Личное дело бесплатное чтение
Посвящается моей нью-йоркской семье. Вы такие маньяки. Люблю вас.
Глава 1
Мне плевать, что там вам наговорили эти придурки, с которыми я живу. Я работаю не в каком-то заурядном магазине в непосредственной близости от дома. Вообще-то, у нас магазин органических продуктов, о чем говорит написанное на вывеске: «M&A CORP: фитобар, гастроном, органические продукты».
Неважно. Этоподразумевается.
Как бы то ни было, внутри очень светло, здание огромное даже по нью-йоркским меркам, а на самом видном месте красуется целый батальон блендеров «Витамикс» – в сумме четыре тысячи баксов, не меньше. Плюс ко всему мы можем предложить любые продукты, по которым с ума сходят богатые фетишисты. Ищете органические, выращенные без серных удобрений ягоды годжи по восемнадцать баксов за пакетик? Вы пришли по адресу. Нужен торт без глютена, сахара и красителей на следующий день рождения вашего ребенка-аллергика? Ага. У нас даже имеется смесь для выпечки пирогов с глютеном, и стоит она столько же, сколько и безглютеновая, что иронично. Видите, у нас приличный магазин, а не абы что, хоть мы и работаем круглосуточно, подчиняемся прагматичным владельцам-корейцам и держим кота по имени Густо. Еще раз повторяю:У нас. Приличный. Магазин.
И все-таки я жалею только об одном: о том, что этот чертов магазин органических продуктов так далеко от моего дома. Особенно когда ледяной ветер дует в лицо, пробирая до костей.
Я плавно и быстро провожу картой по считывателю в метро, готовясь к металлическому щелчку и удару по бедрам в наказание за просроченный проездной, но турникет меня пропускает.
На экране высвечивается надпись: «До 13.02».
Супер. Значит, карта перестанет работать с первым ударом часов в полночь дня моего рождения – в День святого Валентина. Хорошо, что я не очень суеверен и не склонен к чрезмерной тревоге. Я вру.
По путям пробегает крыса, задевает банку из-под «Ред Булла», и та звякает о рельсы. Пальцы моей правой руки так онемели, что просмотр паршивого видео на смартфоне превращается в астральное путешествие: я словно вышел из тела и смотрю через плечо незнакомца.
«Поступила в Колумбию на халяву!»
Надо бы сунуть омертвевшую ладонь в карман, но я не могу. Я обязан узнать, как она это сделала.
Потому что именно это – моя болезнь. Все мы по-своему больны, у безумия бесконечное множество вкусов, ну а что я? Я убежден, что следующее видео в автовоспроизведенииYouTubeответит на все мои вопросы. Я верю (пусть никогда и не признаюсь в этом), что если буду смотреть, как до невозможности привлекательная, несмотря на щель в зубах, темнокожая британская девица, работая Instagram-моделью, пробилась в Колумбийский университет на бюджет, то та же фигня случится и со мной. Словно жизнь – это японский ужастик, в котором стоит тебе посмотреть похрустывающую пленку, и ты тут же окажешься следующим избранным. В моем случае это произойдет, как только этот тридцатиминутный портал поспешит к лучшей версии меня и вытащит из этой тундры.
Колледж.
У меня резко подскакивает давление от одного этого слова. Это одна из множества тем, которые я ни за что не поднимаю в разговоре с мамой – которая, кстати, азиатка, кореянка, если точнее. Из Южной Кореи, если это вас интересует. Женщина, которая переехала в Америку, когда ей было девять, и добилась улучшения своего социального положения. Судя по маминым рассказам, она пришла к успеху благодаря чистому упорству и, по-видимому, неисчерпаемому ресурсу целеустремленности. Только благодаря этому она стала врачом. И никакая щедрая тетушка из Вирджинии тут вовсе ни при чем. Мама ужасно этого хотела. Шла к цели непреклонно, стиснув зубы – так же сильно, как она презирает мою работу. То, как это выглядит со стороны. Внешний фасад.Меланин.Ей неважно, работаю я в магазине шаговой доступности, в магазине органической пищи или отрастил усы и подаю устрицы в самом изысканном ресторане Манхэттена, куда поставляют продукты напрямую с фермы. Она не хочет, чтобы я вообще работал в сфере услуг. Даже некоторое время. Она не для того проделала путь в семь тысяч миль, окончила колледж, а затем ординатуру, не для того работает анестезиологом в Пресвитерианской больнице Нью-Йорка, чтобы ее первенец занимался, как она выражается, «работой низшего уровня».
Для моего отца, пакистанца родом из Джерси (он всегда отвечает, что родился в Джерси, а не в Принстоне, хотя так было бы точнее), это не так важно. Несмотря на диплом Принстона о высшем инженерном образовании, он самый спокойный старик на свете. Серьезно, по сравнению с ним трава и то нервознее. Он вроде как мусульманин, но не молится по пять раз на дню, потому что постоянно медитирует с помощью своего условно-бесплатного приложения. Не ест свинину, говоря, что не делает этого по той же причине, по которой не ест осьминогов: свиньи – умные животные, они не лишены чувства страха. Может взять «Филе-о-Фиш» в «Макдоналдсе», но не потому, что он «халяль», а потому, что часто ел его в детстве. Пьет крепкий сидр и подливает «Бейлиз» в чай в рождественские праздники, а ведь это не просто «харам», но и жутко тривиально.
Короче говоря, с Пакистаном моего папашу почти ничто не связывает. Он сам так говорит. Родился и вырос на Восточном побережье, куда его отец, мой дада абу, приехал еще в семидесятые, чтобы преподавать гуманитарные науки. Это был большой шаг, огромная гордость для его семьи, все члены которой работали текстильщиками в Лахоре. Все шло по плану, пока мой папа не променял магистратуру на стартап в области видеоигр и не женился на моей маме. Мы отдалились от той части семьи. С тех самых пор, как тетушка Наз, папина младшая сестра, уехала на Тасманию. В буквальном смысле.
Но главная причина того, что отцу плевать, где я работаю, «следуя за своей мечтой» (это я его цитирую, серьезно), в том, что я мог бы работать хоть в НАСА, но люди все равно принимали бы меня за обслугу. Вообще, мы с папой не раз друг другу рассказывали, как в большинстве сетевых магазинов покупатели нас то и дело принимают за сотрудников. Это закономерность. Я знаю, что если случайно загляну в аптечный магазин в рубашке-поло, будь это дажеSnow Beachот Ральфа Лорена, то у людей не раз хватит наглости спросить меня, где найти витамины или в котором часу аптека закрывается. Это же удивительно, если задуматься. Расизм – он как свет: одновременно и волна, и частица. За нами ведь следят в магазинах, как будто мы собираемся что-то украсть. Интересно, они думают, что мы воруем у себя на работе?
Поезд. Слава богу. Я нахожу свободное место. Смартфон в руке начинает вибрировать. Номер не определен. Вот только я точно знаю, кто это: любой, кому не лень выбить себе неопределяемый номер, кто звонит с 1-800 или подозрительно легко запоминающихся – типа 882-8888, – наверняка взыскатель долгов. Особенно если звонят в обед.
Я проверяю свой банковский счет через смартфон. Кредитные карты, студенческий кредит, арендная плата – ситуация катастрофическая.
Когда поезд останавливается на моей станции, в вагоне открывается только одна дверь. Как всегда.
Черт. Опаздываю. Я выскакиваю на платформу, бегу вверх по лестнице, и из моего рта вылетают мультяшные облачка пара. Я не хотел опаздывать. Никогда не любил это делать.
– Эй! – кричит парень в красной парке, когда я пробегаю мимо. – Проведи через турникет, друг.
– А где «пожалуйста»? – огрызаюсь я в ответ этому придурку, но все равно возвращаюсь.
Я едва волочу свою задницу, спускаюсь по Седьмой авеню, открываю дверь с пластиковыми панелями, хватаю виноградину из холодильника, бросаю ее в рот и тут же жалею об этом, потому что помещение магазина просматривается полностью, а у мистера Кима здесь повсюду глаза-камеры. Плюс я не помыл руки после подземки и наверняка подцепил кишечную палочку.
– Тина, привет. – Она тут же смотрит на часы, висящие на стене за кассой, и бросает на меня уничижительный взгляд. – Да брось, – подлизываюсь я. – Опоздал всего-то на четыре минуты. – Тина ростом в пять футов, обладает фотографической памятью на числа и никогда не забывает обид. Торчащий пушок на лбу и висках недвусмысленно намекает на ее расположение духа, а под глазами залегли темные мешки. Было время, когда она с ума сходила по красной помаде отMAC.«Это Руби Ву-у-у-у-у», – тянула она своим писклявым голоском, когда покупатели обращали на ее губы внимание, но это было еще до того, как утренний токсикоз вывел ее из строя.
Тина забеременела и с тех пор ведет себя так, будто она моя начальница. А ведь еще прошлым летом мы были настоящими друзьями. Ходили на пляж. Не то чтобы свидание, но мы взяли мини-холодильник, отправились на Рокавей и пообедали спагетти с салями – традиционной пляжной едой по-доминикански, как сказала Тина. Запили все это неоново-голубым спиртным из пластиковых бутылок с наклейками-единорогами – это, разумеется, традиционный нью-йоркский пляжный напиток. Потом вырубились и очнулись только тогда, когда банда чаек попыталась стащить наш огромный пакет медово-сырных колечек «Геррз»; я швырнул в них ботинком «Тимберленд», а это, позвольте вам сказать, уже никак не относится к нью-йоркским пляжным развлечениям. Как бы то ни было, я скучаю по той Тине. Понятно, почему она больше не может дурачиться со мной, но все-таки это отстой.
Я не торопясь иду к прилавку, по пути вытаскиваю двенадцатидолларовую пинту австралийского йогурта от коров, выращенных на подножном корме, и возвращаю ее в холодильник. Проделываю то же самое с девятидолларовым фунтовым кексом с маття[1], брошенным возле чайных полок. Делаю большое шоу из собственной добросовестности.
На Тину это ничуть не действует.
– Ты должен был быть здесь за пятнадцать минут до начала смены, чтобы расставить товары, так что ты опоздал на девятнадцать минут, Паб. – Тина так яростно натягивает перчатки, что случайно засовывает два пальца вместе.
– Эй, – говорю я, стягивая шапку-бини. – Я уже сэкономил для компании где-то двадцать долларов за последние двадцать секунд. – Я киваю на холодильники. – Обычно это работа на два часа. – На мне худи размера XXXL, это свидетельствует о том, что цикл моей стирки сейчас на самом пике. Оно едва помещается под курткой, и я машу руками, чтобы высвободить их из рукавов. – Ну же, Ти, – взываю я к ней. – Как можно злиться на человека, страдающего от сезонной депрессии? Ты же знаешь, мои предки были созданы не для такого климата. – Еще немного, и Тина меня убьет. – Прости. – Я засовываю куртку под прилавок и подталкиваю напарницу локтем, но она уже завелась, и деваться некуда.
– Вот опять! Ты всегда пытаешься выкарабкаться из ситуации, полагаясь на обаяние и эти волосы. – Она тыкает в воздух между нами, приподнявшись на носочки, потому что я на целый фут выше нее. – И это лицо. – Тык, тык. – С меня довольно! – Она бросает на меня многозначительный взгляд и вскидывает обтянутую красной перчаткой ладонь. – На меня больше не действует это дерьмо.
Не хочу показаться козлом, но, когда дело касается женщин, обычно это «дерьмо» еще как действует.
– Ладно, слушай. – Я протягиваю руку к кучке пятидесятицентовых сладостей у кассы, выуживаю оттуда две конфеты «Ферреро Роше» в золотых обертках и кладу на ладонь в шерстяной перчатке. Это ее любимые.
– Давай я отработаю половину твоей следующей смены.
Не выношу, когда на меня кто-то сердится.
– Это мой подарок на Валентинов день. Для тебя, – продолжаю я.
– И для Дэниела, – добавляет она, уже мягче. Дэниел – ее парень. Полный придурок.
– И для Дэниела… даже если он и придурок. – Я корчу театральную гримасу.
Дэниел – неплохой парень, но работа в универмаге «Веризон» незавидная. Опять же, я и сам-то продавец в магазине у дома.
– И в следующем месяце прикроешь меня на мой день рождения, – говорит она.
Черт, я должен был за милю учуять этот развод.
– Ладно. – Соглашаюсь с ее условием.
Тина улыбается, прищурившись, хлопает ресницами и прячет конфеты в карман.
– И да, положи доллар в кассу прямо сейчас, – говорит она, кивая на чашу с конфетами и наматывая шарф на лицо так, словно собирается выйти в снежную бурю. – Не забудь. – И вдруг перед уходом она возвращается к кассе и обнимает меня. – С днем рождения, Паблито.
Тина выходит, захлопывает за собой дверь с пластиковой вставкой, и на прилавок запрыгивает Густо. Он весь черный, не считая белого участка на подбородке, из-за которого он похож на темнокожего с бородой, словно он играет на контрабасе в кошачьем джазовом ансамбле или что-то типа того. Между нами особая связь. Он не дает себя гладить никому, кроме меня. Мой чувак.
Я поискал мелочь по карманам. Мистер и миссис Ким сходят с ума по поводу инвентаризаций. Со стороны вы бы решили, что они собираются сыграть спонтанную партию в гольф – неторопливую, в качестве отдыха, – но ничто не ускользнет от их взгляда. Они всегда точно знают, сколько «Ферреро Роше» и «Бачи» лежит в корзинке вместе с жевательными имбирными конфетами, брать за которые по пятьдесят центов за штуку – грабеж, как по мне.
Я выдавливаю на ладони антисептик и смотрю в окно. Сам не знаю зачем. В магазине так светло, что стекла превратились в зеркала.
Иногда по ночам, когда я остаюсь тут один, у меня возникает чувство, будто за мной кто-то следит.
«Восстановился в Нью-Йоркском университете, несмотря на низшие оценки и деморализующий долг по кредиту на учебу!»
Я смотрю в окно, а мое отражение смотрит на меня. Пора подстричься. За ушами волосы уже начинают виться. И поспать было бы недурно.
«Я что, похож на кого-то, кто станет работать в магазине у дома? Прям правда-правда?»
Улыбаюсь. Во весь рот. Моя семья выиграла в генетической лотерее идеальное зрение и безупречные зубы. Мы никогда не носили ни очков, ни брекетов.
Я вижу, как моя улыбка увядает. Разве не плевать, даже если я и похож на продавца? Я уже год этим занимаюсь.
Делаю глубокий вдох. Представляю, как расширяются, а затем сужаются мои легкие. Я найду способ вернуться в университет. Обязательно. Я должен.
Густо прислушивается. Я смотрю в ту сторону, куда повернулись его уши. Я не боюсь работать в ночную смену, но иногда все же ловлю паранойю.
Неудивительно, что мама так ненавидит мои ночные смены. «Не то чтобы я тебе не доверяла, – говорит она. – Я не доверяю другим людям. Тебя могут ограбить, на тебя могут напасть или, боже упаси, перепутать тебя с кем-нибудь и застрелить».
Под «кем-нибудь» подразумевается безоружный темнокожий парень с пачкой «Скиттлз».
В то же время, будь я врачом, мама относилась бы к ночным дежурствам совершенно иначе. Многие принимают нас с моим младшим братом Рейном за армян, спасибо знаменитой семейке, фамилию которой можно даже не называть. А еще несколько раз меня принимали за гавайца, потому что любой представитель смешанной расы считает, что в силу своего происхождения имеет право на бесконечное количество «йоу, дай-ка угадаю, чей ты» – чисто забавы ради. Наши имена не особо раскрывают наше происхождение, что позволит вам еще чуть лучше узнать моего отца.
Он назвал меня Пабло Неруда в честь чилийского поэта, того самого парня, который говорил: «Хочу сделать с тобой то же, что весна делает с вишневыми деревьями», – а ведь его звали даже не Пабло. Его звали Рикардо, а «Неруда» вообще позаимствовано у другого поэта. Я не латиноамериканец, поэтому имя Пабло и так сбивает всех с толку, но, как по мне, свидетельство о рождении у меня вышло донельзя безвкусным: первое имя – Пабло Неруда, второе имя – прочерк, фамилия – Райнд. По-английски часто произносят «Ринд», звучит тупо.
Брату тоже не удалось легко отделаться: Райнер Мария Райнд, в честь поэта Райнера Марии Рильке, чьи сонеты я как-то пытался читать еще в школе и понял, что не мое. Помню только, что там был перебор с восклицаниями. В основном охи да ахи.
По крайней мере, вторая часть моего имени не женская – Мария. Хотя все зовут его просто Рейном – ага, как того корейского красавчика актера из фильма «Ниндзя-убийца», у которого целых восемь кубиков пресса.
Рейн таранит на «Тесле» отель «Плаза».
Рейн напился на «Бернинг Мэн».
Победы Рейна: мягкий протеиновый план!
Девчонки зовут его Рейни, всегда при этом хихикая. Отвратительно, конечно, но я видел с ним девчонок, которые не выглядели на тринадцать лет и уж точно не одевались как тринадцатилетние. Я напоминаю себе, что надо бы с ним серьезно поговорить, но не так, как в тот раз, когда я орал на него, чтобы он надевал резинку (мы с Тайсом застукали его с девчонкой прямо на веранде маминого дома).
Маму зовут Кен Хи, но она обходится простым Кей. Папино имя – Билал, и, что любопытно, напрягает его лишь одно: когда белые пытаются называть его Биллом. Мама хотела назвать меня Дэниелем или Дэвидом, а Рейна – Джоном, потому что это легче произносить. Это уже характеризует ее. Хотя те имена такие бесформенные, звучат куда более глупо по отношению к иммигрантам, чем даже Кен Хи.
Завершить свою биографию хочу следующим фактом: мои родители не в разводе. Просто разъехались еще до рождения Рейна. Поэтому, хоть я и не припомню, чтобы они при мне целовались, доказательства говорят о том, что они все-таки занимались всякими отвратительными вещами, которые я даже представлять не хочу.
Я скидываю ботинки, ставлю их в сторонке и обуваю серые пушистые домашние тапочки с надписью «Спорт».
Будто это название бренда. Мне их подарила миссис Ким, после того как я выразил восхищение ее красными тапочками; в ботинках целую смену отработать просто невозможно, чувствуешь себя как в тюрьме. Сквозь дырку в носке выглядывает мизинец, и я пытаюсь сместить ткань чуть в сторону, чтобы дырка оказалась в другом месте.
Когда стану богатым и успешным, надо не забыть включить эти детали в сценарий моего биографического фильма. Для красочности и реалистичности.
– Йоу-йоу-йоу-йоу-йоу!
– Вот дерьмо, вся галерка собралась, – кричу я своим соседям по общежитию, Тайсу и Селвину. Мы с Тайсом почти одного роста: шесть футов и два дюйма, только он просто тощий, а я костлявый. У него большая голова знаменитого чувака и длинные ресницы, как у Тупака, – девчонки называют такой взгляд мечтательным. Он мой самый настоящий лучший друг, хоть я и никогда ему в этом не признаюсь. С Селвином – он же Хозяин трущоб – я знаком еще с начальной школы, но мы не ладили до тех пор, пока не поселились вместе. Честно говоря, не уверен, что могу называть его своим другом. Это тот самый чувак в команде, который случайно встречается взглядом со злобным бездомным в поезде или покупает такую же шапку, как у тебя, и не считает это проблемой.
– Паб. – Тайс кивает. – Здрасьте, мистер Ким.
Я резко оборачиваюсь. Иногда мистер Ким напоминает мне Густо: появляется так же бесшумно. Он читает газету за дальним концом прилавка. Понятия не имею, как давно он здесь.
– Тайс, – говорит он. – Привет, Вин. – Во время учебы в колледже (этот маньяк окончил Хантер за три года) Селвина стали называть Вином. Он даже какое-то время ставил на рингтон трекDJ Khaled – All I Do Is Win, Win, Win.Тот еще сукин кот.
Вин трогает Густо за хвост. Этот парень любит кошек, несмотря на свою аллергию.
– Ну что, ребята, ведете себя хорошо? – спрашивает мистер Ким.
– Конечно, – отвечает Тайс и натягивает самую широкую улыбку. В последнее время он вбил себе в голову, что хочет стать актером. По вечерам ходит на занятия после своей смены в «Заре». А до этого он мечтал стать диджеем, но, справедливости ради, каждый из нас как минимум один год своей жизни проводит в мечтах стать диджеем.
Мистер Ким уходит в свой кабинет, по пути бросая на меня взгляд, означающий, что он платит мне не за то, что я зависаю тут с друзьями. А вот жена у него не такая строгая. Однажды угостила Тайса «Бачи», хоть он и не наш постоянный покупатель. Обычно он затаривается в магазине ближе к дому, в том, который держат темнокожие.
– Опаздываешь, – занудствует Вин, тыкая пальцем в раскрытую ладонь. Как будто собирается надрать мне задницу за то, что я задолжал за аренду. Ему двадцать один, но сойдет за пятидесятилетнего; гены его хорватской матери таким странным образом смешались с генами ямайского отца, что лицом Вин похож на старика. Плюс ко всему лобковые волосы у него рыжие, это явно одна из тех вещей, которые переворачивают все твои взгляды на жизнь.
– Знаю, – отвечаю я. – Мне сегодня заплатят. – Я не уточняю, что шестидесяти баксов мне все равно будет не хватать. И это запоследниймесяц. Вернее, уже шестидесяти одного, я ведь купил Тине конфет в качестве извинений. Я идиот.
– Так не может дальше продолжаться, – говорит Вин, потирая ладони. Его улыбка – наполовину зубы, наполовину десны. В такие моменты я ненавижу, что он мой сосед. Я отчасти знаю, что сто процентов арендной платы идет напрямую в карман его родителей – владельцев дома, но также я знаю, что Вин платит всего около трехсот долларов, в то время как остальные платят по шестьсот, а я, как последний заселившийся, плачу аж шестьсот сорок за комнату, которая тянет максимум на чулан для метел. Еще с нами живут Миггс, наш четвертый сосед-комик, и его девушка Дара –неофициальнаяпятая соседка. Миггс живет там дольше всех, и в прошлом месяце, накурившись, он рассказал мне, кто сколько платит.
Комната Вина самая большая, но только идиот решил бы, что это несправедливо, учитывая, что это его квартира и какая здесь дешевая аренда по нью-йоркским меркам, но бывают дни, когда мне хочется навалять ему. Его старики совсем чокнутые. Родили его, когда самим впору было уже внуков нянчить, поэтому пылинки с него сдувают.Вдобавокон их единственный сын. Единственный сын с клоунским париком на лобке.
– Брось, старик, – говорит Тайс, закатывая глаза и прячась за спиной Вина. Оттягивает его к полкам с печеньем.
– Ну, – говорит Вин мне, закончив набирать продукты. Подождет: я публикую фотографию его «Орео» с загадочным вкусом, ограниченный выпуск. Я веду маленький уютный бложик на девятнадцать тысяч подписчиков,@Munchies_Paradise– выкладываю фото снеков и кроссовок, а моя мама то отписывается, то снова подписывается, потому что никак не может определиться, смириться ли с тем, какой дрянью я питаюсь.
Еда и кроссовки. Зачем еще нужен Интернет. Как же бесит, что на мой аккаунт не ставят галочку. Я не верифицирован. Думаю, надо выложить фото «Орео» вместе с паройNike x ACW* Zoom Vomero 5s, потому что начинка напоминает мне клиновидную вставку в задней части кроссовка.
В руках у Вина пачка жевательных конфет «Хайчу» со вкусом зеленого яблока. Он угощает меня одной.
– Как будем завтра отмечать твою днюху? – спрашивает он, жуя с причмокиванием.
– Я работаю, – отвечаю я и тянусь за еще одной конфетой: первую припрятал на потом. – Закончу в шесть утра, дома буду в семь.
– Заметано, – говорит Вин, потирая руки. – Праздничный завтрак.
Я одновременно и люблю, и ненавижу Вина. В прошлом году он тоже не забыл о моем дне рождения, хоть я и переехал к ним всего за неделю до этого. Чувак испек для меня брауни. С посыпкой. И свечку зажег. Было очень мило.
Глава 2
Смена продолжается. Самое противное время – с десяти вечера до шести утра.
Мне платят пятнадцать долларов в час. Это и не так много, и не так мало, как может показаться. Очевидно, что меня не зарплатой заманили. Если вдуматься, я и сам не могу сказать, почему устроился сюда. Да, мне нужна была работа. Это случилось через пару недель после того, как меня отчислили, а я все еще жил с мамой. Свалил с самой ужасной новогодней вечеринки в Бруклин-Хайтс, где все, не затыкаясь, говорили, что первый семестр в колледже как раз и показывает, кто есть кто. Ставлю десятку на то, что эти же придурки потом вовсю отрицали, что это мы опустошили домашний бар родителей той девчонки, как в старших классах.
Я простился по-английски с Рэнделлом, моим лучшим другом еще со средних классов, который поступил в университет Тафтса. Он написал мне, что все у него там хорошо, как будто забыл, что мы перестали общаться в день выпускного, потому что понимали, что на самом-то деле мы не особо друг другу нравимся. Той ночью тоже было морозно, и я тащился по улице, гадая, чем обдолбался сильнее, алкоголем или травкой, как вдруг забрел куда-то, чтобы выпить чашечку кофе. На стене висело объявление: «Требуются кассиры», и я подумал, что раз уж я только и гожусь на то, чтобы пьяным шататься по магазинам, то пусть мне хотя бы за это платят. С тех пор я тут и работаю. Год с небольшим. Если честно, меня пугает перспектива под конец жизни расхлебывать последствия решений, которые я даже не помню как принимал.
Я осмотрел магазин, пробежался по зернистым изображениям с камер видеонаблюдения, висящих на потолке слева от лотерейных билетов. Я пытаюсь взглянуть на обстановку глазами посетителей. Раньше это был один из моих любимых магазинов, но порой я чувствую, как в груди поднимается паника, и тогда хочется содрать кожу с рук. Каждый час кажется вечностью. Я стараюсь не смотреть на часы.
23:52.
Черт.
Я считаю секунды (каждая ночная смена состоит из 28000 секунд) и непроизвольно постукиваю четвертаком по прилавку или подергиваю ногой.
Следи за своими ногами!
Так говорит моя мама, когда я гадаю о будущем – вернее, трясусь из-за него. Мне бы следовало взять кубик льда и растопить его в ладонях или натянуть резинку на запястье, чтобы, ну, понимаете, выбить все лишнее из головы, но я не делаю ни того, ни другого. Пусть стрелки крутятся.
– Плохая примета, – говорит миссис Ким, угрюмо кивая на мою ногу. – Удачу отпугнешь.
– Простите.
Я прикладываю все усилия, чтобы оставаться спокойным, пока она не возвращается в свой кабинет. На день рождения она подарила мне моти[2] со вкусом клубничного пломбира, так что я пытаюсь выглядеть жизнерадостно.
Включаю очередное видео. Это «Переломный момент» – веб-сериал о самых важных этапах в жизни предпринимателей. В последнем выпуске показывали девятнадцатилетнюю миллионершу, которая просто взорвала индустрию салатов не выходя из комнаты общежития. Я смотрю анонс следующего выпуска – о том, как креативный уличный художник продает свои работы на аукционе по 140 000 долларов, – и в горле у меня возникает едкое жжение.
Я знаю этого урода. Это же ушлепок Крузо. Ага,тот самыйКрузо. Я знал его еще в восьмом классе, и звали его тогда Сальваторе Карузо. Он страдал от каких-то проблем с позвоночником, черт его знает каких, и мы прозвали его Сколио. Ну а что? Дети жестоки. Думаете, меня не пытались дразнить Пабом-крабом, пока я не приложил их пару раз лбами о стену?
Короче, некоторые из нас смотрели «Дикий стиль» – фильм про граффити, снятый в восьмидесятые; мы смотрели его с настоящей видеокассеты, найденной у чьего-то не то дяди, не то брата, и просто залипли. Тегали все, что под руку попадалось. В туалет ходили только с маркером и писали свои имена поверх чужих. Я обычно писалESCOот «Пабло Эскобар», имени наркобарона, потому что считал его крутым, а воображение у меня в тринадцать было так себе. Да и ESCOписать куда проще, чем NERUDA. Nособенно тяжело идет. У меня всегда выходила какая-то беременная горбунья.
Но преуспеть в этом мне не грозило. Мне было далеко до Честера, Зефа, Ли Хинонеса, Донди Уайта или более поздних творческих чуваков типа Реаса или Коуза, но смотреть на этого дилетанта Крузо пытке подобно. Самоуверенный до одури. Я с ненавистью наблюдаю за тем, как он отказывается снять с лица бандану или рассказать, что означают буквыACDB(это значит all-city dickbags– придурки, которые размалевали своими именами все стены в городе). А ведь это я придумал, когда мы накурились в хлам в пиццерии «Розарио» на Орчард-стрит, так что можете себе представить, насколько серьезен я тогда был.
Когда видишь, что успех нисколько не зависит от таланта, то руки опускаются. Взять хоть Дэниель Долтон. Ее мама Оливер была моделью и прославилась в девяностые своей бритой головой с татуировкой кобры. Открыла скейтерский магазин на Кросби-стрит, где мы с друзьями частенько зависали. Мы с Дэниель учились в разных школах (Дэниель Долтон ходила в Долтонскую школу, само собой), но иногда пересекались, перекидывались парой фраз, но ровно до того момента, как ее номинировали на «Оскар» за короткометражку, которую она сняла на дерьмовый видеорегистратор. Иронично, да? А между тем денег у них и так немерено: семье ее папаши принадлежит то самое изогнутое здание цвета слоновой кости в Мидтауне.
Видели бы вы мое лицо, когда она проиграла японке, снявшей фильм о том, как люди живут в старом доме, где все хозяйство ведут роботы. Меня прямо раздувало от злорадства. Вот тебе и «золотые» детки, которым все покупают богатенькие родители.
Будь у меня полное обеспечение и родительская поддержка, чтобы заниматься «искусством», я бы уже наклепал столько скульптур в «современном» стиле, или как это называется, когда подбираешь на улице всякую фигню и пропихиваешь в галерею «Уайт Бокс». Через пару лет награды бы у меня из ушей лезли.
Не то чтобы я именно этим хотел заниматься. На самом деле, у меня ровным счетом ноль идей, в каком направлении двигаться. Помню, школьный психолог мисс Миранда спрашивала об этом на второй год учебы в старших классах. Смотрела так участливо, склонив голову набок, и легонько касалась моей руки, когда хотела подчеркнуть основные моменты. А я слышал только белый шум. Она ждала, что во мне прорастут зарытые глубоко семена желаний или что внезапно воспрянут какие-то надежды, но в голове у меня только пульсировала точка. И по сей день я понятия не имею, что в этой жизни нравится мне больше всего. Мне по вкусу все в равной мере, но постепенно этих вещей становится так много, что я уже не могу их вынести и теряю интерес ко всему разом. Когда речь заходит о том, чтобы выбрать что-то одно и посвятить этому всю оставшуюся жизнь, возникает ощущение, словно у меня отказала какая-то мышца. Как будто я светлячок, разучившийся зажигать свет в своей заднице.
– А если забыть о деньгах, чем бы ты мог заниматься даже бесплатно? – спросила она, когда я уже уходил.
Ага, конечно. Как будто кто-то хочет работать забесплатно.
В магазин один за другим заходят постоянные покупатели. Я всегда пытаюсь определить, кто они такие, судя по дутым курткам, шапкам и шарфам. Чаще всего я угадываю верно, по покупкам всегда становится понятно. Парень пакистанской наружности с рыжеволосой женой кивает мне, как бы давая понять, что мы с ним в одной команде. Он неизменно покупает две поллитровки пива «Бекс» в восемь утра, но только по вторникам, когда приходит без жены. Темнокожая веганша с кольцом в носу, которая зимой и летом практически живет на одном кокосовом мороженом. И кудрявая девчонка в очках – единственный человек, с которым Густо не прочь поздороваться, – берет сигареты и молоко, но только время от времени. Есть один старик, который таскает замороженные обеды «Эми», но не больше одной упаковки за раз. И бородатый мужик с ярко-голубыми глазами и черной тележкой, который набирает так много реально нужных продуктов, что меня подмывает сказать ему, что через четыре дома от нас есть супермаркет. Я знаю имена только нескольких из них, а они, зуб даю, не знают моего. Наверное, должно быть специальное слово для всего этого. Этой особой городской близости между людьми, когда вы знаете мельчайшие детали их рутины, привычек, манеры одеваться, но ничего больше.
Я иногда вижу, как мистер Ким делает скидку корейцам. Ничего необычного, вот только он никогда не уступает тому пареньку, который говорит по-корейски, низко склоняет голову и все такое, и я клянусь, причиной тому всего лишь татуировки и тоннели в ушах.
– Все нормально? – спрашивает мистер Ким, прежде чем уйти назад в кабинет где-то около часу ночи. Я киваю. Обычно он остается в офисе или уходит домой спать, но не предупреждает меня об уходе. Я вынужден вести себя так, словно он постоянно за мной следит. И правильно. Я бы тоже так делал, будь я начальником. Я включаю стоящий у моих ног обогреватель, потому что именно сейчас начинается все веселье.
Три часа. Я покупаю орешки макадамия в шоколаде: это мне на день рождения. Потом строю привлекающую внимание пирамиду из сезонных конфет в форме сердечек у входа в магазин. Завтра в это же время мне придется делать на них пятидесятипроцентную скидку. Мелькает мысль, что надо бы подарить одну маме. Но в целом я считаю, что мое рождение отменило для нее Валентинов день, вот почему сыновья – это та еще ерунда.
Алисе, которая записана у меня в телефоне «Алиса (Тиндер)», я ничего не буду дарить. Она единственная, с кем я встречаюсь более-менее регулярно, но я понял, что это ни к чему не приведет, когда она вернула мне бутылку красного вина, котороезаказала в кафепосле первого свидания. Прикиньте. Однажды она проговорилась, что ненавидит цветы и младенцев. Разве можно ненавидеть младенцев? Это же таинственные крохотные внеземные создания, пахнущие пудровым счастьем.
Время еле ползет, а в пять утра как будто замирает, и я слышу монотонный писк в ушах. Раньше думал, что этот звон в ушах – побочный эффект от частого прослушивания слишком громкой музыки в наушниках, пока Миггс не сказал, что это звук крови, текущей по телу. Видимо, мы способны слышать, как бежит наша собственная кровь и как органы трутся друг о друга. Звук крови выше, чем звук внутренностей, и все это просто сносит мне крышу. Думать о том, что происходит в моей голове, пока я думаю о том, что происходит в моей голове, – это последнее, о чем хочется размышлять, оставшись наедине с собой. Черт, терпеть не могу оставаться в одиночестве.
Нужно, чтобы что-нибудь случилось.
Хоть что-то.
Я щелкаю резинкой по запястью.
Сильнее.
Потом в определенном ритме.
С днем рож-день-я ме-ня.
В версии Стиви Уандера она повеселее.
С днем рож-день-я ме-ня.
С днем рож-де-е-е-е-е-е-нь-я…
Входит девушка.
Вернее, вбегает.
Ее грудь вздымается так, словно последнюю пару кварталов она преодолела бегом. Рукава натянуты на пальцы, она подносит руки к лицу и дует на них, чтобы согреться. На голову накинут капюшон, но под ним не видно ни шапки, ни шарфа. На ней куртка от «Норд Фэйс» в коллаборации с «Суприм», выпущенная пару лет назад, но она годится в лучшем случае на межсезонье. С тем же успехом можно было замотаться в душевую занавеску. Взгляд огромных карих глаз останавливается на мне, девушка вздрагивает, и это меня ошеломляет. Нам обоим кажется, будто мы встретили призрака. Ей наверняка жутко холодно.
Девушка приветственно кивает, я отвечаю тем же, а волосы на моем загривке встают дыбом от напряжения. Она выходит в проход, и я замечаю, что за ней тянется длинный шлейф ткани.
Глава 3
Я смотрю на изображение девушки на четырех маленьких экранах. По ночам в такие магазины, как наш, всегда заходят странные люди, и она не исключение. Я и без того в шоке от предположения, что она появилась здесь только потому, что я загадал желание. Я, конечно, не параноик в шапочке из фольги, как тот же Миггс, но в шестом классе со мной кое-что случилось.
Как-то раз мне было до одури скучно на биологии, и я направил каждую частицу мысленной энергии на то, чтобы сказать, хотя нет, даже приказать мистеру Миллеру сесть мимо стула. Видели бы вы мое лицо, когда это произошло. На долю секунды я поверил в бога, НЛО, призраков и реинкарнацию. Он садится – и промахивается. В последнюю секунду он хватается обеими руками за стол и врезается в стул с таким грохотом, как от выстрела. Мы тогда рассмеялись, но это был такой удивленный смех, когда ты не уверен, случилось что-то плохое или же все нормально. А я орал, потому что решил, будто я кто-то типа экстрасенса из телешоу, где психи гнут ложки силой мысли.
Не знаю, что случилось у этой девицы, но она явно не из местных. Она проходит мимо чистящих средств, туалетной бумаги, кофейных фильтров и мешков для мусора – всего, что может понадобиться людям, живущим поблизости, – и направляется прямиком к снекам. Она шагает осторожно, и я замечаю, что на ногах у нее блестящие белые сапоги, разделенные спереди надвое, как свиные копытца. Из-под куртки оверсайз виднеется платье как у Мортиши Аддамс: с длинными зубцами на подоле. Она легко могла бы сыграть злодейку в каком-нибудь космическом ретро-фильме.
Девушка привлекательна, вопросов нет. Мне даже не обязательно смотреть на все остальное, чтобы это понять. Все дело в том, как она двигается. То же самое, что смотреть на группу девчонок и понимать, что они в целом сексуальны. Сюда же относится не менее сексуальный смех. Чем горячее группа девчонок, тем он соблазнительнее. Конечно, смех может быть раздражающим, страшноватым или даже пугающим, но это дело каждого.
Девушка беспрерывно проверяет свой смартфон и оглядывается через плечо, но, добравшись до полок с мороженым, застывает. Наш ассортимент пломбира зачаровывает. Я лично занимаюсь заказами, так что прекрасно это знаю.
Откуда бы ее ни занесло, я уже ее фанат. Девушка рассматривает этикетки через стекло, не открывает дверцу почем зря. Моя мама называет это «нунчи», что в переводе с корейского означает «ситуационная осведомленность» или «понимание чужих чувств». Люди, лишенные этого качества, не снимают рюкзаки в переполненных поездах и не замедляют шаг, когда идут за пожилыми. Короче говоря, засранцы. А эта девушка обладает «нунчи». Она вежливая.
Незнакомка выгружает товары передо мной и делает это со всем достоинством. Похоже, она под кайфом.
Чипсы «Кеттл» со вкусом соли и уксуса.Бесспорно, самый популярный вкус. Второй по популярности – сладкий лук мауи. (Но только гавайские бренды, не «Дип Ривер» и не «Кеттл». Уж простите.)
Кислые жевательные мармеладки в виде бутылочек колы.Как по мне, чересчур кислые. Официально заявляю, как человек, который в кинотеатре съел целый фунт «Саур Пэтч Кидс» после чипсов с солью и уксусом.
Настоящее овсяное мороженое с шоколадным печеньем.(Ручная работа, а не дешевая подделка от «Хало Топ».)
Чипсы с арахисовым маслом и белой шоколадной крошкой с витрины с выпечкой.И тут мое сердце пропускает удар, потому что она умудрилась где-то откопать пластиковую бутылку «Мэджик Шелл»: шоколада, который затвердевает, когда поливаешь им мороженое. Мы заказываем всего по несколько бутылок, потому что органический безмолочный вариант продается куда лучше, хотя его способность затвердевать под большим вопросом.
Нарезка сыра проволоне[3] в прозрачной упаковке.Самый неприметный, доступный, но при этом отличный сыр для перекуса в моем списке.
– Привет, – говорит она на удивление хриплым голосом.
– Привет, – отвечаю я, пробивая продукты и складывая их в пакет. – Неплохой набор. Вечеринка на Валентинов день?
– Ха. – Она издает сухой смешок. – Ровно наоборот… – Она протягивает руку и вытаскивает сладости из пакета. – Пластик ранит мое сердце, – говорит она и разглаживает пакет на прилавке. – Я так донесу.
И коротко улыбается. Уныло.
Эх. Похоже, вечеринка у нее намечается по поводу расставания.
– Прости, – с запинкой говорю я. – Ну, не за пакет, хотя перед планетой тоже стоило бы извиниться… Прости за упоминание дня святого Валентина. Я не в курсе твоей ситуации. И вообще жизни.
– О, – говорит она и улыбается. Только теперь она по-настоящему меня увидела. – Все в порядке. Я ничуть не жалею. Совсем. – Она наклоняет голову набок, разглядывая сладости. – По чесноку, сегодня ж гребаный праздник.
Поверить не могу, что она мне сказала «по чесноку».
– А. Окей.
Она смеется.
И тут (таков уж я) говорю:
– А можно я кое-что предложу?
Девушка смотрит на меня. С подозрением. Будто чувствует мою сконцентрированную бешеную энергию и понятия не имеет, к чему это приведет.
– Конечно.
– Я совершенно восхищен твоим выбором. Но если собираешься начать с соли и уксуса – а это идеально, как по мне, – начинаю я. – То ты уверена в выборе суперкислых бутылочек колы? Просто намекаю на то, что у нас есть и обычные, есть вишенки… А еще могу предложить жевательных лягушек, если любишь зефирный вкус с нотками персика… Или вот еще, знаю, прозвучит дико, но только послушай. – Я вскидываю ладони. – Как насчет того, чтобы попробовать бутылочки колы, но не в сочетании с «Кеттл», а с «Заппс» со вкусом «вуду»? Так будет слаще, хотя я не уверен, что в этом нет расизма…
Обожемойзаткнисьуже.
Девушка склоняет голову набок и сводит брови. Весь этот макияж и блестки на лице при свете ламп делают ее похожей на персонажа, созданного с помощью компьютерной графики. Она объективно привлекательна, но создается впечатление, что если стереть верхний слой, то увидишь гладкую, как яйцо, поверхность. От лица не останется ничего.
– Сэр, – говорит она. – Не гони-ка. Ты что, хочешь сказать, что вон те вот лягушки «Харибо» – персиковые?
Не гони?
Ладно. Это безумно мило.
Откашлявшись, я киваю:
– Ага.
– Нотки – это круто, – продолжает она. – Вот только не персика, а яблока.
Я хочу с ней дружить.
– Плюс мало кто знает, но: зеленые мишки на самом деле клубничные, – говорю я.
Почему я до сих пор говорю? Мне хочется умереть от стыда, сжаться в комок. «Мало кто знает, но: зеленые мишки на самом деле клубничные».Серьезно?
Если бы слова были способны восстанавливать девственность, то моя фраза – хороший на это претендент.
– Обалдеть, конечно, – говорит она, судя по всему, без осуждения, а потом с силой опускает на прилавок кулак, словно судейский молоток. – Но я настаиваю на суперкислой коле.
– Правда, что ли? – рифмую я.
Господи.
Она смеется и роется в кармане. Потом торопливо хлопает себя по бокам, как будто в ее обтягивающей броне пещерной ведьмы имеются какие-либо выемки.
Ее ногти точь-в-точь такого же темно-синего цвета, как ее платье; на двух из них лак облупился, а ноготь на большом пальце сломан под корень. Кошелька у нее нет, даже крошечного, а это железное доказательство того, что она не местная. Как пацаны в метро, на ногах у которых «Самбас» от «Адидас» или даже «Альдо». Явно туристы.
– Твою мать, – говорит она и чешет ногтем бровь. А потом тяжело вздыхает.
– Кошелек?
– Ага, – говорит она.
Я наблюдаю за тем, как она смотрит на еду. Уныло.
– «Эппл Пэй»? – вдруг оживает она, протягивая телефон.
– Вряд ли у нас есть такая штука. – Я бросаю взгляд на кассу. – Ты знаешь, как работает эта фигня?
– Знаешь, я никогда раньше этим не пользовалась. Может, мне надо провести телефоном над считывателем… Или что?
– Понятия не имею. – Я пожимаю плечами. – Скан сетчатки глаза?
– Да ну тебя, – говорит она. – Вот облом.
Она сильно вздрагивает и снова дует на пальцы.
– Замерзла?
Ее брови ползут вверх, а губы расплываются в улыбке.
– Ну да, ну да, у меня поразительная способность к дедукции.
Она смеется.
– Какие там опасные симптомы переохлаждения? – спрашивает она, обхватывая себя руками.
Она так стучит зубами, что у меня самого начинает болеть челюсть. Девушка закрывает глаза, словно пытаясь сохранить остатки тепла.
– Думаю, если я увижу свет в конце тоннеля, то просто буду продолжать идти, – говорит она.
– Окей. – Я начинаю действовать. – Вот что мы сделаем, – говорю я, выхожу из-за прилавка и направляюсь к кофемашинам. Наливаю чашку кофе и протягиваю ей. – За мой счет.
– Спасибо, – говорит она, делает глоток, морщится и только потом кладет в кофе сахар и наливает холодные сливки. Смущенно улыбается мне. Добавляет еще больше сахара и сливок и делает глоток.
– Ты мне жизнь спас, – с улыбкой говорит она.
– Готова к продолжению?
– Давай.
– Только это немного дико, – предупреждаю я. – Точно готова?
Я хватаю из-под прилавка двадцатидолларовый обогреватель, скидываю тапочки, обуваю ботинки и пододвигаю прибор как можно ближе к девушке, насколько хватает длины шнура.
– Ого, – соглашается она. – Это в корне меняет ситуацию.
– Так нормально?
Окей. Вблизи она и правда очень, даже чересчур мила.
– Серьезно, это лучшее, что случилось со мной за этот вечер… или утро? – Она пожимает плечами, осматривает большой палец, а затем сует его в рот. – Спасибо.
Я собираю мороженое и остальные продукты с прилавка, чтобы расставить их по местам, но перспектива нарушить такой идеальный момент кажется мне неправильной.
– Знаешь что? – говорю я. – Это можешь забрать. – Я жестом показываю на чипсы и конфеты.
Знаю. Это безумство. Но я понял, что эта девчонка мне понравилась, когда не захотел показывать ей свои домашние тапочки.
– Не-е-е-ет, – театрально восклицает она, выпучив глаза, по-прежнему держа большой палец между зубов.
– Да-а-а-а. – Я протягиваю ей бутылку «Мэджик Шелл». Разве можно из жадности лишать человека такой радости?
– Да ни за что. – Она делает очередной глоток кофе.
– Я серьезно. – Я все понимаю, бывают дни, когда Нью-Йорк испытывает тебя на прочность. – Ты явно проделала большой путь… возможно, много-много световых лет. – Я киваю на ее платье.
Она смеется над моим жестом: словно Брандо в роли Вито Корлеоне, который прощает должника. Я прищуриваюсь для пущего эффекта, раздуваясь от гордости за собственную щедрость.
Подумаешь, не доплатишь шестьдесят долларов за комнату. Можно ведь и сотню.
Девушка разглядывает меня. Смотрит пристально. Я смотрю на нее такой, типа: «Понимаю». Она вздыхает. Мы оба в одинаковом смысле устали.
– Ой! – восклицает она. – Нет, погоди!
Проверяет задний карман куртки, выуживает оттуда кредитку и хлопает ею о прилавок.
– Да! – провозглашает она.
Черная «Американ Экспресс». Рэперы твердят о такой, а большие шишки никогда не упоминают. Та, которая без процентов и без лимита.
– Слава богу. – Девушка хватает меня за руку и тянет к кассе, возвращаясь к роли покупательницы, у которой все под контролем.
Я снова пробиваю ее товары, руку слегка жжет после ее прикосновения. Девушка проводит картой по считывателю, но тот протестующе пищит.
– Похоже, там чип. – Между прочим, я никогда не видел черной «Амекс» вживую.
Да кто она такая?
– О, – говорит она, делая очередной глоток. – Ну зашибись. Теперь я уже не могу ничего нормально сделать, когда на меня смотрят.
– Вот. – Я протягиваю руку и нажимаю на кнопку, прежде чем вставить карту заново. Мельком замечаю имя: Каролина Суарез.
Каролина Суарез… почти моя ровесница… и у нее черная кредитка.
Светская дива? Галеристка? Богатая наследница?Когда я выдаю ей чек, наши пальцы соприкасаются. Бз-з-з-з-з.
– Можно спросить…
– Валяй, – говорит она.
– Сколько миль ты намотала за последний год? – Быть не может, чтобы черная «Амекс» была выгоднее сапфировой «Визы».
– А что, в моем личном прогнозе передавали возможный град из поучений?
– Ладно, справедливо. – Я торможу.
– Ой, да брось, – говорит она и улыбается. – До смерти не выношу неопределенности.
Это и снеки – мое все: моя стихия, узкая дорожка, на которую я ступаю раз за разом. Если ты не гребешь бешеные деньги отовсюду, то жизнь ли это? Странный перегиб, конечно, но как-то раз я приостановил договор с кабельной компанией на час, потому что они не предоставили мне месячный доступ к «Шоутайм», как обещали. Я заставил их добавить подписку наHBOи бесплатно провести кабель. Я знаю, что существует карта выгоднее, чем черная «Амекс». Нельзя залезть на гору долгов, при этом не изучив вдоль и поперек все кредитные карты, которые могут спасти твою задницу, если банк тебя одобрит.
– Ну так что, много путешествуешь?
– Много, – подтверждает она.
– На самолетах одной компании?
– Конечно…
– «Дельта»? «Американ»? – На вид она слишком богата, чтобы летать на ведрах «Саутвест». На ранних – может быть, но теперь, когда их выкупили, уже без разницы.
Она откашливается и вытаскивает волосы из-под куртки. Длинные, дико-красного оттенка, почти неоновые. Эффектно, у меня даже дух захватило. Она напомнила мне Русалочку.
И только теперь я понимаю, кто передо мной.
Ого.
Какой же я идиот.
Каролина.
Суарез.
Каролина Суарез – это же Лианна Смарт.
Мое сердце падает в самую задницу.
Лианна Смарт в магазине. У меня в магазине. В смысле звезда «Диснея», которая начинала с детского шоу о богатых ведьмах-сиротках, застрявших в лабиринте, а потом выросла до мега-поп-звезды. Мой брат, когда был помладше, просто фанател от их рождественского выпуска, который крутили до самого июля.
– «Джет Блю»? – бормочу я спустя, наверное, час.
Пытаюсь сглотнуть.
– Ты не летаешь на самолетах гражданской авиации, да? – спрашиваю я. Она понимает, что я узнал ее, но я не хочу в этом признаваться.
– В смысле… у меня есть… – говорит она, а у меня в ушах стучит кровь.
Она собирает покупки с прилавка, а я делаю полшага назад.
– Ну так…
– Что?
К черту все. Когда я еще с ней столкнусь?
– А что, международный перелет на частном борту правда стоит 300 000 долларов? Всегда было интересно.
Она смеется.
– Почему ты так одержим деньгами?
– А разве не все такие?
– Наверное, – соглашается она. – Даже те, кто это скрывает.
–Особенно те, кто скрывает.
Она замолкает.
– Значит, ты специалист по деньгам и снекам.
– У меня множество квалификаций.
– Звучит пафосно, – говорит она и улыбается, чтобы смягчить эффект.
– Переживем. – Я улыбаюсь в ответ. Во весь рот. Лианна Смарт задирает нос, оценивающе глядя на меня.
– Погоди, ая тебянигде раньше не видела?
Кроме шуток, это самый абсурдный вопрос, который можно услышать от знаменитости.
И тут она хлопает в ладоши.
– А, да, та фотка!
Терпеть не могу эту часть.
Глава 4
– Ты – грустный парень.
Поверить не могу, что Лианна Смарт тоже видела эту идиотскую фотку.
Окей. Не буду увиливать и признаюсь. Была у меня своя минута славы. Малюсенькая такая. Совершенно неважная, по большому счету, но это одна из тех вещей, которые просто иногда случаются.
Я прославился на весь Интернет. Плюс это была худшая виртуальная слава из всех возможных: я стал героем мема буквально на две секунды. Даже не пятнадцать минут славы, как обещал Уорхол, а всего лишь две секунды. Мои секунды пришлись на заключительный месяц последнего класса старшей школы.
Я был тупым. Тупее некуда. Это не было оценкой какого-либо таланта, интеллекта или странной, сверхъестественной проницательности. И да, сейчас я тяну время, потому что мне слишком стыдно вспоминать.
Я пригласил свою теперь уже бывшую девушку Хезер на выпускной. Да, некоторые называют это «предложением» вместо «приглашения», знаю. Так глупо, но ведь это было несколько лет назад. Хезер обожала всякие события и особые случаи, так что пригласить ее не составляло труда. Но мое «предложение» было полностью фальшивым, потому что я репетировал его целую неделю, а еще продумывал, как установить камеру и всякое оборудование, которое соорудили ребята из клуба аудио- и видеолюбителей. Все снималось за один дубль в переполненной столовой, съемка от первого лица. Ну, вы понимаете в чем суть. Абсолютно шаблонная сцена из школьной жизни: шум и гам, старшеклассники разбиты на группки, исподтишка эмоционально терроризируют друг друга. Камера вращается, как бы сканируя толпу, и останавливается на Хезер. Бум. Тишина. Все отступают на второй план, помещение наполняется ярким розовым светом, на стенах зажигаются гирлянды, светящие психоделическими цветами.
Все это лишь для того, чтобы запечатлеть момент удара молнии первой любви самым избитым способом из всех возможных, и геморрой это был еще тот, потому что шестидесяти ребятам пришлось пригнуться и ползти вне поля обзора камер, чтобы не попасть в кадр и не испортить цветочные проекции на стенах, но картинка получилась в итоге чертовски волшебная.
И вот, в самый ответственный момент, когда у меня буквально сердечки из глаз вылетают (никакой романтики, в меня врезалась камера), я предлагаю ей пойти со мной на выпускной. Разумеется, она говорит нет, столовая снова превращается в столовую, и вот тогда-то на моем лице появляется то самое выражение. Полная опустошенность.
Знаю, о чем вы думаете. Что я сам себя подставил, выставив на публику этот отказ, но, если честно, мне было плевать. Все в школе знали, что мы с Хезер вместе со второго класса старшей школы, и мне нужна была дополнительная внеклассная характеристика от видеоклуба для колледжа, так что я был готов на все.
Мы смонтировали видео и загрузили наYouTube. Я не предусмотрел только одного: что оно наберет более одиннадцати миллионов просмотров. Людям просто понравилось забавное выражение моего лица. Я уже был в шоке, когда видео посмотрело пятьдесят тысяч человек, но потом на него наложили трек Emo Medleyи выложили на «Реддит», откуда его репостнула одна супермодель, что и поставило жирную точку в нашем ужасном расставании. Недолго пришлось ждать, пока гифка из этого видео появилась в меню клавиатуры под тегом «разбитое сердце», потом в виде анимированного стикера для историй в Instagram,а потом – все. Моя дурная голова стала прообразом нового рыдающего эмодзи. Меня шесть минут показывали в утреннем шоу на канале CBS. Пришлось встать в 5:15, мама даже пыталась заставить меня напялить костюм, но вместо этого мы сошлись на дурацком свитере. Меня забрали на черной машине, и это было круто, так что именно благодаря тому дню в моем профиле в Instagramтак много подписчиков для обзорщика кроссовок и снеков, а именно в это и превратился мой личный аккаунт.
Стоит ли говорить, что я не успел придумать, как это монетизировать? Именно это я имею в виду, говоря о двух секундах. Если ты сразу не пробился на шоу Эллен Дедженерес и не заключил контракт на книгу, то считай, ты в пролете.
И все же поразительно, какие люди могут узнать тебя благодаря всему этому.
– Ага. – Я киваю. – Грустный парень. Разве это не мечта каждого чувака за двадцать? Чтобы его помнили таким.
Она улыбается и, не сводя с меня глаз, снимает обертку с мороженого.
– Не пойму, так же ты выглядишь в реальности или нет.
– Позволь спросить тебя вот о чем, – дерзко начинаю я. – А тебе приятно, когда люди высказываются о тебе в твоем же присутствии?
Лианна Смарт смеется. Ее искренне радостный смех грубым лаем вырывается из глубины горла.
– Прости, – говорит она, но по ее интонации не скажешь, что ей жаль. – Я никогда не думала о тебе как о живом человеке. Плюс во плоти ты гораздо выше ростом. Куда длинней диагонали моего экрана. – Лианна Смарт поигрывает бровями, словно актриса водевиля.