего мне зубы заговаривать, можете топать дальше». Испуганно переглянувшись, молча они пошли дальше по аллее. <…>

<…> Особенно тяжело было стоять на внутренних постах, вверху дома, где помещались арестованные, у выхода сверху во двор, здесь часто мимо поста проходили арестованные, останавливались, улыбаясь, начинали заводить разговоры с красногвардейцами…[149]

Кроме грубых, хамских выходок со стороны охранников, были издевательства и иного рода. Из рассказов Чемодурова стало известно, что когда Августейшие Особы проходили куда-либо мимо часовых, те всегда умышленно щелкали затворами винтовок, нервируя Их. Государь как бы окаменел и не выдавал своего состояния, – говорил Чемодуров, – Государыня страдала и все молилась. Княжны нервничали[150].

Когда княжны шли в уборную, Их там встречал постовой красноармеец и заводил с Ними «шутливые» разговоры, спрашивая, куда Они идут, зачем и т. д. Затем, когда Они проходили в уборную, часовой, оставаясь наружи, прислонялся спиной к двери уборной и оставался так до тех пор, пока ею пользовались[151].

В доме Ипатьева узники не имели права свободно передвигаться даже по второму этажу, где они проживали, поскольку и здесь дежурили охранники; и каждый выход из комнат в уборную или ванную должен был оповещаться предупредительным звонком часовому, только таким образом они могли пользоваться уборной. Из всех членов Царской семьи Императрица единственная выражала свой протест нежеланием подчиняться этому унизительному установлению. Жена Николая, – писал участник расстрела Виктор Нетребин, – была очень упряма, и почти каждый раз приходилось вставать ей на дорогу, когда она выходила из своих комнат, так как не хотела придерживаться заведенного правила давать предупредительный звонок часовому[152].

Появившиеся первоначально в большевистской среде, а в наше время – в зарубежной литературе[153] рассуждения о том, что режим и условия жизни членов Царской семьи в доме Ипатьева были вполне приемлемыми и даже комфортными, нельзя считать сколько-нибудь основательными или достойными доверия. Подобный взгляд выражает непонимание того колоссального различия между обстоятельствами, с которыми столкнулись Царь и его семья в Екатеринбурге, и их предыдущей жизнью. Нельзя поверхностно уравнивать страдания этих людей, сошедших с самых вершин власти могущественной Империи, с не меньшими, безусловно, страданиями тех, кто не имел подобного опыта. Поэтому едва ли могут оценить эту разницу исследователи, не учитывающие, что для Царских особ, проведших значительную часть жизни в исключительной, недоступной для большинства обстановке, лишение прежнего положения и терпеливое несение всевозможных ограничений уже само по себе являлось величайшим подвигом.

При знакомстве с условиями, в которых приходилось жить узникам Ипатьевского дома, при нескончаемых унижениях и цинизме охраны, в ожидании неминуемой смерти, – больше всего удивляет преданность Царской семье их слуг, пострадавших вместе со своим Царем добровольно. Факт этот стал достоверно известным только в наше время, благодаря воспоминаниям, оставленным уже в советский период. В частности, о преданности обреченным Романовым всех оставшихся с ними упоминают оба коменданта дома Ипатьева, и в первую очередь организатор и исполнитель убийства Юровский: …я счел необходимым, – писал он, – теперь же изложить подробно историю казни бывшего царя Николая его семьи и приближенных, не желавших оставить царскую семью не смотря на предложение Исполкома[154]. В заключение своих воспоминаний Авдеев лаконично выражает эту же мысль, говоря о последней участи узников: Оставалось одно: бывшего царя Николая Романова и его приближенных, отказавшихся его покинуть, расстрелять![155]

О верности Труппа и Харитонова Юровский надменно заметил, что они были слугами с собачьей приверженностью к господам[156]. Но особую роль он отводил Евгению Сергеевичу Боткину, подчеркивая его необыкновенную преданность Царственным узникам. Доктор Боткин, – вспоминал Юровский, – был верный друг семьи. Во всех случаях по тем или иным нуждам семьи он выступал ходатаем. Он был душой и телом предан семье и переживал вместе с семьей Романовых тяжесть их жизни[157].

В книге дежурства охраны в доме Ипатьева читаем запись от 4 июля (день замены коменданта Авдеева Юровским): Доктор Боткин приходил с просьбой разрешить привести попа на воскресенье для служения обедни, на что ему было отвечено, что просьба будет передана областному Совету. За 11 июля значится: Доктор Боткин обращался с просьбой пригласить священника отслужить обедницу, на что ему было дано обещание…[158] По этой просьбе через три дня в доме Ипатьева состоялось последнее богослужение. Из протокола допроса протоиерея Иоанна Владимировича Сторожева, давшего показания в качестве свидетеля судебному следователю Ивану Сергееву, известны даты всех богослужений, проведенных для Царской семьи в Екатеринбурге[159]. В своих показаниях отец Иоанн рассказал и о последнем из них: Войдя в комнату, я сказал Юровскому: «Сюда приглашали духовенство, мы явились. Что мы должны делать?» Юровский, не здороваясь и в упор рассматривая меня, сказал: «Обождите здесь, а потом будете служить обедницу». Я переспросил: «Обедню или обедницу?» – «Он написал: обедницу», – сказал Юровский. <…>

В это время диакон, обращаясь ко мне, начал почему-то настаивать, что надо служить обедню, а не обедницу. Я заметил, что Юровского это раздражает, и он начинает «метать» на диакона свои взоры. Я поспешил прекратить это, сказав диакону, что и везде надо исполнять ту требу, о которой просят, а здесь, в этом доме, надо делать то, о чем говорят. Юровский, видимо, удовлетворился. Заметив, что я зябко потираю руки (я пришел без верхней рясы, а день был холодный), Юровский спросил с оттенком насмешки, что такое со мной. Я ответил, что недавно болел плевритом и боюсь, как бы не возобновилась болезнь. Юровский начал высказывать свои соображения по поводу лечения плеврита и сообщил, что у него самого был процесс в легком. Обменялись мы и еще какими-то фразами, причем Юровский держал себя безо всякого вызова и вообще был корректен с нами. <…>

<…> Став на свое место, мы с диаконом начали последование обедницы. По чину обедницы положено в определенном месте прочесть молитвословие «Со святыми упокой». Почему-то на этот раз диакон, вместо прочтения, запел эту молитву, стал петь и я, несколько смущенный таким отступлением от устава. Но, едва мы запели, как я услышал, что стоявшие позади нас члены семьи Романовых опустились на колени, и здесь вдруг ясно ощутил я то высокое духовное утешение, которое дает разделенная молитва.

Еще в большей степени дано было пережить это, когда в конце богослужения я прочел молитву к Богоматери, где в высоко поэтических, трогательных словах выражается мольба страждущего человека поддержать его среди скорбей, дать ему силы достойно нести ниспосланный от Бога крест[160].

Без сомнения, тяжесть ниспосланного креста семьи Романовых облегчалась и тем, что до смерти все они оставались неразлучны, и тем, что это бремя разделяли с ними преданные им люди. Среди них образ доктора Боткина, христианского мученика, добровольно претерпевшего всё до конца, заслуживает особого внимания. В нравственном отношении это был человек редчайших достоинств, который не запятнал себя даже в самых трудных обстоятельствах, доказав верность Царю и в его славе, и в бесславии. Боткин утешал членов Царской семьи и ходатайствовал за них перед властями на протяжении всего периода заключения. В Царском Селе он без колебаний дал согласие на предложение Царя ехать с ним в Тобольск, а в Тобольске, переступив через сильную любовь к родным детям и оставив их, он вызвался сопровождать Царскую чету в Екатеринбург, избрав исполнение своего долга и верную смерть. К этому выбору он шел всю свою жизнь.

Возвышенные устремления и жертвенность Евгения Сергеевича проявились в нем уже в детские годы. Брат доктора Боткина Петр вспоминал: С самого нежного возраста его прекрасная и благородная натура была полна совершенства. Он никогда не был похож на других детей. Всегда приветливый, с врожденной деликатностью и необычайно нежной душой, он испытывал ужас от любой схватки или драки, которым мы, другие мальчишки, бывало, отдавались с неистовством. Он, по обыкновению своему, не участвовал в наших поединках, но когда кулачный бой принимал опасный характер, он, рискуя получить самые страшные удары, останавливал дерущихся.

Он был очень прилежен и смышлен в учебе. Профессией своей он избрал медицину. Это соответствовало его призванию: помогать, поддерживать в тяжелую минуту, облегчать боль, исцелять без конца[161].

До последних минут жизни доктор Боткин остался верным своему призванию и юношеским идеалам, в чем убеждают свидетельства тех, кого невозможно заподозрить в предвзятости. Чекист И. Родзинский, один из руководителей захоронения расстрелянных в доме Ипатьева и свидетель их последних дней, так же как и Юровский, отмечал, что доктор Боткин, взявший на себя иго посредничества между Царственными узниками и их будущими палачами, занимал исключительное положение в семье. Обычно там все претензии от семьи, – вспоминал Родзинский, – и вообще вел внешние сношения это лейб-медик Боткин. Там был такой мужчина. <…> Полный такой. …В годах. Он вел от их имени переговоры, с Белобородовым переписывался. Должны быть письма, видимо… письма лейб-медика Боткина к Белобородову[162]. (Одно из таких писем, по-видимому неотправленное, начинающееся словами: «В областной исполнительный комитет господину председателю…» – действительно сохранилось[163].) Вообще одно время после перевода в Екатеринбург была мысль отделить от них всех… <…> Но все отказались. Боткину предлагали. Он заявил, что хочет разделить участь семьи. И отказался[164].

Помощник Юровского чекист Никулин, характеризуя поведение доктора Боткина, сообщил некоторые подробности из его жизни в екатеринбургском заключении: Боткин, значит… Вот я повторяю, что он всегда за них (за Царскую семью. – Н. Р.) ходатайствовал[165]. Просил за них что-нибудь, там, сделать: священника позвать… на прогулку вывести или, там, часики починить, или еще что-нибудь, там, какие-нибудь мелочи.

Рис.1 Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба

Рис.2 Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба

Рис.3 Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба

Рис.4 Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба

$Рис.5 Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба$

Рис.6 Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба

Рис.7 Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба

Рис.8 Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба

Рис.9 Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба

Рис.10 Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба

Рис.11 Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба

Рис.12 Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба

Рис.13 Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба

Рис.14 Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба

Рис.15 Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба

Рис.16 Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба

Рис.17 Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба

Рис.18 Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба

Рис.19 Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба

Рис.20 Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба

Рис.21 Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба

Рис.22 Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба

Рис.23 Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба

Рис.24 Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба

Рис.25 Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба

Рис.26 Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба

Рис.27 Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба

Рис.28 Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба

Рис.29 Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба

Ну, вот, однажды я, значит, проверил письмо Боткина. …Адресовал он его сыну на Кавказ[166]. Значит, он пишет примерно, так:

«Вот, дорогой мой /забыл, там, как его звали – Серж; или не Серж, – неважно как/, вот я нахожусь там-то. Причем, я должен тебе сообщить, что когда царь-государь был в славе – я был с ним. И теперь, когда он в несчастьи, я тоже считаю своим долгом находиться при нем! Живем мы так и так /он „так“ – это завуалированно пишет/. Причем, я на подробностях не останавливаюсь, потому что… <…> …Не хочу утруждать людей, на обязанностях которых лежит чтение [и] проверка наших писем». <…>

Больше он не писал. Письмо, конечно, никуда не отправлялось[167].

Это практически неизвестное свидетельство палача Никулина об одном из последних писем доктора Боткина является, как и вышеприведенные воспоминания, не только документом, приоткрывающим внутренний мир и подвиг человека, положившего душу за своего Царя, но и историческим источником, достойным пристального изучения и доверия. Преданность Е. С. Боткина простиралась до полного самоотвержения. Так в ответе на письмо «офицера» – на одно из подложных посланий, составленных по инициативе ЧК, – Романовы, рассчитывавшие на побег, а точнее – на похищение из дома Ипатьева, пишут: Доктор Б[отк ин] умоляет не думать о нем и о других людей (так!) чтобы не делать вашу задачу еще более трудной[168].

Хотелось бы представить фрагменты и из другого письма Евгения Сергеевича («Другу Саше»), сохранившегося и опубликованного, но все-таки малоизвестного, адресованного, по мнению одного из его родственников, младшему брату Боткина[169]. Это письмо от 26 июня (9 июля), начатое за неделю до расстрела, так и осталось недописанным и было изъято уже после убийства. Его содержание по настроению и мыслям обнаруживает некоторое сходство с тем отрывком письма, который по памяти воспроизводил Никулин, что в свою очередь подтверждает точность его свидетельства: Дорогой мой, добрый друг Саша, делаю последнюю попытку писания настоящего письма, – по крайней мере, отсюда, – хотя эта оговорка, по-моему, совершенно излишняя: не думаю, чтобы мне суждено было когда-нибудь откуда-нибудь еще писать, – мое добровольное заточение здесь настолько же временем не ограничено, насколько ограничено мое земное существование. В сущности, я умер, – умер для своих детей, для друзей, для дела… Я умер, но еще не похоронен, или заживо погребен, – как хочешь: последствия почти тождественны. <…> …У детей моих может быть еще надежда, что мы с ними еще свидимся когда-нибудь и в этой жизни… но я лично этой надеждой себя не балую, иллюзиями не убаюкиваюсь и неприкрашенной действительности смотрю прямо в глаза. <…>

Ты видишь, дорогой мой, что я духом бодр, несмотря на испытанные страдания, которые я тебе только что описал, и [б]одр настолько, что приготовился выносить их в течение целых долгих лет… Меня поддерживает убеждение, что «претерпевший до конца, тот и спасется»…

<…> Это оправдывает и последнее мое решение, когда я не поколебался покинуть своих детей круглыми сиротами, чтобы исполнить свой врачебный долг до конца, как Авраам не поколебался по требованию Бога принести Ему в жертву своего единственного сына. И я твердо верю, что, так же как Бог спас тогда Исаака, Он спасет теперь и моих детей и сам будет им отцом. <…> Но Иов больше терпел, и мой покойный Миша мне всегда о нем напоминал, когда боялся, что я, лишившись их, своих деток, могу не выдержать. Нет, видимо, я все могу выдержать, что Господу Богу угодно будет мне ниспослать[170].

Как видно из письма (оно согласуется и с данными из воспоминаний Юровского), доктор Боткин знал, что обречен на смерть, и свое сердце укреплял верой в Бога[171]. Эта вера ощутимо поддерживала всех заключенных, она единомысленно исповедовалась каждым из них. И такие же возвышенные евангельские мысли о терпении и помощи от Бога находим в письмах Императрицы-мученицы: Промысел Божий недостижим человеческому уму. Да осенит нас Премудрость, да войдет и воцарится в душах наших и да научимся через нее понимать, хотя говорим на разных языках, но одним Духом. Дух свободен. Господь ему хозяин; душа так полна, так живо трепещет от близости Бога, Который невидимо окружает Своим Присутствием. <…> Жених грядет, приготовимся Его встречать: отбросим грязныя одежды и мирскую пыль, очистим тело и душу. <…> Грядет Он, Царь славы, поклоняемся Его кресту, и понесем с Ним тяжесть креста. <…>

«Укоряемы – благословляйте, гонимы – терпите, хулимы – утешайтесь, злословимы – радуйтесь» (слова о. Серафима). Вот наш путь с Тобой. Претерпевый до конца спасется[172].

На последней ступени к вечности среди царящей повсюду злобы и ненависти Царственные мученики предчувствовали приближавшуюся к ним смерть и предвидели гибель дорогого им отечества. А умирающая, но скрепляемая «железом и кровью» Россия оставалась в ослеплении. Узнав о расстреле Царя, она отозвалась на его гибель холодным равнодушием.

Русская поэтесса Марина Цветаева, поражаясь молчаливому, бесчувственному восприятию окружающими известия о гибели бывшего монарха, в мемуарах писала: Стоим, ждем трамвая. Дождь. И дерзкий мальчишеский петушиный выкрик:

– Расстрел Николая Романова! Расстрел Николая Романова! Николай Романов расстрелян рабочим Белобородовым!

Смотрю на людей, тоже ждущих трамвая, и тоже (то же!) слышащих. Рабочие, рваная интеллигенция, солдаты, женщины с детьми. Ничего. Хоть бы кто! Хоть бы что! Покупают газету, проглядывают мельком, снова отводят глаза – куда? Да так, в пустоту[173].

О реакции народа на сообщение о расстреле Р. Пайпс в книге «Русская революция» отметил следующее: По словам очевидцев, жители, по крайней мере городская их часть, особого горя при извещении о смерти Николая не испытали. В некоторых московских церквах отслужили службу за упокой души умершего, но что до всего остального – реакция была приглушенной. Локкарт замечает, «что сообщение было воспринято жителями Москвы с удивительным безразличием». Такое же впечатление осталось и у Ботмера: «Реакция народа на смерть царя – безразличие. Народ принял убийство царя с апатичным безразличием. Даже люди приличные и благоразумные настолько уже успели привыкнуть к разным ужасам и так погружены в свои собственные дела и заботы, что испытывать что-то особенное неспособны».

Бывший премьер-министр Коковцев даже подметил признаки некоторого злорадства, когда он ехал в трамвае 20 июля в Петрограде:

«Нигде не было заметно даже тени сочувствия или жалости. Сообщение читали вслух вперемешку с ужимками, глумливыми, язвительными, совершенно бессердечными замечаниями… Выражались отвратительно, типа того, что „Давно пора…“ или „Да, брат Романов, отплясал свое“»[174].

В большевистском Центре на заседании Совета народных комиссаров, атмосферу которого фотографически точно воспроизвел в своем дневнике очевидец тех событий В. Милютин, продемонстрировали многозначное молчание: При обсуждении проекта о здравоохранении, во время доклада т. Семашко, вошел Свердлов и сел на свое место, на стул позади Ильича. Семашко кончил. Свердлов подошел, наклонился к Ильичу и что-то сказал.

– Товарищ Свердлов просит слова для сообщения.

– Я должен сказать, – начал Свердлов обычным своим ровным тоном, – получено сообщение, что в Екатеринбурге, по постановлению Областного Совета, расстрелян Николай. Николай хотел бежать. Чехословаки подступали. Президиум ВЦИК постановил одобрить.

Молчание всех.

– Перейдем теперь к постатейному чтению проекта, – предложил Ильич.

Началось постатейное чтение[175].

Присутствовавший на этом заседании Совнаркома историк М. Н. Покровский, член комиссии по разбору материалов, найденных у Романовых, спустя несколько дней писал своей жене: Интересная работа, о которой упоминал вчера – разбор бумаг расстрелянного Николая. Самое трагическое, м.[ожет] б.[ы т ь], что об этом расстреле никто даже и не говорил почти, буквально, «как собаку» убили. Жестокая богиня Немезида[176].

Генерал А. И. Деникин оставил свидетельство о том, как была принята гибель последнего Государя среди белых: Когда во время второго Кубанского похода, на станции Тихорецкой, получив известие о смерти императора, я приказал Добровольческой армии отслужить панихиды, этот факт вызвал жестокое осуждение в демократических кругах и печати…[177]

И не только во враждебных большевизму демократических кругах возникла неоднозначная реакция на екатеринбургское убийство, но и на проходившем в это время заседании Поместного Собора Русской Православной Церкви вопрос об уместности совершения панихиды по бывшему Императору вызвал двухдневную дискуссию. В результате голосования он был решен положительно, однако из 140 членов всё же 28 человек проголосовали против, а трое воздержались[178].

Споры и возмущения вокруг имени расстрелянного Государя, как бывшего правителя России, – свидетельство того, что в осмыслении причин его убийства не допускалось никаких мистических аспектов. Даже если бы тотчас стали известны все жуткие подробности совершённого преступления, это, безусловно, не изменило бы взгляда современников, для которых было очевидно, что мотивы убийства – исключительно политические.

Промыслительно в последние часы жизни Царственным страдальцам приоткрылся не только глубинный смысл происходящих в России событий, но и их собственная участь. Императрица Александра в своем дневнике 16 июля, за несколько часов до расстрела, сделала такую запись: Татьяна осталась со мной, и мы читали «Книгу пророка Амоса и пророка Авдия»[179]. Всякий читающий эти пророческие строки о судьбе древнего еврейского народа легко увидит в них сходство исторических путей и прообраз участи, которая постигла великий русский народ в ХХ веке: До границы выпроводят тебя все союзники твои, обманут тебя, одолеют тебя живущие с тобою в мире, ядущие хлеб твой нанесут тебе удар[180];…вот неприятель, и притом вокруг всей земли! он низложит могущество твое, и ограблены будут чертоги твои… Слушайте это слово, в котором я подниму плач о вас, дом Израилев. Упала, не встает более дева Израилева! повержена на земле своей, и некому поднять ее…На всех улицах будет плач, и на всех дорогах будут восклицать: «увы, увы!»… И будет: если в каком доме останется десять человек, то умрут и они, и возьмет их родственник их или сожигатель, чтобы вынести кости их из дома, и скажет находящемуся при доме: есть ли еще у тебя кто? Тот ответит: нет никого. И скажет сей: молчи! ибо нельзя упоминать имени Господня… И опустошены будут жертвенные высоты Исааковы, и разрушены будут святилища Израилевы… Песни чертога в тот день обратятся в рыдание, говорит Господь Бог; много будет трупов, на всяком месте будут бросать их молча… И обращу праздники ваши в сетование и все песни ваши в плач, и возложу на все чресла вретище и плешь на всякую голову; и произведу в стране плач, как о единственном сыне, и конец ее будет – как горький день. Вот наступают дни, говорит Господь Бог, когда Я пошлю на землю голод, – не голод хлеба, не жажду воды, но жажду слышания слов Господних. И будут ходить от моря до моря и скитаться от севера к востоку, ища слова Господня, и не найдут его[181].

Среди бумаг, принадлежавших семье Романовых, сохранилось и стихотворение «Молитва», переписанное рукой великой княжны Ольги. Сочиненное в октябре 1917 года для Царских дочерей поэтом С. С. Бехтеевым, оно начиналось словами: Пошли нам, Господи, терпенье. Но даже запечатленный в этих строках образ крестоношения, близкий их христианскому настроению, оказавшийся также предсказанием о грядущем мученичестве, меркнет перед теми страданиями и поруганием, которые им предстояли. Ожидая исхода в вечность, у преддверия могилы, они едва ли могли представить, какие им будут уготованы смерть и погребение.

Охранник Александр Стрекотин, один из соучастников убийства, гордившийся им и оставивший в 1928 году воспоминания о преступлении, случайно высказался о своем внутреннем, удивительном для него самого смятении, охватившем его за несколько минут до совершения злодеяния в доме Ипатьева: Ко мне вниз опять спускается тов. Медведев берет у меня обратно наган и уходит. Уходя от меня я его спросил «что это все значит» он мне сказал «что скоро будет расстрел». После этого я взволновался и почему-то мною овладела боязнь и жалость к ним, т. есть к царской семье. Вскоре вниз спускаются Медведев, Окулов[182] и еще кто-то не помню… <…> По моему телу пробегают мурашки, я теперь знаю, что будет расстрел…[183]

Однако, несмотря на внутреннее колебание, Стрекотин до конца наблюдал палаческое действо[184]. Мгновенное движение совести и человеческого сострадания отступило перед ожесточением и дерзостью.

Наконец слышу шумные шаги, – продолжал он в воспоминаниях, – и вижу спускается вниз вся семья Романовых… <…> Когда их ввели в комнату, то той же минутой вышел обратно Окулов, проходя мимо меня он проговорил «еще стул понадобился» видимо умереть-то на стуле хочется. Ну что уж придется видимо принести. <…> Юровский скорым движением рук показывает арестованным, как нужно становиться, а тихим и спокойным голосом говорит «пожалуйста становитесь вот так, в ряд», но все это происходило необычайно скоро. Арестованные стояли в два ряда… <…> Наследник сидел на стуле. <…> …Тов. Юровский начал читать… <…>…Он прочитал, что-то вроде, как «Ваши родственники мешают Вам жить и идут войной, а потому Ваша жизнь покончена», но он не закончил еще чтение, как царь переспросил «как, я не понял, прочтите еще», тогда товарищ Юровский стал читать вторично и при его последних словах «Ваша жизнь покончена» сойкало несколько голосов и даже царица и старшая дочь Ольга пытались перекреститься, но не успели. С последними словами «Ваша жизнь покончена» тов. Юровский мигом вытащил из кармана револьвер и выстрелил в царя. Последний от одного выстрела моментально свалился с ног. Одновременно с выстрелами тов. Юровского начали беспорядочно стрелять и все тут присутствующие. Арестованные уже все лежали на полу истекая кровью, а наследник все еще сидел на стуле. Он почему-то долго не упадал со стула и оставался еще живым. Впритруть начали ему стрелять в голову и грудь, наконец и он свалился со стула. С ними вместе были расстреляна и та собачка, которую принесла с собой одна из дочерей.

По лежащим трупам было сделано еще несколько выстрелов (по словам товарищей из команды, стрельба была слышна всем постовым, находящимся на постах). Затем по приказанию тов. Юровского стрельба была прекращена. Комната была сгущена дымом и запахом[185]. Были раскрыты все внутренние двери для того, чтобы дым разошелся по помещению. Принесли носилки, начали убирать трупы. Первым на носилку положили царя. Я помог его вынести. <…> …Стали ложить одну из дочерей царя, но она оказалась живой, вскричала и закрыла лицо рукой. Кроме того живыми оказались еще одна из дочерей и та, особа, дама, которая находилась при царской семье. Стрелять в них уже было нельзя, так как двери все внутри здания были раскрыты, тогда тов. Ермаков видя, что я держу в руках винтовку со штыком, предложил мне доколоть этих еще оказавшихся живыми. Я отказался, тогда он взял у меня из рук винтовку и начал их докалывать. Это был самый ужасный момент их смерти. Они долго не умирали, кричали, стонали, передергивались. В особенности тяжело умерла та особа – дама. Ермаков ей всю грудь исколол. Удары штыком он делал так сильно, что штык каждый раз глубоко втыкался в пол. Один из расстрелянных мужчин видимо стоял до расстрела во втором ряду и около угла комнаты и когда их стреляли он упасть не мог, а просто присел в угол и в таком положении остался умершим.

<…> При выноске трупов некоторые из наших товарищей из команды стали снимать находящиеся при трупах разные вещи, как-то: часы, кольца, браслеты, подсигары и другие вещи. Об этом сообщили тов. Юровскому и он поспешил вернуться вниз. В это время выносили уже последний труп. Тов. Юровский остановил нас и предложил нам добровольно сдать снятые с трупов разные вещи. Кто сдал полностью, кто часть, а кто и совсем ничего не отдал.

<…> Потом приходит группа наших ребят из команды с ведрами. Наносят воды, убирают кровь. Крови было очень много. Комната была начисто вымыта[186].

Существует несколько свидетельств о том, кто и каким образом убирал кровь в комнате убийства в ночь после расстрела. Эти сведения были получены еще при допросах следствия белых, приведем два из них.

Охранник А. Якимов: Когда увезли трупы из дома, то русские, бывшие на охране внутри дома и производившие расстрел Царя с семьею, замывали, по словам Клещева, кровь в той комнате, в которой производился расстрел, «сгруживали», по словам Клещева, в одну кучу метлой и «сваливали» в подполье, а потом замывали остатки водой[187].

Из показаний охранника Ф. Проскурякова: Медведев приказал нам со Столовым убирать комнаты. Стали мы все мыть полы, чтобы уничтожить следы крови. В одной из комнат было уже штуки 4–5 метел. <…> По приказанию Медведева, Кронидов принес из-под сарая со двора опилок. Все мы мыли холодной водой и опилками полы, замывали кровь. Кровь на стенах, где был расстрел, мы смывали мокрыми тряпками. В этой уборке принимали участие все рабочие, кроме постовых. И в той именно комнате, где была побита Царская семья, уборку производили многие. Помню я, что работали тут человека два латыша, сам Медведев, отец и сын Смордяковы, Столов. Убирал в этой комнате и я. Но были еще и другие, которых я забыл. Таким же образом, т. е. водой, мы смывали кровь во дворе и с камней[188].

Однако с совести цареубийц невинная кровь так и не была смыта и Всевышним правосудием обратилась на их головы: из числа организаторов преступления никто не избежал возмездия. В 1919 году застрелился член Уралсовета Н. Толмачев. Убит в Польше в 1927 году гимназистом Б. С. Ковердой, мстившим за смерть Царя, член исполкома Уралсовета П. Л. Войков. В 1936 году председатель Уралсовета Белобородов на партконференции в Ростове-на-Дону с гордостью называл себя главным убийцей Царя[189]. Через два года был расстрелян и он. Тогда же, в 1938-м, расстреляли бывшего заместителя Белобородова в Уралсовете Б. В. Дидковского. Избежал их участи Юровский, но лишь потому, что умер в тот же год мучительной смертью от прободения язвы[190]. А при конце жизни ему, как некогда Николаю II, видевшему страдания своих детей, пришлось испытать чувство беспомощности, видя заключение собственной дочери[191].

Не спас себя кровью Царя и Ф. Голощекин. Сохранилось свидетельство о том, как, находясь под арестом уже в преклонном возрасте и стремясь избежать пыток, на прогулке во дворе Бутырской тюрьмы он громко выкрикнул: Моя фамилия Голощекин! Я – бывший член президиума Уралсовета. В 1918 году у нас в заключении находился царь Николай Романов, но мы его ни разу не пытали. Меня же здесь все время избивают. И это свои?![192] Голощекин убит под Куйбышевым в 1941 году по тайному письму Берии, в котором обо всей группе подследственных было предписание:…никого из них суду не предавать, а расстрелять немедленно[193]. В 1942 году расстреляли члена президиума Уралобкома, участвовавшего в подготовке убийства Царской семьи, – Г. И. Сафарова.

Среди рядовых исполнителей преступления были те, кто остались в живых и прожили свой век, считая себя вполне благополучными, например Г. П. Никулин, И. И. Родзинский, М. А. Медведев (Кудрин), П. З. Ермаков и другие. Они никогда не забывали о своем «историческом боевом прошлом», но осмеливались говорить и писать о нем правду только в узком, закрытом кругу.

Следователь Соколов, проанализировав один из немногих доступных ему красных документов – расшифрованную большевистскую телеграмму, – в своей книге заметил о ее составителях: Они [большевик и] лгали, отдаю им должное, умело. <…> Но они лгали для мира. Для себя и между собой они должны были говорить правдиво[194]. И этой правды «участники ликвидации династии Романовых» в среде своих не стыдились. Напротив:…я счастлив горжусь и буду гордиться тем, – писал охранник Александр Стрекотин, – что я хотя и случайно, но все же был очевидцем смерти кровавого императора Николая 2-го и всей его семьи[195].

До заката «кроваво-железной эпохи строительства коммунизма» за дверями спецхранов хранилась неприкрытая, страшная правда о беззаконном убийстве семьи Романовых. Эта правда стала доступна лишь в наши дни и вместе с документами белого следствия дает нам возможность видеть историю глазами всех ее свидетелей. Поэтому, листая материалы Н. А. Соколова, «в пределах права искавшего истину» о гибели Царствующего дома, мы, живущие в ХХI веке, можем сказать: хотя мы обязаны знанием истины и самоотверженным трудам следователя Соколова, сегодня она стала известна нам более чем ему.

Глава 2

В сознании наших современников дело об убийстве Царской семьи связывается исключительно с именем следователя Н. А. Соколова. Причиной тому явилась смута гражданской войны, исказившая историю гибели Романовых. В это противоречивое время несправедливо были покрыты забвением имена тех, кто еще до начала деятельности Соколова выявил практически все факты, имеющие отношение к цареубийству. К сожалению, заслуги этих истинных первопроходцев оказались обесценены.

Как и сама история династии Романовых, история белого следствия оборвалась внезапно. Расследование, проводившееся в необыкновенно трудных условиях, так и не удалось завершить. Однако кажущийся безысходным финал, в сущности, лишь предварял долгий путь открытия полной правды об убийстве. Оставались еще, выражаясь словами Соколова, «самые ценные свидетели», рассказывающие о подлинных событиях: протоколы, списки, фотографии, описания вещественных доказательств и прочие документы – всё то, что было собрано благодаря кропотливой работе следователей. В сохранившихся следственных материалах теперь, спустя десятилетия, как в прозрачной воде, прояснившейся после замутнения, можно до мельчайших деталей беспристрастно рассмотреть факты, увидеть людей ушедшей эпохи и, наконец, оценить обстоятельства, в которых они действовали, понять мотивы их поступков.

Началу следствия предшествовало вступление в Екатеринбург 25 июля 1918 года объединенных русских и чехословацких частей. Покинутый до этого дня законными жильцами и временными обитателями дом Ипатьева несколько дней пустовал[196]. Исчезновение из него Царской семьи и первые сведения о подозрительных действиях красных в районе Четырех-Братского рудника стали поводом к поискам, начатым по инициативе военных властей. В сложной политической обстановке началось предварительное следствие – в то время, когда вся свободная от большевиков территория России от Волги до океана, – отмечал Соколов, – представляла собой конгломерат правительств, еще не объединившихся в одно целое[197]. Не было единовластия и в Екатеринбурге, что приводило к несогласованности и разобщенности различных властных инстанций, одновременно задействованных в расследовании, и, конечно же, неизбежно сказывалось на темпах веде́ния дела.

30 июля представитель судебной власти – следователь по важнейшим делам А. П. Наметкин в сопровождении нескольких офицеров и двух лиц из окружения Царской семьи[198] впервые обследовал в районе Ганиной ямы одну из шахт рудника и прилегающую к ней местность. В составленном им протоколе осмотра зафиксировано: Саженях в 3-х от шахты к Ганиной Яме расположена небольшая глиняная площадка, на которой разбросано немного мелких углей и найдена обгорелая старая дамская сумочка. <…> …Саженях в 12-ти от шахты, на лесной тропинке обнаружены признаки небольшого горелого места, на котором найдены обгорелые мелкие тряпки, пуговки, пряжки, обрывок кружева… <…> …Обнаружен небольшой обрывок полосатой материи с сильным запахом керосина. У самого края широкой шахты найден в глине небольшой осколок нарезной ручной бомбы.

Спустившийся на веревке в широкую шахту, присутствовавший при обыске капитан Игорь Адамович Бафталовский обнаружил на деревянных стенках ее осколки и следы от разрыва ручной бомбы…[199]

Здесь же, на шахте, нашлись многочисленные предметы, опознанные прислугой как несомненно принадлежавшие к вещам Царской семьи[200]. Судя по протоколам проведенных Наметкиным допросов, 3 августа следователь побывал в деревне Коптяки и более на рудник не выезжал, но предварительный вывод он сделал. К тому же крестьяне из Коптяков, первыми осматривавшие место происшествия, на допросах делились своими впечатлениями о виде местности. Их рассказы оказались созвучны мнению, которое сложилось и у следователя Наметкина, а именно: на руднике были лишь небольшие костры, в которых сжигали царскую одежду и обувь.

Крестьянин М. Д. Алферов показывал:…от устья главной шахты оказалось место, на котором валялись угольки и был небольшой набросанный бугор из глины и потухших углей. <…> В числе обнаруженных близ шахты в обгорелом месте предметов оказался обуглившийся каблук[201]. Таким же выглядит и показание крестьянина М. И. Бабинова: Недалеко от главной шахты оказались признаки небольшого горелого места, на котором валялись угольки…[202]

Через неделю Наметкин передал дело об убийстве бывшего Государя Николая II другому следователю – члену Екатеринбургского Окружного суда Ивану Александровичу Сергееву. Роль этого человека в расследовании до сих пор практически никому не известна и поэтому мало оценена, хотя она весьма значительна, – он вел дело около полугода. Именно в этот начальный период следствия были собраны наиболее значимые показания и вещественные доказательства, которыми в дальнейшем воспользовался Соколов. Кроме того, Сергеев провел и основную следственную работу по делу об убийстве под Алапаевском[203], где тела жертв были найдены с помощью чинов дознания и извлечены из заброшенной, полузатопленной шахты, находившейся на развилке дорог в 12 верстах от города.

На первый взгляд в истории исчезновения тел Алапаевских узников и останков Царской семьи виделось сходство[204], но эта аналогия возникала лишь при поверхностном подходе к уголовному делу. В материалах следователя Сергеева находились сведения, совершенно не согласующиеся с такой версией. Обратимся к протоколу допроса родной сестры А. Якимова, охранника дома Ипатьева, Капитолины Агафоновой, сообщавшей о захоронении тел под Екатеринбургом, причем не в шахте: После убийства тела убитых перенесли в автомобили и увезли в лес, где и похоронили в заранее приготовленную общую яму[205].

Самого Якимова в дальнейшем допросил агент Уголовного розыска Алексеев, а позже и следователь Соколов. Бывший охранник дал им аналогичные, но более подробные показания о захоронении тел в болотистой местности: Трупы умерших… свезли на автомобиле куда-то в болото за Верх-Исетский завод и схоронили в яму. Дорога к тому месту была настолько плохая, что автомобиль застрял в грязи[206]. То же самое показывал Якимов[207] и во время другого допроса: Почва пошла, по мере дальнейшего следования автомобиля, мягкая, болотистая, и автомобиль стал останавливаться: колеса его тонули. С трудом, но все-таки автомобиль дошел до места, где оказалась заранее вырытая яма. В нее положили, в одну, все трупы и зарыли. Я прекрасно помню, Лесников говорил, что лопаты брались тогда Юровским с собой из дома Ипатьева, когда он поехал с трупами[208].

В октябре заместителем начальника Екатеринбургского Уголовного розыска П. Плешковым, а повторно в ноябре следователем Сергеевым был допрошен Прокопий Кухтенков – заведующий хозяйственной частью Верх-Исетского клуба. Он имел служебное жилье при рабочем клубе и в первые дни после расстрела Царской семьи стал свидетелем проходивших здесь в ночное время двух тайных совещаний видных местных большевиков. В одну из ночей движимый любопытством Кухтенков подслушал их секретный разговор и понял, что вся Царская семья и ее приближенные убиты, а несколько человек из этой ночной компании участвовали в их похоронах. …В начале же когда я подошел к забору, – показывал во время допроса Кухтенков, – то услышал первый разговор этих лиц такой: Костоусов выругавшись матерной бранью сказал, что вот уже вторую ночь не спим, возимся, вчера хоронили, а сегодня перехоранивали… <…> …Накануне до этого похоронили за вторым Екатеринбургом, а в эту ночь перехоранивали в другое место и в разных местах…[209]

Весьма важные показания следствию дал начальник охраны дома Ипатьева Павел Медведев[210]. Это был единственный непосредственный участник расстрела, допрошенный белыми. Позже преемник Сергеева – следователь Соколов сожалел о том, что не мог лично допросить Медведева во всех подробностях: к тому времени последнего уже не было в живых. На допросе у Сергеева Медведев о месте сокрытия убитых сообщил следующее:…по выезде из Екатеринбурга я встретил на ст. Алапаевск Петра Ермакова и спросил его, куда они увезли трупы. Ермаков объяснил мне, что трупы сбросили в шахту за В.-Исетским заводом и шахту ту взорвали бомбами, чтобы она засыпалась. О сожженных близ шахты кострах я ничего не знаю и не слышал[211].

Следователем Соколовым был допрошен подполковник К. Л. Соболев, который по поручению военной власти наблюдал за ходом следствия и лично допрашивал сысертского мирового судью М. В. Томашевского. По-видимому, именно от Соболева в следственные материалы попали некоторые документы[212]. На дознании Томашевский, знакомый с комиссаром Авдеевым, показал, что последний сообщил ему в присутствии еще одного свидетеля, Г. Т. Агафонова, о факте расстрела всей Царской семьи, причем с некоторыми подробностями. Во время своего рассказа Авдеев утверждал, что Царскую семью решено было похоронить[213].

Продемонстрированные выше показания из следственных материалов и протоколы первых осмотров в районе Ганиной ямы при внимательном рассмотрении дают нам возможность ясно увидеть, почему следователь Сергеев, в отличие от своего продолжателя Соколова, не увлекся версией о полном сожжении всех тел членов семьи Романовых, а сосредоточил свои силы на установлении факта убийства и открытии обстоятельств, при которых оно было совершено.

К каким же выводам в ходе своего расследования пришел Сергеев? В его постановлении от 20 февраля 1919 года читаем:

…надлежит признать:

1) что по собранным следствием данным событие преступления представляется доказанным,

2) что б. Император Николай II, б. Императрица Александра Федоровна, Наследник Цесаревич, в. княжны Ольга, Татьяна, Мария и Анастасия Николаевны убиты одновременно, в одном помещении, многократными выстрелами из револьверов,

3) что тогда же и при тех же обстоятельствах убиты состоявший при Царской семье лейб-медик Евгений Сергеевич Боткин, комнатная служанка Анна Демидова и слуги Харитонов и Трупп,

4) что убийство задумано заранее и выполнено по выработанному плану, что сопровождалось оно такими действиями, которые носили характер жестокости и особенных мучений для жертв преступления, причем убийцы завладели имуществом убитых…[214]

Следует заметить, что это заключение, сделанное в результате тщательнейшей, добросовестной работы и позднее подтвержденное следователем Соколовым, в то время признавалось за истину далеко не всеми: многие находились под гипнозом широко распространенной большевистской лжи о сохранении жизни членов Царской семьи. Одним из тех, кого увлекла эта ложь, был начальник Уголовного розыска А. Ф. Кирста, участвовавший в следствии одновременно с судебной властью. После опросов свидетелей и активных обысков им были обнаружены украденные из дома Ипатьева вещи. Доверившись непроверенным данным, он сделал вывод о том, что Государыня и Великие княжны живы и вывезены в Пермь, и работал только в этом направлении.

О Кирсте сохранилось немало свидетельств, характеризующих его как человека, ведущего расследование с явным пристрастием. Едва в конце июля Екатеринбург освободили от большевиков, как уже в начале августа 1918 года Кирста совершенно уверился в спасении всей Царской семьи. Врач Белградский, приглашенный для осмотра дома Ипатьева в качестве понятого, встретился с Кирстой в комнате расстрела. Когда мы были в этой комнате, – говорил он, – сюда явился, как я это хорошо помню, Кирста. Не могу Вам ничего рассказать про то, как он относился к тому, что было перед нами. Теперь не помню этого. Помню лишь, что у меня осталось тяжелое впечатление от Кирсты: как будто актер какой явился сюда. Так он как-то легкомысленно, несерьезно держал себя в это время[215].

Петр Леонов, заведующий автоскладом при Военно-техническом управлении, сообщил следствию о виденном им грузовике, вернувшемся ночью после убийства в советский гараж с разбитой и залитой кровью платформой. Назвал Леонов и других свидетелей, видевших окровавленную машину, но вместе с тем он отмечал, что к этому факту (а следователь Соколов не сомневался в его достоверности) Кирста отнесся совершенно безразлично. Меня допрашивал, – показывал Леонов следователю Соколову, – по этому делу Кирста. Он меня допрашивал необстоятельно. Он мне говорил тогда, что Царская семья жива, и допрашивал тогда он меня не потому, что он меня отыскал, а потому, что меня послал к нему Бекетов, которому я тогда же рассказал про случай с автомобилем[216]. Вполне очевидно, что пристрастный к гипотезе о спасении Царской семьи Кирста не мог оценить подобные сообщения: они опровергали его версию, и он, нехотя выслушивая свидетелей, откровенно пренебрегал их показаниями.

Офицер Андрей Андреевич Шереметьевский откровенно высказался на допросе Соколову: …Кирста, человек весьма для меня подозрительный. Он потому мне казался подозрительным, – говорил Шереметьевский, – что он не считался с фактами. Он приехал как-то к руднику и стал открыто осуждать нас за попытки найти трупы. Видимо наша работа для него была неприятна[217].

Прокурор Пермского Окружного суда П. Я. Шамарин, хорошо знавший о деятельности Кирсты и не раз принимавший у него доклады по делу об убийстве Августейшей семьи, оставил детальные показания о первой встрече с ним: Я ожидал услышать строго деловой доклад, т. е. изложение установленных дознанием фактов и логических из них выводов. Оказалось совсем иное. Я, признаться был изумлен тем, что произошло. Кирста стал мне рисовать круги, которые должны были графически изобразить ход его мыслей при расследовании по делу. Я внимательно, серьезно старался отнестись к тому, что мне говорил Кирста, желая понять, каким путем он идет, отыскивая истину: путем анализа или путем синтеза, от каких основных положений он исходит. Никаких указаний, однако, на что-либо подобное и в помине не было. Были одни общие фразы и общие идеи, какие существуют в каждом уголовном деле. И вдруг, совершенно неожиданно для меня, без всяких ссылок на какие-либо факты, Кирста мне заявил: «Таким образом, Августейшая семья жива и надо ее спасать». Было что-то совершенно сумбурное. После такого выступления Кирста перешел к самовосхвалению и стал говорить, что есть только три знаменитых сыщика в России и один из них – он, Кирста[218].

Одной из особ, заинтересовавших Кирсту, была известная в Перми Анастасия Грачева, проститутка, схваченная за воровство и выдававшая себя за дочь Государя Анастасию Николаевну[219]. С этой самозванкой виделась, находясь в Пермской тюрьме, княгиня Сербская Елена Петровна[220], жена князя Иоанна Константиновича. Ей предложили опознать «царскую особу», которую посадили в одну камеру с Еленой Петровной. С. Н. Смирнов, секретарь Княгини Сербской, в 1922 году рассказал о ее встрече с так называемой великой княжной следователю Соколову: Обман был очевиден и, поэтому, никакого разговора о том, почему она себя называла Великой Княжной, не было. Это была уличная девушка, профессиональная воровка, побывавшая везде в России; была она и в Японии. Она учила Елену Петровну петь тюремные песни и говорила, что ее паспорт весь испещрен тюремными отметками. Когда Елена Петровна сказала ей, чтобы она вернулась к честной жизни, эта воровка и указала ей на свой паспорт: кто же возьмет с таким паспортом?[221] Позднее Грачеву расстреляла Пермская ЧК.

Несогласованная с судебными властями и зачастую неуправляемая деятельность сотрудников Уголовного розыска являлась одной из причин торможения общего хода расследования. Следователь Сергеев в своей докладной записке указывал и на недостаток в органах розыска людей, достойных доверия в нравственном отношении, способных работать не только «за страх, но и за совесть». В указанной записке, анализируя профессиональный уровень и нравственные качества сотрудников органов дознания и розыска, он дает характеристику и Кирсте: К сожалению, в первые три месяца работ круг лиц, коим можно было бы доверить дело розыска, был крайне ограничен; милиция находилась в стадии сформирования и по своему составу была совершенно неудовлетворительной; в силу этого пришлось пользоваться услугами Екатеринбургского управления уголовного розыска, во главе которого стоял достаточно способный и образованный начальник А. Ф. Кирста, но, к сожалению, не обладавший качествами, о которых сказано выше. Еще до принятия мною дела к своему производству, А. Ф. Кирсту от бывшего начальника гарнизона генерал-майора Голицына были переданы на расходы по розыску 4000 рублей, быстро и в значительной мере непроизводительно им израсходованные. Названный начальник розыска, увлекаясь своей ролью, пытался действовать независимо от судебной власти, что, конечно, отражалось на ходе и успешности работ; состав остальных чинов розыска, хорошо мне известный по моей прежней службе в прокурорском надзоре, также был далеко не на высоте своих задач[222].

Все показания и материалы, собранные Кирстой, перепроверялись в дальнейшем следователем Соколовым и не нашли подтверждения.

Не исключено, что скрытыми мотивами поведения Кирсты были чьи-либо или его личные интересы. Такой вывод можно сделать из показаний прокурора Шамарина, получившего от А. В. Кривощековой сведения о некой сестре милосердия, кокаинистке, которая хвалилась в Перми тем, что она водит Кирсту за нос. Кирста оказывает ей содействие, а она, с его ведома, переправила через фронт какого-то большевика, увезшего с собой, для агитации в тылу, полтораста тысяч рублей[223]. В другой раз Кривощекова рассказывала Шамарину, как она пыталась раскрыть конспиративную квартиру большевиков, но едва не поплатилась жизнью за неосторожность, сообщив об этом Кирсте. После его вероломных действий подозрение большевиков сразу пало на Кривощекову, она вынуждена была скрываться, а ее антибольшевистская акция оказалась полностью сорвана. Свое заявление о деятельности Кирсты, – показывал прокурор Шамарин, – Кривощекова кончила словами: «Я думаю, что Кирста не нашим, а только большевикам служит»[224]. Позже Кривощекова, очевидно намекая на Кирсту и его сторонников[225], высказала Шамарину свою убежденность в том, что в военном розыске некоторые лица только карманы себе набивают, а не дело делают[226].

По мнению Шамарина, расстрел одного Николая II, эта основная идея, устанавливающаяся якобы дознанием Военного контроля (дознанием Кирсты. – Н. Р.), была именно той идеей, которую дали обществу большевики[227] в официальном их органе прессы – Уральский областной совет и Центральный исполнительный комитет в лице Свердлова[228].

Личностью Кирсты Шамарин интересовался и у прокурора Екатеринбургского суда В. Ф. Иорданского, при этом выяснилось, что о Кирсте имеются три дела. По одному из них он был арестован за то, что он арестовал некоторых лиц, сообщавшим чехам сведения о большевиках[229].

Установленное не без оснований наблюдение военных властей за Кирстой вскрыло нечистоплотность как его самого, так и подчиненного ему агентурного аппарата. Он был изобличен в фальсификации следственных материалов и арестован за незаконные действия приказом начальника Екатеринбургского гарнизона генерала В. Голицына[230].

Недобросовестная и, вероятно, ангажированная деятельность Кирсты немало способствовала распространению и укоренению порожденных дезинформацией большевиков версий, бытующих до наших дней: о расстреле Николая II, но спасении тех или других членов Царской семьи или даже о спасении самого Государя.

Постановление И. А. Сергеева, ставшее началом противостояния большевистской лжи, – одна из главных заслуг следователя, который собрал основные факты, доказывающие гибель всех узников Ипатьевского дома.

В период расследования дела Сергеевым поиски тел убитых продолжались с конца лета 1918 года до начала зимы. Весь этот сезон поисковыми работами активно занимался представитель следствия Н. Н. Магницкий[231]. В составленном им представлении от 30 декабря на имя прокурора Екатеринбургского Окружного суда изложены результаты проведенных розысков в местности открытой шахты Четырех-Братского рудника и описаны все перипетии, связанные с их организацией. Этот документ Магницкого обнажает несостоятельность звучащих доныне обвинений по адресу первых следователей Наметкина и Сергеева в недостаточном изучении ими района Ганиной ямы. Такие обвинения нельзя считать справедливыми, поскольку в действительности организаторы расследования приложили все возможные усилия для поиска убитых.

Ознакомившись с этим делом, – писал Магницкий, – я пришел к заключению, что производство дознания по нему распадается на две части, а именно: расследование и выяснение лиц, убивших Императора и его семью, и розыски их трупов[232]. Приступив к исполнению обязанностей товарища прокурора, Магницкий определил свои задачи так: Ввиду того, что к наблюдению за дознанием, кроме меня, был еще прикомандирован другой товарищ прокурора, я, с разрешения прокурора, взял на себя наблюдение за второй частью дознания – за розыском трупов, не теряя связи с первой частью и знакомясь с данными, добытыми вне моего наблюдения[233].

Тела убитых предполагалось обнаружить в одной из шахт, которых близ Коптяков было более полусотни[234]. В своем представлении Магницкий упоминает, что для осмотра Четырех-Братского рудника он разыскал и привлек людей, сведущих в горном деле: Исследование таких полуразрушенных шахт сопряжено с большой опасностью, и поэтому для исследования пришлось организовать небольшой отряд, состоящий из специалистов горных работ – штейгеров и местных уроженцев Урала, по преимуществу охотников, привыкших ходить по такого рода местам и сознающих опасность такого хождения. Мне удалось найти двух штейгеров, как раз ранее заведовавших разработкой этих шахт, и им-то я и поручил быть руководителями при осмотре[235].

Итак, шахты обследовались ее бывшими разработчиками, которые так же, как и сам Магницкий, считали необходимым искать трупы в глубинах рудника. А о кострах, найденных возле одной из шахт, Магницкий высказал такое мнение:…жителями деревни Коптяков около упомянутых шахт найдены были два костра, в которых сохранились остатки от сожженных царских вещей, подробно перечисленных в протоколе осмотра[236].

Обращает на себя внимание следующий факт: все те, кто осматривал местность рудника вскоре после ухода отсюда большевиков, – все, ходившие, можно сказать, по горячим следам преступления, прилагали усилия к тому, чтобы отыскать именно тела Августейшей семьи, а не сожженные останки.

Для этой цели откачали воду из озерка Ганиной ямы и наиболее подозрительной открытой шахты, в которой, по словам Магницкого, найдены были осколки брошенных туда бомб[237] и лопата, вымазанная свежей глиной[238]. Весь ил из шахты и близлежащего озерка, а также грунт возле шахты, снятый «на пол-аршина»[239], были промыты. О дальнейшем ходе поисков Магницкий пишет: При промывке грунта найдены были пряжки от дамских подвязок, кусочек жемчуга от серьги Императрицы, пуговицы и другие мелкие вещи, а на дне шахты, в иле, оказался отрубленный палец и верхняя вставная челюсть взрослого человека. По высказанному тогда же мнению придворного врача Деревенки /так!/, палец этот и челюсть принадлежат доктору Боткину[240]. И здесь Магницкий делает заключение: Итак шахта нового, кроме вышесказанного, ничего не дала[241]. В следующем году эту же самую шахту будет изучать следователь Соколов, но, забегая вперед, скажем: итоги его обследования окажутся тождественными результатам Магницкого.

Следует отметить, что, занимаясь организацией поисков на руднике, Магницкий постоянно испытывал серьезные затруднения: противодействие следственным работам из-за пассивного отношения властей к ведению дела, отсутствие средств, техники, нехватку специалистов и рабочих рук. В его представлении встречается немало замечаний относительно сложных условий, в которых он вел поиски, – обстановки безразличия и общей инертности к этому делу[242]. …В то время в городе, – пишет Магницкий, – как со стороны должностных, так и частных лиц, сочувствия по этому делу не встречалось[243].

Пришлось Магницкому столкнуться и с Кирстой. Вот еще один показательный фрагмент, иллюстрирующий отношение начальника Уголовного розыска к исследованиям на руднике, проводимым – без преувеличения – на одном энтузиазме: …Кирста, которому специально было поручено это дело, которому отпускали средства на ведение его, совершенно игнорировал эту часть дознания, и лишь с трудом пришлось привезти его на место работ, и он тут же в разговоре со штабс-капитаном Шереметьевским, позволил себе возмущаться добровольцами, работающими по этому делу, а равно удивляться, для какой надобности военные власти командировали офицера, в котором, по его мнению, не было нужды[244].

Но никакие сложности и препятствия не могли ослабить рвения первых исследователей рудника. Они осматривали не только подозрительную шахту, но и всю близлежащую местность в радиусе заградительных кордонов, поставленных здесь красными в первый же день после расстрела в доме Ипатьева. К поиску, как сообщает Магницкий, были привлечены даже дети: Признавая, что так или иначе место это все-таки обследовать надо, я решил сделать еще попытку, прибегнув к помощи имевшейся в городе Екатеринбурге организации бойскаутов и охотников добровольцев. Тогда же, в мое распоряжение было откомандировано 50 бой-скаутов под начальством капитана Березовского. В помощь им пошел летучий отряд Уголовного розыска и любители охотники. Пройдя цепью всю местность, которая охранялась «отрядом особого назначения», удалось лишь найти одну винтовку и шинель. В этот же день я повторил обследование шахт, и опять безрезультатно[245].

Прервав с началом холодов розыски в районе Ганиной ямы, Магницкий подвел их итог: …если мне зададут вопрос: «Где царские трупы?», я прямо скажу: «Я их не нашел, но они в урочище Четыре Брата». Что могли сделать – сделали[246].

Следующий этап следствия был связан с политическими изменениями в белом движении – с низложением власти Директории. 18 ноября 1918 года адмирал А. В. Колчак, став Верховным правителем России и Верховным Главнокомандующим русской армией, сосредоточил в своих руках всю высшую власть антибольшевистских сил. Возобладавшие при этом в правящих кругах монархические настроения сыграли решающую роль в отношении к расследованию: весь состав следственной группы был сменен, как политически ненадежный – «эсеровский».

В январе 1919 года, по распоряжению Колчака, следователь Сергеев передал подлинные документы и вещественные доказательства генералу М. К. Дитерихсу, но продолжал временно вести дело, оставив у себя копии. В конце февраля его полностью отстранили от следствия. В дальнейшем Сергеев был расстрелян большевиками, тогда же расстреляли и следователя А. П. Наметкина.

Очередным преемником дела об убийстве бывшего Императора и его семьи стал монархист по убеждениям Николай Алексеевич Соколов. Однако приступив к исполнению обязанностей следователя по особо важным делам, он, несмотря на свои политические убеждения, с первых дней пришел к тому же выводу, что и член Окружного суда либерал И. А. Сергеев. Получив 7 февраля в Омске подлинное (в оригинальных документах) производство по следственному делу, Соколов с полным доверием воспринял проведенную до него работу и, ознакомившись с материалами следствия и вещественными доказательствами, считал факт убийства всей семьи Романовых доказанным. Уже 11 февраля из Омска он пишет во Владивостокский Окружной суд: Вся Царская семья была убита в ночь с 16 на 17 июля 1918 года нового стиля. Трупы ее в ту же ночь были вывезены за город по направлению к д. Коптяки, где, в лесистой местности, видимо, и были скрыты[247].

Следует отметить, что выводы предварительного следствия были настолько бесспорны, что прежде всего они убедили самого генерала Дитерихса, которому Колчак поручил общее руководство следствием. Опираясь на те же материалы, собранные Сергеевым, в письме к Колчаку в апреле 1919 года Дитерихс подчеркива л: Убийство членов б<ывшей> Царской Семьи в доме Ипатьева устанавливается следствием безусловно[248].

Особое попечение верховных властей позволило вести поиски останков Августейшей семьи более интенсивно. В начале мая в письме к Дитерихсу Соколов обозначил направление будущей деятельности: …отсутствие трупов заставляет следственную власть особо внимательно относиться ко всему, чем устанавливается самый факт преступления[249]. Заострив внимание Колчака на необходимости найти трупы, Дитерихс обратился к нему и, вызвавшись возглавить раскопки, просил ассигновать на это по пятьдесят тысяч ежемесячно[250]. Масштабные раскопки в районе рудника, в которых участвовало ежедневно до тысячи человек, были начаты 6 июня 1919 года, а спустя месяц, 10 июля, прерваны в связи с наступлением красных на Екатеринбург.

В сопровождении Дитерихса, прокурора Иорданского и прочих свидетелей следователь Соколов произвел осмотр рудника и ведущей к нему дороги, пройдя по ней от самого Екатеринбурга до рудника пешком. Осмотр длился с 23 мая по 17 июня, в результате был составлен протокол, который подписали все участники комиссии. Этот документ интересен тем, что отразил в себе первое непосредственное и подлинное впечатление следователя об изучаемой им местности, исследуя которую он дотошно, до малейших подробностей отмечал всё встречающееся на пути.

Соколов обратил особое внимание на костры в районе рудника и возле шахты. Вид одного из них описан им так: …в кострище и меются обуглившиеся деревянные части, мало напоминающие действие на них огня. Ткань некоторых из сосновых частей дерева, нося изменение от ожогов, цела. Создается впечатление, что как будто бы здесь в этом кострище части дерева подвергались действию не огня, а каких-либо кислот[251]. О другом костре Соколов записал: Признаки кострища заметны. Оно имеет почти круглую форму, в диаметре 1 метр. В нем имеются в весьма малом количестве угольки, происхождение коих определить затруднительно.

Возможно, что и они имеют сходство с угольками в кострище[252], что находится у ямы с бревном на первой свертке к руднику от Коптяковской дороги[253]. И еще один костер – у старой березы, – уже не раз осмотренный до Соколова представителями военной власти, офицерами-энтузиастами и местными крестьянами, заинтересовал следователя: Признаки этого кострища сохранились и границы его определяются довольно ясно. Это кострище больше того, что находится на глиняной площадке у шахты. Оно круглой формы… и имеет в диаметре 3 метра. В нем не найдено угольков. Имеются лишь в составе почвы мелкие предметы, как бы напоминающие угольки[254].

Из всех костров, которые привлекли внимание Соколова, была взята средняя проба земли для исследования ее[255]. Какие исследования предполагалось сделать? Искал ли Николай Алексеевич следы действия кислоты на почву или наличие в ней органики – костных останков? Сейчас об этом можно только догадываться, поскольку эти анализы никогда так и не были проведены, и нигде следователь о них не упоминает.

При тщательном изучении местности, комиссии Соколова удалось обнаружить вблизи костров различные предметы, в том числе и обгоревшие. В протоколе о них отмечено: …дамский шнуровой ботинок, лежавший каблуком вверх и несколько слившийся с поверхностью земли… тонкий, длинный кусок какой-то материи, видимо, от женского костюма… <…> …три кусочка обгорелого сукна или войлока от обуви и одна кость от дамского корсета…[256] На глиняной площадке возле костра нашли 13 обгорелых косточек млекопитающего. О них Соколов заключил: Природу костей не представляется возможным определить без научного исследования[257]. Через несколько дней, судя по протокольной записи, были обнаружены предметы, подобные уже найденным: …два обгорелых кусочка какой-то кости млекопитающего… на той же площадке, но в другом месте ее 13 кусочков каких-то костей млекопитающего[258], види мо обгоре лые… свыше 10 каких-то обгорелых предметов, видимо, или обуви или же другого какого-либо предмета от костюма… три кусочка материи темно-зеленого цвета. Возле открытой шахты нашли две части ручной гранаты и еще две подобные части обнаружили вблизи Ганиной ямы[259]. Более, – констатируется в документе, – никаких предметов в описанном районе при наружном осмотре такого и розысках не усмотрено[260].

По завершении исследования Соколов в протоколе, имевшем конечную дату – 17 июня, подвел итог: Определить возможное местонахождение трупов Августейшей Семьи при наружном осмотре данной местности или частей сих трупов, буде самые трупы расчленялись и уничтожались, не представляется возможным. Таких мест в данной местности слишком много и для правильного разрешения этой задачи необходимо планомерное производство работ по раскрытию старых шурфов, шахт и других мест, внушающих некоторые в сем отношении подозрения[261]. Под этим протоколом вместе с подписями Соколова и еще шести свидетелей осмотра стоят подписи генерал-лейтенанта Дитерихса и Роберта Вильтона. Итак, в конце июня 1919 года все эти люди затруднялись ответить на вопрос: где же находятся останки Царской семьи? Современное представление о том, что Соколов с самого начала был уверен в сожжении тел всех узников дома Ипатьева, стало столь распространенным, что нашло отражение даже в докладе митрополита Ювеналия на Юбилейном Архиерейском Соборе, где прозвучало: …в связи с известными выводами следователя Соколова, который еще в 1918 году свидетельствовал, что все тела Императорской Семьи и их слуг были расчленены и уничтожены[262]. Приступив к делу только в 1919 году, Соколов в 1918-м не мог ни о чем свидетельствовать. Но и летом 1919 года, накануне отступления белых из Екатеринбурга, следователь всё еще именовал рудник урочища Четырех Братьев не местом сожжения или уничтожения, а местом погребения трупов[263].

Через несколько лет Соколов, будучи в эмиграции, напишет свою единственную, ставшую известной всему миру книгу, в которой несколько иначе, чем в упомянутом выше документе, изобразит свое первое знакомство с рудником. Цитируя критическое высказывание крестьянина М. Алферова о том, что комиссия Наметкина на руднике ходила без толку. Следов не глядели, а что было заминали, Николай Алексеевич, соглашаясь с ним, значительно отметит: Опыт прошлого учил меня осторожности: заминали, но, быть может, не все еще замяли[264]. Какие же следы он искал или хотел найти на руднике? В своей книге следователь поставит два наиболее значимых вопроса и даст на них ответы, которые повлияют на всю последующую историю следствия: Что сжигали в двух больших кострах? Что прятали на дне шахты?[265] – вопрошал Соколов.

Предоставим возможность ответить на эти вопросы не только самому Соколову на страницах своей книги, но и свидетелям, опрошенным следственной властью; их голоса мы и сегодня можем услышать, обратившись к протоколам следственного дела.

Соколов взялся провести исследовательскую работу заново и перепроверить выводы предварительного следствия. Он решил допросить жителей Коптяков, как участников и очевидцев первого осмотра рудника, возникшего по инициативе местных мужиков, и выяснить их мнение о том, как выглядели найденные на руднике кострища. Крестьянин Михаил Алферов летом 1919 года повторил следователю Соколову с небольшими уточнениями примерно то же самое, что за год до этого говорил на допросе у Наметкина: Про костры я вот что могу сказать. Костер, который был близко от шахты, был большой, продолговатый, в длину аршина полтора[266], а в ширину с аршин. В нем много было красноты от глины, потому что был он разведен на глине. Золы в нем было совсем немного и угольков было немного. Вещи все были все-таки в самом кострище под землей, набросанной на самое кострище. <…> Другой костер, который был у старой березы, был немногим поменьше. Он засыпан не был, и вещи, которые мы находили, так в нем и были. В этом кострище тоже колышков не было[267]. М. Алферов рассказал и еще об одном костре, замеченном им в то время, когда осмотр шахты производился Наметкиным: Вот в этот раз я еще один костер нашел… Тут ничего особого в этом костре не оказывалось, а валялись в кострище дощечки. Ну, прямо сказать, это были дощечки от ящика. Были они не строганные и было их несколько и прямо хорошо видать было, что в этом самом кострище сожигался ящик. Крестьянин Павел Алферов[268] тоже показывал на допросе, что костры не представляли собой ничего особенного: Около шахты… <…> …оказался костер. <…> Он был разбросан и потом засыпан. Углей в нем было совсем мало. Нашли мы и другой костер у старой березы. <…> Этот костер у березы был поменьше несколько и засыпан не был. Угольков в нем было мало[269].

Соколов прилагал все усилия, для того чтобы найти доказательства именно сожжения тел, и часто на дознании выспрашивал об этом свидетелей. Так, в протоколе допроса жителя Коптяков Степана Бабинова легко прочитывается ответ на неожиданно прозвучавший прямой вопрос следователя: Не на память мне, виден ли был дым от костров у рудника, пахло ли чем горелым, например, мясом жженым. Что-то не пришло мне на ум это[270]. Очевидно, следователь искал подтверждения своим домыслам, но не находил.

П. Н. Попов-Шабельский[271], монархист, прибыл в Екатеринбург в самый день расстрела Царственных узников, – согласно его показаниям, с целью спасения Царской семьи. В гибель Романовых он не верил. В Екатеринбурге, – говорил Попов-Шабельский Соколову, – было почти всеобщее убеждение, что Царскую Семью увезли и для отвода глаз кого-то расстреляли в доме Ипатьева. Этот человек, знавший по рассказам очевидцев о поисках в Четырех-Братском руднике, подчеркивал на допросе у Соколова, как и другие свидетели, незначительность костров – возможно, это был его аргумент следователю в пользу спасения Царственных узников: Мужики тотчас же кинулись к Ганиной яме и там нашли пробитый лед в шахте, маленький костер, вероятно, для согревания рук, несколько вещей, среди которых был кулон Императрицы[272].

Капитан Д. Малиновский, участник первого официального обследования в районе Ганиной ямы, которое производилось во главе с Наметкиным, также описал Соколову костры, увиденные им тогда на шахте: Стали мы рыться в этих обоих кострах. …В костре около березы был найден большой камень бриллиантовый… Кроме этого бриллианта, тогда же было найдено в кострах этих и около них: один осколочек жемчуга и два осколка изумруда, много кусков обгорелой ткани от одежды, кнопки от дамских, несомненно, костюмов, обрывок кружева, также обгорелый, какие-то принадлежности корсетов… пряжки, кажется, от подтяжек мужских… <…> Хорошо помню, что один лоскут одежды, кажется, по цвету серый, пах сильно керосином. <…> У меня из осмотра осталось полное убеждение, что здесь около шахты в кострах была сожжена одежда Августейшей семьи[273].

Подполковник Г. В. Ярцев тоже был в числе офицеров, которые осматривали местность рудника со следователем Наметкиным. Допрашиваемый Соколовым, и он, судя по протоколу, отвечал на интересующие следователя вопросы о виде и состоянии обнаруженных кострищ, о которых говорил как о самых обычных и не имевших признаков уничтожения в них человеческих останков: Костры были небольшие… <…> В них ничего не было, кроме золы, и я не помню, были ли в них угли. Ничего странного я при рассмотрении этих костров не заметил и другие также. Я, например, не заметил никакого воздействия в кострищах на землю или на какие-либо предметы кислот. <…> …У нас тогда было представление, что трупы, должно быть, брошены в эту именно шахту, а на кострах только сжигалась одежда[274]. Г. В. Ярцев сообщил Соколову и о самых первых, стихийных осмотрах рудника коптяковскими крестьянами: Я помню, что тогда же говорили, что местные крестьяне после ухода большевиков исследовали эту оцепленную ими местность и нашли там какие-то обгорелые вещи, свидетельствовавшие об уничтожении ими одежды с мужчин и женщин[275].

Подобное впечатление сложилось у всех, кто отправился в поездку с Наметкиным для первого обыска на руднике: увиденное настолько их разочаровало, что бывший среди них капитан Политковский даже признался Соколову в испытанной всеми досаде: Мы думали сразу легко найти трупы или остатки трупов Августейшей Семьи. Между тем мы видели перед собой одни голые костры, в которых на первый взгляд ничего не было видно. Это нас сразу обескуражило и понизило нашу энергию[276]. Политковский, как и другие офицеры-свидетели отмечал, что в кострах находились обгоревшие предметы: Я помню, что в одном кострище еще был найден обгорелый кошелек, кусок полотнища защитного цвета, с кольцом, напоминающий обрывок палатки. Старик Чемодуров признал… кусок полотнища за обрывок от вещевого мешка Наследника. Я помню хорошо, что обрывок этот тогда пах сильно керосином[277]. Последнее замечание наводит на мысль, что кусок полотнища, политый керосином, преступники хотели сжечь в костре, но не успели, или он не прогорел. Следовательно, если бы в этих же кострах сжигались трупы, то непременно сохранились бы и человеческие останки.

Капитан Александр Андреевич Шереметьевский[278], руководивший работами по осушению шахты и Ганиной ямы[279], прибыл в Коптяки уже 27 июля и весь поисковый сезон до глубокой осени 1918 года провел на руднике, лично изучая его. Учитывая небольшую величину углей, он высказывал предположения о том, что́ могли сжигать в кострищах: Углей в них было очень мало. Угли были небольшие и, как мне кажется, представляли собой куски дерева, сгоревшего в огне костра, и местность около них была нами исследована. Кроме того, мы брали землю с кострищ и промывали ее.

При промывке земли с костров и около них мы нашли, как я помню, вещи… <…> Все эти предметы своим видом ясно свидетельствовали, что они от мужской и женской одежды[280], видимо, сожженной в огне [281].

Говоря о первом обследовании открытой шахты, Шереметьевский отметил: В наших работах мы имели, главным образом, целью найти трупы Царской Семьи. В шахте, которую мы откачивали, мы их не нашли, и их там безусловно нет. <…> Где могут находиться трупы, сказать трудно, так как таких старых, заброшенных шахт в этой местности вообще много, и какие-либо результаты в этом отношении могут дать только раскопки[282].

В новых поисковых работах весны – лета 1919 года открытая шахта № 7 (так она обозначена по классификации М. К. Дитерихса) опять подверглась тщательному осмотру. Из обоих ее колодцев выкачали воду, а из одного вынули деревянный пол. В грунтовой массе на дне малого колодца был найден труп Джемми – собачки великой княжны Анастасии. Пролежав целый год в ледяной воде шахты, он практически не разложился. Это обстоятельство, характеризующее состояние шахт в уральском климате, хорошо было известно и первому исследователю рудника, занимавшемуся поиском тел убитых, – Магницкому: Предположение, что из шахты, если там находятся трупы, будет запах – неосновательно, так как в большинстве шахт все лето есть лед и разложение трупов произойдет не скоро, а тем более в глинистой почве[283]. Но ничего нового, что изменило бы результаты их поисков и приблизило к цели – кроме трупа собачки Джемми, – исследователи не обнаружили.

Осмотрев сруб шахты, Соколов записал в протокол: Сруб большого колодца шахты – старый, но везде хорошо сохранившийся. <…> Нигде не обнаружено на стенах большого колодца следов разрушения их гранатами. Все бревна в полной исправности. Но на самых бревнах имеется много наружных небольших царапин и расщепов, возможно, и от внедрения в бревна небольших осколков гранат[284]. Следователь Соколов, несмотря на предоставленные ему данные, добытые его предшественниками, по-видимому, сомневался, что в шахте производились взрывы, хотя в этом не сомневались даже его ближайшие единомышленники – Дитерихс и Вильтон[285].

Поручик Андрей Шереметьевский рассказал Соколову, что, проходя неподалеку от рудника в тот момент, когда там находились большевики, он слышал взрывы: …раздался взрыв гранаты. Он был несколько глухой, и я сказал бы, что он слышался не с поверхности земли, а как бы из-под земли. Звук несся по направлению от рудника, но откуда именно, я определить не берусь. Мы пошли дальше по Коптяковской дороге и через некоторое время снова услышали такой же звук от разрыва гранаты. Он несся оттуда же, что и первый. <…> В этот день было еще несколько взрывов гранат. Приблизительно их было до 5, и они слышались по направлению все от того же рудника[286]. О слышанных в те дни взрывах говорили и многие коптяковские мужики. Например, Степан Бабинов во время допроса, очевидно сопротивляясь недоверчивым возражениям следователя, сказал: Весь день мы косили и весь день на руднике стрельба была. И из ружей палили и гранаты рвали. Я, конечно, не солдат, а все-таки понимаю, что граната, а что пуля. А Горбунов солдат. Он тогда и говорил, что это гранаты рвутся[287]. Взрывы хорошо были слышны во всей округе очень многим, в связи с чем крестьянин Николай Папин вспомнил такую деталь: Моя жена Александра Ивановна принялась даже голосить обо мне, услышав эти взрывы[288].

Рис.30 Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба

Дом Н. Н. Ипатьева во время заключения в нем Царской семьи. 1918 г.

Рис.31 Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба

Вид на бывший Вознесенский переулок. Слева – бывший дом В. Е. Попова, место проживания в 1918 г. охранников ДОНа. Фото В. А. Песоцкого. 1970-е гг.

Рис.32 Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба

А. В. Колчак в Омске, в кабинете своей резиденции. 1919 г.

Рис.33 Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба

Карта-схема Екатеринбурга и его окрестностей, в районе которых производились белыми поиски останков членов Царской семьи и их слуг. На карте отчетливо просматривается старая Коптяковская дорога, дважды пересекающая железнодорожное полотно и ведущая через рудник Четырех Братьев к деревне Коптяки

Рис.34 Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба

Следователь Н. А. Соколов

Рис.35 Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба

Ганина яма или Ганинские овраги – небольшое озерцо в районе руд-ника Четырех Братьев

Рис.36 Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба

Открытая шахта № 7 в районе Ганиной ямы в момент осмотра ее следственной группой Н. А. Соколова. Весна 1919 г.

Рис.37 Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба

Открытая шахта во время поисковых работ. Весна 1919 г.

Рис.38 Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба

Саперная лопата малого образца, найденная в августе 1918 г. в большом колодце шахты № 7

Рис.39 Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба

Топор, найденный 15 июня 1919 г. при обследовании шахты № 12

Рис.40 Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба

Обрывок материи, найденный судебным следователем по важнейшим делам А. П. Наметкиным между шахтой № 7 и костром при осмотре местности 30 июля 1918 г.

Рис.41 Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба

Находки, обнаруженные следователем Н. А. Соколовым 26 мая и 1 июня 1919 г. при осмотре глиняной площадки вблизи костра. В протоколе осмотра Н. А. Соколов назвал их «кусочками костей млекопитающего». Позднее он заявлял, что это останки Царской семьи

Рис.42 Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба

Куски сальной массы, найденные 8 июля 1919 г. при промывке засыпки из малого колодца шахты № 7

Рис.43 Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба

Обрывки толстой веревки, 5 сосновых палочек и отвалившиеся от них кусочки – предметы, найденные следователем Н. А. Соколовым около кострища вблизи ямы с бревном 23 мая 1919 г.

Рис.44 Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба

Кусочек материи защитного цвета, с петлей, обнаруженный в малом колодце шахты № 7 при осмотре ее А. П. Наметкиным 30 июля 1918 г. и опознанный Т. И. Чемодуровым как часть вещевого мешка цесаревича Алексея

Рис.45 Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба

Обрывки материи, найденные 25 мая 1919 г. на глиняной площадке при осмотре местности следователем Н. А. Соколовым

Рис.46 Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба

Носовой платок, найденный при обследовании шахты № 3 в июне 1919 г.

Рис.47 Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба

Под цифрами «1» и «2» – обрывки материй, найденные 24 мая 1919 г. вблизи шахты № 7 при осмотре местности следователем Н. А. Соколовым. Под цифрой «3» – кусочки материи (скорее всего, шелковой резины от корсетных подвязок), найденные в районе костра 26 мая 1919 г. Под цифрами «4», «5», «6» – кусочки материи, найденные Н. А. Соколовым на глиняной площадке 1 июня 1919 г. Все остальные кусочки были найдены 10 июля 1919 г. при промывке засыпки в малом колодце и ила в большом колодце шахты № 7. Свидетелями А. А. Теглевой и Е. Н. Эрсберг некоторые из кусочков (отмечены крестиками) были опознаны как фрагменты юбки Государыни Императрицы и пальто доктора Е. С. Боткина (самый верхний, отмеченный крестиком).

Остатки одежды, не сгоревшие в кострах и найденные на руднике, свидетельствуют о невозможности бесследного уничтожения тел узников Ипатьевского дома

Рис.48 Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба

Обгоревшие предметы, найденные 28 июля 1918 г. на глиняной площадке крестьянами деревни Коптяки: М. Д. Алферовым, П. В. Алферовым, Г. Е. Алферовым, М. И. Бабиновым, Н. В. Папиным

Рис.49 Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба

Предметы, однородные с предметами на верхнем снимке. Они были найдены 26 мая 1919 г. на склоне старого шурфа около той же глиняной площадки при осмотре местности судебным следователем Н. А. Соколовым. По заключению эксперта, все предметы являются остатками обугленной обуви «на пробке», хорошей, «механической» работы. На снимке видны обгорелые гвоздики и винтики, причем винтики – медные, что, по заключению эксперта, также признак хорошей обуви

Рис.50 Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба

Юбилейный значок Уланского полка, шефом которого была Государыня императрица Александра Федоровна. Значок найден 2 июля 1919 г. при промывке засыпки в малом колодце шахты № 7

Рис.51 Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба

Кусочки сукна, найденные по склону старого шурфа вблизи глиняной площадки, около костра. Свидетели Е. С. Кобылинский, С. И. Иванов, Е. Н. Эрсберг, А. А. Теглева установили принадлежность этих кусочков сукна к шинели цесаревича Алексея

Рис.52 Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба

Флакончик с солями, найденный 17 июня 1919 г. в старой яме вблизи шахты № 7. Показаниями свидетелей: А. А. Теглевой, Е. Н. Эрсберг и М. Г. Тутельберг – было установлено, что такие флаконы имели обыкновение брать с собой в дорогу Государыня Императрица и Великие княжны

Рис.53 Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба

Металлическая пряжка, найденная на глиняной площадке крестьянами 28 июля 1918 г. Экспертизой пряжка была определена как принадлежность дамского пояса или другой части дамского наряда. По показаниям А. А. Теглевой и М. Г. Тутельберг, эта пряжка, скорее всего, от туфли Государыни Императрицы или одной из Великих княжон

Рис.54 Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба

Под цифрой «1» – часть разрушенного украшения с бриллиантовыми камнями, найденная на глиняной площадке 28 мая 1919 г. Цифрами «2», «3», «4», «5» обозначены кусочки серебра, найденные в конце мая – начале июля 1919 г. на глиняной площадке и в засыпке малого колодца шахты № 7. Экспертизой было установлено, что все эти четыре кусочка и часть украшения с бриллиантами принадлежат к одному предмету, от которого они были отделены ударами остро-режущего предмета. По свидетельству М. Г. Тутельберг, эти найденные предметы являлись частями броши императрицы Александры Федоровны

Рис.55 Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба

На снимке цифрой «2» обозначена золотая четырехгранная пластинка, обнаруженная при промывке почвы глиняной площадки 3 июля 1919 г. Пластинка, по заключению экспертизы, принадлежала к золотому предмету (по свидетельству М. Г. Тутельберг, скорее всего, к серьге), от которого она была отделена ударом остро-режущего предмета. Данное украшение, как и другие, получило повреждение от остро-режущего предмета (штыка), которым добивали жертв в доме Ипатьева, а не на руднике (уже после убийства), как полагал следователь Н. А. Соколов, пытавшийся обосновать свою идею расчленения тел у открытой шахты

Рис.56 Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба

Пуговицы (5 больших и 1 малая) офицерского образца, найденные 28 июля 1918 г. крестьянами деревни Коптяки в районе костра у шахты № 7. Следователь Н. А. Соколов, изучив по имевшимся фотоснимкам одежду членов Царской семьи, полагал, что эти пуговицы могут быть отнесены к костюмам Государя Императора и наследника Алексея

Рис.57 Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба

Передние планшетки шести различных корсетов. Эти планшетки были найдены 28 июля 1918 г. крестьянами деревни Коптяки М. Д. Алферовым, П. В. Алферовым, Г. Е. Алферовым, М. И. Бабиновым, Н. В. Папиным на глиняной площадке в районе верхнего костра. Судя по всему, планшетки были от корсетов императрицы Александры, Великих княжон и А. С. Демидовой, которые, по показаниям свидетелей, обычно были в корсетах

Рис.58 Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба

Медная пряжка от пояса, найденная крестьянами 28 июля 1918 г. на глиняной площадке в костре. Показаниями свидетелей было установлено сходство этой пряжки с пряжкой на поясе офицерского образца, принадлежавшем Государю Императору

Рис.59 Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба

Пряжка от пояса с застежкой, уменьшенного образца, найденная 28 июля 1918 г. на глиняной площадке у шахты № 7 в костре крестьянами деревни Коптяки. Показаниями свидетелей П. А. Жильяра, Е. С. Кобылинского, С. И. Гиббса, А. А. Теглевой, Е. Н. Эрсберг, М. Г. Тутельберг и других была установлена принадлежность этой пряжки к поясу Цесаревича

Рис.60 Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба

Государь Николай II. На его поясе видна пряжка, сходная с той, которая найдена на руднике

Рис.61 Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба

Наследник Алексей Николаевич. На его поясе пряжка с изображением герба Российской империи, имеющая несомненное сходство с пряжкой, найденной на руднике

Рис.62 Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба

Поросенков лог: мостик из шпал. На снимке хорошо видно, что мостик находится в заболоченной местности. Весна 1919 г.

Малиновский и Шереметьевский, давая показания Соколову, утверждали, что повреждения в срубе шахты были именно от гранат. Малиновский показывал: …Бафталовский извлек из стенки большого колодца один осколок ручной гранаты. Он его выковыривал тогда чем-то из дерева и говорил, что такими осколками стенки колодца избиты[289]. Таким же образом извлекал осколки и Шереметьевский. В большом колодце шахты, – говорил он, – на стенках ее мы с Матвеенко нашли несколько впившихся в дерево осколков русской ручной гранаты. Их мы выковыривали ножами[290]. На эти гранатные осколки, подтверждавшие взрывы в стволе шахты, которые были засвидетельствованы многими очевидцами, следует обратить пристальное внимание – позже мы вернемся к ним.

Крестьяне деревни Коптяки, побывавшие на руднике вскоре после ухода красных, на допросах описывали пробитый в шахте лед. М. Бабинов свидетельствовал: Меня спустили в большой колодец. Вода в нем стояла аршин на 6 от земли. Самой воды было с аршин, а потом шел слой льда. Лед в одном углу был пробит[291]. Показания Гавриила Алферова подтверждают этот рассказ: Спустили мы туда Бабинова. Он нам стал сказывать, что там есть. Шестом он пощупал и говорит: «Ребята, лед. А вот тут, – говорит, – в уголку немного пробито». «А там, – говорит, – опять вода пошла». Мы ему больше щупать-то не велели: не равно еще взорвется там какая штука и его и нас убьет[292].

Те же детали при наружном осмотре шахты были замечены и офицером Александром Шереметьевским, который изложил свои наблюдения Соколову: Шахту я нашел в таком виде. <…> Большой колодец отличался от малого в том отношении, что в нем под водой… был слой льда, толщиной, приблизительно, в четверть аршина. <…> Слой льда в большом колодце был цельный, а не в виде кусков. Это был остаток слоя льда, не успевшего еще растаять; края этого слоя были примерзшими к срубу шахты. В северо-западном углу колодца лед был пробит. Отверстие, образовавшееся от пробития слоя льда, составляло, приблизительно, квадратный полуаршин[293].

Таким образом, все рассказы сводились к тому, что в шахте под водой глубиной с аршин находился крепкий слой льда, имевший в углу пробоину, а под ним снова шла вода. Пробоина во льду свидетельствовала о том, что шахту действительно взрывали, а толстый лед, не видимый сверху под небольшим слоем воды, служил своеобразным перекрытием и, следовательно, препятствием к тому, чтобы в шахте можно было что-либо спрятать.

В некоторых показаниях свидетели, путая, даже называют этот толстый слой льда деревянным полом. Сравнение любопытное и очень важное. Например, подполковник Г. Ярцев во время допроса так описал состояние шахты: …Воды никакой в колодце не было. Бафталовский встал на пол. Пол был чем-то или пробит или нескольких половиц в нем не было. Чрез это отверстие в полу Бафталовский пропускал шест, и шест упирался во что-то твердое. <…> Воды я не видел в нем и не мог видеть, потому что колодец был глубокий, и ничего там ко дну не было видно[294]. Крестьянин Николай Папин, давая показания, также сравнивал преграду в шахте, скрытую под небольшим слоем воды, с полом: Воды было в колодцах от уровня четвертей на 7, а потом шло что-то твердое: лед или пол. Мы не стали особенно пробовать[295].

Забегая вперед, отметим, что тот ледяной «пол» и оказался преградой для брошенных в шахту трупов. Крепкий, с трудом пробиваемый лед и не позволил красным скрыть главные следы преступления.

Следствие располагало показаниями, что тела убитых сбрасывали в шахту. Хотя эти сведения были известны Соколову из допросов участника расстрела Павла Медведева, однако в своей книге следователь либо проигнорировал, либо намеренно исказил их. О показаниях Медведева он написал следующее: Куда были увезены трупы, он, Медведев, достоверно не знает и никого об этом тогда не расспрашивал[296]. Повторяя через две страницы, что на вопрос: «Куда увезли и куда дели трупы?» – Медведев ответил: «Не знаю», Соколов, как видно, умышленно опустил вторую часть приведенного им показания, а полностью оно выглядело так: Куда бы ли увезены трупы, он, Медведев, достоверно не знает и никого об этом тогда не расспрашивал. Лишь позднее в городе Алапаевске он встретился с членом Чрезвычайной следственной комиссии, названным выше Ермаковым, и спрашивал его, куда девали трупы. Ермаков говорил, что он отвез их в шахту за Верх-Исетским заводом, там свалили все трупы в шахту, и затем будто бы взорвали эту шахту, бросая туда бомбы, чтобы она засыпалась землею[297]. То же самое Медведев говорил и на допросе у следователя Сергеева[298].

Поэтому вполне естественно, что в то время и у генерала Дитерихса на основе этих сведений сложилось мнение, что именно шахта стала могилой Царской семьи. Загадку исчезновения останков в одном из документов он объясняет следующим образом: …трупы… сложили на грузовой автомобиль и увезли верст на 14 в лес, где имеется до 60 старых заброшенных шахт. Там все были раздеты, обысканы, и всю одежду с бельем сожгли на нескольких кострах, дабы если трупы удалось бы найти, то по одним костям, без одежды, трудно утвердительно опознать, кому именно принадлежит скелет. Тела, по-видимому, были брошены в шахты[299]. Как видим, документ строго зафиксировал тот факт, что Дитерихс, возглавлявший весной – летом 1919 года раскопки на руднике[300], определенно считал: в кострах у шахты сжигалась только одежда жертв.

Несмотря на то что ни в само́й подозрительной шахте, ни вблизи нее и нигде на руднике не удалось обнаружить трупы или частичные останки, Соколов всё же начал склоняться к мысли о том, что тела были сожжены и уничтожены с помощью бензина и серной кислоты. Сразу же нашлись оппоненты, возражавшие против такого предположения следователя. За поисковыми работами на руднике наблюдал горный техник Фесенко. Как профессионал, знавший рудоплавильное ремесло, он, учитывая лесные условия, в которых находились преступники, был уверен в невозможности бесследного растворения и исчезновения всех останков. Фесенко откровенно высказывал свои возражения представителям следствия, державшимся фантастической версии о полном сожжении трупов. О возражениях Фесенко, прозвучавших в адрес представителей следствия, сообщает Р. Вильтон в своей книге «Последние дни Романовых»[301].

В отличие от современных издателей книги Вильтона, П. Пагануцци не решился обойти молчанием этот вызывающий полемику отрывок, хотя изъясняет его вполне в духе Вильтона, с политической окраской. Фесенко, – пишет Пагануцци, – подозревался в симпатиях к большевикам. Вилтон[302] обратил на него внимание, думая, что Фесенко является одним из людей Соколова. Неожиданно незнакомец воскликнул: «Вам надо будет очень, очень тщательно искать».

Затем он пустился в рассуждения о том, что дело уничтожения тел огнем, кислотой и керосином является мифом. Вилтон направился к Соколову и рассказал ему о неизвестном человеке. «Это, должно быть, Фесенко, – заметил следователь. – Он привел Юровского сюда[303]. Он только лишь молодой и глупый большевик!» Вилтон был удивлен, что Фесенко оставлен на свободе[304]. Действительно странно, почему в таком случае его никто не арестовал? Однако, похоже, один лишь Соколов причислял Фесенко к большевикам. На самом деле в показаниях этого горного техника, полученных агентом розыска Алексеевым, на сей счет содержатся противоположные сведения: Ни к каким политическим партиям он, Фесенко, как тогда, так и ныне не принадлежал, а в особенности не состоял в партии большевиков. В этом убедиться можно из того, что в Уральском горном училище (Фесенко закончил именно это училище в 1918 году. – Н. Р.) произошел между учениками раскол на политической почве, и не вступившие в партию большевиков кончили курс в горном училище, а вступившие в партию отделились и кончали в так называемом «Уральском рабочем политехникуме», учрежденном при большевиках[305].

В пользу того, что Фесенко не был большевиком и даже сочувствующим им, говорит и такой факт: весной 1919 года он и его родной брат, находясь на фронте, служили не в рядах Красной армии, а у белых. По данным следствия, Фесенко состоял на военной службе в команде связи 12-й стрелковой дивизии Западной армии. Значит, Соколов или Вильтон, поскольку мнение следователя нам известно именно от него, дали оценку Фесенко голословно. А причина этого ясна. Фесенко не соглашался с создававшимся на его глазах мифом – вот и назвали его «большевиком», отмахнувшись от него, как от нежелательного оппонента.

И в дальнейшем всякая информация, не укладывавшаяся в версию о полном сожжении останков, клеймилась как политически «враждебная» и, разумеется, оставалась без внимания. Например, Р. Вильтон писал: Легко становится уяснить себе рассказы о том, что «хоронили и перехоранивали». Но это обстоятельство искусственно раздувалось большевицкими агентами и теми непрошеными охотниками, которые всегда впутываются во всякое крупное следствие[306]. А теперь задумаемся: могли ли большевистские агенты распространяться о захоронении и перезахоронении останков Царской семьи, тогда как большевиками скрывался сам факт ее расстрела? Есть ли логика в таком утверждении?

Рассмотрим теперь, что же представляли собою аргументы, приведенные Соколовым в подтверждение версии о сожжении останков Царской семьи?

В своей книге следователь, в списке найденных на руднике вещей, под № 66 помещает: Куски сальных масс, смешанных с землей. Все эти предметы, – писал Соколов, – были найдены в районе открытой шахты: на глиняной площадке в кострах или вблизи их, около открытой шахты в траве[307]. Намеренно или случайно, но, составляя книгу, следователь и здесь допустил ошибку или искажение. В действительности эти сальные массы обнаружили не на поверхности земли, не в кострах и не в траве – они были извлечены вместе с грунтом со дна малого колодца открытой шахты и найдены при его промывке. Процитируем, как это записано в протоколе: При промывке засыпки были найдены следующие предметы: <…>

8 июля —…3 кусочка, покрытые и смешанные с глиной, грязного цвета, сильно издающие запах сала;

9 июля – 1 кусок какого-то беловатого предмета, запачканного глиной, издающего запах сала;

10 июля —…8 крупных кусков какого-то предмета, грязноватого цвета, сильно запачканного глиной, и несколько мелких кусочков такого же предмета с сильным запахом сала…[308]

А в самой книге Соколов о предполагаемом происхождении этих «сальных масс» напишет: Сжигаемые на простой земле трупы выделяли сало. Стекая, оно просалило почву[309]. Согласно рассуждению следователя, представляется, что сало, стекая, растворилось и смешалось с почвой, но в таком случае оно должно было иметь вид пропитанной жиром земли или некоего топленого сала. Какое же тогда имеют отношение к делу цельные предметы беловатого и грязноватого цвета, запачканные глиной и издающие запах сала, извлеченные из воды? Такие куски сала определенно никогда не были в огне. Становится понятным: если бы следователь не допустил ошибки, а возможно, и подмены факта, касающегося места нахождения вещественных доказательств, то его версия о сожжении всех трупов едва ли выглядела хоть сколько-нибудь убедительной.

Известный составитель сборника следственных материалов Николай Росс к пункту протокола осмотра о сальных массах делает следующее примечание: Когда ген. Дитерихс опубликовал свою книгу (1922), кусочки «салоподобного вещества», найденные на руднике, экспертизе еще не подвергались[310]. Но и позже они так и не были представлены на экспертизу. А следователь Соколов об этом молчал.

Что же представляли собой эти загадочные сальные куски и каким образом они появились в шахте? Могли ли они оказаться на руднике еще до тайной деятельности красных в этом районе? Можно утвердительно ответить: «Да, могли». Дело в том, что разработка шахты не обходится без механизмов, и даже самые простейшие из них: блоки, тросы, любые трущиеся железные поверхности – обязательно требуют смазки. А ходовым смазочным веществом того времени являлся смалец (животный жир), случалось, использовали и пушечное сало[311]. В частности, сало было необходимо для смазки деталей насосов, откачивавших из шахты воду в период рудоразработки. Заметим, во время осмотра рудника комиссия Соколова кроме всего прочего обнаружила брошенные рудодобытчиками трубы от насоса вблизи открытой шахты[312]. И даже прежде этого осмотра капитан Шереметьевский видел детали от насоса в самой шахте, в одном из ее колодцев: В малой шахте в лежачем положении, опираясь на стенки колодца, было одно из колец ручного насоса[313].

Помимо вышеизложенного, подтверждением того, что кусочки сала использовались, скорее всего, для технических целей и вместе с засыпкой попали в колодец шахты, может служить и их состояние. В протокольной записи следователя Соколова есть любопытная, говорящая о многом подробность. Находясь в городе Ишиме, он производил осмотр предметов, найденных при промывке засыпки, извлеченной из малого колодца шахты № 7, и записал следующее: 3 куска сальной массы. <…> Все три куска представляют собой какую-то серую, сальную массу, сплошь покрытую глиной. Не представляется возможным определить их природу без научного исследования. От этих трех кусочков открашиваются более мелкие кусочки[314]. Последнее замечание имеет существенное значение. Оно указывает на то, что кусочки сала находились в так называемом состоянии жировоска[315], образующегося, как правило, по истечении длительного времени во влажной среде, без доступа воздуха. Его отличительными качествами как раз и являются крошение и серовато-белый цвет.

Нигде, ни в России, ни в Европе, следователь так и не попытался провести экспертизу еще одной важной для него находки – костных останков млекопитающего, как он ее именовал. П. Пагануцци в своей книге замечает, что в 1917 г. на Урал перевели Петроградский университет, и на медицинском факультете работало достаточно высококвалифицированных патологов[316]. Это уточнение Пагануцци сделал в связи с экспертизой отрезанного пальца, которую, надо заметить, проводили как раз не на Урале, а в Омске. Но вместе с тем автор не задался вопросом: почему следователь Соколов, заявляя о невозможности установить природу найденных костей без научного анализа, так и не представил их специалистам? И время и возможности для этого были, поскольку первые костные останки обнаружили уже 25 мая 1919 года, когда до эвакуации из Екатеринбурга оставалось не менее 1,5 месяца.

Врач Белградский, высказывание которого Соколов привел в своей книге, – правда, исключив из цитаты несколько предложений, очевидно невыгодно звучащих, – сказал на допросе: Что же касается костей, то я не исключаю возможности принадлежности всех до единой из этих костей человеку. Определенный ответ на этот вопрос может дать только профессор сравнительной анатомии. Вид же этих костей свидетельствует, что они рубились и подвергались действию какого-то агента, но какого именно, сказать может только научное исследование[317]. На это важное и столь необходимое исследование Николай Алексеевич так никогда и не решился, хотя продолжал назначать другие экспертизы и после отступления белых на Восток. Например, в Чите он отдал на исследование остатки сгоревшей обуви[318], по его инициативе была произведена экспертиза обнаруженных на руднике драгоценностей[319], тогда же была проведена каллиграфическая экспертиза. И даже после крушения власти белых, Соколов, эмигрировав из России, по-прежнему обращался к экспертам: так, будучи в Париже, он привлекал специалистов для расшифровки секретных большевистских телеграмм[320].

Надо сказать, что и само местонахождение костей на руднике Соколов указал неверно. В книге он пишет: Заметные для глаза предметы, как, например, палец, труп Джемми, многие кости, были найдены на дне открытой шахты, где они (в малом колодце) были засыпаны землей с глиняной площадки[321]. Тогда как в протоколе, в котором описано всё содержимое просеянной и промытой земли со дна шахты, нет ни единого упоминания о костях или костных осколках[322]. Напротив, в этом документе Соколов подытожил: Таким образом, состояние обоих колодцев шахты № 7 абсолютно исключает всякую возможность нахождения где-либо в ней или ее разработке трупов Августейшей семьи[323]. Что это? Опять ошибка, недоразумение? Или просто желание убедить читателя книги в истинности того, что не было доказано, а стало только предметом веры следователя? Таких противоречий и несоответствий между документированными фактами из материалов дела с содержанием книги «Убийство Царской семьи» оказалось немало.

Вот еще показательный пример: в одной из последних глав книги Соколов пишет о том, что на руднике был найден топор. По словам следователя, его обнаружили в обвалившейся шахте в нескольких шагах от дорожки, ведущей на рудник[324]. В протоколе эта шахта значится под № 12, а о ее месторасположении написано: …шахта находится в юго-восточном направлении от шахты № 11 и отстоит от дорожки в 40 шагах. Она не имела крепи и была предварительно закреплена. <…>…При разработке этой шахты в засыпке, на глубине 2 аршин от поверхности ее, был найден топор с обломанным черенком[325]. Находка заинтриговала следователя. В своей книге он спрашивает о ней: Что это – случайность? – и тут же упоминает о подрубленных деревцах на руднике, о крестьянине, встретившем Юровского незадолго до убийства и видевшем плотничий топор в его руках, подробно рассуждает об этой предварительной поездке (15 июля) Юровского в урочище Четырех Братьев. В главе, где перечисляются вещи, обнаруженные на руднике[326], следователь из осторожности не помещает сведений о найденном топоре, а, заговорив вдруг о нем в самом конце книги (в главе «Роль Юровского»), проводит параллель между двумя разными событиями и, не приводя никакой аргументации, недвусмысленно намекает на то, что топор, откопанный в засыпке одной из отдаленных шахт, принадлежал Юровскому. Вполне естественно, что такой «логический» ход следователя имел определенное воздействие и результат, давая возможность любому желающему строить домыслы на эту тему. Читателям, не знающим многих деталей из протоколов дела и знакомым только с книгой Соколова, с настойчивой подачи автора видится, что упоминаемый им топор использовался для расчленения тел Царственных мучеников.

Примечательно, что на фотографии с изображением упомянутого топора хорошо видно: черенок у него не просто обломан, а основательно прогнил, так как пролежал в шахте, по-видимому, не один год. Обнаруженный под глубоким слоем осыпавшейся со временем земли, в отдаленной от места событий случайной шахте, этот топор, судя по всему, вообще не имел никакого отношения к преступлению. Кроме того, где доказательства, что этот топор принадлежал именно Юровскому, а не рудодобытчикам, бросившим его за непригодностью несколько лет назад?

Не проверив и вместе с тем отвергнув подтверждаемую свидетельствами версию о том, что тела убитых сбрасывали в открытую шахту и что они в ней временно находились, картину происходившего на руднике следователь изобразил так, как рисовало его воображение, и не увидел в ней противоречий[327]. Ниже это будет нами показано.

Ранним утром 17 июля, – писал Соколов, —…на глиняной площадке у открытой шахты трупы обнажили. <…> Скрытые драгоценности, конечно, были обнаружены. Некоторые из них, падая на площадку, среди множества других остались незамеченными и втаптывались в верхние слои площадки. <…> Удары острорежущих орудий, разрезая трупы, разрезали и некоторые из драгоценностей, втоптанные в землю.

Экспертиза установила, что некоторые из драгоценностей разрушены сильными ударами каких-то твердых предметов: не острорежущих орудий. Это те именно, которые были зашиты в лифчиках Княжен[328] и разрушены в самый момент убийства пулями на их телах[329].

Драгоценностей, имеющих разрушения от ударов твердых предметов, то есть расколотых пулями, было подавляющее большинство, но следователь обратил внимание прежде всего на те украшения, которые имели повреждения от острорежущего орудия. В списке Соколова среди драгоценностей со следами острорежущего орудия упомянуты всего 2 предмета. Один из них значится под № 52, это часть разрушенного украшения с бриллиантами, оправленного в чистое серебро. От украшения сохранилась основа с немногими сидящими в гнездах или разбитыми полностью бриллиантами и несколько серебряных кусочков, о которых эксперты заключили: Этот кусочек произошел вследствие отделения его от предыдущего украшения, причем он, видимо, отделился от него ударом какого-либо режущего предмета. И о другом кусочке сказано, что он тоже произошел вследствие отделения его от украшения, причем ясно видно, что это отделение было произведено при помощи острорежущего предмета; этот кусочек также подвергался действию огня, как и предыдущий, но в большей степени[330].

Значит, это украшение, согласно заключению экспертов, находилось в костре? Как же оно могло попасть в него и оплавиться, если, по утверждению Соколова, драгоценности втаптывались в верхние слои площадки? Абсурдным было бы предположение, что кто-либо раскопал «незамеченную» драгоценность и не присвоил ее, а бросил зачем-то в костер.

Итак, версия Соколова выглядит, мягко говоря, надуманной. Самоочевидно, что украшение практически не могло быть разрушено при расчленении обнаженных тел. Следователь, поместив в своей книге краткие выдержки из экспертиз, даже не обратил внимание на это противоречие, как совершенно не заметил и того, что упомянутое украшение имело два вида повреждений: путем удара по нему каким-то твердым предметом, то есть от пуль, и одновременно ударом какого-либо режущего предмета. Эта драгоценность с бриллиантами сохранялась спрятанной на груди у одной из царских дочерей. Разрушенное украшение было предъявлено для опознания М. Тутельберг, и она узнала его: Оно мне положительно напоминает брошь Ее Величества. Это часть от нее, от броши. Эта брошь была в лифчике одной из княжен[331]. Не принял в расчет Николай Алексеевич того, что драгоценностей, находящихся в нижней одежде Княжон, коснулись не только пули, но и холодное оружие, которым их добивали[332].

И все повреждения на украшениях были нанесены не после смерти, а в момент убийства, в действительности происходившего гораздо страшнее, чем представлял Соколов: вонзаемый со всей силы в грудь живой жертвы штык как раз и являлся тем острорежущим орудием, который не был учтен следователем[333]. Вместе со сжигаемой одеждой части и осколки разбитых украшений попали в костры[334].

Необходимо рассмотреть и еще один аргумент следователя, представляющийся убедительным для неискушенных читателей. В списке Соколова среди найденных на руднике вещей под № 62 значатся: 24 кусочка свинца, 2 пули от револьвера системы Нагана и одна стальная оболочка от такой же пули.

Форма кусочков свинца весьма характерна. Свинец растапливался в огне и, охлаждаясь затем, сохранил неправильную форму застывшей массы.

Пустая оболочка от пули закопчена. Из нее вытек свинец под действием огня[335]. Происхождение этих свинцовых кусочков, которые были, как свидетельствует протокол, различной величины: от миллиметров до 1 сантиметра[336] в книге Соколова объясняется так: Части трупов сжигались в кострах при помощи бензина и уничтожались серной кислотой. Оставшиеся в телах пули падали в костры; свинец вытапливался, растекался по земле и, охлаждаясь затем, принимал форму застывших капель, пустая оболочка пули оставалась[337]. Но, судя по указанному в протоколе объему, эти свинцовые кусочки наполняли до своего расплавления одну или максимум несколько пуль, да и найдена была единственная оставшаяся без свинца оболочка от пули. Если бы тела всех 11 убитых человек действительно сожгли, то количество пуль или расплавленного свинца было бы во много раз больше. Кроме того, если допустить, что рассуждения Соколова верны и пули выпали в костер при уничтожении тел, тогда как объяснить тот факт, что две цельные пули от нагана, найденные им на руднике, практически не подвергались действию огня? Одна из них вообще не имела следов от ожогов, а о другой записано, что она подвергалась, видимо, слегка действию огня[338]. Более того, обе эти пули даже сохранили на себе темновато-желтого цвета пятнышки, подозрительные на кровь[339]. Нет, никак не соотносится представляемая следователем в книге картина событий с собранными им самим фактами, зафиксированными в протоколах.

Каким же образом Соколов ответил на поставленный перед читателями вопрос: что прятали на дне шахты? В своей книге автор дает на него такой ответ: Разорванные и разрезанные куски одежды сжигались в тех же кострах. <…> Заметив некоторые оставшиеся предметы, преступники побросали их в шахту, пробив в ней предварительно лед, и засыпали их землей[340].

Из всего приведенного выше мы видели, что от одежды и обуви на руднике сохранились многочисленные остатки и клочки: длина найденных кусков несгоревшей одежды составляла 11, 14, 20 см, отдельные обрывки материи достигали размера 45 × 34 см[341], а признаков человеческих останков не могли обнаружить и при нескольких подробных осмотрах и поисках. Неужели человеческие тела уничтожить было легче, чем ткани одежды? Между тем при столь многих уликах, оставленных в спешке большевиками, следователь не допускал и мысли о возможности ошибки или промаха с их стороны, например неудачи с захоронением в районе рудника. Он считал действия злой воли преступников безупречно последовательными, заранее спланированными, тем самым создавая версию, близкую к мифу.

11 июля 1919 года Соколов получил от генерала Дитерихса предписание оставить Екатеринбург и вывезти с собой все документы и вещественные доказательства. Найденные косточки (а среди них поместили и четыре птичьих)[342], сложенные в синий сафьяновый сундучок, принадлежавший Императрице, Николай Алексеевич перевез в Европу. Крушение власти адмирала Колчака и необратимые последствия гражданской войны не позволили довести до конца начатое следствие. В результате Соколов, Дитерихс и Вильтон, спасая материалы дела, оказались для всего мира единственными, кто мог предоставить информацию о подробностях гибели Царской семьи.

Когда же в сознании следователя Соколова кости млекопитающего «трансформировались» в человеческие? В 1920 году, сообщая о результатах поисков на руднике в докладе на имя императрицы Марии Федоровны, он писал: Принимая во внимание данные осмотра этой местности и совокупность обнаруженных здесь нахождений, следственная власть не питает никаких сомнений и совершенно убеждена в том, что трупы Августейших Особ и всех остальных, погибших вместе с Ними, около одной из шахт сначала расчленяли на части, а затем сжигали на кострах при помощи бензина. Трудно поддававшиеся действию огня части разрушались при помощи серной кислоты[343].

Но, как можно было заметить, результаты поисков весны – лета 1919 года ничего существенного в открытие истины не внесли. А расследование Соколова отличалось от следственной работы его предшественников лишь новой версией о полном уничтожении всех тел убитых, хотя ни Наметкин, ни помощник Сергеева Магницкий, ни сам Соколов не смогли найти у шахт никаких признаков сожжения человеческих тел. Кроме того, Николай Алексеевич проигнорировал сведения о том, что трупы сбрасывали в шахту, хоронили и где-то перезахоранивали.

Оставив Россию, представители следствия: Соколов, Дитерихс и Вильтон в эмиграции писали уже только о том, что под Екатеринбургом у открытой шахты убийцы сожгли одиннадцать трупов[344]. Роберт Вильтон, издавший свою книгу первым, сделал в ней еще и такую оговорку: У М. К. Дитерихса сложилось убеждение, что головы Царя, Государыни и Наследника, а может быть, и других членов Царской Семьи были взяты в Москву[345]. Откуда явилось такое убеждение? Дело в том, что руководители следствия знали: в пламени костра человеческие зубы сжечь невозможно, следовательно, именно зубы должны были остаться после сожжения трупов. Но их обнаружить нигде не удалось. Поскольку все другие версии следствием Соколова оказались отброшены, то и возникло «само собой разумеющееся» убеждение-вымысел, что головы отрезали и увезли в большевистское «логово» в качестве «трофеев» убийства. Если согласиться с этим, то неизбежно возникнет вопрос: где же головы остальных четырех человек, расстрелянных вместе с Царской семьей? И даже если эти головы были сожжены, то где оставшиеся от них зубы? Никаких обоснованных ответов, и в первую очередь юридических, на эти вопросы мы не найдем ни у Соколова, ни у Дитерихса, ни у Вильтона[346].

Следует добавить, что Соколов оставляет без всякого объяснения и факт обнаружения зубного протеза доктора Боткина. В списке вещей, найденных на руднике, он даже не указывает, что челюсть отыскали не на поверхности, не в золе костров, а на дне открытой шахты. Каким образом эта вставная челюсть оказалась в колодце шахты? По версии Соколова, туда сбросили все недогоревшие предметы. Однако вставная челюсть Боткина не имела на себе никаких следов термического воздействия. И это несмотря на то, что зубы ее крепились в каучуковой массе[347], предельно чуткой к высокой температуре. Значит, останки Боткина не предавались огню.

Соколову так и не дано было увидеть при жизни, насколько близок он был к своей заветной цели. Пройдя пешком из Екатеринбурга до Четырех-Братского рудника, он и не подозревал, что разминулся с истиной, выбрав ложный путь на одном из перекрестков старой Коптяковской дороги. В протоколе осмотра есть один, особенно важный для раскрытия истории преступления фрагмент: …дорога идет, то повышаясь, то понижаясь до большого лога, имеющего местное название Поросенков лог. <…> В дождливое время здесь бывает грязно… <…> Самый лог представляет собой лесное сенокосное болото, покрытое местами небольшими кочками с водой. <…> В расстоянии 414 шагов от переезда на полотне дороги в наиболее низком по уровню дороги месте, набросан мостик. <…> Шпалы и бревешки положены прямо на полотно дороги. <…> У переезда № 184 в момент осмотра лежали остатки шпал, совершенно таких же, как и шпалы, из которых набросан этот мостик[348].

Следователь Соколов знал, что мостик в болоте неподалеку от железнодорожного переезда № 184 был сделан большевиками. Этот мостик и соорудили «товарищи» как раз в то время, когда они производили свои таинственные работы у рудника, – говорил ему на допросе Андрей Шереметьевский. – Раньше этого мостика не было. Я хорошо знаю эти места и утверждаю, что именно в то время он и появился. Да и кто же мог бы взять с полотна шпалы и открыто тут же в полверсте от полотна воспользоваться ими, кроме «товарищей»?[349]

За день до эвакуации из Екатеринбурга Соколов успел опросить сторожа железнодорожной будки при переезде № 184 Я. И. Лобухина. Тот сообщил, что поздним вечером (18 июля) в Поросенковом логу застрял большевистский грузовик и простоял целую ночь, в течение которой большевики и соорудили мостик, украв шпалы, лежавшие возле сторожевой будки[350].

Сделанный Р. Вильтоном фотоснимок мостика из шпал вошел во все издания книги Соколова. Зафиксированный документально мостик не привлек пристального внимания следователя, сохранив свою жуткую тайну. Он символизировал то многоточие в уголовном деле, за которым спустя десятилетия открылась возможность дальнейшего расследования.

Насколько упорно чекисты заметали следы своего чудовищного преступления, скрывая честные останки мучеников, настолько же настойчиво Соколов их разыскивал, но своей цели так и не достиг. Однако его заслуга оказалась в ином. В конце жизни он написал свою единственную, ставшую знаменитой книгу. В ней Соколов сказал миру слово правды о том, что вместе с Государем погибла вся Царская семья и четверо преданных ей людей, но одновременно передал читателям и свои заблуждения.

Едва ли следователь мог надеяться, что он увидит то время, когда его труд обретет всемирную известность. Такое время, наконец, настало, но, к сожалению, мало кому известно, что заслуга в создании книги, принесшей Соколову посмертную славу, принадлежит не ему одному. Материалы расследования, положенные в основу его работы, были собраны только благодаря кропотливому, жертвенному и беспристрастному служению его предшественников.

Глава 3

На протяжении всех лет господства коммунистического режима в России тема гибели Романовых оставалась запрещенной, закрытой для правдивого и детального освещения. Предполагалось держать в строгой тайне не только историю исчезновения останков Царской семьи, но и всё, что касалось совершения убийства. До нашего времени дошла знаменитая зловещая реплика комиссара снабжения П. Л. Войкова, она стала известна благодаря инженеру А. П. Пуйдо, служившему в том же комиссариате. …В частной беседе в обществе, – сообщал Пуйдо, – на заданный Войкову какой-то дамой вопрос: «При каких обстоятельствах погиб Николай II?», Войков ответил, что мир об этом никогда не узнает[351]. Эта фраза комиссара Войкова, и поныне смущая умы современных почитателей Царской семьи, некоторым кажется весьма убедительной. Действительно, большевики приложили все усилия для насаждения грубой лжи, и если бы их тотальная власть не рассеялась как дым, то едва ли мир узнал бы все обстоятельства екатеринбургского убийства и захоронения.

Однако впервые правда об этой трагедии прозвучала в советской прессе уже в 1921 году, в статье уральского большевика Павла Быкова «Последние дни последнего царя». Прозвучала – и умолкла: рассказ появился в сборнике «Рабочая революция на Урале», который после выхода тиражом в 10 000 экземпляров исчез из продажи. Павел Быков, первый председатель исполкома Екатеринбургского совета, писал о событиях как человек, без сомнения, хорошо осведомленный, и писал откровенно. Его причастность к убийству Царской семьи – а точнее, информированность о нем – была известна и следователю Н. А. Соколову. В списке лиц, указанных им для задержания (в интересах дела) и препровождения в тыл, под № 20 значится фамилия П. М. Быкова[352].

Рассказ Быкова в публикации 1921 года начинался такими словами: Уральские рабочие горды не только своим активным участием в пролетарской революции, но и тем, что на горах Урала, в глубоких его недрах, лежат ничтожные останки тирана, заплатившего жизнью за вековой гнет и произвол своих предков над русским народом…[353] Несмотря на то что Советы заявляли о расстреле только Николая II и лгали о побеге из Перми великого князя Михаила, а из Алапаевска – великих князей Романовых, Быков уже в начале 1920-х годов определенно сообщал об убийстве их всех большевиками. Урал стал могилой, – писал он, – не только бывшему царю и его семье[354].

В статье «Романовы», вышедшей к седьмой годовщине Октября, «обосновывая» право трудящихся на небывалую в истории тайную расправу над бывшими правителями России, Быков с присущим большевистскому сознанию кощунством заключал: Наша революция не знает комедии с публичными казнями. Еще более конкретно он сообщал в этой статье о дальнейшей участи останков: …Т р у пы бы ли частично сожжены. <…> Остатки трупов были отвезены в сторону и закопаны в болоте. <…> Уральские рабочие надежно «похоронили» самодержавие, и поклонникам монархизма не удалось превратить ничтожные остатки тирана в «нетленные мощи»[355].

В 1926 году Павел Быков издал уже значительно дополненную книгу «Последние дни Романовых», переизданную еще раз в 1930 году, после чего она была запрещена, попала в спецхран и на десятилетия стала библиографической редкостью. Более таких откровений в официальной печати мы не встретим, они не дозволялись ни верховной, ни местной властью.

В феврале 1934 года Юровский, уже будучи пенсионером и членом Всесоюзного общества старых большевиков, выступал на его закрытом совещании в Свердловске. Как главный участник событий, он рассказывал обо всем, что касалось расстрела и захоронения Царской семьи. Машинописная расшифровка стенограммы выступления, хранившаяся в Свердловском областном партархиве[356], имела надпись «строго секретно». Во время выступления на тайном совещании Юровский упомянул и о книге Павла Быкова: К сведению должен сказать, кажется странным, но разрешения на опубликование этого материала наши высшие органы не давали в 23, 24 году и когда я совсем недавно в 1933 году говорил об этом в высшем партийном органе, то мне совершенно определенно сказали: никаких писаний и никаких рассказов[357].

На этом совещании старых большевиков выступал и А. Н. Жилинский, бывший в 1918 году жилищным комиссаром в Екатеринбурге и приискавший для размещения Царской семьи дом Ипатьева. Жилинский, несомненно имевший точные сведения о последних днях и гибели узников Ипатьевского дома, подобно Юровскому уведомлял «товарищей» о недопустимости разглашения этой информации. А по поводу книги Быкова Жилинский рассказал, как он отнесся к идее создания ее и почему: Когда Быков при составлении книги попросил от меня материал, то я отказался от этого по очень многим причинам…<…> Во-первых [мы] совершенно не имели ни от кого каких-либо указаний, чтобы с ним разговаривать и с другой стороны в этом имели уже опыт. Я хорошо знал Белобородова, знал о книге, которая была под секретом, поэтому никаких материалов до сих пор не давали. Эти материалы не имеют никакой важности, но для истории будут иметь значение. С этой же оговоркой, о которой я говорил раньше, что до разрешения ЦК партии опубликовывать материалов нельзя[358].

Выступая исключительно среди «своих», Юровский подчеркивал политическую значимость сохранения в тайне обстоятельств убийства: Ведь не случайно-же о ликвидации семьи когда, где и как она ликвидирована нами нигде не сказано. Не говорим мы об этом еще и теперь. А что это так, можно например видеть из передовой «Правды» конца 1933 г., относящейся к открытию Уралмаша. Там сказано примерно так: «Завод построен на пустыре, вблизи Екатеринбурга, где был расстрелян бывший царь Николай». И все. О семье ничего, т. е. в 1933 г. по случаю открытия Уралмаша сказано тоже, что и в [19]18 году только о Николае[359]. Поэтому Юровский предупреждал «своих товарищей», что обо всем слышанном от него без ведома ЦК… не по секрету, ни по архисекрету не рассказывать, а выйдя отсюда сейчас же забыть о нем[360].

Там же в Свердловске, но уже годы спустя о сохранении строгой секретности говорилось и одним из участников захоронения семьи Романовых – А. И. Медведевым[361]. В апреле 1961 года он был приглашен на партийное заседание сотрудников газеты «Уральский рабочий»[362]. Ведущий заседание коммунист, прежде чем предоставить слово А. Медведеву, заявил: Все это проводится в узком кругу, никакому распространению не подлежит[363]. И сам Медведев, вспоминая о давних событиях 1918 года, отметил: …Конечно, было сказано настрого: отцу родному, матери родной – умирать будем – не сказывать. Будет время – будем рассказывать. Это время, кажется, и на сегодня не настало[364].

Безусловно, обнародование Быковым информации об убийстве Романовых в начале 1920-х годов стало исключением из правила, именно поэтому его книга и была запрещена. Достоверно и в деталях автор описал в ней организацию убийства князя Михаила Романова: В ночь с 12 на 13 июня группа явилась с подложными документами Губчека в гостиницу. Михаил Романов в это время уже спал[365]. Бесстыдно сообщал Быков и о том, как с помощью лжи для удобности «выполнения приговора» была выманена из своих комнат Царская семья: …им было предложено одеться и сойти в нижние комнаты; чтобы не возбудить у них подозрения, было объяснено, что эта мера вызвана, якобы предполагающимся в эту ночь нападением белогвардейцев на дом Ипатьева[366].

Последняя глава в книге Быкова называлась «В поисках Романовых» и содержала пояснение к результатам раскопок, проведенных белыми в районе рудника Четырех Братьев: Очень много говорилось об отсутствии трупов, несмотря на тщательнейшие розыски. Найти могилу Романовых не удалось, потому что остатки трупов после сожжения были увезены от шахт на значительное расстояние и зарыты в болоте, в районе, где добровольцы и следователи раскопок не производили. Там трупы и сгнили благополучно[367]. Итак, захоронение останков Царской семьи, категорично оспариваемое в наше время, было зафиксировано еще в начале 1920-х годов. Уже тогда прозвучало заявление о судьбе останков, свидетельствующее о том, что они были частично сожжены и закопаны в болотистой местности, вне зоны раскопок и поиска их следствием белых, то есть за пределами Четырех-Братского рудника и деревни Коптяки.

Можно ли считать правдивым такое заявление историка-коммуниста? На момент расстрела Царской семьи Быков был у большевиков в должности товарища комиссара снабжения, то есть служил помощником Войкова. Фамилия Быкова всплывает в материалах следствия в рапорте прапорщика Князева, предоставившего сведения о том, что незадолго до эвакуации красных из Екатеринбурга, комиссара Быкова видели вместе с Юровским[368] на дороге, ведущей в Коптяки [369]. Не исключено – это свидетельство вполне точное, по крайней мере достоверно известно, что Быков был «своим» в большевистской среде на Урале и писал работы о цареубийстве, получая информацию из первых рук и будучи лично знаком с Юровским. В предсмертном письме к сыновьям Юровский и сам упоминает Быкова в ряду своих друзей: …истинных большевиков нашел я во множестве в Екатеринбурге – Голощекина, Малышева, Вайнера, Быкова, Хохрякова[370].

С первой публикацией Быкова ознакомился, находясь в эмиграции, и следователь Соколов. Он не мог не обратить внимания на указанное Быковым место сожжения останков: …трупы казненных были вывезены за город в лес, в район Верх-Исетского завода и деревни Палкиной, где и были на другой день сожжены[371]. Если посмотреть на карту города Екатеринбурга и его окрестностей, то можно заметить, что этим указанием выделен довольно обширный район, который находился намного южнее Коптяков и Четырех-Братского рудника. Некоторым современным исследователям данные Быкова о месте погребения останков представляются дезинформацией, но позднее мы убедимся, что это не так. Взяв за географические координаты ближайшие к захоронению населенные пункты, Быков дал достаточно точные ориентиры, и не случайно в более поздних публикациях он отказался указывать даже их.

Действительно, в этой местности Соколов и его предшественники не производили ни поисков, ни раскопок. Однако Н. А. Соколов увидел в статье Быкова только то, что хотел увидеть, – сведения о сожжении, а остальное отбросил как камуфляж или очередную красную ложь. Наблюдая за событиями во враждебном политическом лагере, Соколов с жадностью ловил любую новую информацию о гибели Романовых, но не подозревал, что наблюдение ведется обоюдно: противники Соколова так же пристально следили за его работой.

В 1930-е годы книга следователя стала доступна участникам расстрела и захоронения Царской семьи. В узком кругу они отзывались о ней то иронично, то критически, а иногда и с возмущением: каким образом белым стали известны те или иные факты? А. И. Медведев во время выступления в 1961 году высказывал свое мнение о книге Соколова: Много домысла в этой книге, но процентов на пятьдесят там правды. Мне, когда эта книга в тридцатых годах попала в руки, задают вопрос: откуда все это? Кто мог дать эти сведения? Ермаков не мог, Медведев не мог, перебрал в памяти всех, кто знал эти события. Юровский тем более не мог. А там такие подробности, что просто уши вянут. В чем дело? Конспирировались мы крепко… а тем не менее просочилось, белые стали частично владеть этой тайной[372]. Заметим, только частично – это хорошо сознавали прямые свидетели преступления, участники расстрела и захоронения, поскольку им было известно всё. Обращаясь сегодня к их воспоминаниям, нельзя, однако, не задаться вопросом: в какой мере надлежит доверять этим «красным показаниям», как именуют их отдельные исследователи?

Из юридической практики известно, что показания различных лиц об одном и том же факте никогда не бывают тождественны в деталях, но это нисколько не снижает их ценности. На достоверность свидетельских показаний указывает совпадение общей канвы событий. Если показания имеют несоответствия, неточности в подробностях, то это служит признаком истинности свидетельств, отсутствия в них единого плана с целью имитации «подлинности». Индивидуальное восприятие, субъективность неизбежно порождают погрешности в частностях. И это считается обычным явлением в любом следственном производстве. Напротив, тождественность показаний во всем – первый признак их фальсификации.

Это выверенное в опыте следовательской работы правило применимо и к документам, составленным убийцами Царской семьи и участниками ее захоронения: Юровским, Родзинским, Никулиным, Кабановым, Нетребиным, М. Медведевым (Кудриным), Стрекотиным, Сухоруковым, А. Медведевым. Показания этих лиц появились независимо друг от друга, они составлялись в разное время, в разных городах и при различных обстоятельствах. Палачи писали и выступали то с целью отчитаться перед партией в исполнении «акта сугубой политической важности», то ради того, чтобы поделиться сокровенным и оставить свой след в истории, то, наконец, затем, чтобы в трудных условиях, как Нетребин, или в старости, как Кабанов, получить материальную поддержку от партии – законную плату за «революционный подвиг», совершенный в далеком 1918 году. Но какой бы мотив ими ни руководил, остается несомненным – все эти воспоминания не были придуманы, они воспроизводят реальные события, рассказывающие об одном и том же, и в целом совпадают. Хотя в них встречаются ошибки и путанность, связанная с издержками памяти, субъективным отношением к фактам или желанием выпятить свою «особую роль» в деле, однако именно различия в отдельных деталях свидетельствуют о достоверности всех этих документов. В них нет общей партийной редакции – правдоподобности, свойственной поддельным документам. Именно поэтому они и заслуживают доверия, представляя собой ценнейший материал по истории гибели Царской семьи.

Следует заметить, что преступники без стеснения делились тем, что им было известно, считая свои действия «исполнением долга», а не убийством. Они по-свойски, но в то же время критически оценивали воспоминания своих же «товарищей» и точность изложенных ими фактов. Так, помощник Юровского Никулин, с уважением отзывавшийся о своем бывшем начальнике – которого в то время уже не было в живых – как об очень скромном человеке, не претендующем ни на какие высокие посты и привилегии[373], – настоял на своем мнении, указав на явные ошибки Юровского в оставленных им воспоминаниях. Это произошло в 1964 году во время записи в Радиокомитете, когда вскрылось разногласие в свидетельствах Юровского и Никулина. Приведем этот фрагмент диалога с Никулиным:

– Скажите а вот в составе отряда расстреливающих были и латыши, или же они все полностью отказались? Или часть (всё же) была? Вот Яков Михайлович Юровский утверждает, что была…

Г. П. Никулин:

– А я утверждаю, что не было… <…> Яков Михайлович так насчитал двенадцатого еще (Никулин укоряет Юровского в том, что тот по забывчивости ошибочно указал 12 расстрелянных. – Н. Р.). <…> Я прекрасно помню. Причем, я позволю себе… сказать… <…> (когда) я был молодой, моя память была свежее. Понимаете, я (точно) помню. Их было одиннадцать человек[374].

Еще одним примером, раскрывающим неофициальные отношения, несогласованность и даже конфликты в среде большевиков, является рассказ верх-исетского большевика А. Медведева о Степане Ваганове, участнике расстрела и захоронения Царской семьи. Личность матроса Ваганова, ненавидимого всеми местными жителями, следователю Соколову была известна. В своей книге он упомянул о том, как после отступления красных из города Ваганову самосудом воздали за его крайнюю жестокость: «Краса и гордость революции» не успел бежать из Екатеринбурга и спрятался у себя в погребе. Его нашли здесь верх-исетские рабочие и тут же на месте убили[375].

Столкнулись с лютым нравом Ваганова и поражались его неистовствам не только противники Советов, но и сами большевики, например красноармеец А. Медведев, отзывавшийся с неприязнью о своем «товарище». Помню, – говорил он, – когда вывозили эти бренные останки царской фамилии по Коптяковской дороге… во главе конвоиров были Ермаков и его помощник, комиссаром звали его, Ваганов Степан. Кровожадный был человек, беспощадный был человек. Не скажу, что он нечестным был на руку. Но в общем несимпатичный человек. Я лично, например, ему не симпатизировал. Человек был способен на большие крайности. Приведу такой пример для характеристики. Он мог ударить нагайкой стоящего рядом с ним товарища. А времена были такие, что он на меня как-то замахнулся нагайкой. Он комиссар, а я член коллегии штаба. Он на меня нагайкой, а я вытащил клинок. А я был в молодости очень горячий. А почему получилось? Он перепрыгивал через канаву и у него бескозырка упала под ноги моей лошади, она и прыгнула на нее. Он тут же нагайкой на меня, а я – с клинком. Ну, смотри, говорю Степан. Он руку опустил, я – клинок на место. Когда отъехали, он и говорит: «Ну ты, Семенов, горяч!» Я ему отвечаю: «Я не рекомендую тебе. Ты не казачий атаман». Вот этому Степану Ваганову была поручена вся организация охраны при движении к месту. Уговорились, что если встречные попадутся вам их ликвидировать, чтобы не было свидетелей. Ну и Захарович[376] подтвердил это дело. Но ведь сердце наше – человеческое. И вот когда подъезжали к этому назначенному месту, затарахтела навстречу телега. А время было четыре часа утра. Мы подскочили, остановились. Вдруг смотрим и видим, что едет знакомый нам человек, мужик – рыбак, сторожем на плотине был. Папин, мужик многосемейный, у него много детей, 12–15 человек семья. Везет он с собой несколько корзин рыбки. С продовольствием было плохо, продавали рыбку на рынке. Все мы знаем его, как многосемейного[377]. Тут Ваганов, конечно, готов. Идем к Петру Захаровичу: как нам быть? Ведь жалко человека. «Жалко», – говорит Петр Захарович, гнев на милость сменяя. «Пусть, – говорит, – едет, да не оглядывается». Мы наказали мужику: «Гони лошадь, да будто ты нас нигде не видел»[378]. Умолчал Медведев о том, что вместе с повстречавшимся им коптяковским мужиком на той же телеге ехали две женщины. «Ликвидация» троих свидетелей – жителей близлежащей деревни – усложняла ситуацию и могла замедлить ход захоронения, видимо, поэтому их и пощадили – вот в чем, судя по всему, состояла большевистская «жалость».

Вернулся этот мужичок в Коптяки и, по словам односельчан, был сильно испуган, весь черный[379]. Ему повезло – он остался в живых, а вот с другим, одиночным, свидетелем поступили иначе. В одном из большевистских откровений, в выступлении Кабанова – расстрельщика Царской семьи, есть рассказ об убийстве участниками захоронения случайного прохожего, в котором они заподозрили врага.

Трупы были вывезены за город, – вспоминал Кабанов, – для захоронения. …За городом вследствие плохой дороги их машина застряла в выбоине и не могла никак вылезти. Уже шли в город на работу рабочие. Вытащили эту машину. А дальше от города, они обнаружили, что их сопровождает какой-то полный человек, одетый в рабочую одежду, по внешности похожий на буржуа; с холеным полным лицом, животом большим. Этот человек шел от дороги и не выпускал из вида машину. Конный, сопровождавший машину красноармеец, подъехал к этому человеку и спросил, куда он идет. Он спросил у красноармейца дорогу на деревню. Красноармеец без особого труда обнаружил в этом человеке лазутчика враждебных нам сил, и тут же прикончил его тесаком[380]. Так случайный прохожий стал «лишним» свидетелем и заплатил за это своей жизнью. А спустя годы Медведев, вспоминая, сожалел и о том, что мужичок, житель Коптяков, встретившийся ранним утром у рудника, был оставлен ими в живых: Не надо было этого делать. Он видел машины грузовые, подводы, на конях человек 16–17 красногвардейцев. Ну вот об этом первом свидетеле я потом читал в книге Соколова. Его показания были подтверждены вторым свидетелем, участником этого дела[381].

У второго свидетеля, показаниями которого, по словам А. Медведева, воспользовались представители следствия белых, оказался брюшной тиф. <…> Чувствуя себя очень тяжело, он, будучи православным человеком покаялся на исповеди, когда вызвали попа, что, мол, умираю, на душе грех, видел, как антихристы Ермаков, Ваганов, Рыбаков, Медведев, Синяев, Вавяпин, Ярославцев – назвал всех, подтвердил показания первого свидетеля, что, мол, дескать это они сделали, – и умер[382]. Трудно с уверенностью утверждать, что всё именно так и происходило, – возможно, А. Медведев путает или домысливает отдельные детали, – но можно догадаться, о каком именно свидетеле здесь идет речь. От брюшного тифа, находясь в тюрьме, умер начальник охраны и участник расстрела Павел Медведев, давший очень ценные сведения, – однако не на исповеди, как говорил А. Медведев, а у белых во время допросов, судя по которым угрызений совести он не испытывал.

Помощник коменданта ДОНа чекист Никулин также хорошо был осведомлен о тех, кого допрашивали белые и через кого они могли получить сведения: …в руки белых попали двое товарищей. Один – непосредственный участник расстрела – Павел Медведев. <…> Человек замучен был, конечно, и, видимо, не выдержал и все им, так сказать, подробности все эти рассказал. Это вот, один источник, из которого они черпали сведения о расстреле. Второй источник – это они задержали одного, значит, члена отряда охраны… Сначала они задержали его сестру, а потом, кажется, позднее, и его задержали. И который тоже им освещал, понимаете, ход… Видимо, этот товарищ болтал своей сестре, как все происходило… <…> Один мотовилихинский, тоже, – товарищ Якимов… <…> …Как будто, был арестован ими. И, наверное, от него тоже…[383]

Юровский оценивал публикацию Соколова трезвее, чем его товарищи: он не воспринимал всерьез приводимые в ней данные, и в первую очередь потому, что следователь так и не смог найти царские останки. Возьмите в той-же книжке Соколова, – говорил Юровский, – которая об этом рассказывает, у него нет уверенности в том, где и как погибла семья, он только строит догадки на основании всяких слухов, но определенно не может сказать. И это не случайно, потому что надо, чтобы об этом было сказано как-то иначе[384].

Но в некоторых случаях чекистам было выгодно ссылаться на книгу Соколова как на источник, содержащий достоверные документы. Так, беседуя в Радиокомитете, Григорий Никулин ответил на вопрос, заданный ему сыном Медведева (Кудрина):

М. М. Медведев:

– Вы принимали участие в расстреле лично или нет?

Г. П. Никулин:

– Кто, я?

М. М. Медведев:

– Да, вот Вы.

Г. П. Никулин:

– А как я мог принимать не лично, когда об этом говорят [и] Соколов[385], [и] Жильяр. Прямо так и пишут, понимаете? [386]

Впервые в дом Ипатьева будущего цареубийцу Гришу Никулина привел из ЧК Юровский. Никулину в то время было всего 23 года, а Юровский был почти вдвое старше. Он ласково называл своего помощника «сынком». Об этом верном «сыне» коменданта Юровского и правой его руке надлежит рассказать особо. Беспрекословно приступал этот начинающий палач к исполнению любого распоряжения ЧК. Юровский обращается ко мне, – вспоминал Никулин о первом посещении дома Ипатьева, – «Сынок, – он меня звал сынком, – сейчас [же] собирайся, поедем». Ну, я обычно не спрашивал, куда поедем. Это было не принято у нас. Пошел, взял фуражку (летом было, в июле месяце). Выходим. Белобородов с Голощекиным садятся в одну пролетку, мы с Юровским – в другую пролетку. Едем. И когда, значит, пролетки свернули на Вознесенский проспект, я понял куда мы едем. Потому что я знал, что это Дом особого назначения и кто там содержится. И, действительно, приезжаем туда[387].

Впоследствии Никулину не раз приходилось говорить об этом периоде работы в ЧК, и он до конца жизни ни на йоту не усомнился в правильности как своих действий, так и действий своей партии:

Иногда я выступал с такими воспоминаниями. Это обычно бывало в санаториях. Отдыхаешь…

– «Ну, слушай, – подходят ко мне, – давай расскажи!» Ну, я соглашался, при условии, если вы соберете надежный круг товарищей – членов партии, я расскажу. Они [часто] задавали такой вопрос:

– «А почему всех? Зачем?» (то есть: почему расстреляли Царя вместе с семьей? – Н. Р.)

– Ну, я объяснял, зачем. Чтобы не было, во-первых, никаких претендентов ни на что. <…> Если бы даже был [бы] обнаружен труп [кого-нибудь из членов Царской семьи], то, очевидно, из него были [бы] созданы какие-то мощи, вокруг которых группировалась [бы] какая-то контрреволюция. А если бы в живых оставить, то это был бы готовый царь, потому что, ведь, по существу, за рубежом на почве того, кому быть царем: Николаю Николаевичу или, как его еще… произошла же грызня. А то был готовый, так сказать, царь и наследник…

<…>…Я ко всем этим событиям относился, безусловно, вполне сознательно. Я понимал всю ответственность. И полностью и целиком одобрял этот шаг нашей партии и нашего уральского правительства. Считал, что так и должно быть. И даже, если можно так выразиться, считал для себя честью выполнить понимаете, вот такой акт.

После, когда, я понимаете, уже стал несколько больше разбираться в вопросах теории, я считал, что я, как бы, так сказать, завершил первый пункт нашей программы, где сказано, что основная нашей большевистской партии задача заключается в свержении царского самодержавия, как одного из самых реакционных правительств, направленного на подавление всякого революционного движения[388].

Из молодых да ранний, Григорий Никулин, став большевиком в 1917 году, в 1918-м уже работал в ЧК, пользуясь за свою исполнительность полным доверием ее сотрудников. В большевистскую партию Никулин вступил под влиянием рабочего-столяра М. Г. Кабанова, родного брата расстрельщика А. Г. Кабанова, а в ЧК был призван военным комиссаром Ф. Голощекиным. Вот как он сам рассказывал об этом: Секретарем Екатеринбургского Комитета партии был Голощекин Филипп. [Когда] мы к нему, значит, заявились [и сообщили о том], что, вот, мы освободились – завод ликвидировали[389], он сразу же вспомнил нам о том, что: «Да вы с буржуазией умеете расправляться! Давайте, идите работать в органы ЧК!»

Меня направили в ЧК местную – Екатеринбургскую [а затем в] Областную Уральскую ЧК по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией, саботажем и так далее. А Кабанова назначили Начальником Тюрьмы № 2 в Екатеринбурге.

Вот тут и началась наша чекистская деятельность[390].

Мгновенно приметил Голощекин в Никулине родственную ему холодную хватку, хотя внешне этот молодой, с приятной наружностью человек вызывал симпатию у многих, даже у самой Императрицы. О первой встрече с ним она записала в дневнике: …назначен новый Комендант… с молодым помощником, который выглядит приличным, тогда как другой вульгарен и неприятен[391].

На совести этого простого русского парня было столько массовых расстрелов, что за свою кровожадность он получил прозвище «пулеметчик». «Достойный сын» Юровского еще до цареубийства проливал потоки человеческой крови и расправлялся с рядом вот таких… высокопоставленных[392]. Вспоминая в 1964 году свое прошлое, Никулин гордился тем, что «сдал» для уничтожения комиссару П. Д. Хохрякову епископа Гермогена Тобольского, который, – говорил Никулин, – играл важнейшую роль в вопросе освобождения царской семьи из Тобольска[393]. Цинично иронизируя, с ясным только для посвященных черным юмором, истребители «врагов революции» лишали жизни своих соотечественников. Никулин, рассказывая в воспоминаниях о том, как передавали арестованного епископа в распоряжение Хохрякова, поведал характерную подробность: …я ему, значит, этого Гермогена и других, подобных ему [с да л]. Причем, значит получил от него расписку очень интересную. Я эту расписку не сохранил, а мог [бы и] сохранить ее. Он пишет мне, что, значит: «…принято от товарища Никулина восемь /или девять/ человек: для отправки в поля елисейские. Хохряков»[394]. Хохряков являлся организатором убийства на реке Туре епископа Гермогена и других священнослужителей, а Никулин расстрелял приближенного Царской семьи – князя В. А. Долгорукова. Правда, сам Никулин не считал расстрелы убийством, называя их «важной и ответственной» работой: Я был членом отряда Уральской Областной Чрезвычайной Комиссии, работал в ЧК. Ну, и выполнял там, знаете, целый ряд тоже очень серьезных поручений. В частности /если это нигде не идет/… …Я хочу сказать, что князя Долгорукова пришлось мне тоже расстрелять. Раньше…, до Николая. Графа Татищева расстрелял, значит, Валентин Сахаров. А я, значит, этого – Долгорукова. Причем, значит, мы вместе поехали. Это тоже ведь целая эпопея была, понимаете[395].

Содержащиеся в свидетельствах подробности о методах «работы» чекистов не оставляют сомнений в достоверности документов, тем более что эти факты излагались для «своих» и перед «своими». Для наглядности мы процитируем еще один фрагмент из воспоминаний Никулина:

Такой был у меня дружок – Валька Сахаров. [И] вот мы однажды расстреляли «чехословака» одного – попа ли, шпиона [ли]… Причем там еще [и] представителей из Тобольска, которые приехали хлопотать за епископа Гермогена.

Ну, их, значит… Они приехали, их огребли и туда повезли – в лес. Расстреляли и бросили, понимаете, тоже в шурф. Ну, а шурф оказался неглубоким.

[И] вот [мы] с Валькой Сахаровым договорились, (что) надо поехать [и] посмотреть, что они там.

Оседлали лошадей, сели на них и поехали. Едем так, подъезжаем к лесу. Слушаем – что такое? Вой какой-то. Невероятный вой. Едем дальше – еще слышим: вой, грызня какая-то идет. Оказывается, там уже волки расправляются, понимаете, над этими…

Мы их, конечно, выстрелами разогнали, а сделать ничего не смогли. Некогда было. [И] потом, там такая почва каменистая! Вот, я помню (что) надо было когда расстреливать Долгорукова, там было задание:

– «Заройте!».

А где там зарывать… Там штык… Лопатой итак возьмешь, понимаете, – уже камни… Никак нельзя [бы ло] вырыть, понимаете, могилу. Но что делать? Раздеть, понимаете, изуродовать морду, понимаете, и бросить там. Потом позвонить в милицию /в уголовный розыск/ (и сообщить) что там-то и там, вот такой (-то) труп обнаружен.

– «Уберите!»[396].

Вот почему в дальнейшей практике, исполняя задания ЧК, его рядовые сотрудники, как правило, предварительно заставляли своих жертв копать могилы. Но к 1918 году такого опыта чекистские палачи еще не приобрели. И часто не только бросали убитых не погребенными, но, случалось, даже и недорасстреливали людей.

Рассказывал об этом и Никулин: Знаете, вот у меня был случай интересный в ЧК. Еще до того, как я попал… в царский Дом особого назначения.

Я себе сижу за рабочим столом в комнате. Вдруг появляется фигура. Открывает дверь и входит ко мне. Перевязанный. Голова вся забинтована, понимаете, рука забинтована. [Я] ничего не понимаю.

Он обращается ко мне:

– «Товарищ Никулин? Вы, товарищ Никулин, вот, вы, знаете, что со мной произошло?»

– А что? Кто Вы такой?

[Он] называет фамилию. Я вспоминаю и… знаете, прихожу в ужас. Этот человек должен был быть расстрелян. И [ве дь] его повели расстреливать…

За что? За то, что он, под видом Троцкого, ходил, понимаете, по домам буржуазии и заявлял, что: «Вот, давайте мне это самое…».

Ну, не взятки [бра л], а, как хотите, вымогал. И [говорил, что]:

«Я, значит, дам вам соответствующую грамоту, чтобы вас не беспокоили [и] чтобы вас не трогали».

В силу революционного что ли сознания, такого типа, понимаете, взяли и поручили одному [из сот рудников] расстрелять – решением ЧК самого.

Он его повез расстреливать. Дело, если не ошибаюсь, [бы ло] в феврале. На одной из [городск и х] площадей, он его… стрелял в него.

Потом, значит, с полка его свалил[397]… Он, значит, решил, что он его расстрелял, а на самом деле, он кем-то был подобран к утру, в тяжелом состоянии. Несколько суток [он] был без сознания, а тут и больница недалеко была. (Раненный сам) побежал в больницу, а потом… Он сам потребовал, чтобы его отпустили.

И он пришел, понимаете, ко мне с претензией, что вот такой-то сукин сын, меня, понимаете, ограбил и стрелял в меня.

Правда, этот (сотрудник), действительно, потом оказался, сукин сын. Его потом самого расстреляли. Он был Комендантом Революционного Трибунала.

ЧК тогда еще только формировалось. Так что у нас еще… мало ли чего, только там не было[398].

По убедительным для непредвзятого читателя свидетельствам убийц, расстрел Царя и его семьи не оказался исключением из правила в ранней, только начинающейся чекистской практике. Его исполнители, говоря о досадных промахах и организационных просчетах, признавались в том, что убийство далось им непросто. Надо сказать, – вспоминал об этом Юровский в 1934 году, – что по горькому опыту ЧК я знал, что когда людям доверишь, то не достреляют[399]. Подтверждая то, что в подготовке к убийству и захоронению многое не было учтено, он, оправдываясь, говорил: По части методов ликвидации мы ведь опыта таких дел не имели, т. к. такими делами до этого не занимались и поэтому, немудрено, что тут было немало и смешного в проведении этого дела…

<…> Нужно ведь сказать, что заниматься расстрелами людей ведь дело не такое легкое, как некоторым это может показаться. Это ведь не на фронте происходит, а так сказать, в «мирной» обстановке. Тут ведь были не просто кровожадные люди, а люди выполнявшие тяжелый долг революции[400].

В 1934 году Юровский, оглядываясь назад, подводил итоги ошибкам, допущенным при обсуждении плана убийства: …план мы очевидно продумали с тов. Никулиным тут надо сказать, что не подумали своевременно о том, что окна шум пропустят и второе – что стенка, у которой будут поставлены расстреливаемые – каменная и, наконец третье – чего нельзя было предусмотреть, что стрельба примет беспорядочный характер…[401]

Как комендант и ответственный за исполнение «казни» Юровский был недоволен ее проведением. О моменте расстрела он рассказывал так: Тут вместо порядка, началась беспорядочная стрельба. Комната, хотя и очень маленькая, все однако могли бы войти в комнату и провести расстрел в порядке. Но многие, очевидно, стреляли через порог, т. к. стенка каменная, то пули стали лететь рикошетом, при чем пальба усилилась, когда поднялся крик расстреливаемых. Мне с большим трудом удалось стрельбу приостановить. Пуля кого-то из стрелявших сзади прожужжала мимо моей головы, а одному, не помню не то руку ладонь, не то палец задела и прострелила[402].

Чекист Родзинский также отмечал в своих воспоминаниях, что неуправляемое поведение палачей во время расстрела увеличило страдания их жертв. Надо сказать, – говорил он, – стрельба беспорядочная была. Чуть сами не перестрелялись, потому что рикошетом пули летели. <…> Вообще говоря, очень неорганизованно это было. Вот так, например, Алексей… <…> …только когда 11 пуль проглотил пока наконец умер. Что-то так очень живучий парнишка. Между прочим очень красивый парень, Алексей, очень красивый был[403].

Начальник пулеметного поста и участник расстрела Кабанов, разрядивший свой «наган» по осужденным и хорошо знавший обстановку расстрельной комнаты – в ней он проживал до убийства вместе со своей пулеметной командой, – в воспоминаниях указал ту же деталь, которую заметил и Юровский. Палачи от нетерпения и спешки начали стрельбу прямо из дверей комнаты, находясь несколько наискосок от большинства жертв. …Присутствующие при этом товарищи, – говорил Кабанов, – сначала, не входя в комнату, где находились приговоренные начали стрелять через проем открытой двухстворной двери[404]. После многочисленных выстрелов Юровскому с трудом удалось на время пресечь палаческий азарт команды.

Когда стрельбу приостановили, – вспоминал он, – то оказалось, что дочери, Александра Федоровна и кажется, фрейлина Демидова, а также Алексей были живы[405]. В воспоминаниях 1922 года Юровский среди раненых упоминал и доктора Боткина: Пальба длилась очень долго… <…> …Я увидел, что многие еще живы. Например доктор Боткин лежал опершись локтем правой руки, как бы в позе отдыхающего, револьверным выстрелом с ним покончил, Алексей, Татьяна, Анастасия и Ольга тоже были живы. Жива была еще и Демидова. Тов. Ермаков хотел окончить дело штыком. Но однако, это не удавалось. Причина выяснилась только позднее (на дочерях были бриллиантовые панцири в роде лификов)[406]. «Панцирями» Юровский называл вшитые в одежду женщин драгоценные камни, задерживавшие револьверные пули, которые нанесли жертвам только ранения, но не привели к мгновенной смерти. Пули, ударяясь о драгоценности, застревали в одежде, а позднее вместе с нею оказались в кострах на руднике. Помимо того, что это представляло ценность, – говорил Юровский, – это было боевой защитой: ни пулей, ни штыком не возьмешь[407].

Царские драгоценности, изъятые после расстрела из одежды убитых, Никулин своими руками отмывал от крови. Ничем не брезговали его руки, привычно нажимавшие на курок «во имя революции». Однако обнаруженные на драгоценностях повреждения удивили и привлекли внимание хладнокровного палача: Собственно говоря, – рассказывал он, – получились такие панцырные, понимаете, жилетки. <…> Потому что пули, понимаете, даже попортили несколько предметов, понимаете, вот этих ценностей, когда их расстреливали. Когда мы это перемывали сами это обнаружили [и поняли], что произошла порча.

Ну, ущерба никакого не было. [И] это потому, что пострадало только золото. А драгоценности, – как бриллианты, то их никакая пуля не пробивает, насколько я теперь понимаю. [А] тогда я не понимал ничего.

<…> Я все это считал, понимаете, что это какие-то игрушки и что они никому не нужны[408].

В отличие от своего помощника, Юровский, как бывший ювелир, знал цену подобным «игрушкам» и хорошо разбирался в них, еще до расстрела он предлагал вышестоящим товарищам провести дополнительный обыск у заключенных. Однако его идея не была поддержана «наверху». И годы спустя он всё еще сетовал на излишние «хлопоты», возникшие вследствие обнаружения драгоценностей:…эта неосторожность (от ка з от обыс ка. – Н. Р.) могла многого стоить, а по ликвидации их это доставило мне не мало хлопот. Очень много хлопот это создало и в момент ликвидации[409].

При сопоставлении документов можно видеть, что рассказ Никулина полностью согласуется с изложенным в предыдущей главе свидетельством Теглевой: в нижнюю одежду Царские дочери вшивали не только отдельные камни, но и цельные драгоценности. В момент убийства они и получили «порчу» от пуль и штыка, в отличие от бриллиантов, оставшихся невредимыми. Ясно, что Никулин, выходец из рабочих, не имевший никакого представления о свойствах драгоценных камней и металлов, едва ли мог такое измыслить.

Вопреки мнению, высказанному Р. Вильтоном и другими представителями белого следствия, смерть большинства членов Царской семьи и верных им слуг не была мгновенной[410]. Напротив, она оказалась мучительно долгой и невыносимо жестокой. После продолжительной стрельбы на полу среди расстрелянных всё еще оставались живые, страдавшие от ран. В этих предсмертных муках, – констатировал, отстаивая свою безупречность, Юровский, – кстати сказать, кроме их самих, никто неповинен[411].

Сдавая 13 марта 1927 года в Музей Революции СССР свое оружие (кольт и маузер), примененные в доме Ипатьева[412], Юровский и Никулин подписали заявление, в котором главный палач большой расход патронов во время убийства объяснял «защищенностью» Великих княжон драгоценностями:…патроны одной имеющейся заряженной обоймы кольта, а также заряженного маузера ушли на достреливание дочерей Николая, которые были забронированы в лифчики из сплошной массы крупных бриллиантов и странную живучесть наследника, на которую мой помощник израсходовал целую обойму патронов (причину странной живучести наследника нужно, вероятно, отнести к слабому владению оружием или неизбежной нервности, вызванной долгой возней с бронерованными дочерьми)[413]. Ради документальной точности не умолчал Юровский ни о количестве пуль, выпущенных во время убийства, ни о том, как дрогнула рука и сдали нервы исполнительного работника ЧК, увидевшего признаки жизни в беззащитных, израненных жертвах.

В Радиокомитете помощник Юровского Никулин упомянул еще об одном документе, оставленном ими в Музее Революции в 1927 году, – документе, по-видимому строго засекреченном и никому никогда не выдававшемся. Случись ему быть обнаруженным в наши дни, он стал бы еще одним подтверждением правдивости фактов, изложенных убийцами семьи Романовых. …Надо вам сказать, – говорил Никулин, – что когда мы еще вели беседу в музее Революции /это было в 1927 году/, куда мы сдали оружие – пистолеты. <…> [Там] также записывали наши какие-то воспоминания. Не в таком порядке, как сейчас, а стенографистка была. Но ничего этого мы найти не смогли.

Я думаю, что если ЦК партии потребует от руководства Музея Революции /чтобы они разыскали/, я думаю, что они постараются найти все эти документы[414].

Самый ранний документ, в котором бывший комендант Дома особого назначения поведал об убийстве, происходившем в ночь на 17 июля 1918 года, и обстоятельствах сокрытия и уничтожения останков, стал известен в наше время под названием «Записка Я. М. Юровского». В Свердловском областном партархиве в советские годы хранился машинописный текст этого документа, заверенный подписью «копия верна», поставленной 22 января 1958 года старшим сыном Якова Юровского – А. Я. Юровским. Александр Юровский внес в него и пояснение, приписку о том, что данный материал был передан его отцом в 1920 году историку М. Н. Покровскому.

«Записка Юровского» была известна не только его родным детям, но и «сынку» по работе в ЧК – Никулину. В семье Юровских Никулин занимал особое положение. Пролитая Царская кровь, как и кровь многочисленных жертв, намертво повязала двух товарищей-убийц – «бойцов ленинской гвардии». Умирая, Юровский сказал своим детям: Никулин будет [теперь] ваш отец. Обращайтесь к нему[415], а незадолго до смерти послал Никулину последнее письмо-распоряжение: Друг мой. Жизнь на ущербе. Надо успеть распорядиться последним, что у меня осталось. Тебе передадут список основных документов и опись моего имущества. Документы передай музею революции. Книги и денежные сбережения – Мопру. Револьвер – Жене. Часы – внуку Вове. Инструмент и бинокль – Шуре[416]. Он человек хозяйственный. Ты мне был, как сын, и обнимаю тебя, как сыновей моих. Твой Яков Юровский[417].

В наши дни свидетельства «друга по оружию» Никулина приобретают особое значение: ему лично были известны документы, составленные Юровским. Привлекает внимание вот какая любопытная деталь: не осведомленный о том, что текст знаменитой ныне «Записки» составлялся со слов Юровского историком Покровским и поэтому был написан в третьем лице, Никулин воспринимал это как ложную скромность своего друга. Однако, несмотря на такую несообразность, Никулин нисколько не сомневался, что автор «Записки» не кто иной, как сам Юровский:

события, известные только им, были переданы в ней вполне достоверно. Приведем воспоминания Никулина о документе Юровского, вызывающем ныне у многих недоверие: Писал он (Юровский. – Н. Р.) в двадцатых годах короткие воспоминания. Причем… Он по своей скромности, не называл ничью фамилию, в том числе и свою. Он там писал: «комендант – то», «комендант – то-то». Излишняя такая была, ложная такая, знаете… Он не понимал, что для истории надо было назвать, хотя бы себя[418].

Таким образом, подлинность «Записки» подтверждается двумя документированными свидетельствами. В 1958 году заверяет ее, ставя под ней свою подпись, сын Юровского, а в 1964-м очевидец событий Никулин удостоверил, что авторство «Записки» принадлежит его бывшему начальнику. Причем свидетельствовали они в такое время и в такой обстановке, когда что-либо придумывать и подтасовывать не имело смысла, да и кому из «товарищей» могло бы в те годы прийти в голову, что советская власть не так уж «крепка» и через несколько десятилетий рухнет? У них не было основания кривить душой, поскольку вся эта давняя история излагалась коммунистами для своих же коммунистов, причем в тайне, за закрытыми дверями, а не для оглашения всему народу.

«Записка» представляла собой отчет или краткий доклад о совершении расстрела и захоронении тел убитых. В ней Юровский пишет: Ком-ту (коменданту. – Н. Р.) было поручено только привести в исполнение приговор, удаление трупов и т. д. лежало на обязанности т. Ермакова /рабочий верхне-исетского завода, партийн. тов., б.[ывший] каторжанин/. Он должен был приехать с автомобилем, и был впущен по условному паролю «трубочист». Опаздание автомобиля внушило коменданту сомнение в аккуратности Е[рмако]ва и ком. решил проверить сам лично всю операцию до конца[419].

Изначально Юровский, которому было уже сорок лет, не рассчитывая после бессонной ночи на свою физическую крепость, вовсе не планировал ехать на рудник к шахте. Никулин говорил о нем: …он был очень болен. У него была язва и сердце не в порядке[420]. Есть свидетельство из совершенно независимого источника, подтверждающее то, что Юровский был основательно болен уже в годы гражданской войны. В начале 1920 года с Юровским встречался в Екатеринбурге английский капитан Франсис Мак-Коллаг. О встрече с ним он записал: Большевики сделали Юровского инспектором государственной страховки на всю Екатеринбургскую область, и жил он с большим комфортом, но имел серьезную сердечную болезнь[421].

По этой причине Юровского заранее освободили от поездки к месту захоронения. Вот как он сам рассказывал об этом в 1934 году: Тов. Филипп, (Голощекин. – Н. Р.), очевидно щадя меня, (т. к. я здоровьем не отличался) предупредил меня, чтоб не ездил на «похороны», но меня очень беспокоило как хорошо будут скрыты трупы. Поэтому я решил поехать сам и, как оказалось, хорошо сделал, иначе все трупы были бы непременно в руках белых. Легко понять какую спекуляцию они развели бы вокруг этого дела[422].

Свидетельства о физическом недомогании Юровского, а также о распоряжении, данном ему военным комиссаром Голощекиным, – не ездить по состоянию здоровья на рудник – подрывают в корне главную установку следователя Соколова на полную спланированность, основательную подготовку убийства и захоронения. Соколов был уверен в том, что Юровский заранее знал о своей поездке на рудник в ночь после расстрела и готовился к ней, однако документы утверждают обратное.

В «Записке» Юровский упоминает о комиссаре Верх-Исетского завода Ермакове, на обязанностях которого лежало удаление трупов, а в докладе 1934 года Юровский уточнил, что Ермаков приехал к дому Ипатьева не один: Филипп мне сказал… …Что в 12-ть час. ночи приедет грузовик, приедут два товарища, которые скажут пароль и этим товарищам выдать трупы. И ниже называет их: Я уже сказал, что мне была поручена только ликвидация здесь, а трупы я должен был выдать Ермакову и Медведеву[423].

Ермаков, опоздав к назначенному времени расстрела, уже одним этим вызвал у Юровского сомнение в своей исполнительности. Но еще более стал колебаться Юровский в успешном проведении захоронения, когда началась погрузка трупов в автомобиль. Ясно, что до погрузки, – сообщал он, – я проверил каждого отдельно умер он, или нет[424]. И только тогда мы их выдавали и переносили[425]. Беспокойство возникло у коменданта и тогда, когда стало ясно, что на убитых есть драгоценности, которые тут же начали беззастенчиво присваивать свои же «товарищи». Народ был подобран, – говорил Юровский, – и все-таки… началось воровство. Пришлось потребовать от каждого, чтобы выложил все, что взял, иначе расстреляю беспощадно, тут же на месте[426]. Чекист Медведев (Кудрин) утверждал, что именно он обратил внимание Юровского на начавшееся разворовывание имущества убитых. В его воспоминаниях читаем:

Замечаю, что в комнате во время укладки красноармейцы снимают с трупов кольца, брошки и прячут их в карманы. После того, как все уложены в кузов, советую Юровскому обыскать носильщиков. – Сделаем проще, – говорит он и приказывает всем подняться на второй этаж к комендантской комнате. Выстраивает красноармейцев и говорит: – Предлагаю выложить на стол из карманов все драгоценности, снятые с Романовых. На размышление – полминуты. Затем обыщу каждого, у кого найду – расстрел на месте! Мародерства я не допущу. Поняли все?

Да мы просто так – взяли на память о событии – смущенно шумят красногвардейцы. – Чтобы не пропало.

На столе в минуту вырастает горка золотых вещей, бриллиантовые брошки, жемчужные ожерелья, обручальные кольца, алмазные булавки, золотые карманные часы Николая II и доктора Боткина и другие предметы[427]. Юровский был уверен, что угроза расстрела вынудила воров вернуть все. Один по одному стали отдавать что у них оказалось. Слабодушных, – писал он, – оказалось два три человека[428]. Но, судя по упомянутому выше свидетельству охранника Стрекотина, Юровский в революционной слепоте обманывался в честности подобранной им команды. Жажда наживы оказалась сильнее страха смерти. Не два-три человека, а каждый, кто только мог, спешил не упустить своей добычи. Похоже, что и сам Стрекотин успел кое-чем поживиться. Мы еще раз приведем его воспоминания: Тов. Юровский остановил нас и предложил нам добровольно сдать снятые с трупов разные вещи. Кто сдал полностью, кто часть, а кто и совсем ничего не отдал[429].

Обнаруженные драгоценности и вскрывшиеся кражи так же, как и опоздание к расстрелу Ермакова, насторожили Юровского, и, не доверяя разнузданным «товарищам», он внезапно принял решение лично проверить, как пройдет захоронение: Увидя эти ценности, – вспоминал бывший комендант, – я решил поехать сам[430]. Однако досадные сюрпризы со стороны большевистской команды ожидали Юровского и в дороге. Но об этом позднее, вернемся пока к дому Ипатьева.

На время своего отъезда комендант оставил распоряжаться всем в ДОНе «надежнейшего» помощника. Никулин оставался здесь, – рассказывал Юровский, – он должен был держать полный внешний порядок, ничем не выдавая, что здесь что-либо произошло. Охрана у нас стояла в течение двух-трех дней[431]. В ночь после расстрела Никулин, находясь в доме, где только что пролилась невинная кровь, нисколько не смущался духом. Одно только доставляло ему беспокойство – оставшиеся царские собаки, которые в отличие от звероподобных людей выражали непрерывным воем сострадание к погибшим. А мы остались вдвоем с Кабановым, – рассказывал Никулин. – Когда их увезли… остались две собаки. Их собаки. Одна – бульдог… низкорослый такой, знаете, бульдожистый. И вторая, такая, – не то болонка, не то какая-то особая собачка, о которой, непосредственно, сама Александра, всегда о ней нянчилась – носилась. Она была ей подарена /как разговоры, там, шли/… японским Микадо. Собачушка такая, знаете, на морду, – похожа на обезьянку… только такую маленькую.

И вдруг, значит, когда (мы) с этим самым… с Кабановым, решили помыться, понимаете… Давай (думаем), помоемся. Может быть, отступать… Подготовимся… – карабины почистим, пистолеты.

Вдруг вой. Собаки почувствовали, что нет хозяев, понимаете ли, и давай выть. Ну, какой у нас отдых уж тут? Ну, давай что(-то) делать. Расстрелять ведь тоже нехорошо… после того, как мы и так много шуму понаделали, понимаете ли. Решили подождать, (чтобы) этих собак просто карабином… прикладами. Ну, выманили их кое-как на улицу. Во двор выманили, понимаете, и кончили их. Ну, помылись, легли спать[432]. В период раскопок весной – летом 1919 года в одном из колодцев шахты № 7 обнаружили труп маленькой комнатной собачки Джемми – любимицы всей семьи, и в особенности царицы Александры. Врач Бардуков при осмотре останков Джемми записал в протоколе: Отсутствует вся правая лобная кость. <…> …На твердой мозговой оболочке большой кровоподтек… этот кровоподтек под кожей идет до половины шеи. Черепная полость пуста. Смерть собаки, по мнению Бардукова, последовала от травматического повреждения ее головы и черепного мозга[433].

Среди тех, кто остался охранять пустой дом Ипатьева, был и 17-летний Виктор Нетребин. Свои рукописные воспоминания он, как участник расстрела Царя и его семьи, составил в апреле 1925 года. О Нетребине хорошо помнил Юровский даже годы спустя, поскольку сам привлек его в охрану ДОНа для исполнения расстрела. Припоминая оставшихся в живых участников «исторического события», Юровский в 1934 году говорил: Затем еще есть молодой парень, который надо полагать, будет долго жить, он учится в каком то сельскохозяйственном институте. Этот парень был у меня во внутренней охране, по фамилии Нетребин Виктор Николаевич[434].

В своих воспоминаниях «для истпарта» Нетребин, подробно описывая расстрел и подготовку к нему, по-видимому из каких-то опасений, ни слова не упомянул о своей роли в убийстве. Этот документ, озаглавленный самим Нетребиным «Воспоминания участника расстрела Романовых»[435] и приводящий исследователей к твердому убеждению, что Нетребин был в числе стрелявших, все-таки нуждался в подтверждениях. Сомнения в том, что Нетребин участвовал в расстреле, оставались до тех пор, пока в недавнее время не обнаружились прежде неизвестные документы, датированные 1934 годом[436]. Это были два заявления, заверенные печатями и многими подписями, поданные в Тагильское бюро партизан Пелагеей Нетребиной, матерью Виктора Нетребина. В них она просила о присвоении ее семейству прав «семьи партизан» и выдаче ей партизанского удостоверения. А в качестве доводов, перечисляя заслуги членов своей семьи, Пелагея помимо всего прочего писала: В виду того что сын мой Виктор Никифоров партизан… и принимал участие еще молодым 16-летним[437] в расстреле дома Романовых как еще в то время состоял в Комсомоле и ушел на фронт добровольно…[438]

Истинность всего изложенного в заявлениях Пелагеи Нетребиной удостоверили своими подписями несколько участников гражданской войны, а в одном из заявлений стоят еще и подписи руководителей местного сельсовета[439]. Из этого можно заключить, что на родине Виктора, в селе Николо-Павлинском Тагильского округа, односельчанам был хорошо известен «подвиг», совершенный Нетребиным в 1918 году, и сам он, безусловно, считал его одним из главных событий в своей жизни.

В доме Ипатьева Нетребин вместе с другими охранниками разбирал вещи погибшей Царской семьи. Этот юноша-цареубийца и по совершении расстрела не вполне утолил свою ненависть к русскому Царю. Будучи по профессии приказчиком, – писал Нетребин, – я взялся за упаковку просмотренных и профильтрованных, нашим вниманием, вещей. Над головой я увидел висевшие фуражки с кокардами. Одна была б/ц [бывшего Царя], а другая его сына. Я не сдержал возбужденного отвращения и разорвал их на клочья. Потом, увидя клочья, тов. Юровский ворчал на меня[440].

Сверстник младших дочерей Николая II Виктор Нетребин, простой русский парень, готовился к роли палача с юношеским фанатизмом. Перед своими «товарищами» он не подавал и вида, что испытывает физическую слабость после бессонных ночей в карауле. Я насилу таскал ноги, – вспоминал Нетребин, – но все же старался показываться бодрым, пытался скрыть свою усталость с той целью, чтобы она не была принята как результат моего 17-ти летнего возраста[441].

После разграбления последнего земного обиталища Царской семьи, несовершеннолетний убийца стоял в за́мерших, безжизненных комнатах дома Ипатьева, и ему было не по себе. В своих воспоминаниях он хотя и неосознанно, но искренно излил испытанное им тогда состояние угнетенного преступлением духа: Закончив работу, я еще в последний раз пошел посмотреть по комнатам, шагая по толстому слою разнообразных вещей. В задних комнатах я осмотрел, бегло, все. Мне показалось, что какая-то особенная тишина стояла в них. Полные хаоса, они стояли как умерщвленные свидетели происшедшего, живо напоминая все пережитое, за последние дни.

Охваченный какими-то неприятными чувствами, я вышел из них.

Облегченные, исполнением своей миссии, мы ждали освобождения от своих обязанностей. Однако, выяснилось что мы должны, еще, пустой дом караулить, несколько дней. Что мы и делали[442].

А в это время в Коптяковском лесу Юровский пытался скрыть главные свидетельства преступления – тела убитых, что стоило ему очень «многих хлопот» и отняло немало времени. У шахты Четырех-Братского рудника большевиков ожидала первая явная неудача. Она произошла по причине недосмотра, и прежде всего недосмотра самого коменданта Юровского, поэтому, выступая в Свердловске в 1934 году, он, для того чтобы утаить свою вину, откровенно лгал, будто вовсе не знал место, где должны были быть скрыты трупы. …Я решил поехать сам… – говорил он. – Где предполагалось схоронить трупы, я не знал, это дело… поручено было, очевидно Филиппом (Голощекиным. – Н. Р.), тов. Ермакову… который и повез нас куда-то в В. Исетский завод. Я в этих местах не бывал и не знал их[443].

Еще до приезда на рудник, в дороге, начала выявляться непродуманность предстоящей операции и многочисленные просчеты в подготовке, а без четкого плана и подручных средств скрыть тела 11 убитых оказалось непросто. Захоронение стало для большевиков, по свидетельству Юровского, трехдневной морокой – в этом можно убедиться, познакомившись с теми фрагментами его воспоминаний, где он описывает поездку из Екатеринбурга в район Коптяков в ночь убийства: Проезжая двор Верх-Исетского завода, я спросил Ермакова: есть ли у него инструменты на случай, если прийдется копать яму. Ермаков мне сказал, что у них приготовлена шахта и следовательно ни каких инструментов не надо, но вероятно, кто нибудь из ребят что нибудь захватил. Отъехав версты три от Верх-Исетского завода мы натолкнулись на целый табор пролеток и верховых. Я спросил Ермакова: «Что это значит». Он мне сказал: «Это все наши ребята, которые приехали нам помогать». Для чего тебе понадобилась такая уйма людей, для чего тебе понадобились пролетки. Он сказал. Я думал, что люди все будут нужны. И так как я не знал его плана, я продолжал следовать в своем грузовике. Ни один раз мы застревали в грязи. В одном месте мы зацепились между двумя деревьями и остановились. Дальше было болото. На грузовике ехать было нельзя. Рабочие, среди которых были и не члены Исполкома Верх-Исетского завода выражали неудовольствие, что им привезли трупы, а не живых, над которыми они хотели по своему поиздеваться, чтобы себя удовлетворить…[444] Когда начали перегружать в пролетки, это оказалось крайне и крайне неудобно (телег захватить не догадались). С величайшим трудом пришлось уложить трупы в пролетки, чтобы следовать дальше. Обещанной шахты не оказалось. Где эта шахта, никто не знал. Когда начали разгружать с грузовика труппы, ребята снова начали обшаривать карманы. Здесь обнаружилось, что в вещах, очевидно что то такое зашито, и я тут же решил, что прежде, чем буду хоронить, эти вещи сожгу. Пригрозил ребятам, чтобы они этим не занимались и продолжали погрузку. Верховые поехали отыскивать эту шахту о которой говорили. Проездив некоторое время, они ни какой шахты не нашли, вернулись ни с чем. Начало уже светать. Крестьяне выезжали на работу. Ни чего другого не оставалось, как двинуться в неизвестном направлении. Ермаков убеждал, что он знает где-то дальше шахту, и мы в этом направлении поехали. Верстах в 16 от Верх-Исетска и в верстах 1½ или 2 от д. Коптяков мы остановились. Ребята поехали в лес и вернулись сказав, что шахту нашли[445].

А далее Юровский признавался: Место для вечного упокоения Николая было выбрано крайне неудачно[446]. Намеченную шахту большевикам не пришло на ум заранее промерить. Возлагая вину за эту оплошность на Ермакова, как «организатора похорон», Юровский в воспоминаниях иронизирует: Это конечно исторического значения не имеет, но здесь есть много комичных сторон. Мы приехали к тому знаменитому месту, которое избрал Ермаков, как место, где должны быть похоронены трупы. Мне сказали, что это глубокая шахта.

<…> Это была не шахта, а тихий ужас, получилось бы так, что завтра за пятак их бы стали показывать по всей России…[447]

Накануне убийства разные лица видели Юровского с сопровождающими в районе Коптяков. Одним из видевших их, судя по материалам следствия, был крестьянин Верх-Исетского завода М. А. Волокитин[448], другим – горный техник Фесенко. По его свидетельству, спутника Юровского рабочие называли Ермаковым[449]. Юровский расспрашивал Фесенко о состоянии Коптяковской дороги и о том, возможно ли грузовику проехать по ней на Коптяки, говоря, что им нужно провести 500 пуд. хлеба.

<…> Проехавши на дер. Коптяки, – говорил на дознании горный техник, – двое из упомянутых лиц – вскоре вернулись обратно[450]. Показания Фесенко позволяют сделать предположение: Юровского более интересовала возможность подъехать к руднику на автомобиле, нежели надежность места захоронения. Едва ли он смог даже бегло осмотреть еще и шахту, возможно из-за нехватки времени или потому, что доверился Ермакову и его уверениям, будто для выполнения задуманного выбранное место подходит вполне.

Чекист Исай Родзинский, участник захоронения, выбор шахты считал неудачным, однако вину за это возлагал не только на комиссара Ермакова, бывшего всего лишь исполнителем, но и на чекистское руководство, проявившее бездумность. Рассказ Родзинского, как и описание Юровского, вскрывает не понятый и искаженный следователем Соколовым факт – шахта не устроила преступников. Она, с их точки зрения, никаких удобств, как представлялось следователю, не имела. И в этом Родзинский вторил Юровскому и Никулину с Медведевым (Кудриным), правда двое последних знали историю захоронения со слов очевидцев. Исключением среди «товарищей» был только Ермаков, который сам подыскивал место для сокрытия останков и более всех оправдывался. В дальнейшем, изворачиваясь, он уверял, что шахта выбиралась им для временного погребения. Но те, кто был непосредственно причастен к этому событию, ермаковский вариант оценивали как безрассудный. Родзинский рассказывал: А вот что получилось с похоронами, так сказать с укрытием следов. Получилась нелепая вещь. Нелепость заключалась вот в чем. Казалось бы, с самого начала нужно было продумать, куда деть, дело-то ведь было очень серьезное. <…> …Вопрос о сокрытии следов был важнее даже самого выполнения. Подумаешь там перестрелять, не важно даже с какими титулами они там были. А вот ведь самое ответственное было, чтобы укрыть, чтобы следов не осталось, чтобы никто использовать это не мог в контрреволюционных целях. Это самое главное было. А об этом и не думали. И это дело пошло на откуп Ермакову… <…> Считали, он местный человек, он все знает, как упрятать, а куда он думал упрятать – никого это не интересовало. Он у нас в ЧК не работал. Привлекли его для этого, и получилось с этим, знаете страшенное дело[451].

Шахта, выбранная Ермаковым, показалась преступникам «мелководной». Но ни чего не оставалось делать, – писал Юровский в 1922 году, – пришлось временно опустить их (тела убитых. – Н. Р.) в эту шахту для того чтобы на следующий день или в тотже, если успеем предпринять что то другое. Мы спустили трупы в шахту. Воды в шахте было не более аршина или полтора[452].

Действительно ли шахта была слишком мелкой? Напомним, что во время следствия белых из нее дважды откачивали воду (осенью 1918-го и летом 1919 года), тщательно исследовали, измеряли и даже разбирали пол на дне деревянного сруба. Юровский видел, что в шахте воды было «не более аршина». А в протоколах следствия читаем: Шест, опущенный в большой колодец, идет под водой на 1 аршин и упирается в слой льда, по пробитии льда шест идет дальше снова под водой на глубине 2 сажен 1 фута 9 дюймов[453]. Для большевиков осталось неизвестным самое главное – в шахте под слоем льда, скрытым аршином воды, снова шла вода почти пятиметровой глубины. В колодце, наполненном водой до такой глубины и имевшем ствол размером – в квадрате 1 метр 85 сантиметров[454], одиннадцать тел убитых, конечно же, могли без затруднений утонуть, если бы преступники догадались предварительно пробить лед. Но всё делалось ими почти вслепую – и тела, упав на ледяную преграду, оказались практически на поверхности. Взрываемые после этого гранаты ничего не могли изменить – трупы являлись своеобразным заслоном, прикрывавшим лед. Да и слой льда оказался весьма основательным и не таял в шахте даже в летнее время. Пробоина во льду после взрыва имела незначительную величину. Капитан Р. Политковский показывал Соколову: Мы осматривали только один большой колодец шахты. В нем был толстый слой льда, пробитый в одном углу[455]. А. А. Шереметьевский на допросе говорил: Слой льда в большом колодце был цельный, а не в виде кусков. <…> В северо-западном углу колодца лед был пробит. Отверстие, образовавшееся от пробития слоя льда, составляло, приблизительно, квадратный полуаршин[456].

Напомним, что челюсть и палец доктора Боткина были обнаружены следствием белых в иле, на самом дне шахты. Попасть туда они могли только через небольшую пробоину во льду. Отсюда можно сделать вывод: эти части человеческого тела были отброшены через пробоину на дно шахты именно взрывной волной. Принадлежность челюсти и пальца одному и тому же человеку, доктору Боткину[457], указывает на то, что удар гранаты пришелся в первую очередь по его останкам. Это предположение имеет косвенное подтверждение в воспоминаниях Медведева (Кудрина), которые будут приведены позднее. В них он упоминает, что останки слуг Царской семьи были сброшены в шахту последними, – следовательно, своими телами они прикрыли останки семьи Романовых. В верхних слоях, по-видимому, и оказалось тело доктора Боткина. Поэтому нет ничего неправдоподобного и натянутого в объяснениях Юровским[458] причин того, что белые нашли на са́мом дне колодца отрезанный гранатным осколком человеческий палец, челюсть и прочие вещественные доказательства. В «Записке» об этом сказано так: …при попытке завалить шахту при помощи ручных гранат, очевидно, трупы были повреждены и от них оторваны некоторые части – этим комендант объясняет нахождение на этом месте белыми /которые потом его открыли/ оторванного пальца и т. п.[459].

Подлинная глубина шахты так и осталась неизвестной большевикам. Не позаботившись о том, чтобы измерить ее накануне захоронения, они и позднее не поняли, что размер шахты позволял скрыть все тела, не утонувшие лишь по причине невидимой сверху подводной преграды – толстого слоя льда. В свою очередь и белые не смогли разгадать, что же на самом деле произошло на руднике. Версия о том, что тела убитых некоторое время находились в шахте, Соколовым была отвергнута. Он не мог объяснить, с какой целью это делалось. Первое предположение, что трупы сначала сбросили в шахту, а затем извлекли, – казалось следователю нелепостью, поскольку логика его гипотезы не допускала таких безумных действий со стороны большевиков. Пытаясь дать объяснение той роли, которая отводилась шахте в манипуляциях красных, Соколов стал утверждать, что в нее сгребали только остатки костров. Сделав такие выводы, он явно переоценил возможности преступников.

Но вернемся теперь к Юровскому. Во время захоронения он столкнулся с еще одной непредвиденной проблемой. Уже в дороге на рудник красноармейцы, сопровождавшие останки, обнаружили драгоценности, вшитые в одежду убитых. Это усложняло задачу завершить дело, не оставив при этом никаких улик. В конечном счете случилось так, что именно оброненные по неосторожности драгоценные вещи были обнаружены белыми. Они и стали вещественными доказательствами убийства Царских особ и указали на место сокрытия их останков, которое, однако, оказалось лишь временным… Поэтому в воспоминаниях Юровского об этом промахе слышна и жалоба на обстоятельства, и досада: Просто напросто, – оправдывался он, – тут у меня не хватило ни сил, ни времени, потому-что когда я ехал обратно, то настолько утомился, что уснул и потерял фуражку. Если бы люди были повнимательнее, можно было бы все это собрать и не оставить никаких следов[460].

Драгоценности, найденные белыми на руднике, составляли лишь часть из потерянных большевиками. Еще до поисков белых с такими находками повезло и местным крестьянам, тем более могли успеть поживиться ими и «несознательные» красноармейцы.

Рассказывал об этом Юровский с нескрываемым раздражением: Я еще в это время не знал, что и шахта-то ни к чорту не годится для нашей цели, а тут еще эти проклятые ценности, что их достаточно много, я еще в этот момент не знал, да и народ для такого дела Ермаковым был набран никак неподходящий, да еще так много. Я решил, что народ надо рассосать[461]. Соврав алчущей толпе и оставив возле себя наиболее надежных красноармейцев, комендант основную часть ермаковских карателей отправил обратно в город. Масса народу при такой обстановке, – объяснял он, – была совершенно не желательна. Драгоценности невольно вызывали крики, восклицания. Не зная хорошо этих ребят, я сказал: «Ребята, это пустяки: простые какието камни». Остановил работу и решил распустить всех, кроме некоторых, наиболее мне известных и надежных, а также несколько верховых. Оставив себе пять человек, и трех верховых, остальных отпустил. Кроме моих людей было еще человек 25, которых приготовил Ермаков. Я приступил снова к вскрытию драгоценностей. Драгоценности оказались на Татьяне, Ольге и Анастасии. Здесь подтвердилось особое положение Марии[462] в семье на которой драгоценностей не было[463]. Выпарывая драгоценности из одежды, красноармейцы складывали их, по словам Юровского, в вещевую солдатскую сумку: …мы на этом деле потратили 2–3 часа. …Потом бросили их (тела убитых. – Н. Р.) в шахту[464].

В указанных воспоминаниях мы найдем подтверждение и наблюдениям первых исследователей Четырех-Братского рудника – у шахты в кострах сжигалась только царская одежда. Это делалось, как вспоминал Юровский, по его распоряжению: …я велел… снимать платье, чтобы сжечь его, т. е. на случай уничтожить вещи все без остатка и тем как бы убрать лишние наводящие доказательства, если трупы почему-либо будут обнаружены. <…> Ценности все были тут-же выпороты, чтобы не таскать с собой окровавленное тряпье. Те части ценностей, которые были при раскопках обнаружены, относились несомненно к зашитым отдельно вещам и при сжигании остались в золе костров. Несколько бриллиантов мне на следующий день передали товарищи, нашедшие их там. Как они не досмотрели за другими остатками ценностей, времени у них для этого было достаточно, вероятнее всего, просто не догадались. Надо, между прочим думать, что кой-какие ценности возвращаются нам через Торгсин, т. к. их там подбирали после нашего отъезда крестьяне дер. Коптяки[465].

Избавившись от драгоценностей, Юровский окончательно убедился в провале предпринятой ими операции захоронения. На рассвете дня увидев, что шахта для сокрытия тел убитых не годится, он был вынужден доложить о возникшей проблеме своему руководству. За новыми распоряжениями и инструкциями Юровский отправился в город, в облсовет. Об этом в стенограмме его доклада можно прочесть: Ценности собрали, вещи сожгли, а трупы, совершенно голые, побросали в шахту. Вот тут-то и началась новая морока. Вода-то чуть покрывала тела, что тут делать? Надумали взорвать шахты бомбами, чтобы завалить. Но из этого, разумеется, ничего не вышло. Я увидел, что никаких результатов мы не достигли с похоронами, что так оставлять нельзя и что все надо начинать сначала, а что делать? куда девать? Часа примерно в два дня я решил поехать в город, т. к. было ясно, что трупы надо извлекать из шахты и куда-то перевозить в другое место, т. к. кроме того, что слепой бы их обнаружил, место было провалено, ведь люди то видели, что что-то здесь творилось[466].

После доклада Юровского в Екатеринбурге, Ермакову за плохую подготовку «похорон» досталось от самого Голощекина, и досталось как следует. Филипп вызвал Ермакова, – говорил Юровский, – крепко отругал его и отправил извлекать трупы. Одновременно я поручил отвезти хлеба, обед, т. к. там люди почти сутки без сна, голодные, измучены… <…> Достать и вытащить трупы оказалось не так просто и с этим не мало помучились[467].

Для того чтобы помочь извлечь тела из шахты, по инициативе Юровского в ЧК был спешно сформирован и отправлен на рудник целый спецотряд. И. И. Родзинский, бывший в числе руководителей этой группы, о ее составе говорил: …все уже были из ЧК. Поехали все не участвовавшие в расстреле[468]. В отряд вошел и рядовой красноармеец Григорий Сухоруков. Он был выходцем из простой рабочей семьи, проживавшей в уральском поселке Михайловске[469]. Свои воспоминания Сухоруков написал в 1929 году.

Приведем отрывки из них: Из остатков нашего батальона отобрали приблизительно человек 35 для отряда при Уральской областной ЧК, куда попал и я, через несколько дней, приблизительно 18 или 19 июля из отряда нас отбирают человек 12 и говорят: «Товарищи, вам вверяется тайна государственной важности, и с этой тайной вы должны умереть. Горе тому, кто не оправдает нашего доверия». Председатель УралоблЧК, если не путаю Лукиянов Федор[470] говорит: «Сегодня мы должны ехать хоронить семью Николая Романова, она расстреляна…» Ночью выехали в сторону Верх-Исетского завода. Ехали на экипажах.

<…> Приехали утром к шахтам где были трупы, около шахты пепел, ни костра, братва начала рыться, догадавшись, что здесь сжигали царскую одежду, кое-кому попало изрядно, например, Поспелов нашел 2 крупных бриллианта, оправленных платиной, Сунегин нашел бриллиантовое кольцо и т. д.

Время шло, работа ударная, нужно было приступить к извлечению трупов, кругом расставили конных и пеших патрулей и приступили к работе, первым спустился в шахту с веревкой в руке Сунегин Владимир и начал извлекать сначала дрова, цельными плахами, потом работа показалась нудной и длинной, решили взяться прямо за трупы, на подмогу Сунегину спустился я, и первая попавшая нога оказалась Николая последнего, который и благополучно был извлечен на свет божий, а за ним и все остальные. Для точности можно отметить, что все были голыми, за исключением наследника, который был в одной матроске нательной, но без штанов. По извлечении трупы сложили недалеко от шахт и накрыли палатками, приступили к обсуждению, куда девать[471].

В дополнение к сведениям, приведенным Сухоруковым, укажем на еще одну немаловажную деталь, которая была замечена Родзинским и описана им в воспоминаниях: находясь в шахте, тела убитых предельно охладились, замерзли. Поэтому к тому времени, когда в ЧК возникла идея об их сожжении, осуществить ее практически было уже невозможно. О состоянии намокших и замороженных тел, извлеченных из шахты, Родзинский рассказывал: …когда мы повытаскивали их, все они законсервированные оказались. Там такая холодная студеная вода. Мы вытащили, что словно живых людей – краснощекие[472]. Там они могли годами лежать[473]. Такое же впечатление сложилось и у Медведева (Кудрина). Когда все расстрелянные, – читаем у него, – были вытащены веревками за ноги из воды на поверхность и уложены рядком на траве, а чекисты присели отдохнуть, то стало ясным, насколько легкомысленным было первое захоронение. Перед нами лежали готовые «чудотворные мощи»: ледяная вода шахты не только начисто смыла кровь, но и заморозила тела настолько, что они выглядели словно живые – на лицах царя, девушек и женщин даже проступил румянец. Несомненно, Романовы могли в таком отличном состоянии сохраниться в шахтном холодильнике не один месяц, а до падения Екатеринбурга, напоминаю, оставались считанные дни[474]. Бессмысленность захоронения в шахте стала очевидной для всех чекистов.

Ограниченность временем и опасность срыва операции держали Юровского в постоянном напряжении, и не случайно он жаловался на усталость. Он старался изо всех сил принять меры для более надежного захоронения и «крутился» не зная покоя. Непредвиденные потери времени то из-за неудачи с шахтой, то из-за отсутствия лошадей и машин – свидетельства несостоятельности первоначального плана. Новые планы возникали уже на ходу, но ни один из них не был доведен до конца: Провозились мы очень долго… <…> Словом буквально целый день до 11-ти с половиной часов я возился, чтобы организовать это дело. Войков послал записку, чтобы взять серной кислоты и бочку с керосином. Я искал место где бы можно было их схоронить, и их не нашли-бы. Сергей Егорович Чуцкаев мне указал одно место по Сибирскому тракту в 10-ти, 12-ти верстах. Но мы не доехали до этого места версты 1½ и у нас машина села, не работает[475].

Уехав в Екатеринбург, Юровский отправил на шахту грузовик с обедом для солдат, оставшихся в оцеплении и извлекавших тела из шахты, и это также заняло у него довольно много времени. Пришлось заняться розыском автомобиля, – писал он в 1922 году. – Дело было не легкое. А мои товарищи, второй день были без продовольствия. Нужно было отвезти и еду. Я отправился в автобазу Окружного Военнаго Коммисариата. Там я почти никаго не застал. Машины свободной не оказалось[476].

Никто из выехавших без всякой подготовки к месту захоронения не мог и предполагать, что оно затянется на несколько дней, и поэтому даже не подумал взять с собой какую-либо провизию. Голодные охранники-красноармейцы бегали в ближайшую деревню к местным жителям выпить молока. Это известно из следственных материалов. В одном из донесений описан такой случай при встрече коптяковских крестьян Карлуковых с охранником-красноармейцем:…Карлуковы на дороге увидели на вороной большой лошади красноармейца, который не стал их пропускать далее. Карлуковы предложили солдату поесть молока и хлеба – он с радостью принял это, сказал, что два дня ничего не ел, морят голодом, приказано им двигаться по 20 шагов в час и что ночью уедут[477]. Наконец, голодные солдаты дождались прибытия из города грузовика с продуктами. Поэтому нет ничего удивительного в том, что следователь Соколов нашел у шахты кости млекопитающих. Несколько десятков человек, находясь в лесу двое суток, должны были чем-то себя подкреплять. И вероятнее всего, кости, найденные следователем в кострах, не что иное, как остатки провизии, отправленной Юровским 18 июля из Екатеринбурга на рудник.

Итак, вышеприведенные свидетельства позволяют убедиться – никакого взвешенного, готового плана перезахоронения у чекистов не было. Вот как рассказывал об этом Родзинский: А что дальше делать? Встал вопрос. Подготовленного ничего. И не думали даже об этом[478]. Наспех придумали несколько вариантов перезахоронения. В Горисполкоме Юровскому посоветовали отыскать глубокие, 30-метровые шахты на Московском тракте, в них и предполагалось утопить убитых, предварительно привязав к ним камни. Другая идея – сжечь трупы – родилась в ЧК. …Я отправился в Чрезвычайную комиссию, – писал Юровский, – там застал снова Филиппа и других товарищей[479]. В поздних воспоминаниях он назвал и автора этой идеи: Стали совещаться, что делать дальше. Был некто Полушин, который успел бежать из вагона, в котором был Малышев и другие, он предложил их сжечь. А как-же, никто не знает[480]. …Т. к. никто толком не знал, как это выйдет, я все-же имел (ввиду) шахты Московского тракта…[481]

Имя Дмитрия Михайловича Полушина фигурирует в материалах следствия, хотя фамилия его воспроизведена неточно. Правильно – Повлушин. Эту фамилию, видимо, и среди чекистов путали, называя его и Полушиным, и Павлушиным. Так и Сухоруков писал: …наши м отрядом командовал не тов. Полушин, хотя его правильная фамилия Павлушин, а штабс капитан фамилию которого я в данное время забыл…[482] С Повлушиным (Полушиным) была знакома Вера Карнаухова, родная сестра Ф. Н. Лукоянова – организатора и первого председателя Уральской областной ЧК. В июле 1919 года В. Карнаухову допрашивал следователь Соколов, и она, давая показания о Повлушине, сообщила следующее: Он сын купца, родом из Красноуфимска. Он состоял при Уральской областной чрезвычайной следственной комиссии[483].

Лукоянов, по словам Веры Карнауховой, скрывал от своих родных факт убийства всех узников Ипатьевского дома, уклончиво говоря им, что расстрелян только один Царь, семья же вывезена в Пермь. А комиссар Повлушин был единственным, кто на вопрос Веры об участи Царской семьи прямо ответил: Они убиты все. <…> [и] все это было на его глазах[484]. Видимо, Повлушин не побоялся сказать ей правду, и знал обо всем, конечно же, не понаслышке. Он не только находился в доме Ипатьева в ночь убийства, но и был среди участников захоронения останков, ему отводилась в этой операции особая роль – «специалиста по сжиганию».

В докладе 1934 года Юровский припомнил, что ездил смотреть глубокие шахты на Московском тракте вместе с Повлушиным[485]. Вероятно, в этой поездке они и обсудили, как лучше поступить с телами убитых. Об этом Юровский писал следующее: На том мы с товарищем Павлушиным и порешили. Частью сожгем, частью похороним. Мы вернулись обратно в Исполком. Я просил тов. Павлушина съездить по кой каким делам в связи с этим. Павлушин поехал, я в это время был у тов. Войкова насчет керосина и серной кислоты, которую не так уж просто было добыть. <…> Павлушина все не было. Прождав некоторое время, я пошел в Чрезвычайную Комиссию. Оказалось, что Павлушин лежит в постели. Возле него доктор. Он свалился с лошади и расшиб себе ногу и едва ли может поехать. Между тем вся работа по сжиганию возлагалась на него, как человека якобы имеющего так сказать некоторый опыт в операциях более или менее сложных. Но всетаки необходимо было это проделать, что было дело нелегкое[486]. В поздних воспоминаниях Юровский говорил лишь о том, что он остался ждать, где-то запропавшего Полушина «спеца» по сжиганию. Но прождав его до 11-ти часов вечера, так его и не дождался[487]. Однако в ранних, составленных на свежую память воспоминаниях Юровский определенно писал, что Повлушина всё же повезли к месту предполагаемого захоронения, посадив в пролетку[488]. Действовать наугад, без опытного советчика было очень рискованно, поэтому неудивительно, что, несмотря на травму, Повлушин выехал на рудник, вероятно, с той целью, чтобы давать советы по ходу дела[489].

Вышедший из купеческого сословия чекист Повлушин, видимо, и сам жаждал осуществить идею сожжения останков Романовых. О том, что он действительно был в числе руководителей захоронения и отправился к шахте со спецотрядом ЧК, пишет Сухоруков[490]. Они прибыли под утро 18 июля. К этому же времени подвезли всё, что Юровский не без труда собрал в городе с помощью комиссара Войкова. Вот что писал об этом Юровский: …Порешили сжечь труппы. <…> Я поехал к Заведующему Отделом Снабжения Уральского Народного Хозяйства тов. Войкову, заказал три боченка керосину, три банки серной кислоты[491].

Верх-исетский красноармеец из команды П. Ермакова, А. Медведев, заявлял в узком кругу «товарищей» о личном участии в получении этой кислоты со склада. В своих воспоминаниях он заострил внимание на факте, известном ему, видимо, из самой книги следователя, – в руках Соколова был документ на получение кислоты. Что есть у Соколова подлинное, – говорил А. Медведев, – у него есть требование, которое было выписано нашим штабом на кислоту и бензин. Эти дефицитные вещи выписали со склада Верх-Исетского завода[492]. Требование подтвердил Войков… Весь текст требования написан так, что совсем не разберешь, а слово «отпустить» – здорово хорошо вышло на оттиске. Как раз получал я эти жидкости.

На то место (на рудник, к шахте. – Н. Р.) еще отвезли дохлых собак[493], чтобы конгллмерат сделать, что потом, если будут искать, пусть собачьи косточки в мощи превращают[494].

Из агентурных донесений И. М. Сретенского следователю Соколову было известно, что кислота (ее привезли на простой телеге) и бензин появились на шахте только в ночь с 17-го на 18 июля, то есть через сутки после расстрела. Тогда же привезли и лопаты, взять которые заранее никому не пришло в голову[495]. Здесь уместно вернуться к версии Соколова об использовании преступниками «острорежущего оружия». Кроме лопат никакие другие инструменты или орудия не упоминаются никем из участников захоронения, следовательно, их и не брали с собой, поскольку не видели в этом необходимости.

Есть вероятность, что первая попытка уничтожить тела убитых огнем предпринималась еще тогда, когда трупы находились на руднике, после извлечения их из шахты. Медведев (Кудрин), не будучи сам свидетелем захоронения, рассказывал о нем со слов Юровского и Родзинского: Готового плана перезахоронения у ребят не было, куда везти трупы, никто не знал, где их спрятать – также. Поэтому решили попробовать сжечь хотя бы часть расстрелянных, чтобы число их было меньше одиннадцати. Отобрали тела Николая II, Алексея, царицы, доктора Боткина, облили бензином и подожгли. Замороженные трупы дымились, смердили, шипели, но никак не горели. Тогда решили останки Романовых где-нибудь закопать[496].

Действительно, кроме сожжения Юровский держал в запасе еще два варианта сокрытия останков, в том числе – захоронение прямо в дороге. …я все-же имел ввиду шахты Московского тракта, – рассказывал он, – и следовательно перевозку, решил добыть телеги и, кроме того, у меня возник план, в случае какой-либо неудачи, похоронить их группами в разных местах на проезжей дороге. Дорога, ведущая в Коптяки, около урочища глинистая, так что если б здесь без посторонних глаз похоронить, ни один бы чорт не догадался, зарыть и обозом проехать, получится мешанина и все. Итак три плана[497], а именно: утопить тела в глубоких шахтах у Московского тракта, или похоронить группами в разных местах, или, наконец, частью сжечь, а частью похоронить. Так предполагали чекисты «окончательно разделаться» с останками, но, по-прежнему не зная, какой из планов им удастся осуществить, рассчитывали на случай – что быстрее получится.

Вторая попытка захоронения оказалась по результатам подобна первой. Провал этого плана описан Юровским со всеми подробностями: …трупы извлекли. Вывезли их поближе к дороге и я решил похоронить Николая и Алексея. Мы выкопали довольно глубокую яму. Это было вероятно часов около 9 утра. Кто то заметил, что подъезжал мужик. Был тут и Ермаков. Мужик этот оказался знакомым Ермакова. Ермаков уверял, что мужик ничего не видел, и он его отпустил[498]. Мною было отдано распоряжение, что ни в коем случае прорвавшегося насильно, живым не отпускать. Я проверил видел ли мужик, что здесь происходило и выяснилось, что он несомненно мог видеть и разумеется, разболтал, что здесь что то такое делалось[499]…Так был провален и этот план. Яму было решено реставрировать[500].

В 1918 году сотрудники ЧК еще не имели «специальных» навыков в бесследном уничтожении людей, поэтому «качественно» скрыть тела, тем более с первого раза, естественно, не сумели. Этот опыт – дело будущего, он будет приобретен в последующие годы советской власти, которая на протяжении всех десятилетий своего существования культивировала геноцид собственного народа. И если бы следователю Соколову было известно, с каким великим трудом и упорством большевикам удалось преодолеть собственную недальновидность и завершить «операцию захоронения», то он, возможно, никогда не решился бы написать свою книгу или она имела бы совсем другое содержание. К сожалению, о проблемах, с которыми столкнулись преступники при захоронении, следователь так ничего и не узнал, поэтому с такой смелостью он настаивал на гипотезе о полном уничтожении останков. Большевики в своей преступной деятельности виделись ему безупречно-последовательными и хитрыми, они, как казалось Соколову, тонко продумывали свои планы и с легкостью достигали цели. Воспоминания же Юровского и его сообщников говорят об обратном: захоронение оказалось случайным, не спланированным и именно поэтому, вопреки их стихийным метаниям на виду у многочисленных свидетелей, оно осталось тайным, в том числе и для Соколова, не допускавшего такой иррациональности в действиях большевиков.

Захоронить останки удалось лишь с третьей попытки. Это произошло через два дня после расстрела, в ночь на 19 июля, когда весь караван машин и телег выехал по Коптяковской дороге из района рудника по направлению к Московскому тракту. О том, что с рудника тела убитых были вывезены все без исключения, писал Медведев (Кудрин): Сложили в кузов грузовика все одиннадцать тел (из них четыре обгорелых), выехали на коптяковскую дорогу и повернули в сторону Верх-Исетска[501]. Этот же факт подтверждал в своем выступлении Родзинский: Но вот погрузили мы их на машину весь этот штабель и решили двигаться по указанию этих товарищей, которые в разведку ходили[502]. Ехали к глубоким шахтам Московского тракта, как говорил И. Родзинский, тоже с тяжелым сердцем, не зная, что же это будет за укрытие[503]. Там, в шахтах, вдали от посторонних глаз предполагалось утопить всех убитых, но снова произошло неожиданное… В болотистой местности Поросенкова лога, за железнодорожным переездом № 184, один из грузовиков основательно застрял. Об этом Сухоруков, непосредственный участник событий, рассказывал следующее: Вечером пришли грузовые автомобили, трупы были уже погружены на повозки, и мы с повозок их снова перегрузили на автомобили и поехали. Недалеко была мочажина, настланная шпалами в виде моста, и здесь-то задний грузовик, почти проехавши, застрял, все наши усилия ни к чему не привели…[504]

Тогда и возникла идея закопать останки Романовых именно здесь. Вот как выбор окончательного места захоронения запомнился чекисту Родзинскому: Вдруг наша машина на каком-то проселке там застряла, оказалась трясина. <…> Мы все эту машину вытаскивали, еле-еле вытащили. И вот у нас мелькнула мысль, которую мы и осуществили. Мы решили, что лучшего места нам не найти. Мы сейчас же эту трясину расковыряли… Ну, тут часть разложили этих самых голубчиков и начали заливать серной кислотой, обезобразили все, а потом все это в трясину. Неподалеку была железная дорога. Мы привезли гнилых шпал… <…> Разложили этих шпал в виде мостика такого заброшенного через трясину, а остальных на некотором расстоянии стали сжигать[505]. От постоянных, затяжных неудач уже никто не хотел ничего делать. Но любое сопротивление людей, повязанных одним преступлением, можно было сломить под страхом смерти. И Юровский откровенно рассказывал об этом: Линия железной дороги была недалеко. Там мы одного заставили копать яму. Кругом стоял народ, который охранял цепью это место… В это же время мы жгли[506].

Воспоминания преступников о том, сколько человек и чьи именно останки были сожжены, разнятся. Например, Родзинский говорил: …сожгли то ли четверых, то ли пять, то ли шесть, но тут же оговаривался: Кого это уже точно я не помню. <…>…Долго возились с этим делом. Я даже, вот, пока горели съездил, доложился, в город… и потом уже приехал[507]. По всей вероятности, Родзинский называл большое количество сожженных потому, что отлучался в город и не видел происходившего в Поросенковом логу от начала до конца, или потому, что в число «сожженных» включил тех, кого, возможно, пытались сжечь еще на шахте, но безрезультатно.

В отличие от Родзинского, Юровский и Сухоруков были на месте захоронения неотлучно и упоминали только двоих сожженных – и это, как мы увидим ниже, соответствует истине, – но они расходились в именах. Сожжение и захоронение описано Юровским так: Нужно сказать, что все так дьявольски устали, что уж не хотели копать новой могилы, но как всегда в таких случаях бывает, двое-трое взялись за дело, потом приступили другие.

Тут же развели костер и пока готовилась могила, мы сожгли два трупа: Алексея и по ошибке, вместо Александры Федоровны, сожгли, очевидно, Демидову[508].

А вот как об этом же повествует Сухоруков: Решили шпалы снять, выкопать яму, сложить трупы, залить серной кислотой, закопать и снова наложить шпалы. Так было и сделано. Для того, что если бы белые даже нашли эти трупы и не догадались по количеству, что это царская семья, мы решили штуки две сжечь на костре, что мы и сделали, на наш жертвенник попал первый Наследник и вторым младшая дочь Анастасия, после того, как трупы были сожжены, мы разбросали костер, насередине вырыли яму, все оставшееся не догоревшее сгребли туда, и на том же месте снова развели огонь и тем закончили работу. Приехали на вторые сутки в Екатеринбург уставшие и злые…[509]

В воспоминаниях Юровского 1922 года имеется особенная подробность, не встречающаяся в документах других лет. Этой существенной деталью является описание последовательности, в которой происходило тайное захоронение: сначала закопали в «большую могилу» девять человек, а окончили «малым» погребением сожженных останков двоих убитых. И такое свидетельство Юровского можно назвать одним из главных аргументов в пользу того, что захоронение девяти тел и сожжение двух происходило в одной местности, в непосредственной близости друг от друга, и, следовательно, все останки, по воле случая, были сокрыты большевиками в Поросенковом логу.

1 Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. М., 1935. Т. 3. С. 391.

2 См., например: Правда о Екатеринбургской трагедии: сборник статей / под ред. Ю. А. Буранова. М., 1998.

3 См., например: Миронова Т. Из-под лжи: Государь Николай II. Григорий Распутин. Краснодар, 2005. С. 86.

4 Кырлежев А. Феномен «православной идеологии» // Власть Церкви: публицистические статьи: 1994–2000. М., 2003. С. 83, 84.

5 См.: Памятка: Священный Синод принял определение относительно «екатеринбургских останков». (Б. м.), 1998. Архив автора. – С. Ф.

6 См.: Памятка: Участие служителей Русской Православной Церкви в церемонии захоронения останков Николая II и членов его семьи. [СПб., 1998]. Архив автора. – С. Ф.

7 См. об этом: раздел «От автора». С. 19.

8 См. об этом: Гл. 2. С. 113.

9 См. об этом: Гл. 3. С. 162.

10 См. об этом: Гл. 5. С. 260.

11 См.: Гл. 6. С. 298.

12 См. об этом: Гл. 6. С. 365.

13 См. об этом: Гл. 7. С. 403.

14 См., например: Мультатули П. В. Свидетельствуя о Христе до смерти… Екатеринбургское злодеяние 1918 г.: новое расследование. СПб., 2007.

15 См. об этом: Гл. 7. С. 459.

16 Юровский Я. Свидетельствую: Слишком все было ясно для народа: [Воспоминания] // Источник. 1993. № 0. С. 108 (Воспоминания Я. Юровского о расстреле царской семьи. Апрель – май 1922. Архив Президента РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 280. Л. 1–22). Здесь, как и во всех публикуемых далее документах, особенности стиля, пунктуации и написания слов преимущественно сохранены.

17 Юровский Я. Свидетельствую… С. 108–109.

18 Юровский вступил в РСДРП в 1905 г.

19 Юровский Я. Свидетельствую… С. 109.

20 Кафедральная площадь получила название от находившегося на ней Кафедрального собора, одного из крупнейших в Екатеринбурге, снесенного до основания в советское время. Сейчас это площадь 1905 г., а на месте памятника Александру II воздвигнут монумент В. И. Ленину.

21 Солженицын А. Красное колесо: Повествование в отмеренных сроках: историческая эпопея: в 10 т. Т. 10: Узел IV: Апрель семнадцатого. М., 1997. С. 430.

22 Российский Архив: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII–XX вв. / сост. Л. А. Лыкова. Вып. 8: Н. А. Соколов: Предварительное следствие 1919–1922 гг. М., 1998. Док. 57. С. 231.

23 Дневники Императора Николая II. Оrbita, 1991. С. 625.

24 В. П. Аничков – управляющий Волжско-Камским банком в Екатеринбурге, одновременно директор-распорядитель Алапаевского горного округа. Вошел в состав Министерства финансов при правительстве Колчака. Впоследствии эмигрировал в Китай, а затем в Америку. Автор уникальных воспоминаний о революции и гражданской войне.

25 Аничков В. П. Екатеринбург – Владивосток (1917–1922). М., 1998. С. 21.

26 Российский Архив. Вып. 8. Док. 31. С. 108.

27 Солженицын А. И. Красное колесо. Т. 10. С. 14.

28 Российский Архив. Вып. 8. Док. 57. С. 238.

29 Соколов Н. А. Убийство Царской семьи: Из записок судебного следователя. [СПб.]: Изд-во Спасо-Преображенского Валаамского монастыря, 1998. С. 90.

30 Письма Святых Царственных Мучеников из заточения. СПб., 1998. С. 262, 264.

31 Гибель Царской семьи: Материалы следствия по делу об убийстве Царской семьи (Август 1918 – февраль 1920) / сост. Н. Росс. Посев, [1987]. Док. 159. С. 231–232.

32 Подобными мыслями Императрица делилась не только в письмах. Полковник Е. С. Кобылинский со слов Жильяра и Татищева припомнил эпизод из жизни Александры Федоровны в Тобольске: однажды, рассуждая о развале России, она говорила, что то же самое будет и в Германии. Кобылинский назвал это суждение образцом дальновидности (Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 192. С. 310).

33 Письма Святых Царственных… С. 242–243. Т. 2. С. 293, 310).

34 Протопресвитер русской армии и флота Георгий Шавельский, рассуждая о силе духа Государыни в период заключения, заметил: В моем собственном сознании образ Императрицы Александры Федоровны двоится, представляясь в двух совершенно различных очертаниях. Царица Александра Федоровна на троне и она же в заточении, в изгнании – это как бы две разные фигуры, во многих отношениях не похожие друг на друга. <…> Императрица Александра Федоровна на троне, в величии, не удалась; в унижении она оказалась великой (см.: Шавельский Г., протопресв. Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота. Репр. воспр. изд. 1954 г. М., 1996.

35 Российский Архив. Вып. 8. Док. 94. С. 322.

36 Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 61. С. 106.

37 Письма Святых Царственных… С. 262.

38 Там же. С. 259.

39 Там же. С. 267.

40 Там же. С. 272.

41 Там же. С. 266.

42 Российский Архив. Вып. 8. Док. 60. С. 249.

43 Российский Архив. Вып. 8. Док. 57. С. 236.

44 Несмотря на это, в Петрограде в 1918 г. отца Александра расстреляли (см.: Российский Архив. Вып. 8. Док. 35. С. 167).

45 Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 250. С. 434. Это подробное свидетельство Мунделя подтверждается и воспоминаниями А. А. Теглевой: Только один раз нас где-то остановили и, кажется, не хотели пропускать, но все обошлось благополучно. Поезд не останавливался на больших станциях, а на промежуточных (см.: Российский Архив. Вып. 8. Док. 32. С. 122).

46 Сведения о посещении Абалакского монастыря есть в записках-воспоминаниях о Николае Романове П. М. Матвеева, служившего в охране Царской семьи в период заключения ее в Царском Селе и в Тобольске: Во время нашей четырехдневной стоянки на рейде, перед городом, в ожидании переезда на берег, прибывшие с бывш. царем представители Временного правительства вздумали устроить увеселительную прогулку на одном из пароходов по Иртышу совместно с семьей Романовых и попутно заехать в Аболотский (так!) монастырь, находящийся вблизи Тобольска. Как мы потом узнали, к приезду Романовых монастырь набился богомольцами, для Романовых местным духовенством было отслужено специальное богослужение, после чего, осмотрев вместе с толпой богомольцев монастырь и его окрестности, они отправились обратно на пароход. Пароход в тот же день вернулся в Тобольск (ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 1. Д. 149 а. Л. 126).

47 Быков П. М. Последние дни Романовых. Свердловск, 1990. С. 37.

48 Солженицын А. Красное колесо. Т. 10. С. 610.

49 Российский Архив. Вып. 8. Док. 33. С. 139.

50 Российский Архив. Вып. 8. Док. 32. С. 130.

51 В письме из Тобольска на имя А. А. Вырубовой от 22 января 1918 г. Императрица писала: Посылаю Тебе образ Абал. Б. Матери, молилась у нея, она привезена была в нашу церковь (см.: Письма Святых Царственных… С. 210). А в другом письме Императрицы читаем: Вышиваем много для церкви, только что кончили белый венок из роз с зелеными листьями и серебряным крестом, чтобы под образ Б. Матери Абалакской повесить (см.: Там же. С. 238).

52 Быков П. М. Последние дни Романовых. С. 47. Среди множества икон, обнаруженных в доме Ипатьева после убийства, были найдены восемь икон с изображением святителя Иоанна Тобольского, а также иконы Симеона Верхотурского. Кроме того, в доме находилось и несколько образов Абалакской Божией Матери с дарственными надписями родителей детям. Эти святыни, почитаемые преимущественно в Сибири, также стали дороги семье Романовых (см.: Российский Архив. Вып. 8. С. 406–408).

53 Солженицын А. Красное колесо. Т. 10. С. 547.

54 Еккл. 1, 9.

55 Письма Святых Царственных… С. 242.

56 Однофамилец царскосельского духовника и законоучителя Царских детей протоиерея Александра Васильева. В Тобольске отец Алексей вошел в доверие к Царской семье и стал ее духовником. К нему особенно была расположена Императрица.

57 Т. Мельник – дочь доктора Боткина.

58 Российский Архив. Вып. 8. Док. 94. С. 324.

59 Там же. Док. 38. С. 174.

60 По свидетельству офицера Маркова, сумма составила около 40 тысяч рублей (см.: Российский Архив. Вып. 8. Док. 92. С. 319).

61 См. Мф. 7, 15.

62 Из письменных показаний Т. Мельник: …целый взвод стрелков Императорской Российский Архив. Вып. 8. Док. 94. С. 326). А о самом Кобылинском следователь Соколов отзывался так: В его исключительно трудном положении он до конца проявил исключительную преданность Царю (см.: Соколов Н. А. Указ. соч. С. 49). Фамилии во главе со своим командиром поручиком Малышевым передавал полковнику Кобылинскому, что в их дежурство они дадут Их Величествам безопасно уехать (см.:

63 Российский Архив. Вып. 8. Док. 37. С. 173.

64 См.: Солженицын А. Красное колесо. Т. 10. С. 139.

65 Князь Г. Е. Львов был арестован в последних числах февраля 1918 г. в Тюмени, куда, отстранившись от политических дел, он перебрался для занятий коммерцией. 19 марта его доставили в Екатеринбург. Выйдя на свободу, князь Львов представил следствию белых ценные свидетельства о положении Царской семьи в Тобольске и Екатеринбурге. Эти сведения он получил от князя Долгорукова, лакея Седнева и дядьки Наследника Нагорного, находившихся вместе с семьей под арестом, а в Екатеринбурге оказавшихся в той же 2-й тюрьме, что и Львов: в ней содержались «политические». Вскоре эти трое близких к Царской семье были расстреляны. Я встречался с ними постоянно в тюрьме, – говорил Львов, – во время прогулок, во время работ в огороде (см.: Российский Архив. Вып. 8. Док. 53. С. 209). Наши современники – исследователи Г. Кинг и П. Вильсон в своей книге «Романовы: Судьба царской династии» пытаются поставить под сомнение сам факт этих встреч, а соответственно и свидетельства о последних днях Царской семьи. Кинг и Вильсон хотят убедить читателей в том, что в доме Ипатьева жизнь Царской семьи не являлась тяжелейшим испытанием, как утверждал Львов со слов свидетелей. Они считают, что князь Львов не мог видеться в тюрьме ни с кем из названных им лиц, поскольку освободился еще до их поступления. Но Кинг и Вильсон допускают ряд ошибок, в частности заявляя, что уже осенью 1918 г. Львов сообщил следствию Белой армии об убийстве Романовых и их слуг. Документов, подтверждающих это заявление, в следственных материалах нет, но есть протокол допроса князя Львова, давшего в качестве свидетеля показания следователю Н. А. Соколову лишь в 1920 г., в Париже. Кроме этого протокола существуют свидетельства и официальные документы о периоде заключения князя в екатеринбургской тюрьме, по-видимому совсем неизвестные Кинг и Вильсону. Для того чтобы опровергнуть их ложную точку зрения, достаточно было бы сослаться на воспоминания чекиста Кабанова: Вместе с царем, из Тобольска в Екатеринбург, прибыла и его свита, в числе которой были: гофмаршал, князь Василий Александрович Долгоруков, генерал и граф Татищев. По прибытии их в Екатеринбург, их сразу поместили в Дом Предварительного Заключения. С ними вместе, в одной камере находились князья Голицын и князь Львов… <…> По решению Уральского Областного Совета, Долгоруков и Татищев были расстреляны. Согласно того же Постановления, Голицын и Львов были освобождены… (Выступление Кабанова А. Г. Хабаровск, 1964 г. [Расшифрованная магнитофонная запись] РГАСПИ. Ф. 588. Оп. 3. Д. 15. Л. 4. Стенограмма беседы расшифрована в 1993 г.) В постановлении, подписанном членами Следственной комиссии Войковым, Поляковым и Чуцкаевым, князю Львову было предъявлено обвинение в «активной борьбе с большевиками». Постановление датировано 4 июня 1918 г., а Нагорный и Седнев оказались в тюрьме в конце мая, следовательно, у князя Львова была возможность видеться и беседовать с ними. С трудом, при помощи влиятельного заступничества он «не бежал», как утверждают Кинг и Вильсон, а был освобожден из заключения в первой половине июня 1918 г.

66 См.: Плотников И. Ф. Гибель Всероссийского Учредительного собрания: Трагические события на Урале и в Сибири. 1918 г. Екатеринбург, 2002. С. 69.

67 См.: Там же. С. 85.

68 См.: Там же. С. 92.

69 См.: Плотников. И. Ф. Правда истории: Гибель Царской Семьи. Екатеринбург— М., 2003. С. 474–475.

70 В 1924 г. в Екатеринбурге прошли бурные дискуссии с требованием заменить в названии города «терзающее пролетарский дух» имя царицы Екатерины. Предложенных вариантов названий было несколько: Красноград, Реваншбург, Местеград. В результате город переименовали в Свердловск по фамилии одного из большевистских лидеров, причастных к убийству Царской семьи. Историческое название Екатеринбургу возвратили осенью 1991 г.

71 Из сведений, полученных следователем Н. А. Соколовым от Б. М. Капниста, известен рассказ проводника вагона, в котором ехала Царская чета. По его словам, в дороге Государыня не выходила из купе и все время плакала (см. об этом: Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 277. С. 507; Российский Архив. Вып. 8. Док. 58. С. 246).

72 ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 1. Д. 149 а. Л. 164; см. также: Последние дни Романовых: Документы, материалы следствия, дневники, версии / сост. М. П. Никулина, К. К. Белокуров. Свердловск, 1991. С. 247.

73 ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 1. Д. 149 а. Л. 157–158; см. также: Последние дни Романовых / сост. М. П. Никулина, К. К. Белокуров. С. 245–246.

74 Настоящее имя комиссара В. В. Яковлева – К. А. Мячин, позже он жил также и под именем К. А. Стоянович.

75 Более того, у следователя Соколова в протоколах находим немало свидетельств, подтверждающих строгое следование комиссара Яковлева заданию большевистской Москвы. Об этом рассказали оставшимся вместе с Царскими детьми Теглевой, Эрсберг, Мельник (Боткиной) и другим стрелки и офицеры, сопровождавшие Царскую чету в Екатеринбург, а затем вернувшиеся в Тобольск. Существует еще один документ-свидетельство из самой большевистской среды: Н. Сакович, бывший при большевиках комиссаром здравоохранения, присутствовал на собрании Урал-совета по вопросу переезда Царя на Урал и дал следствию следующие показания:…я остался и был очевидцем отвратительных сцен: например, был возбужден вопрос, кем не упомню, о том, чтобы устроить при переезде бывшего Царя крушение. Вопрос этот даже баллотировался, и было решено перевезти из Тобольска б. Государя в Екатеринбург. Помню, я случайно узнал, что по вопросу о перевозке б. Царя в Екатеринбург была какая-то переписка с центром большевистской власти и от центра было ясно сказано, что за целость б. Государя Екатеринбургские комиссары отвечают головой (см.: Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 44. С. 82).

76 Российский Архив. Вып. 8. Док. 80. С. 294; Док. 108. С. 359.

77 Российский Архив. Вып. 8. Док. 31. С. 108.

78 Там же. Док. 32. С. 126.

79 Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 239. С. 406.

80 Там же. С. 405.

81 Последние дни Романовых / сост. М. П. Никулина, К. К. Белокуров. С. 67.

82 ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 1. Д. 149 а. Л. 151.

83 Там же. Л. 154.

84 Последние дни Романовых / сост. М. П. Никулина, К. К. Белокуров. С. 60.

85 Алексеев В. В. Гибель царской семьи: мифы и реальность: Новые документы о трагедии на Урале. Екатеринбург, 1993. С. 58.

86 Там же. С. 60.

87 ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 1. Д. 149 а. Л. 165; см. также: Последние дни Романовых / сост. М. П. Никулина, К. К. Белокуров. С. 248.

88 Последние дни Романовых / сост. М. П. Никулина, К. К. Белокуров. С. 71–72.

89 Последние дни Романовых / сост. М. П. Никулина, К. К. Белокуров. С. 103–104. Воспоминания Авдеева, как и многих других непосредственных свидетелей, совсем не согласуются с данными книги Р. Вильтона «Последние дни Романовых». Ее автор, не считаясь с действительным ходом событий, всячески старался скрыть факт участия русских людей в охране и убийстве Николая II и приукрасить их роль, с явной тенденцией оттенить при этом «красных евреев». Так, Вильтон писал, что в доме Ипатьева стража была составлена наскоро: Выбрали, довольно случайно, нескольких рабочих Исетского завода и Злоказовской фабрики, живших в слободах (Вильтон Р. Последние дни Романовых. М., 1998. С. 36).

90 Вильтон Роберт (Альфредович), корреспондент английской газеты «Таймс» в Петрограде, был привлечен генералом Дитерихсом к работе в следственной группе Н. А. Соколова и назначен заведующим фотолабораторией.

91 Пагануцци П. Правда об убийстве Царской Семьи. М., 1992. С. 52.

92 Вильтон Р. Последние дни Романовых. М., 1998. С. 39.

93 Последние дни Романовых / сост. М. П. Никулина, К. К. Белокуров. С. 97.

94 Совещание старых большевиков по вопросу пребывания Романовых на Урале. Свердловск. 1 февраля [19]34 г. [Машинописная расшифровка стенограммы выступления Я. М. Юровского]. ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 1. Д. 150. Л. 7 об.

95 Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 228. С. 392.

96 ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 1. Д. 150. Л. 5.

97 Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 229. С. 393.

98 Вероятно, поводом для этих вымыслов стал следующий исторический факт: летом 1918 г. в Екатеринбурге появился посланник семьи Толстых И. И. Сидоров, монархист, приехавший в город с целью оказать Царской семье материальную помощь. Он должен был передать в дом Ипатьева и письма для Романовых от семьи Толстых, и икону в футляре. Однако З. Толстая на допросе о результатах поездки, со слов Сидорова, показывала следующее: Он рассказал нам, что проникнуть к Царской Семье лично он не мог: это было абсолютно невозможно (см.: Российский Архив. Вып. 8. Док. 90. С. 309). Сидоров пытался сделать это и через сестер Ново-Тихвинского женского монастыря, но безрезультатно. Монахиня Августина, непосредственно общавшаяся с Сидоровым, обстоятельно поведала об участи иконы, предназначавшейся в дар Романовым: Иван Иванович хотел, чтобы через нас Царской семье были переданы письма и икона в футляре. Но в то время, когда он был у нас в Екатеринбурге, сделать этого было никак нельзя. Поэтому эту икону и письма он оставил нам, чтобы мы передали все это, когда будет можно. Однако передать все это и потом мы не могли. Так все это у нас и осталось. Упоминавшуюся икону и письма монахиня Августина представила следователю Соколову во время допроса (см.: Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 227. С. 391).

99 Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 265. С. 474.

100 Дневники Императора… С. 684. Сохранена графика оригинала.

101 Следователь Соколов, найдя яичную скорлупу в районе Ганиной ямы и сопоставив этот факт с показаниями послушниц из женского монастыря, обвинил Юровского в воровстве яиц, которыми якобы утоляла голод его команда на шахте в ночь после расстрела. Но в действительности Юровский не планировал ехать с трупами убитых в район шахты, и по своему положению он мог себе это позволить. Кроме того, Голощекин предлагал ему остаться в доме Ипатьева. Решение все же поехать самому Юровский принял уже ночью после убийства. Вразрез с версией Соколова идет и дневниковая запись Государыни в последний день жизни перед расстрелом: Каждое утро комендант приходит к нам в комнаты, наконец через неделю принес яйца для ^Бэби(см.: Мейлунас А., Мироненко С. Николай и Александра: Любовь и жизнь / пер. С. Житомирской. М., 1998. С. 619).

102 Вильтон Р. Указ. соч. С. 38–39.

103 Пагануцци П. Указ. соч. С. 52.

104 Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 199. С. 335–337.

105 Там же. Док. 55. С. 91–92.

106 Они были написаны Родзинским на французском языке под диктовку комиссара снабжения П. Л. Войкова.

107 Запись беседы с Родзинским И. И. в Радиокомитете. 1964 г. [Расшифрованная маг ^нитофонная запись] – РГАСПИ. Ф. 588. Оп. 3. Д. 14. Л. 26.

108 Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 199. С. 339. Комендантская находилась на том же самом этаже, на котором держали арестованных, то есть совсем рядом с их комнатами, и, безусловно, при столь близком соседстве узники не могли не испытывать потрясений от безудержных оргий охраны.

109 Российский Архив. Вып. 8. Док. 31. С. 112.

110 Там же. Док. 78. С. 292.

111 Ботать – качать, болтать, колебать, стучать ногами в широких сапогах.

112 Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 213. С. 368.

113 Вильтон Р. Указ. соч. С. 40.

114 Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 199. С. 336.

115 Пагануцци П. Указ. соч. С. 52.

116 Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 64. С. 113.

117 Там же. Док. 199. С. 337–338.

118 Юровский Я. Свидетельствую… С. 111.

119 Запись беседы с Никулиным Г. П. в Радиокомитете. 1964 г. [Расшифрованная магнитофонная запись] РГАСПИ. Ф. 588. Оп. 3. Д. 13. Л. 47–48.

120 Вопреки распространенному ошибочному мнению, что Царя убивали иностранцы и инородцы, в составе участников расстрела, установленном на основании анализа документов, русские люди были в большинстве (см. об этом: Плотников И. Ф. Правда истории).

121 Российский Архив. Вып. 8. Док. 1. С. 11.

122 Вспомним об убийстве под Пермью великого князя Михаила Романова, в пользу которого отрекся Государь, – в числе его убийц были только русские люди.

123 Юровский Я. Свидетельствую… С. 116.

124 Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 199. С. 338.

125 Российский Архив. Вып. 8. Док. 57. С. 243.

126 Там же.

127 Следует оговориться, что, несмотря на принадлежность к партии эсеров и свое мятежно-революционное прошлое, В. С. Панкратов не испытывал ожесточенности к членам Царской семьи и относился к ним с уважением.

128 Мельник Т. Е. Воспоминания о царской семье и ее жизни до и после революции. Репр. воспр. изд. (б. г.) М., 1993. С. 127.

129 Последние дни Романовых / сост. М. П. Никулина, К. К. Белокуров. С. 99.

130 ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 1. Д. 150. Л. 8 об.

131 Юровский Я. Свидетельствую… С. 111.

132 ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 1. Д. 150. Л. 8 об.

133 Юровский Я. Свидетельствую… С. 111.

134 Последние дни Романовых / сост. М. П. Никулина, К. К. Белокуров. С. 101.

135 См.: Последние дни Романовых / сост. М. П. Никулина, К. К. Белокуров. С. 95–96. Или Авдеев неточен, или же в дальнейшем были приняты небольшие отступления от первого решения, поскольку некоторое время в доме Ипатьева, кроме доктора Е. С. Боткина, лакея А. Труппа, горничной А. Демидовой и повара И. Харитонова, находились К. Нагорный, И. Седнев и его маленький племянник Леня Седнев.

136 Последние дни Романовых / сост. М. П. Никулина, К. К. Белокуров. С. 98–99. В доме Ипатьева Великие княжны не только сами стирали, но и мыли посуду и даже готовили. В показаниях А. Белозеровой, знавшей об этом от охранника В. Логинова, читаем: Были случаи, что б. княжны стряпали сами лепешки, но они у них не выходили, тогда они просили красноармейцев показать им, как стряпают лепешки. Это свидетельство подтверждается и одной из дневниковых записей Николая II: Харитонов готовит нам еду… Дочери учатся у него готовить и по вечерам месят муку, а по утрам пекут и хлеб! Недурно! (см.: Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 54. С. 90; Дневники Императора… С. 683).

137 Юровский Я. Свидетельствую… С. 111.

138 Последние дни Романовых / сост. М. П. Никулина, К. К. Белокуров. С. 101.

139 – Дом особого назначения. Так называли большевики дом Ипатьева во время пребывания в нем семьи Романовых.

140 Последние дни Романовых / сост. М. П. Никулина, К. К. Белокуров. С. 262.

141 РГАСПИ. Ф. 588. Оп. 3. Д. 13. Л. 21–22.

142 Имя Украинцева неоднократно упоминается в дневниках Государя. Например, запись от 22 апреля 1918 г.: Вечером долго беседовали с Украинцевым у Боткина (Дневники Императора… С. 677).

143 Матросы императорских яхт «Штандарт» и «Полярная Звезда», считавшиеся наиболее преданными Царской семье, изменили ей в первые же дни революции. Многие из них, уходя, выкрикивали угрозы матросу «Штандарта» Климентию Нагорному, не пожелавшему присоединиться к ним и сохранившему верность Царю до смерти. Нагорный очень смело вел себя во время переезда из Тобольска в Екатеринбург; он решительно протестовал, выражая свое возмущение латышскому командиру Родионову, явившемуся инициатором воровства и притеснения Царских детей. А. Теглева, давая показания, привела слова Климентия, сказанные им о большевиках по прибытии в Екатеринбург: Меня они, наверное, убьют. Вы посмотрите, рожи-то, рожи-то у них какие! У одного Родионова чего стоит! Ну, пусть убивают, а все-таки я им хоть одному-двоим, а наколочу морды сам! В Екатеринбурге вскоре после заключения в тюрьму Нагорный был расстрелян (см.: Российский Архив. Вып. 8. Док. 32. С. 129).

144 Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 199. С. 345.

145 РГАСПИ. Ф. 588. Оп. 3. Д. 15. Л. 3.

146 Там же. Л. 4.

147 Там же. Л. 6.

148 Последние дни Романовых / сост. М. П. Никулина, К. К. Белокуров. С. 268–269.

149 Там же. С. 269.

150 Российский Архив. Вып. 8. Док. 26. С. 90.

151 Российский Архив. Вып. 8. Док. 78. С. 292–293.

152 Нетребин В. Н. Воспоминания участника расстрела Романовых. ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 1. Д. 149 а. Л. 209.

153 Например, в книге Г. Кинг и П. Вильсона «Романовы: Судьба царской династии». Ее авторы, очевидно не знакомые со всей совокупностью документов, «вооружившись против романтических и религиозных трактовок судьбы Романовых», пытаются представить свою, во многом бесцеремонно и даже кощунственно искаженную историю екатеринбургской трагедии.

154 Юровский Я. Свидетельствую… С. 115.

155 Последние дни Романовых / сост. М. П. Никулина, К. К. Белокуров. С. 105. Воспоминания Авдеева опубликованы в 1928 г. (Красная новь. 1928. № 5).

156 Юровский Я. Свидетельствую… С. 111.

157 Там же.

158 Алексеев В. В. Гибель царской семьи: мифы и реальность. С. 91–92.

159 С тем чтобы выгоднее оттенить русского Авдеева на фоне еврея Юровского, Р. Вильтон писал: До него (Юровского. – Н. Р.) узники довольно часто пользовались церковным утешением. Но в действительности богослужения происходили не чаще и не реже. Всего в доме Ипатьева разрешено было 5 богослужений – 4 из них за два с небольшим месяца при Авдееве и одно при Юровском за двухнедельный срок его комендантства. Считаем небезынтересным представить отрывок из показаний отца Иоанна с перечислением всех совершенных служб: Я дважды совершал богослужения в доме Ипатьева, в г. Екатеринбурге, когда там находилась под стражей большевистской власти семья бывшего Царя Николая Александровича Романова. Кроме меня, там же совершал богослужения священник Екатериненского собора Анатолий Григорьевич Меледин. Как отцу Меледину, так и мне сослужил каждый раз диакон названного собора Василий Афанасьевич Буймиров. Чередовались наши службы так: первое богослужение – светлую Заутреню – совершил вечером 21 апреля старого стиля о. Меледин. Второй раз – 20 мая старого стиля, когда прибыла из Тобольска вся семья Романовых, служил я обедницу. Третью службу (обедницу) совершил о. Меледин, но которого числа и месяца, не помню, кажется, это был день рождения одного из членов семьи Романовых. Четвертую службу (литургию) совершил в Троицын день о. Меледин и, наконец, пятое богослужение (обедницу) 1/14 июля совершил я. Почему именно на нас, священнослужителей Екатериненского собора (в то время я был настоятелем сего собора), возложена была обязанность совершать богослужения в доме Ипатьева, я не знаю (см.: Вильтон Р. Указ. соч. С. 40; Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 60. С. 95).

160 Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 60. С. 99–100.

161 Botkine Pierre. Mon frere // La revue de Paris. 1920. T. 1: Jan.-Fevr. P. 135.

162 РГАСПИ. Ф. 588. Оп. 3. Д. 14. Л. 26.

163 ГА РФ. Ф. 740. Оп. 1. Д. 6. Л. 1, 1 об.; см. также его публикацию в книге: Мельник Т. Воспоминания о царской семье… С. 114–115.

164 РГАСПИ. Ф. 588. Оп. 3. Д. 14. Л. 26.

165 Ходатаем о помощи и спасении Царской семьи был и брат Е. С. Боткина – Петр Сергеевич Боткин, находившийся на дипломатической службе в Португалии. Он отправил несколько писем представителям Французского правительства с призывами оказать помощь томящейся в заключении Царской семье. Каков был ответ со стороны союзной Франции, видно из письма, написанного П. С. Боткиным незадолго до гибели семьи Романовых (2 июля 1918 г.) и адресованного министру иностранных дел в Париже: С большим сожалением я должен констатировать, что все мои усилия были тщетны, все мои шаги остались без результата, и в качестве ответов на мои письма я обладаю только расписками курьеров, удостоверяющими, что мои письма дошли по назначению. Официальное молчание и бездействие Франции в вопросе спасения Императора Николая II, столь давно подверженного возмутительному и бесчеловечному режиму, смущает всех русских, которые не забыли глубокую искренность франко-русской дружбы (Российский Архив. Вып. 8. Док. 73. С. 280).

166 Вероятно, Никулин путает: доктор Боткин адресовал его не сыну, а младшему брату, то есть А. Е. Боткину.

167 РГАСПИ. Ф. 588. Оп. 3. Д. 13. Л. 38–39.

168 Последние дни Романовых / сост. М. П. Никулина, К. К. Белокуров. С. 151; Лыкова Л. А. Следствие по делу об убийстве российской императорской семьи: историографический и археографический очерк. М., 2007. С. 273.

169 Можно предположить, что ему же было адресовано письмо Боткина, перехваченное и задержанное Никулиным.

170 Мельник Т. Воспоминания о царской семье… С. 115–117.

171 К сожалению, в Русской Православной Церкви подвиг слуг, которые разделили участь семьи Романовых, до сих пор остается неизвестным и неоцененным. А в Храме на Крови города Екатеринбурга, увековечившем место мученичества русского Царя и его семьи, нет упоминаний ни об одном из четырех верноподданных, освятивших свои души страданиями вместе с Царственными страстотерпцами. Это лейб-медик Е. С. Боткин, комнатная девушка Императрицы А. С. Демидова, повар И. М. Харитонов и лакей А. Е. Трупп.

172 Письма Святых Царственных… С. 275–277.

173 Цветаева М. Дневниковая проза // Собр. соч.: в 7 т. М., 1997. Т. 4. Кн. 2. С. 78.

174 Последние дни Романовых / сост. М. П. Никулина, К. К. Белокуров. С. 183.

175 Быков П. М. Последние дни Романовых. С. 91.

176 Цит. по: Лыкова Л. А. Следствие по делу об убийстве российской императорской семьи. С. 17, 89. (РГАСПИ. Ф. 197. Оп. 1. Д. 49. Л. 32а.)

177 Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 1. Т. 1: Крушение власти и армии (февраль – сентябрь 1917). М., 2006. С. 162.

178 См.: Фирсов С. Л. Русская Церковь накануне перемен (конец 1890-х – 1918 гг.). М., 2002. С. 555.

179 Мейлунас А., Мироненко С. Николай и Александра: Любовь и жизнь. С. 619.

180 Авд. 1, 7.

181 Ам. 3, 11; 5, 1–2, 16; 6, 9–10; 7, 9; 8, 3, 10–12.

182 В документе от руки сделана сноска и следующая правка: Никулин Григорий Петрович. То есть Стрекотин ошибочно назвал Никулина Окуловым.

183 ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 1. Д. 149 а. Л. 190.

184 Возможно, Стрекотин был не наблюдателем, а убийцей, но скрыл это обстоятельство. Участником расстрела считает его старший прокурор-криминалист Генеральной прокуратуры РФ Владимир Николаевич Соловьев (так называлась его должность до 2007 г.), которому в 1990-е гг. было поручено ведение уголовного дела и исполнение функций судебного следователя.

185 Доводилось выслушивать сомнения в подлинности таких воспоминаний расстрела Царской семьи: дескать, они неправдоподобны, потому что от стрельбы из револьверов не могло быть дыма. Однако это не так. В военной практике широко применяется как бездымный, так и дымный порох, последний и использовался во время убийства в доме Ипатьева.

186 ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 1. Д. 149 а. Л. 191–193.

187 Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 189. С. 285.

188 Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 188. С. 276.

189 См.: Солженицын А. И. Двести лет вместе: в 2 ч. Ч. 2. М., 2002. С. 92.

190 Есть данные, что его допрашивали в Кремлевской больнице незадолго до смерти (см.: Плотников И. Ф. Правда истории. С. 484).

191 Юровский, надеясь на помощь, писал Сталину о репрессированной дочери Римме, сидевшей в лагерях. Ответом Юровскому было молчание.

192 Убийство царской семьи Романовых. Свердловск, 1991. С. 43.

193 Убийство царской семьи Романовых. Свердловск, 1991. С. 43.

194 Соколов Н. Указ. соч. С. 333–334.

195 ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 1. Д. 149 а. Л. 193.

196 В последние дни эвакуации красных инженер Н. Н. Ипатьев отсутствовал в городе, поэтому ключи для хозяина дома были переданы большевиками его родственнице.

197 Соколов Н. А. Указ. соч. С. 7.

198 При осмотре присутствовали камердинер Т. И. Чемодуров и доктор медицины В. Н. Деревенко, пользовавший Цесаревича.

199 Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 4. С. 31. Текст выделен. – Н. Р.

200 В описи вещей, часть из которых была найдена местными крестьянами и передана следствию через поручика Андрея Шереметьевского, значатся: мальтийский крест из платины с изумрудами, бусы, пряжки от туфель с мелкими камнями, железные застежки и кости от корсетов, стекла от пенсне, очков или лорнета, пуговицы с гербами и прочее (см.: Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 5. С. 32, 34).

201 Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 8. С. 35.

202 Расследование цареубийства: Секретные документы / сост. В. И. Прищеп, А. Н. Александров. М., 1993. С. 149.

203 В ночь с 17 на 18 июля 1918 г. были убиты заключенные под стражей в Алапаевске члены Дома Романовых и сопровождавшие их лица: великие князья Сергей Михайлович, родные братья Иоанн, Константин и Игорь Константиновичи, великая княгиня Елизавета Федоровна, князь Владимир Павлович Палей, сестра Марфо-Мариинской обители Варвара (Яковлева) и управляющий делами великого князя Сергея Михайловича – Федор Семенович Ремез. Останки Елизаветы Федоровны и инокини Варвары вывезли в Иерусалим, гробы остальных Алапаевских мучеников захоронили в Пекине. Есть основание считать, что захоронение пяти из них можно найти. По одной версии, они похоронены на том месте, где прежде стояла часовня Серафима Саровского, сейчас там находится поле для игры в гольф. По другой версии, захоронение располагается на территории Русского посольства, причем в недавнее время место это было изучено с помощью специальной техники, и анализы дали тому подтверждение. В настоящее время есть благословение Патриарха Алексия II осуществить эксгумацию. Раскопки планируется произвести весной – летом 2008 г.

204 Это мнение нашло отражение в документах предварительного следствия: Ведь если сравнить картину убийств великих князей в городе Алапаевске с убийством Императора и его семьи, то невольно надо сказать, картина совершенно тождественна (см.: Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 71. С. 126).

205 Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 69. С. 121.

206 Там же. Док. 189. С. 286.

207 В отличие от других охранников, Якимов высказывал сожаление об убийстве Царя и его семьи: И если бы я знал, что его убьют так, как его убили, я бы ни за что не пошел его охранять. А такое дело, какое случилось, я считаю делом нехорошим, несправедливым и жестоким. Убийство же всех остальных из его семьи еще и того хуже. За что же убиты были его дети? (См.: Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 199. С. 338.)

208 Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 199. С. 343.

209 Расследование цареубийства: Секретные документы. С. 196. См. также: Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 65. С. 114–116.

210 Случается, в литературе путают однофамильцев: рабочего Сысертского завода Павла Спиридоновича Медведева с чекистом Михаилом Александровичем Медведевым (Кудриным). Оба они участники расстрела в доме Ипатьева, но Павел Медведев умер в марте 1919 г. от сыпного тифа в Екатеринбургской тюрьме (по другой версии – расстрелян или погиб от пыток), Медведев (Кудрин) дожил до 1964 г. и умер в Москве, оставив свои воспоминания о цареубийстве.

211 Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 96. С. 163.

212 См.: Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 259, 260. С. 458–459.

213 Там же. Док. 260. С. 459.

214 Там же. Док. 95. С. 158.

215 Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 240. С. 408.

216 Там же. Док. 196. С. 330.

217 Российский Архив. Вып. 8. Док. 22. С. 65.

218 Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 265. С. 482.

219 См.: Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 128. С. 186; Вильтон Р. Указ. соч. С. 14.

220 До ареста Елена Петровна, будучи в Екатеринбурге, заходила 20 апреля в дом Ипатьева, где представилась коменданту своим именем. Она надеялась увидеть Царскую семью, но не была допущена к ней и не получила никаких сведений об арестованных (см.: Российский Архив. Вып. 8. Док. 100. С. 343).

221 Расследование цареубийства: Секретные документы. С. 331.

222 Дитерихс М. К. Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале: в 2 ч. М., 1991. Ч. 1. С. 128–129.

223 Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 265. С. 482.

224 Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 265. С. 483.

225 Кривощекова говорила о сотрудниках Пермского и Екатеринбургского Военного контроля. В Екатеринбурге Кирста был начальником Уголовного розыска, а после отстранения от должности перешел служить в Пермь помощником начальника Военного контроля.

226 Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 265. С. 483.

227 Сохранена графика оригинала.

228 Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 265. С. 481.

229 Там же. С. 483.

230 Поручик Андрей Шереметьевский перехватил записку Кирсты, предназначенную одной из его подручных, в которой излагалось следующее: Дело принимает уголовный характер. Необходим подкуп свидетелей (см.: Российский Архив. Вып. 8. Док. 22. С. 65).

231 Н. Н. Магницкий являлся товарищем (помощником) прокурора.

232 Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 71. С. 123.

233 Там же.

234 В представлении Магницкого об урочище «Четыре Брата» можно прочесть: В этом урочище когда-то, лет 10–12 тому назад, производилась добыча железной руды при помощи шахт. Когда разработку бросили, то шахты от времени частью обвалились, частью сохранились, как, например, та, которую мы обследовали, а частью остались в полуобрушенном состоянии. Всех старых шахт в этом урочище имеется до 60-ти (см.: Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 71. С. 125).

235 Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 71. С. 125.

236 Там же. С. 123.

237 Чуть позже, в 1919 г., металлические осколки и части, найденные в шахте, следователь Соколов передал эксперту. Их определили относящимися к разным гранатам заграничного и отечественного производства (см.: Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 145. С. 200).

238 Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 71. С. 123.

239 Аршин = 71,12 см.

240 Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 71. С. 125.

241 Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 71. С. 125.

242 Там же.

243 Там же. С. 124.

244 Там же. С. 125.

245 Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 71. С. 126.

246 Там же.

247 Там же. Док. 144. С. 199.

248 Российский Архив. Вып. 8. Док. 13. С. 24.

249 Там же. Док. 12. С. 23.

250 Там же. Док. 14. С. 26.

251 Там же. Док. 17. С. 43.

252 Имеется в виду костер, описанный выше.

253 Российский Архив. Вып. 8. Док. 17. С. 45.

254 Там же. С. 46.

255 Там же. С. 48.

256 Там же. С. 47–48.

257 Там же. С. 48.

258 В протоколе осмотра найденных вещей об этих костных осколках следователь Соколов запишет: Все кости, видимо, рублены. Они все носят ясно выраженные признаки ожогов их. Определить природу костей и самый характер ожогов не представляется возможным без научного исследования их (см.: Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 215. С. 375).

259 В протоколе о них сказано: Обе части являются частями использованной гранаты, то есть разорвавшейся. Несколько позднее (27 июня) в шести шагах от открытой шахты № 7 будет найден и ударный механизм от разорвавшейся гранаты (см.: Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 215. С. 377; Док. 235. С. 403).

260 См.: Российский Архив. Вып. 8. Док. 17. С. 50.

261 Там же. С. 51.

262 Юбилейный Архиерейский Собор Русской Православной Церкви: Храм Христа Спасителя 13–16 августа 2000: материалы. М., 2001. С. 84.

263 Российский Архив. Вып. 8. Док. 21. С. 54.

264 Соколов Н. А. Указ. соч. С. 275.

265 Там же. С. 281.

266 То есть приблизительно 107 см.

267 Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 219. С. 381–382.

268 Алферовых, выезжавших из Коптяков на рудник, было не менее четырех: Михаил, Яков, Гавриил, Павел.

269 Российский Архив. Вып. 8. Док. 28. С. 95–96.

270 Там же. Док. 29. С. 101.

271 В эмиграции он стал известен под фамилией Шабельский-Борк.

272 Российский Архив. Вып. 8. Док. 85. С. 305.

273 Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 214. С. 371–372.

274 Российский Архив. Вып. 8. Док. 25. С. 77.

275 Там же. С. 76.

276 Там же. Док. 50. С. 203.

277 Российский Архив. Вып. 8. Док. 50. С. 203–204.

278 Родной брат поручика Андрея Андреевича Шереметьевского.

279 Ганина яма – небольшое, около трех метров глубины озерцо в районе рудника, название которого теперь закрепилось за всей этой местностью.

280 Андрей Шереметьевский, давая показания Соколову, добавил: Много было найдено у шахты и около костров всевозможных обрывков разной материи и черной и цветной, видимо, шерстяной (Российский Архив. Вып. 8. Док. 22. С. 65).

281 Российский Архив. Вып. 8. Док. 24. С. 74–75.

282 Там же. С. 75.

283 Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 71. С. 126.

284 Там же. Док. 235. С. 401.

285 См.: Дитерихс М. К. Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале. Ч. 1. С. 227, 243; Вильтон Р. Указ. соч. С. 60.

286 Российский Архив. Вып. 8. Док. 22. С. 57.

287 Российский Архив. Вып. 8. Док. 29. С. 101.

288 Там же. Док. 23. С. 70.

289 Там же. Док. 26. С. 85.

290 Там же. Док. 22. С. 62.

291 Там же. Док. 28. С. 94.

292 Там же. Док. 29. С. 99.

293 Российский Архив. Вып. 8. Док. 24. С. 73.

294 Там же. Док. 25. С. 77.

295 Там же. Док. 23. С. 71.

296 Соколов Н. А. Указ. соч. С. 313.

297 Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 93. С. 153.

298 Там же. Док. 96. С. 163.

299 Там же. Док. 262. С. 462; Российский Архив. Вып. 8. С. 404.

300 Генерал-лейтенант Дитерихс непосредственно занимался рудником до момента назначения его в июне 1919 г. командующим Западной и Сибирской армией, с 20 июня на его место был назначен генерал-майор С. А. Домонтович, при сохранении за Дитерихсом общего руководства расследованием.

301 Любопытно, но именно этот фрагмент из книги Р. Вильтона исключен при ее переиздании в 1998 г. Национально-патриотическим фронтом. О сокращениях такого рода издатели оговорились во вступительном слове: Мы взяли на себя некоторую смелость изъять чисто субъективные рассуждения автора-иностранца, основанные на явных слухах, дабы не путать читателя и дать ему возможность судить о прочитанном только по достоверным документам, которые в изобилии приводятся Вильтоном (см.: Вильтон Р. Указ. соч. С. 6).

302 По-английски – Wilton.

303 Летом 1918 г. Фесенко служил маркшейдером на Верх-Исетском железоделательном заводе. Он занимался разведкой руд в районе Коптяков как раз в то время, когда туда накануне убийства для поиска шахты приехал Юровский. При встрече он расспрашивал Фесенко, насколько надежна дорога к Коптякам и можно ли по ней провезти на грузовике 500 пудов хлеба (см.: Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 197. С. 331).

304 Пагануцци П. Указ. соч. С. 82.

305 Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 197. С. 331.

306 Вильтон Р. Указ. соч. С. 61.

307 Соколов Н. А. Указ. соч. С. 295.

308 Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 235. С. 401–402.

309 Соколов Н. А. Указ. соч. С. 296.

310 Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. С. 611; ср.: Дитерихс М. К. Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале. Ч. 1. С. 252.

311 Смалец – вытопленное нутряное сало (преимущественно свиное), он употреблялся и в пищу, поэтому не исключено, что найденные Соколовым кусочки были остатками трапезы. А пушечное (машинное) сало – это смазка минерального или растительного происхождения.

312 Российский Архив. Вып. 8. Док. 17. С. 50.

313 Там же. Док. 22. С. 62.

314 Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 255. С. 445. Текст выделен мною. – Н. Р.

315 В практике судебной медицины хорошо известны отличительные признаки тканей, находящихся в состоянии жировоска: они имеют характерный серовато-белый цвет, крошатся и хорошо режутся, легко плавятся при нагревании.

316 Пагануцци П. Указ. соч. С. 78; Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 212. С. 364.

317 Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 240–241. С. 409.

318 Там же. Док. 273. С. 494–495.

319 Запись о протоколе производства этой экспертизы – в «Описи документам, имеющимся в деле», п. 41–44 (см.: Российский Архив. Вып. 8. С. 390).

320 Российский Архив. Вып. 8. Док. 59. С. 248.

321 Соколов Н. А. Указ. соч. С. 295. Текст выделен мною. – Н. Р.

322 Согласно протоколам все костные объекты были найдены следователем на поверхности.

323 Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 235. С. 401.

324 См.: Соколов Н. А. Указ. соч. С. 324. Текст выделен мною. – Н. Р.

325 Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 235. С. 402.

326 См.: Соколов Н. А. Указ. соч. С. 282–298.

327 В отличие от Соколова Р. Вильтон более правдоподобно представлял действительный ход событий и в своей книге написал: По-видимому, убийцы предполагали сперва, уничтожив одежду с помощью бензина, бросить изуродованные… трупы в шахту через большой колодец и, взорвав срубы гранатами, засыпать следы – так поступили в Алапаевске. Но сруб оказался слишком крепок (Вильтон Р. Указ. соч. С. 61).

328 Еще до отъезда в Тобольск у большей части драгоценных предметов из оправ вынули камни и зашили их в небольшие мешочки. Т. Е. Боткина в своих письменных показаниях сообщала, что перед дорогой в Екатеринбург Великие Княжны усиленно работали, собирая свои драгоценности. Окружающие советовали Им оставить все у доверенных лиц в Тобольске, но Татьяна Николаевна, которой это дело было поручено Императрицей, настаивала на том, чтобы везти все, так как таково было желание Матери. Княжны усердно зашивали в платье и белье жемчуга и бриллианты (см.: Российский Архив. Вып. 8. Док. 94. С. 330).

329 Соколов Н. А. Указ. соч. С. 295–296. Текст выделен мною. – Н. Р.

330 Соколов Н. А. Указ. соч. С. 291. Текст выделен мною. – Н. Р.

331 Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 242. С. 417.

332 Во время осмотра в комнате убийства Соколов обнаружил следы штыковых ударов. Из показаний Анатолия Яковлева ему также было небезызвестно, что штык использовался во время убийства, а некоторых жертв «достреливали и докалывали» (см.: Соколов Н. А. Указ. соч. С. 215, 307).

333 В семье Медведева (Кудрина) хранился штык-нож от винтовки системы винчестер, примененный в ночь убийства при докалывании жертв. Это длинный, массивный и острый штык-нож, который может причинить как колюще-режущие, так и рубящие повреждения. Во время Первой мировой войны большие партии вооружения доставлялись из Америки, и таких винтовок, выпускавшихся под русский патрон, много оказалось на востоке страны.

334 Итак, следователь обнаружил следы острорежущего орудия на двух украшениях, которые, кроме того, имели повреждения и от ударов тупым предметом. Первое украшение с бриллиантами было разломанным: данные протокола так же наглядно подтверждают двойной характер его разрушений, то есть одновременно от пуль и штыка. Об основной части украшения отмечено: Конец украшения разломан: совершенно ясно видно, что он подвергся воздействию какого-то твердого режущего предмета и разрезан этим предметом, причем удар пришелся как раз по гнезду, где сидел бриллиант. Удар раздробил и самый бриллиант, а о другой отбитой от украшения частице из серебра сказано: Видимо, этот предмет разрушался каким-то твердым и режущим предметом (см.: Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 215. С. 376). В момент смерти украшение с бриллиантами, несомненно, находилось зашитым в нижнюю одежду одной из Княжон. В показаниях приближенных Царской семьи есть свидетельства, что и другие цельные драгоценности (а не только камни) были вшиты Княжнами в лифчики. Например, Тутельберг, опознавая Царские драгоценности, узнала бусину от браслета. Этот браслет, – сообщила она, – был зашит в лифчик или Татьяны Николаевны или Анастасии Николаевны. Затем, признав, что бриллиант и украшенный камнями крест, принадлежали Императрице, Тутельберг уточнила: Бриллиант был зашит вместо пуговицы в костюм одной из княжен, а крест в лифчик одной из княжен (см.: Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 255. С. 442; Док. 242. С. 415, 417). Мы остановимся и на втором украшении, имевшем повреждения от острорежущего предмета – штыка. Это золотая пластинка, в книге Соколова она значится под № 58. Вот ее описание в протоколе: Часть золотого украшения представляет собой четырехгранную пластинку, имеющую в длину 1 сантиметр 8 миллиметров, в ширину 2 миллиметра и в толщину 1 миллиметр. <…> …Она образовалась вследствие разрушения какого-то золотого предмета при помощи какого-то тяжелого рубящего орудия, отделившего эту пластинку от целого предмета. Тутельберг об одном обломке от этого золотого украшения сказала, что он скорее всего от серьги. Поскольку в лифчики вшивались Княжнами различные цельные украшения (браслет, крест с камнями и другие), то нет оснований сомневаться, что и эти золотые серьги, скорее всего, как и украшение с бриллиантами оказалось вшитым в нижнее белье и было повреждено штыком именно во время убийства (см.: Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 255. С. 442; Док. 242. С. 415, 417).

335 Соколов Н. А. Указ. соч. С. 294.

336 Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 255. С. 443.

337 Соколов Н. А. Указ. соч. С. 296.

338 См.: Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 215. С. 376.

339 Там же.

340 Соколов Н. А. Указ. соч. С. 296.

341 См.: Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 255. С. 445, 447.

342 См.: Российский Архив. Вып. 8. С. 398.

343 Российский Архив. Вып. 8. С. 373. Текст выделен мною. – Н. Р.

344 См.: Вильтон Р. Указ. соч. С. 14.

345 Там же. С. 51.

346 Обстоятельное опровержение легенды об отрезанных головах см.: Плотников И. Ф. Правда истории; Якубовский Э. Расстрел в подвале. Екатеринбург, 1998.

347 Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 143. С. 198.

348 Российский Архив. Вып. 8. Док. 17. С. 30–31.

349 Там же. Док. 22. С. 61.

350 Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 231. С. 396.

351 Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 91. С. 148. Текст выделен мною. – Н. Р.

352 Последние дни Романовых / сост. М. П. Никулина, К. К. Белокуров. С. 116.

353 Там же. С. 129. Текст выделен мною. – Н. Р.

354 Там же. С. 144.

355 Там же. С. 252–253. Текст выделен мною. – Н. Р.

356 Ныне – Центр документации общественных организаций Свердловской области (ЦДООСО).

357 ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 1. Д. 150. Л. 53.

358 Там же. Л. 57, 58.

359 Там же. Л. 3–4; см. также: Последние дни Романовых / сост. М. П. Никулина, К. К. Белокуров. С. 255–256; Российский Архив. Вып. 8. С. 420–421.

360 ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 1. Д. 150. Л. 37.

361 Александр Иванович Медведев – автор воспоминаний о событиях революции на Урале (см.: ЦДООСО. Ф. 221. Оп. 2. Ед. хр. 383; Ф. 41. Оп. 2. Ед. хр. 105). Не следует путать А. И. Медведева с однофамильцами – участниками расстрела Царской семьи: П. С. Медведевым и М. А. Медведевым (Кудриным).

362 Документ с выступлением А. И. Медведева сохранился в личном архиве В. Я. Ильичева, который в начале 1960-х гг. являлся заместителем главного редактора и ответственным секретарем газеты «Уральский рабочий», членом партбюро.

363 Выступление А. И. Медведева на расширенном заседании бюро парторганизации «Уральского рабочего» 12 апреля 1961 г. [Рукопись]. Личный архив В. Я. Ильичева.

364 Выступление А. И. Медведева. Личный архив В. Я. Ильичева.

365 Быков П. М. Последние дни Романовых. С. 94.

366 Там же. С. 90.

367 Быков П. М. Последние дни Романовых. С. 99. Текст выделен мною. – Н. Р.

368 Согласно другим показаниям, комиссаром, сопровождавшим Юровского, был П. З. Ермаков.

369 Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 101. С. 168.

370 Резник Я. Последнее письмо сыновьям // На смену! 1968. 3 июля; см. также: Резник Я. Чекист: повесть. Свердловск, 1968. С. 170.

371 Последние дни Романовых / сост. М. П. Никулина, К. К. Белокуров. С. 143.

372 Выступление А. И. Медведева. Личный архив В. Я. Ильичева.

373 См.: РГАСПИ. Ф. 588. Оп. 3. Д. 13. Л. 57.

374 РГАСПИ. Ф. 588. Оп. 3. Д. 13. Л. 99. Ошибка Юровского легко объяснима. В последние дни в доме Ипатьева действительно проживало 12 человек, и все они подлежали расстрелу. Среди них был 14-летний мальчик, ученик повара Леня Седнев, «по милости» ЧК оставленный в живых. По этой причине Юровскому и запали в память именно 12, а не 11 человек расстрелянных. Накануне убийства Царской семьи поваренка Седнева обманом отозвали из дома Ипатьева, а после гибели всех узников отправили на родину в Ярославскую губернию, где его, уже взрослого человека, в 1930-х гг. расстреляли, видимо, как опасного свидетеля.

375 Соколов Н. А. Указ. соч. С. 277.

376 Речь идет о Петре Захаровиче Ермакове – участнике расстрела и захоронения Царской семьи.

377 Случайно ли, за давностью времени, или намеренно привирая перед «товарищами», но Медведев назвал здесь фамилию совсем другого коптяковского крестьянина. В действительности это был не Николай Папин, а Николай Зыков, ехавший ранним утром 17 июля 1918 г. по Коптяковской дороге вместе со своей матерью и женою. Зыкову было всего 24 года, и уже поэтому он не мог быть столь многодетным. Скорее всего, «о многодетности» Медведев сказал для красного словца, чтобы «снисходительностью» к свидетелю оправдать утечку информации. О цели поездки Зыковых в такой ранний час следователь Соколов в своей книге заметил: Настасья везла продавать рыбу, а Николай призывался в Красную Армию (см.: Соколов Н. А. Указ. соч. С. 269).

378 Выступление А. И. Медведева. Личный архив В. Я. Ильичева.

379 Российский Архив. Вып. 8. Док. 23. С. 69.

380 РГАСПИ. Ф. 588. Оп. 3. Д. 15. Л. 6.

381 Выступление А. И. Медведева. Личный архив В. Я. Ильичева.

382 Выступление А. И. Медведева. Личный архив В. Я. Ильичева.

383 РГАСПИ. Ф. 588. Оп. 3. Д. 13. Л. 50–51.

384 ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 1. Д. 150. Л. 53.

385 При совпадении описаний внешности с подлинным портретом Никулина, а также точно зафиксированных некоторых обстоятельств его жизни, в материалах Соколова неверно указаны его имя и отчество – Прокопий Александрович, а правильно – Григорий Петрович.

386 РГАСПИ. Ф. 588. Оп. 3. Д. 13. Л. 79.

387 Там же. Л. 12.

388 РГАСПИ. Ф. 588. Оп. 3. Д. 13. Л. 27, 35.

389 «Освобождение» последовало за финансовым кризисом и остановкой завода, где всем распоряжался Совет рабочих и солдатских депутатов.

390 РГАСПИ. Ф. 588. Оп. 3. Д. 13. Л. 3.

391 Алексеев В. В. Гибель царской семьи: мифы и реальность. С. 100.

392 РГАСПИ. Ф. 588. Оп. 3. Д. 13. Л. 35.

393 Там же. Л. 36.

394 Там же.

395 Там же. Л. 11.

396 РГАСПИ. Ф. 588. Оп. 3. Д. 13. Л. 82–83.

397 Свалил с полка (мест.) – сбил с ног.

398 РГАСПИ. Ф. 588. Оп. 3. Д. 13. Л. 53–54.

399 ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 1. Д. 150. Л. 45.

400 Там же. Л. 10 об., 11.

401 Там же. Л. 11 об.

402 Там же. Л. 12.

403 РГАСПИ. Ф. 588. Оп. 3. Д. 14. Л. 28.

404 Там же. Д. 15. Л. 5.

405 ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 1. Д. 150. Л. 12.

406 Юровский Я. Свидетельствую… С. 112.

407 ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 1. Д. 150. Л. 47.

408 РГАСПИ. Ф. 588. Оп. 3. Д. 13. Л. 92–93.

409 ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 1. Д. 150. Л. 7 об.

410 Смерть Государя, Государыни, трех детей и лакея Труппа была мгновенна (Вильтон Р. Указ. соч. С. 44).

411 ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 1. Д. 150. Л. 14 об.

412 В семье Юровских хранился экземпляр расписки, составленной при передаче оружия, с подписью директора Музея Революции С. Мицкевича, в ней значится: Музеем Революции СССР получено от т. Юровского… 2 револьвера: один системы Кольт № 71905 с обоймой и семью патронами, второй сист. Маузер № 167177 в деревянном чехле с обоймой и 10 патронами. (Копия расписки из личного архива М. К. Касвинова.)

413 Последние дни Романовых / сост. М. П. Никулина, К. К. Белокуров. С. 170.

414 РГАСПИ. Ф. 588. Оп. 3. Д. 13. Л. 61.

415 Там же. Л. 59.

416 Шура и Женя – Александр и Евгений, сыновья Юровского.

417 Цит. по: Резник. Я. Чекист. С. 172. Текст выделен мною. – Н. Р.

418 РГАСПИ. Ф. 588. Оп. 3. Д. 13. Л. 60.

419 Юровский Я. М. [Записка. 1920 г.]. ГА РФ. Ф. 601. Оп. 2. Д. 27. Л. 32.

420 РГАСПИ. Ф. 588. Оп. 3. Д. 13. Л. 58.

421 Пагануцци П. Указ. соч. С. 55.

422 ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 1. Д. 150. Л. 13 об.

423 Там же. Л. 42, 45.

424 В годы войны Юровский работал фельдшером, поэтому после расстрела процедура проверки пульса у убитых проходила под его контролем. Никакого врача, как безосновательно пытаются утверждать в литературе, в доме Ипатьева не было.

425 ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 1. Д. 150. Л. 45.

426 Там же.

427 Медведев (Кудрин) М. А. Воспоминания о расстреле семьи Романовых. Декабрь 1963 г. РГАСПИ. Ф. 588. Оп. 3. Д. 12. Л. 52–53.

428 Юровский Я. Свидетельствую… С. 112.

429 ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 1. Д. 149 а. Л. 192, 193.

430 ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 1. Д. 150. Л. 46.

431 Там же.

432 РГАСПИ. Ф. 588. Оп. 3. Д. 13. Л. 30, 31.

433 Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 218. С. 379.

434 За давностью времени Юровский перепутал отчество, правильно – Никифорович. ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 1. Д. 150. Л. 55.

435 Там же. Д. 149 а.

436 Они были найдены в Нижнетагильском городском историческом архиве историком И. Ф. Плотниковым.

437 Это, видимо, ошибка, она или случайная, или намеренная, допущенная с тем, чтобы уменьшить возраст сына. Во всех документах дата рождения Виктора – 1900 г.

438 Нетребина П. И. Заявления в Нижнетагильское бюро Партизан. НГИА. Ф. 189. Оп. 1. Д. 537. Л. 1.

439 НГИА. Ф. 189. Оп. 1. Д. 537. Л. 2 об. В этом заявлении Пелагея для большей основательности ссылалась на то обстоятельство, что про факт участия ее сына Виктора в расстреле дома Романовых …знает тов. Крестинский. Н. Н. Крестинский в 1918 г. занимал должность наркома финансов.

440 ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 1. Д. 149 а. Л. 213.

441 Там же. Л. 211.

442 ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 1. Д. 149 а. Л. 214.

443 Там же. Д. 150. Л. 13 об.

444 Из текста можно понять, что для захоронения останков Ермаков привлек рабочих Верх-Исетского завода, пообещав им исполнение самого расстрела.

445 Юровский Я. Свидетельствую… С. 112.

446 Там же. С. 113.

447 ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 1. Д. 150. Л. 48.

448 См.: Российский Архив. Вып. 8. Док. 27. С. 90–92.

449 Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 197. С. 331.

450 Там же.

451 Алексеев В. В. Гибель царской семьи: мифы и реальность. С. 135–136.

452 Юровский Я. Свидетельствую… С. 113.

453 Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 212. С. 362. Сажень = 2,13 м; фут = 0,3048 м; дюйм = 2,54 см.

454 Там же.

455 Российский Архив. Вып. 8. Док. 50. С. 204.

456 Там же. Док. 24. С. 73.

457 Позднее говорили, что этот палец женский и, возможно, принадлежит Императрице, но свидетельство доктора Деревенко, который одним из первых идентифицировал отрезанный палец как палец Боткина, заслуживает бол́ьшего доверия.

458 Эти и подобные обвинения предъявляют Юровскому современные исследователи. Но надо сказать, что за такого рода упреками ничего не стоит, кроме откровенной предвзятости и нежелания разобраться в действительных событиях.

459 ГА РФ. Ф. 601. Оп. 2. Д. 27. Л. 33.

460 ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 1. Д. 150. Л. 51.

461 Там же. Л. 14.

462 Великая княжна Мария действительно не имела на себе драгоценностей, потому что выехала в Екатеринбург с родителями неожиданно, без всякой подготовки. Вспомним, что Юровский не называл княжны Марии в числе оставшихся в живых после первоначальных выстрелов. В отличие от своих сестер, получивших ранения, но не убитых наповал, благодаря зашитым в груди камням и драгоценностям, она погибла, вероятно, одной из первых.

463 Юровский Я. Свидетельствую… С. 112–113.

464 ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 1. Д. 150. Л. 48.

465 Там же. Л. 14 об. Текст выделен мною. – Н. Р.

466 ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 1. Д. 150. Л. 14 об., 15.

467 Там же. Л. 15.

468 РГАСПИ. Ф. 588. Оп. 3. Д. 14. Л. 32.

469 Семья, в которой родился Григорий Сухоруков, оказалась на Урале благодаря его деду В. М. Сухорукову – мастеру Тульского завода. В свое время деда называли «смутьяном» и выслали за крамольные речи и смуту «в неволю» к заводчику Демидову. В семье Сухоруковых, кроме Григория, было еще пятеро сыновей и дочь. Мать семейства, Анастасия Ивановна, рано овдовев, от горя на время лишилась рассудка. Большинство братьев Сухоруковых еще с юных лет стали убежденными революционерами и добровольцами Красной гвардии. В Екатеринбурге до сих пор есть улица, которая носит имя одного из них (Дмитрия). А Григорий Сухоруков «прославился» участием в сожжении и захоронении Романовых. В дальнейшем он служил комиссаром ЧК для особых поручений, и даже в ВЧК при Государственном хранилище ценностей республики. Умер он рано, не дожив и до 40 лет. См.: Воробьева Е. Н. На пути к ХХI веку. [История города Михайловска, к 200-летию со дня основания]. Екатеринбург, 2005. С. 66–68.

470 Правильно Лукоянов.

471 Сухоруков Г. И. [Воспоминания]. 3 апреля 1929 г. ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 1. Д. 149 а. Л. 222–223.

472 Примечательно, что чекист Родзинский своими глазами расстрела в Ипатьевском доме не видел, однако, рассматривая у шахты тела убитых, заметил ранение на ноге доктора Боткина. …Извлекли всех, – рассказывал он. – У Боткина, у этого перебита нога была. Когда его стреляли, перебили ногу ему пулей, вихляла нога. Ну, а прочие – так все в порядке (см.: РГАСПИ. Ф. 588. Оп. 3. Д. 14. Л. 33).

473 РГАСПИ. Ф. 588. Оп. 3. Д. 14. Л. 33.

474 Там же. Д. 12. Л. 7.

475 ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 1. Д. 150. Л. 49.

476 Юровский Я. Свидетельствую… С. 114.

477 Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 201. С. 347. Текст выделен мною. – Н. Р.

478 РГАСПИ. Ф. 588. Оп. 3. Д. 14. Л. 33.

479 Юровский Я. Свидетельствую… С. 113.

480 ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 1. Д. 150. Л. 49.

481 Там же. Л. 15 об.

482 Там же. Д. 149 а. Л. 222.

483 Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 224. С. 387.

484 Там же.

485 ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 1. Д. 150. Л. 15, 15 об.

486 Юровский Я. Свидетельствую… С. 113.

487 ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 1. Д. 150. Л. 16.

488 Юровский Я. Свидетельствую… С. 113.

489 Правда, из воспоминаний Юровского 1922 г. можно понять, что на заключительном этапе захоронения в Поросенковом логу Повлушин всё же отсутствовал, поскольку ехал на машине в общей колонне и где-то затерялся, вероятно, уехал сильно вперед к Московскому тракту.

490 У Сухорукова есть подробный список (в нем указано более двадцати человек) всех тех, кто выезжал для перезахоронения на рудник: Точно не помню сколько нас было человек, но многих помню. 1. Юровский, комиссар города. 2. Наш комиссар Павлушин, из ЧК – Горин, Родзинский… (см.: ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 1. Д. 149 а. Л. 222).

491 Юровский Я. Свидетельствую… С. 113.

492 Это, конечно, ошибка. Ни о каком требовании на бензин следствию не было известно. У Соколова имелся документ только о получении кислоты. Медведев, возможно, за давностью времени путал или, как рядовой красноармеец, и вовсе не знал, что комиссар снабжения Войков потребовал у заведующего аптекарским магазином М. Д. Мецнера «немедленно и без всякой задержки и отговорок» выдать кислоту. И получили ее большевики со склада городской аптеки.

493 Видимо, он имеет в виду двух убитых Никулиным и Кабановым собак, трупы которых могли отправить вместе с бензином и серной кислотой. Всего у Царской семьи в Екатеринбурге было четыре собаки. Одну из них убили сразу во время расстрела и бросили в кузов на тела хозяев. Две другие погибли от рук Никулина и Кабанова. Четвертая, оставшаяся в живых, – спаниель Цесаревича по кличке Джой – была украдена охранником Иваном Летеминым. Этой собачкой он и был уличен следственной группой белых, обнаруживших ее у Летемина при обыске.

494 Выступление А. И. Медведева. Личный архив В. Я. Ильичева.

495 См.: Гибель Царской семьи / сост. Н. Росс. Док. 200. С. 346; Док. 221. С. 384; Док. 276. С. 504–506.

496 РГАСПИ. Ф. 588. Оп. 3. Д. 12. Л. 56.

497 ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 1. Д. 150. Л. 15 об. Текст выделен мною. – Н. Р.

498 Юровский был зол на Ермакова за неудачный выбор шахты, а теперь за появление лишнего свидетеля, и до конца жизни этого ему так и не забыл – больше они никогда не общались. Во время выступления перед старыми большевиками Юровский резко отзывался о Ермакове: Тут, по правде говоря, я готов был расстрелять за это прохвоста, а уже ему больше других надо было знать. Надо сказать, что Петр Ермаков на деле смекалкой не отличался. Он пил всю жизнь, был пьян и в ночь убийства. Несмотря на свои «заслуги» перед партией, карьеры сделать так и не сумел, умственными способностями не обладал и работал на низовых должностях карательной системы. В служебных документах сохранились характеристики Ермакова: Охватить вполне административную работу не в состоянии. Отсутствует умение применять знания на практике. <…> Интерес к научным дисциплинам у тов. Ермакова отсутствует. В политической обстановке ориентируется с замедлением (цит. по: Плотников И. Ф. Правда истории. С. 151). Но еще одной из причин враждебного отношения Юровского к Ермакову могло быть неуемное хвастовство последнего и афиширование себя как главного цареубийцы и организатора расстрела. Таким Ермакова знали по его рассказам в Свердловске, что, конечно же, не соответствовало действительности. Напротив, роль Юровского в убийстве Романовых была в Свердловске практически неизвестна.

499 Юровский Я. Свидетельствую… С. 113–114.

500 ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 1. Д. 150. Л. 16.

501 РГАСПИ. Ф. 588. Оп. 3. Д. 12. Л. 56.

502 Там же. Д. 14. Л. 34.

503 Там же.

504 ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 1. Д. 149. Л. 223.

505 РГАСПИ. Ф. 588. Оп. 3. Д. 14. Л. 35.

506 ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 1. Д. 150. Л. 52.

507 РГАСПИ. Ф. 588. Оп. 3. Д. 14. Л. 35.

508 ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 1. Д. 150. Л. 16 об.

509 Там же. Д. 149 а. Л. 223.

Продолжение книги