Под тем же солнцем бесплатное чтение
Моей подруге Алене посвящается
Все персонажи вымышлены, совпадения случайны
Kiss while your lips are still red
While he's still silent
Rest while bosom is still untouched, unveiled
Hold another hand while the hand's still without a tool
Drown into eyes while they're still blind
Love while the night still hides the withering dawn
Nightwish*
– Солнце заходит, – заметил старик Ясу, неторопливо и степенно попыхивая трубкой. – Для кого в первый раз, а для иных, кто знает, может, и в последний.
Рин и Тиану, похожие в свете заката, как единоутробные брат и сестра, завороженно смотрели на оранжевый раскаленный диск, наполовину погрузившийся в самое сердце океана. Тиану первым отвел взгляд от огненной дорожки, разделившей большую воду на две равные части.
– Ясу, ты ведь все знаешь, – нарочито серьезным тоном начал юноша и, не удержавшись, заговорщицки подмигнул Рин. Девушка, впрочем, была поглощена созерцанием горизонта. – Объясни мне, непосвященному, почему закат так богат красками, так пышен и ярок, а рассвет, напротив, бледен и прост? Неужто для богов закат важнее рассвета?
Ясу усмехнулся и покачал седою головой.
– Рассвет чист. Пока ты еще слишком молод, но придет время, и ты поймешь, что для тебя важнее – роскошь или простота. Впрочем, – старик хитро сощурился. – Каждому свое.
Йавар стоял чуть поодаль и также щурясь, как и Рин с Тиану, провожал взглядом гаснущее солнце.
– Закат – это итог долгого дня, награда за труд, за волю и веру, – задумчиво произнес молодой человек. – И я не вижу причин, почему рассвет должен быть красивей и ярче.
– Мне все же больше нравится рассвет, – подала негромкий голос Рин, по-прежнему не отрывая глаз от океана. – Начало всегда лучше конца. Закат может быть в тысячу раз прекраснее и пышнее, но за ним неотъемлемо следует тьма… Нам пора возвращаться.
__________________________________________________________________
*Целуй – пока твои губы алы,
Пока звучит тишина,
Успокойся – не тронута грудь,
Держись за руку, пока она без оружия,
Утони в глазах пока они слепы,
Люби, пока ночь скрывает рассвет…
(англ. – прим. автора)
Глава 1. Наше время. Март. Арина
«Бывают же такие дни, – размышляла Арина, шагая привычной дорогой к метро, – ну ничего хорошего в жизни. Еще и погода отвратительная. Было бы уж что-нибудь одно – либо дождь, либо снег, а это чехарда какая-то. Никакого порядка на свете».
Тут же в подтверждение ей на нос шлепнулась большущая дождевая капля. Арина поглубже натянула капюшон и отгородилась от всего мира полосатым зонтиком.
На первый взгляд – да и на все последующие – Арина Литвинова мало чем отличалась от своих сверстниц. Симпатичная, худенькая студентка третьего курса, длинные волосы, джинсы, свитер с горлом да синяя куртка. Все, как у всех, ничего примечательного. Под слоем одежды разве разглядишь богатый духовный мир и свежую сердечную рану? На носу апрель, но в небесной канцелярии на этот раз не спешили с подачей солнца и тепла. Видимо, были в ведомстве дела поважнее, чем забота о настроении тоненькой девушки, храбро шагающей по лужам на учебу. А Арине отчего-то казалось, что стоит выглянуть солнцу и все ее печали развеются сами собой. Глупо страдать, когда на улице весна, тепло и радостно.
В прошлую пятницу они с Олегом все выяснили. Без скандалов, без упреков, даже почти без слез. Они больше не вместе. Гуляй – не хочу. Теперь Арина знала, что фальшивее формулировки «остаться друзьями» может быть только «я обязательно позвоню». Олегу не привыкать, доучившись до пятого курса он с доброй половиной института уже «остался друзьями». А она-то нет. Арина тяжело сходилась с людьми, тем более, такое событие как «парень» в ее жизни произошло впервые. Как ее угораздило влюбиться в Олега, так и осталось для окружающих загадкой века. Самый неподходящий персонаж, которого можно себе вообразить. Матерый, напористый, даже наглый. Этим, видимо, и взял, до него всё робкие попадались. Со дня их знакомства прошел целый год, и вот неутешительный итог: шесть месяцев эйфории, и шесть – беспробудной тоски. Развязка получилась настолько банальной, что Арине было стыдно об этом вспоминать. Путем мучительных раздумий Арина наконец пришла к выводу, что просто наскучила Олегу. Не его формат. Не дотягивает она до веселых и разбитных, и с этим уже ничего не поделаешь.
Удивительным было осознание, что жизнь почему-то продолжается. Проходят занятия, лабораторные и коллоквиумы по причине Арининой душевной травмы никто не отменяет. Шумят поезда, летают самолеты. Олег даже машину новую купил. При мысли о машине Арина закусила губу. Впервые увидев его приобретение, она остро почувствовала себя лишней в их компании. «Не монтируюсь я с этой машиной», – сказала она тогда подруге Але, хотя о расставании еще никто не думал. А ведь и правда, не сложилось. Теперь страничку нужно было переворачивать, да поскорее, пока ее тяжкое уныние не переросло в настоящую депрессию.
Арина прекрасно понимала, дело только за временем. Месяц, два, может, полгода. И все пройдет вместе с ним. Забудутся обиды, переживания, и горькие слезы в подушку покажутся нелепыми и смешными. Время, время… Но ему надо обязательно помочь. Сердечная драма отнимает неприлично много сил и очень мешает жить, особенно когда объект недавних треволнений постоянно крутится перед носом. Больше всего Арину раздражал сам факт, что она способна на подобное. Это было похоже на раздвоение личности: одна часть Арины Литвиновой мучилась и ныла, как выдранный с особым садизмом зуб, а вторая с удивлением за этим наблюдала. Пока восстановить целостность сознания или хотя бы образумить ноющую половину не удавалось, но Арина каждый день над этим работала.
Движения вперед по-прежнему не было, она как будто остановилась в развитии. Стоит себе двумя копытами в унылом болоте и все глубже в нем вязнет. Пора выбираться, факт. А любовь… Ну, что любовь. Наверное, эта история и не про нее вовсе. Но такие отношения, какие были с Олегом, ей точно не нужны, это Арина была вынуждена признать.
Девушка как раз собиралась форсировать самую большую лужу из встреченных на пути, когда на нее кто-то налетел, двинув собственным зонтом. Справедливости ради стоит отметить, что Арина была виновата сама, ибо упорно не желала смотреть вперед.
Молодой человек бросил на Арину веселый взгляд, совершенно не соответствующий погоде, выудил ее из лужи и, искренне извинившись, исчез под черным зонтиком.
Вроде бы ничего не изменилось, но она уже не чувствовала себя такой одинокой в этом мокром, промозглом мире. Арина спустилась в метро и на сорок минут погрузилась в чтение лекции по истории, которую поленилась перечитать дома.
***
Его машина, разумеется, уже была на месте. Олег никогда не опаздывал. Правда, вполне мог пропустить лекцию-другую, но уж если делал что-то, то только «как надо». Даже прогуливал. К счастью, самого Олега в машине не было: наверное, пошел выпить кофе перед учебой. Парковка была полной, студенты плотным потоком вливались в открытые двери главного корпуса института.
Через несколько машин от Олеговой гордости, возле золотистого, но серьезно забрызганного дорожной грязью автомобиля стоял молодой человек в короткой кожаной куртке с поднятым воротником и мученическим выражением на лице. Во взъерошенных волосах блестели капельки дождя. В руке парень держал пачку сигарет, и, похоже, его мучения были связаны именно с ней. Он покрутил пачку и так и сяк, взглянул на Арину и почему-то виновато улыбнулся. Едва начатая пачка полетела в урну для мусора.
– Я же не курю, – пробормотал молодой человек.
Арина невольно улыбнулась. Самовнушением она тоже занималась довольно часто. «Я не ем сладкого», «Мне не нужен Олег», «У меня все будет хорошо», «Завтра я начну делать зарядку» и тому подобные установки регулярно пытались пробиться в ее подсознание. Увы, по большей части безуспешно.
Некурящий молодой человек обогнал ее и нырнул под институтский козырек.
«Приятный парень, – автоматически отметила Арина, и тут же с тоской покосилась в сторону парковки. – Боже, да когда же наступит то счастливое время, когда меня перестанет трясти хотя бы при виде его машины?».
Если бы в этот момент Арине кто-нибудь сказал, что такое время наступит буквально со дня на день, она бы страшно удивилась. И, конечно же, не поверила. Девушка сложила мокрый зонт, брезгливо затолкала его в полиэтиленовый пакет и поспешила в аудиторию.
***
В классе все уже были на местах, Аринина подружка Аля с мечтательным выражением на лице смотрела в окно. Арина скинула с плеча сумку и уселась рядом.
Полное имя у Али – Алина, но, поскольку «Алина» и «Арина» весьма близки по звучанию, а если попадается какой собеседник с дефектами речи, так и вовсе совершенно одинаковые, Аля предпочитала сокращенный вариант, чтобы не путаться. Сама Аля была очень хрупкая и маленькая, настоящая бабочка или даже мотылек. Так и тянет проткнуть булавкой и засушить. Изящный стебелек грозил переломиться когда-нибудь, копна темно-каштановых кудрей на тонкой шее того и гляди перевесит. У Али огромные серые глаза и почти прозрачная кожа. Арина тоже была довольно мелкой, но все-таки не настолько, и рядом с Алей ей удавалось почувствовать себя крупной человеческой особью, а не гномом, как обычно.
– Как оно? – коротко поинтересовалась всем на свете подруга.
– Терпимо, – буркнула Арина, доставая тетрадку и ручку, и вдруг обратила внимание на отсутствие преподавателя: – А где товарищ Кулов? Может, заболел?
– Курит, наверное, – отозвалась Аля. – Я его с утра видела, так что, увы.
– Учиться совсем не хочется, – посетовала Арина, подперев голову рукой и глядя в промозглую серость за окном. – И на улице мерзко.
– Да? А мне показалось, ничего погодка… Освежает.
Арина хмыкнула.
– Тебе надо было родиться в Англии, там, говорят, почти всегда так. Когда поедем в Пушкинский? Может, в субботу?
– Ой, не знаю, – сконфузилась Аля и потерла веснушчатый нос. – Меня Эдик позвал в эти выходные на дачу, они семьей едут…
– Ясно.
Арина вздохнула. Эдуард Костылевич – парень из соседней группы, долговязый, рассеянный, но в целом симпатичный, с первого курса таращился на Алю с выражением угрюмой безнадежности и, наконец, в прошлом семестре решился подойти. Оказавшись на удивление приятным и ненавязчивым, Эдик за недолгое время прочно утвердился в качестве близкого друга Алины, к немалому изумлению последней.
Пока Арина тонула в своих горестях из-за отношений с Олегом, Аля расцветала в обожании и заботе, которыми ее окружил новоявленный кавалер. Алю немного смущал диссонанс настроений с подругой, она искренне переживала за Аринин душевный разлад и принимала близко к сердцу каждый новый поворот в их мелодраме. Самой Але Олег Евстифеев страшно не нравился.
– Видела его?
Арина безнадежно отмахнулась.
– Нет. Только машину, к счастью.
Наконец в аудиторию влетел запыхавшийся преподаватель, и обе девушки с обреченным вздохом уставились на доску. Впереди их ожидали бесконечно долгие четыре пары, нужно запастись терпением. Потом храм науки выпустит невинные души на свободу, позволив думать о своем, дышать и созерцать окружающий мир. А если сегодня повезет, вечером на стоянке не будет его машины. Не придется вжимать голову в плечи, ускоряя шаг, прятать глаза и кусать губы…
За окном был март и чудовищный холод.
***
Алый комок еще бился в окровавленных руках жреца, в то время как тело уже уволокли и разделали ритуальными ножами, содрав шкуру и отделив голову. С пальцев служителя срывались крупные капли, тяжело падали вниз и растекались по камням. Глухие удары барабанов смешивались с невнятным клекотом, означавшим кульминацию – слова обращения верховного жреца к богу Кукулькану. Церемония завершалась воззванием принять подношение, и вот наконец сердце бросили на жертвенное блюдо.
Выбравшись из толпы, Тиану осмотрелся. Рин нигде не было видно. Тиану бросил последний взгляд на алтарь, залитый свежей кровью, и, нахмурившись, отправился на поиски девушки.
На тропе и в их секретном месте Рин не оказалось, и Тиану вышел к родной деревне. Солнце нещадно заливало ветхие хижины, кругом не было ни души.
Щурясь от яркого солнца, Тиану поискал глазами Рин. Если девушки нет и здесь, придется идти к реке. К счастью, вдалеке, возле старого дерева с изъеденной временем корой, он заметил сгорбленную фигурку.
Рин сидела на земле, обхватив голову руками. Голос ее звучал глухо, Тиану наклонился, а потом и вовсе опустился рядом с ней на выжженную солнцем сухую землю.
– Я больше не могу смотреть… Неужели это никогда не кончится?! Дождя все нет, долго мы будем увлажнять наши земли только кровью? Сколько еще захотят боги?..
Тиану осторожно коснулся плеча девушки и легонько потряс ее.
– Столько, сколько им решат дать наши жрецы…
Рин опешила.
– Жрецы? А как же боги?..
Тиану покачал головой.
– Богам не нужна кровь. Крови хотят люди.
Рин подняла голову и удивленно посмотрела на юношу. Прищурив глаза, Тиану смотрел вдаль.
– Ты говоришь странные вещи… Ты утратил веру?
На лицо Тиану легла тень.
– Вовсе нет.
– Тогда почему ты так говоришь?
– Потому что я не верю нынешним жрецам. Они забыли о долге и истинном предназначении и слишком увлечены своими так называемыми обязанностями. Их влечет власть, а этого быть не должно.
– Но так было всегда…
– Нет, не всегда. Спроси Ясу, он многое повидал… Все может быть совсем по-другому, в это я верю.
***
Йавара рвало. Перед глазами плыли красные круги, в голове нарастала и лопалась тягучая, зудящая боль. Внутренности его скручивались, сжимались и тут же выворачивались наизнанку. Становилось легче, но лишь на короткие мгновения. Измученное тело давало небольшую передышку, и тогда легкие с хрипом наполнялись сухим горячим воздухом. Но едва они успевали это сделать, как накатывал новый спазм. И снова начинался ад.
Тиану стоял рядом и безуспешно пытался убедить Йавара выпить глоток воды. В руках он держал плошку.
Упершись руками в колени, Йавар раскачивался взад и вперед. Боль в голове утихала, но силы покинули его. Язык плохо слушался, и все же Йавар заставил его подчиниться.
– Я… никогда… никогда не смогу этого сделать. Я не смог даже присутствовать на церемонии… Это… позор. Отец не простит меня… Я слаб. Я не могу…
Тиану раздраженно дернул плечом и принудил Йавара распрямиться.
– Выпей и перестань ныть. Я постоянно твержу тебе, что никто не может тебя заставить, а ты уперся, как самый упрямый из сыновей Коацля!
– Ты не понимаешь, – Йавар наконец принял вертикальное положение и оперся о стену дома. Черные глаза ввалились, лицо отливало синевой, – ты никогда не понимал… я рос с осознанием того, что стану преемником отца, я так ждал этого… И он ждал. Я подвел его… Я оказался недостойным священного действа… Я не выношу вида крови… Меня могло начать выворачивать прямо на алтаре! А ведь это только … животное.
Тиану подавил глубокий вздох. Йавар был прав, он действительно никогда не понимал стремления к власти. Безумного, всепоглощающего желания стать кем-то особенным, кем-то важным и недостижимым простым смертным. Гордыня никогда не входила в число пороков Тиану, сам он более всего ценил вольную жизнь и свободу, но, уважая чужие убеждения и видя приверженность Йавара, не позволял себе открыто критиковать нынешнее положение вещей и, в частности, касту верховных жрецов.
После жертвоприношения, на котором Йавару впервые отвели почетное место среди служителей, Тиану, проводив Рин до дома, нашел его за старым развалившимся домом, уже основательно позеленевшего и со сведенными судорогой руками. Укрывшись от чужих глаз, Йавар, мучительно стеная, боролся с собственной природой, не желавшей принять священную церемонию как подобает. Муки его были велики, но, по большому счету, для Тиану непонятны.
– Раз ты способен думать, уже этим ты отличаешься от того тапира, чья кровь на жертвенном камне вызвала в тебе столько сомнений. Ты можешь выбирать. Я не стану убеждать тебя, ты знаешь, мне трудно тебя понять. Ты ведь противишься собственному выбору, противоречишь сам себе, но при этом пытаешься убедить всех, что именно это твой путь. Странно, если не сказать, глупо… я не силен в красноречии, старый Ясу назвал бы это по-другому, нашел бы нужные слова. Поговори с ним, пока есть время.
Йавар криво усмехнулся и, отпив глоток, выплеснул оставшуюся воду себе на грудь.
– Нет. Ясу – это последний человек, с кем бы я хотел обсудить свое положение. Да и он, поверь мне, не был бы в восторге. Мы, знаешь ли, в последнее время немного не в ладах.
– Назови мне того, с кем ты «в ладах», – покачал головой Тиану, поднимая с земли свой лук. – Делай как знаешь, но эта дорога не так хороша, как тебе кажется. И если на следующей церемонии тебя снова вывернет наизнанку, поверь мне, так будет лучше для всех. А прежде всего для тебя самого.
Йавар в знак несогласия упрямо склонил голову, но Тиану не стал продолжать. Вскинув лук на плечо, он оставил Йавара за старой, развалившейся стеной дома одного, наедине со своими мыслями. Солнце палило, и у Тиану появилось желание промочить горло. Отдохнуть от бесполезной суеты в тени и прохладе можно было только в одном месте, и он снова направил свои стопы к дому Рин и Ясу.
***
Кровь. Смрад и копоть от факелов. Тело, сползающее под собственной тяжестью по бесконечным ступеням, обнаженное, в страшных потеках красок и свежей крови, одиночные, раздирающие душу крики и восторженный, звериный рев толпы. Арина открыла глаза. Первое, что она увидела, это слепящее солнце, заливающее золотом маленькую комнату. А прямо перед собой сквозь пелену слез разглядела маму с испуганным и обеспокоенным лицом.
Сон…
Слезы все еще струились по горячим щекам Арины, она горестно всхлипывала.
– Дочка, что случилось? – Мама расстроенно гладила Арину по голове. – Опять сон?
Арина кивнула и зарылась лицом в мамино плечо.
– Сегодня очень страшный, – голос был гнусавым от плача, – я видела чью-то казнь. Кровь… крики. Какой-то хаос… И все такое реальное, даже запахи! Дым… И всегда одно и то же ощущение ужаса.
Мама недружелюбно покосилась на стопку книг около кровати. Керам, Косидовский. Другие фамилии были совсем незнакомыми.
– Может, тебе не стоит на ночь читать всю эту… литературу?
Арина отмахнулась и потерла веки.
– Да литература тут ни при чем. Сны-то мне с детства снятся… А вот почему именно такие, вопрос. Видимо, это моя персональная особенность.
Зная, что Елена Васильевна внимательно следит за каждым ее вздохом, Арина постаралась придать лицу нормальное выражение и легко улыбнулась.
– Арин, а давай по магазинам пройдемся в субботу? – осторожно предложила мама и пригладила Аринины светлые волосы. – Купим тебе чего-нибудь, а? Я уже видеть не могу эти твои джинсы и растянутые свитера.
Арина насторожилась.
– Почему растянутые? – озадаченно спросила она.
– Ну а какие они? Футболки и свитера минимум на два размера больше. В магазинах нет сорок второго? Или ты принципиально в них прячешься? Раньше ты хоть как-то интересовалась одеждой, украшения даже какие-то носила, а сейчас…
Мама махнула рукой. Арина стремительно прокрутила в голове все сказанное. Свитера как свитера, джинсы вполне приличные. Что касается украшений, у Арины сложилось впечатление, что мама ее с кем-то путает. Возможно, лет в пять она и позволяла нацепить на себя какие-нибудь заколки или бантики, но с тринадцатилетнего возраста кроме нательного крестика на тонкой золотой цепочке и сережек с голубыми топазами Арина не носила никаких украшений. На витрины смотрела с удовольствием, любила пофантазировать, как сочетать разные вещи, но применительно к себе никогда свои фантазии не использовала. Впрочем, был у нее любимый браслет. Года два она носила его не снимая, только что не мылась с ним, но тот недавно порвался – Арина неудачно сунула руку в почтовый ящик и теперь браслет был погребен в шкатулке под ворохом лоскутков и катушек с нитками.
– Мам, мне правда сейчас ничего не хочется, у меня все есть. Давай к дню рождения твой замысел передвинем, а? И по магазинам походим, и, может, я даже решусь на какое-нибудь сногсшибательное платье…
«Вот только на что оно мне сдалось» – успела мрачно подумать Арина.
Мама разочарованно вздохнула, но сделала вид, что поверила.
– Хорошо. Но ради меня, хотя бы сегодня не надевай эту страсть, – она указала на бесформенную кучу, сваленную на стуле и представляющую собой свитер цвета гнилого сена, особенно любимый Ариной, – у тебя же есть более приличные вещи…
– Есть, – Арина покорно кивнула, лихорадочно соображая, что из ее гардероба могло бы на время успокоить расстроенную маму. – Я блузку надену. С кофтой. Или водолазку.
Мама недоверчиво покачала головой, поцеловала дочь в макушку и вышла.
Арина откинулась на подушку и шумно выдохнула. Кажется, обошлось. Объяснять впечатлительной и ранимой маме истинную причину своего наплевательского отношения к внешнему виду не было ни малейшего желания. Да и морального права тоже не было. Арина решила, что происходящее касается только ее и впутывать родственников в собственные безобразные переживания совершенно недопустимо. Маму, конечно, так просто не проведешь – она обладает феноменальным чутьем, даже можно сказать нюхом на перемены в настроении своих детей, но попробовать стоит.
Арина отбросила одеяло и поднялась. Подержала в руках свитер и с сожалением отложила. Что ж, обещание есть обещание. Одежда и подбор туалетов никогда не входили в число ее увлечений, тут придется напрячь незадействованные доселе участки мозга. Покопавшись на полке шкафа, девушка выудила водолазку шоколадного цвета и впала в ступор. Джинсы грязно-синие. Водолазка коричневая. Кофта сверху предполагалась черная или бежевая. Интересно, эти вещи в принципе сочетаются? Представить в уме сомнительную комбинацию никак не удавалось, и, воровато оглянувшись, Арина затолкала одежду назад. Начать в любом случае стоит с ванной.
Наблюдая в зеркале свое бледное лицо, Арина попыталась уже спокойно оценить увиденное во сне. Кошмар был далеко не первым, сны действительно были ее отличительной особенностью. И, увы, последнее видение не явилось чем-то исключительным, оно вполне вписывалось в общую картину ночных грез.
Сколько Арина себя помнила, ей снились странные, фантастические сны. Они были разными, но с некоторых пор девушка начала выделять общие черты и закономерности, характерные для ее сновидений. Были сны спокойные, размеренные, полные приглушенных красок. В них преобладало чувство покоя и тихой радости, эти сны были по-детски чистыми и лучезарными.
И были такие, как сегодня. На протяжении всего видения Арину пронизывало пульсирующее ощущение ужаса, пока она наконец не просыпалась в холодном липком поту и слезах. Объяснения своим чудо-снам Арина не находила, а родители знали только, что время от времени их впечатлительную дочь мучают кошмары. Но на самом деле все было не так просто, и Аринины сны не были просто снами. В них Арина жила совсем другой жизнью.
А снилась ей маленькая индейская деревня, где жизнь течет своим чередом, а сама она является свидетелем и участником всех значимых и не очень значимых событий. Арина то радовалась рождению крошечной девочки в соседской семье, то горевала вместе со всеми, когда уходил кто-то из старших общины. Во сне Арина прекрасно ориентировалась – знала, где ее дом, где дом старейшины, помнила изо сна в сон, что за порослью густого корявого кустарника есть удобная дорога, и, если по ней пойти, приведет она в город. А если свернуть, не доходя до города, то широкая утоптанная тропа выведет на невысокую гору со странным и величественным сооружением, похожим на пирамиду с усеченным верхом и бесконечными ступенями. Обычно именно здесь начинался кошмар, и, если это было в ее силах, во сне Арина старалась избегать похода в направлении горы.
Просыпаясь, лиц Арина не помнила. Но во сне люди казались знакомыми, многие повторялись, и девушка встречала их в очередном своем сновидении.
Относительно самого страшного сна у нее тоже имелись некоторые соображения. Покопавшись в интернете, Арина с ужасом поняла, что видит никакую не казнь, а некий ритуал, апогеем которого было человеческое жертвоприношение.
Менее жутким от осознания истинного смысла видение не становилось, и каждый раз Арина переживала свой кошмар заново, пусть и с новым значением.
Раз предположив, что ей снятся индейцы Мезоамерики, Арина начала штудировать соответствующую литературу и вскоре нашла тому подтверждение. Данные разнились, авторы порой противоречили друг другу, голова у Арины шла кругом, но она упорно продолжала выискивать сведения о таинственных жителях Древней Америки. Так и не определившись, кем именно были «ее» индейцы, Арина склонялась к племени майя. С другой стороны, местность, где селились древние майя, если верить картам и интернету, не изобиловала водными артериями, а Арине часто снилась именно река. В результате в голове у девушки образовалась пестрая каша: тольтеки, ацтеки, майя и прочие более-менее изученные племена сошлись в ее утомленном мозгу в одном пестром хороводе. «Неплохо было бы поговорить со специалистом, – размышляла Арина. – Чтоб рассказал, что да как у них там было, и похожи ли мои видения на правду. Только где такого взять… кафедра истории явно не подходит, там все чистые теоретики. А мне нужно, чтобы и в Мексике побывал, и сам по разным горам-долам полазил…».
Хвала повелителю сновидений, «индейские» сны беспокоили Арину не каждую ночь. В такие моменты она бывала особенно рассеянной, и невольно обращалась к своим видениям в течение дня, заново переживая увиденное. Остальное время можно было спокойно предаваться унынию и борьбе с несостоявшейся любовью и вполне состоявшимся разочарованием. Один холодный мартовский день сменялся другим, и ничего в Арининой жизни не менялось. Так могло продолжаться еще бесконечно долго, но все-таки спокойно прожить эту весну девушке было не суждено. Не за горами был апрель, световой день стремительно увеличивался, и вместе с ним росла в душе Арины робкая надежда, что когда-нибудь и у нее в жизни все будет хорошо.
Глава 2. Апрель. Ярослав
– Лекция завершена, – ровным голосом произнес Ярослав Лаер и закрыл ноутбук. – Все свободны.
По аудитории прокатился вздох разочарования, выражавший преимущественно отношение женской половины потока. Студенты-юноши торопливо собирались и уже спешили на следующее занятие, вне лекции их мало интересовал молодой преподаватель. Стайка девушек окружила кафедру, заглядывая в глаза лектору и тщательно формулируя нежными голосами возникшие по ходу лекции вопросы. Ярослав терпеливо ответил на все, спокойно глядя в озеро карих, голубых, серых и зеленых глаз. Студентки напоминали стадо молодых оленят. Многие бы, наверняка, позавидовали молодому преподавателю: стоят перед тобой с десяток Бемби, все как на подбор, смотрят лучистыми глазами в душу. Увы, Ярослава томными очами было не пронять, в силу характера в наивность и чистоту помыслов он верил с большим трудом.
– Ярослав Димитриевич, вопрос технического плана, относительно выбора жертвы. Как вы говорили, если не было пленных, а обычай требовал именно человеческой крови, избирался кто-то из общины. Но это же полная дикость, неужели они добровольно соглашались на роль жертвы? Индейцы имели склонность к суициду?
– Разумеется, нет. Инстинкт самосохранения у индейцев был развит значительно сильнее, чем, скажем, у современного человека. «Доброволец» в данном случае понятие относительное. Избранного юношу или девушку в зависимости от того, какому богу было посвящено празднование, помещали в специально отведенные апартаменты, назовем их так, где он и проводил около двух месяцев до жертвоприношения. А чтобы он не передумал быть «добровольцем» и не поколебался в своей вере, его тщательно охраняли, вплоть до самого конца. Кроме того, использовались различные одурманивающие средства, наркотического действия.
– И никого это не возмущало? Неужели всю общину устраивал тот факт, что в любой момент на алтарь могут возложить их дочь, сына, жену, брата?..
– В основном это устраивало высшую касту, в страхе проще управлять людьми. Кровь нужна была людям, не богам. Больше крови, сильнее страх и, соответственно, больше власти.
– Значит, все-таки кто-то пытался бороться с устоявшимися традициями?
Ярослав усмехнулся.
– Конечно. Были и «революционеры». Известны случаи, когда от общины отделялись инакомыслящие и уходили в поисках другой земли, где основывали новые поселения и даже города с принципиально иным укладом.
Наконец, круг из девчонок распался, и они неохотно потянулись к выходу. Ярослав привычно сделал вид, что не замечает украдкой посылаемых знаков и томных вздохов. На сегодня он был свободен. Ярослав зашел в деканат, перекинулся парой слов с научным секретарем и, сверив расписание, покинул здание университета.
Преподавательская деятельность не являлась основным занятием Ярослава Лаера, это был этап, необходимый для получения следующей ученой степени. Молодой кандидат исторических наук вел активный образ жизни, в который со скрипом укладывались несколько лекций в месяц. Периодически Ярославу приходилось прерывать учебный процесс командировками, на что руководство университета смотрело с пониманием, и этот факт тоже относился к неоспоримым плюсам его работы.
Кроме всего, преподавать студентам историю древнего мира Ярославу нравилось. Он любил свой предмет и в целом терпимо относился к студентам, не прощая только откровенно наплевательского отношения и праздности. Ярослав много ездил по миру, собирая материалы для своих многочисленных работ, и, возвращаясь после очередной экспедиции, чувствовал себя этаким Индианой Джонсом. Динамики и риска, так называемого «экшна», в его путешествиях конечно было в разы меньше, однако загадок хватало. На скуку Ярослав Лаер решительно не мог пожаловаться.
Он уже поворачивал к себе на Кутузовский, когда позвонил отец.
– Здорово, сын.
– Привет, пап.
– Слушай, будь другом, пригони мне машинку побольше, мы с Михалычем на рыбалку собрались, а на моей ласточке, ты же знаешь, я не очень люблю по грязям и хлябям…
Ярослав хмыкнул. Отцова «ласточка» точно сядет брюхом на первой же кочке, но дело в том, что в его, отцовом, представлении «рыбалка» – это закрытый водоем, со всеми прелестями цивилизации, типа платной парковки и кафешки на берегу, оборудованный подъездными путями с прекрасным асфальтированным покрытием. Дивное место, рыба сама на крючок насаживается. Причем форель, стерлядь, лещ или карп – зависит от желания трудящихся. Точнее, отдыхающих. За определенную сумму, разумеется.
– Удочка не помещается? – не удержался и фыркнул Ярослав, разворачиваясь. – Или Михалыч вместе с удочкой?
– Ладно, не умничай. Мы на настоящую рыбалку, Михалыч шикарное место нашел на Оке, а потом к нам на дачу. Между прочим, твоя маман через неделю возвращается, дай хоть оторвусь напоследок. В общем, жду автобус.
– Еду, жди.
Ярослав нажал отбой и прибавил газу.
***
Родители Ярослава жили собственной интересной жизнью. Мать, известный переводчик с японского, проводила большую часть времени за границей, в основном в Японии или Англии, где у родителей был дом и где постоянно проживала семья старшей дочери. В Англии же получали образование племянники Ярослава. Отец вел успешный бизнес в России, вместе с двумя партнерами он владел крупной корпорацией, поглощавшей все больше мелких компаний и практически подчинившей себе рынок.
В свое время Ярослав не пожелал становиться владельцем «газет, заводов и пароходов» и пошел своим путем. Отец переживал, надеялся, что сын образумится и подключится к семейному детищу. Когда иллюзии растаяли, в бизнес вошел муж старшей дочери, чему Ярослав был несказанно рад, ибо его наконец оставили в покое.
Детство молодого человека прошло заграницей. До его восьми лет родители проживали в Германии, после переехали в Англию. Впрочем, можно сказать, в Англию переехал один Ярослав – отец в тот период разворачивал бизнес в России, матери тоже было чем заняться. Мальчик остался на попечении бабушки и старшей сестры.
Учился Ярослав превосходно. Вообще, сам процесс обучения не представлял для будущего кандидата наук особенного труда. К четырнадцати годам Ярослав свободно говорил на трех языках, помимо родного, увлекался конным спортом и прочитал массу книг, не входивших в обязательную программу. Разбирался в искусстве, музыке, политике и обществознании, чем был обязан собственным талантам и, несомненно, бабушке, вложившей во внука, по ее собственному выражению, «всю душу и даже чуть больше».
Вешая очередной диплом на специально отведенную для этой цели стену, бабушка грезила мечтами о великом будущем. То ей представлялся большой зал консерватории или, на худой конец, лондонский Альберт-Холл, заседание комиссии по вручению Нобелевской премии, а то – чем черт не шутит – и президиум палаты пэров. Внук чаяний старшей родственницы не разделял, у него были совершенно другие планы.
В пятнадцать лет с Ярославом произошло событие, изменившее его полностью. Оно же предопределило и его дальнейшую судьбу. До этого момента он приблизительно представлял, чем будет заниматься – впереди маячили понятные перспективы, такие как участие в бизнесе отца и тому подобные закономерные ожидания. Однако теперь планы молодого человека резко поменялись. Он штудировал литературу определенного направления и серьезно увлекся историей древнего мира и психологией. Ярослав стал более замкнутым, и сильно отличался от себя самого пару лет назад.
Резкий скачок во взрослении тогда еще очень молодого человека бабушка восприняла как нечто личное. Но – надо отдать ей должное – перенесла удар стойко. Осознав, что внук не собирается становиться ни великим музыкантом, ни ученым с мировым именем, ни даже пэром, она неожиданно смирилась. Ярослав с детства был настолько самостоятельной личностью, что пытаться навязать ему свои интересы было заведомо провальной идеей. Очередной качественный прорыв и перемены в поведении она приписала переходному возрасту и поиску себя, свойственному большинству подростков. И лишь с грустью отмечала, как быстро вырос тот, чьими интересами она жила последние семь лет. В реальности же причины акселерации молодого человека лежали совершенно в иной плоскости.
Отучившись под нажимом родителей два года в Оксфордском университете, Ярослав вернулся в Россию и доучивался уже в МГУ. Там же защитил диссертацию и остался преподавать. Родственники были в легком шоке, но противиться выбору не стали.
Продолжать дело отца Ярослав, как и было сказано, отказался. Куда дальше заведет сына его независимая жизненная позиция, родители не могли даже представить, однако постановили доверять его решениям. Время покажет. Свой родительский долг они выполнили – обеспечили сыну хорошее образование, дальше – его дело. По большому счету, такая постановка вопроса устраивала и родителей, и, главное, самого Ярослава. Так что на данном этапе все были вполне довольны друг другом.
На сегодня у Ярослава были запланированы еще два дела. Отогнав внедорожник отцу, Ярослав пересел на его машину и помчался домой, по дороге отметив, что «ласточке» пора менять масло, и в ней снова не работает прикуриватель.
***
Жрец Тамукан выжидающе смотрел на Тиуакиантля. Последний прекрасно осознавал, что последует далее и чего ждет от него верховный жрец.
Тамукан был так грузен, что казался почти круглым. Дряблые щеки его обвисли, водянистые глаза заплыли жиром. Вывернутые, оттянутые драгоценными украшениями губы с возрастом стали огромными и придавали верховному жрецу сходство с крупной старой жабой. Тамукан был моложе Тиуакиантля, но по сравнению с поджарым, сухопарым Тиуакиантлем выглядел стариком.
Тиуакиантль молчал. Первым нарушил молчание Тамукан:
– Приближается священный день, а избранного нет…
Избранного нет. Это знал и сам Тиуакиантль. В процедуре определения избранного не было ничего нового для жрецов, однако на этот раз все было не так просто.
Тиуакиантль медлил. Засуха длилась необычайно долго, поля иссохли, люди были измучены и ждали помощи от богов. Хотя обычай предписывал принять меры и предпосылок было более, чем достаточно, старший из жрецов Кукулькана не торопился с принятием решения. Высокая должность обязывала действовать, однако что-то удерживало Тиуакиантля от резких невыверенных шагов.
Боги не дали Тиуакиантлю и его жене детей, и, когда в общине появился чужак-знахарь с целым выводком голодных младенцев, Тиуакиантль, уже в годах, бывший в то время помощником главного жреца, воспринял это, как знак свыше и решил взять к себе одного из мальчиков, чтобы воспитать его, как собственного сына. Йавар рос смышленым и хитрым, и чем старше он становился, тем чаще Тиуакиантль замечал в нем те черты, какие могли появиться в мальчике, если бы он был Тиуакиантлю родным сыном. Наблюдая за превращением ребенка в подростка, а подростка в юношу, стареющий Тиуакиантль видел в приемном сыне преемника и верил, что не за горами тот час, когда Йавар заменит его на почетном месте у священного камня.
Йавар, Тиану и Рин знали о своем происхождении немного. От них не скрывали, что настоящие родители давно оставили их и растут они в чуждой среде, и на этом все. Единственным их достоянием было знание, что Рин все же родная внучка старика Ясу, а Тиану и Йавар – нет. Йавара почти сразу забрала к себе семья жреца, двое остальных остались с Ясу.
Старик воспитывал Рин и Тиану скромно. Жили они в ветхой хижине, когда подросли, начали помогать, занимаясь тем же, чем занимались все жители деревни – Рин вместе со старшими женщинами сеяла и собирала маис, училась готовить и вести хозяйство, Тиану рано стал ходить с мужчинами на охоту. Паренька брали с собой с удовольствием, он был быстрый и ловкий, ничего не боялся и никогда не жаловался. Вскоре Тиану взяла к себе семья охотника, и он переселился в дом по соседству.
Старик Ясу пользовался уважением в деревне. Говорили, что когда-то он был главным шаманом и был наделен большой властью, пока не пришли белые боги и не разрушили их город. Сам Ясу не вспоминал о прошлом, предпочитая помалкивать. Он предсказывал погоду, умел лечить разные хвори и знал множество историй о далеких землях и чужих богах. Жрецы побаивались его, но с мнением считались и порой даже обращались к старому колдуну за советом. Правда, делать это старались в тайне.
В то время как Тиану и Рин росли весьма скромно, Йавар жил в достатке и не знал отказа ни в чем. Слуги, нянька – к его услугам было все, что угодно, отец позаботился об этом. Однако, несмотря на явную разницу в статусе, Йавар по-прежнему общался с назваными братом и сестрой, сбегал от отца и старой кормилицы, если те слишком долго ограничивали его в общении с ними. Йавара видели то тут, то там, мальчишкой он участвовал в сборе маиса, не гнушаясь черной работы, или испытывал с Тиану новый лук, а то они вместе затевали с другими детьми какую-нибудь шалость. Детей тянуло друг к другу, и они крепко дружили. И чем сильнее было желание Тиуакиантля оторвать Йавара от его друзей, тем крепче держался за них Йавар. В какой-то момент Тиуакиантль отступил, полагая, что время все решит за него. Повзрослевшим найденышам придется определяться с местом под солнцем, и место это для Йавара Тиуакиантль прекрасно представлял, чего нельзя было сказать о двух других. Девчонка Тиуакиантля не особенно интересовала, а вот молодой Тиану вселял в его душу некоторое беспокойство. Парень был красив, ловок и умен. Кроме того, крайне несдержан на язык. Он часто произносил откровенно провокационные речи, настроенные против духовенства, открыто критиковал нынешнее поведение власти и высмеивал устоявшиеся традиции. В понимании Тиуакиантля, суждения Тиану были чрезвычайно вредны для слуха Йавара и другой молодежи, более того, недопустимы и опасны. К счастью, Йавар в большинстве случаев не разделял мнения Тиану и готовил себя к высокой должности, однако это не мешало им дружить.
Тиану и Йавар становились взрослее, и все меньше Тиуакиантлю нравилось их общение. В своих мыслях он часто обращался к этой неудобной дружбе и в последнее время особенно остро ощущал необходимость действовать. Отделаться от дерзкого найденыша раз и навсегда. Разорвать связывающие молодых людей старые узы, растерзать, разрубить на мелкие кусочки, стереть с лица земли, чтобы не осталось даже воспоминания… Но как бы страстно ни желал этого Тиуакиантль, время еще не настало. Неожиданное решение пришло в голову старому жрецу случайно, независимо от его воли. Нежные чувства, своевременно всколыхнувшиеся в душах молодых людей, создали благодатную почву для посева сомнений и сделали обоих весьма уязвимыми, чем в конце концов и развязали Тиуакиантлю руки. Чутко отслеживал Тиуакиантль малейшие признаки недовольства друг другом у закадычных друзей, теперь их детской дружбе предстояло главное испытание. Когда дело касается противоположного пола, особенно в столь юном возрасте, первыми срабатывают инстинкты, а уж после – разум и совесть. Это старый жрец знал не понаслышке. В данном случае Тиуакиантль, хорошо изучивший за свою долгую жизнь людскую природу, надеялся, что до разума не дойдет и дело ограничится инстинктами.
В едва наметившуюся брешь в отношениях друзей и собирался вбить клин Тиуакиантль. Глядя теперь на верховного жреца и видя перед собой совершенно иные образы, Тиуакиантль наконец кивнул:
– Доброволец будет… это великая честь. А если его вера не будет достаточно сильна, мы в праве помочь ему.
***
Времени до встречи оставалось не так много, и Ярослав почувствовал неизбежность выбора в пользу московского метро.
Ярослав плохо переносил общественный транспорт, но здравый смысл подсказывал, что лучше переступить через свою нелюбовь и за сорок минут добраться до места, чем добрых три часа простоять в пробке, пусть даже с кондиционером и приятной музыкой. Впрочем, на одной из пересадочных станций он с досадой подумал, что, даже несмотря на явный выигрыш во времени, склоняется в сторону личного автотранспорта. Сзади Ярослава подпирали чьи-то мощные плечи, а к груди прижалась худенькая фигурка. От девушки в данной ситуации ничего не зависело, и Ярослав терпеливо, хотя и с некоторым неудовольствием смотрел на светлую макушку, вдыхая легкий аромат шампуня и мысленно уповая, что у девицы не накрашены губы. Поезд снова качнуло, девушка практически упала на Ярослава. Он вернулся в прежнее положение, подумав, что такими темпами, если сзади поднажмут, девушка навсегда останется на его пальто в виде аппликации. Девица неловко завозилась и подняла голову. Серьезные светло-зеленые глаза с маленькой золотой искоркой на дне, прямой нос, бледная кожа. Здесь были бы уместны фанфары, но их, очевидно, заглушил гул московской подземки. Время остановилось.
