Ovum бесплатное чтение
![](/img/b/118138.jpg)
Ovum
Кирилл Куталов
Данная книга является художественным произведением, не пропагандирует и не призывает к употреблению наркотиков, алкоголя и сигарет. Книга содержит изобразительные описания противоправных действий, но такие описания являются художественным, образным и творческим замыслом, не являются призывом к совершению запрещенных действий. Автор осуждает употребление наркотиков, алкоголя и сигарет.
Редактор Ирина Залогина
Корректор Александра Приданникова
Иллюстратор Ира Ленсберр
Дизайнер обложки Дарья Иванова
© Кирилл Куталов, 2022
© Ира Ленсберр, иллюстрации, 2022
© Дарья Иванова, дизайн обложки, 2022
ISBN 978-5-0056-6216-3
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Часть I
1. Чёрная. Ноут
…и садится ему на лицо».
Я написала последнее слово, поставила точку, нажала Еnter, и экран ноута погас. Ещё секунду у меня перед глазами светилась цифра 31. Тридцать одна страница нейроскрипта. Потом погасла и цифра. Я воткнула в гнездо кабель питания, нажала On/off, постучала по клавишам. Не помогло.
Ноут умер.
Скрипт, конечно, никуда не пропал. Сохранился в метаоблаке Morgenshtern’а, на бэкап-сервере Комитета Сестёр, во вселенском кеше. Информация не пропадает. Всё дублируется, каждая буква записывается в блокчейн. Захочешь, ничего не удалишь из этих облачных цепей. Так было до Перехода, так происходит сейчас, так будет всегда.
Другое дело ноут. С паутиной из тысячи царапин на алюминиевой крышке. С протёртым до прозрачности пластиком на пробеле и левом Shift’е. С тремя битыми пикселями в разных углах экрана, минуту назад они светили сквозь матрицу белым неоном, последний раз за десять лет.
До Перехода у меня никогда не было десятилетнего ноута. Политика студии, раз в три года профилактическая замена. Нужно было только подождать полчаса, пока айтишник сидел за моим столом и настраивал рабочую почту, посмотреть в окно, на здание соседнего бизнес-центра, на усатого мужика в белой рубашке возле входа, он выходил покурить за компанию с высоким охранником в чёрной форме и с жёлтыми шевронами на рукаве, издалека они вдвоём напоминали рисунок Tom of Finland, сходить на офисный обед, налить из автомата бесплатный офисный капучино.
До Перехода мой мир был на гарантийном обслуживании. Все поломки учитывали заранее и авансом вносили в бюджетную ведомость.
Потом гарантия закончилась.
Мёртвый десятилетний ноут лежал передо мной на столе из ДСП, между пятном от сигареты и пятном от вчерашнего кофе.
Мне было не на чем закончить этот чёртов скрипт. Завтра мне нечем будет заплатить за жильё. Я знаю, да, невелика потеря, дыра, студия площадью двадцать квадратов, больше похожая на морской контейнер, плита на две конфорки, стол из ДСП напротив плиты, стоячий душ и самый нелепый предмет в мире, хрустальная люстра с гирляндами гранёных шариков. Но кровать, господи, кровать. В этом двадцатиметровом контейнере стояла настоящая кровать, огромная, в половину единственной комнаты, с настоящим матрасом на пружинах. Роскошь. Пойди найди такую в съёмном жилье экономкласса. И купить не на что.
Я захлопываю алюминиевую крышку, закрываю глаза, отсчитываю семь ударов сердца, открываю глаза, беру его обеими руками, потерпи, родной, сейчас всё закончится, и об столешницу с размаху. Он неожиданно мокро хлюпает нутром, у него там накачанный спермой презерватив, вздутые водянкой кишки, расплавленный мозг, желе из жира.
Morgenshtern запустил бы ноут в стену, и осколки мёртвой матрицы смешивались бы в ультрарапиде с бетонной крошкой, отражаясь в самом нелепом предмете в мире, в гирлянде хрустальных шариков на люстре. А я, а я добила старичка об стол. Совсем не так эффектно. Как реальный секс, несогласованная физическая возня, тяжёлая, утомительная. Не то что нейроконтакт, Morgenshtern, сероглазый саб-блондин, темнокожая дом-великанша, толстенький азиатский асексуал. Кто угодно, каждый день, любая комбинация сотен параметров. Все эмоции, переживания и оргазмы авторизованы, нужно только принять условия и дождаться информированного согласия, а потом давай, бей посуду, ломай кости, прыгай в сирийскую цепь.
Morgenshtern никогда не жил в съёмных квартирах, и платить за ремонт стен ему бы не пришлось. Morgenshtern вообще не жил в физическом мире и ни за что не платил. Его так придумали и сделали, он никогда ни за что не платил.
2. Славик. Фиксер
Официально Славик не существовал.
В каждую командировку он ездил с новым паспортом, а когда спрашивали, на кого работает, отвечал, что ни на кого, на себя, не работает, путешественник, блогер.
Исходники Славик не хранил, гнал живое сразу через автономный спутник связи на защищённый сервер, прямо с камер. В его телефоне были размытые – для отвода глаз – снимки от бедра. Бары, пляжи, рынки, парни, девушки. Обычные люди. Обычные плохие фотки. Иногда подходили, просили удалить – он удалял.
По Африке Славик гонял уже два месяца. Из страны в страну, из города в город – Кампала, Гулу, Киншаса, Кананга, Найроби, Накуру. Нигде не задерживался дольше недели. В путеводителях по этим местам обычно пишут: не носите с собой крупные суммы денег, не пользуйтесь на улице дорогими телефонами и фотоаппаратами, не надевайте заметные украшения, не выходите из отеля после наступления темноты.
Что делать во время вооружённого переворота – не пишут.
Повстанцы осадили президентский дворец в Найроби в понедельник, когда Славик добрался до побережья Индийского океана. Он снял жильё в Малинди, курортном городке в двух часах езды от Момбасы – двухэтажный дом в стороне от набережной, на улице позади рынка. Туристы в этот район не заходили, полиции мало – то, что нужно. В доме почти не было мебели, там вообще почти ничего не было, в большой спальне на втором этаже стояла king-size кровать с кованой спинкой, висели жалюзи на окнах, неработающий вентилятор на потолке и кондиционер в стене. Ещё была армейская койка в комнате на первом – на ней Славик спал.
Во вторник и в среду в новостях первым номером шли репортажи из столицы. Войска теснили повстанцев в сторону Киберы. Перестрелки на улицах. Трупы на проезжей части. Сгоревшие тачки. Быстрый монтаж, общий план.
В четверг вечером на улицу позади рынка приехал армейский джип с крупнокалиберным пулемётом в открытом кузове и двумя автоматчиками в форме без знаков различий. Африканский шик. Встали на возвышении, простояли всю ночь.
Из техники у Славика оставалось два смартфона, планшет и запасная gopro. Дисплей рабочей 3D-камеры лопнул в Накуру неделю назад – не выдержал жары, устал от живого. Из чёрной дыры дисплея торчали стеклянные кинжалы длиной в сантиметр, осколками поменьше была нашпигована поролоновая подкладка алюминиевого бокса. Африка, конечная. Всё заканчивается и ломается, а новое взять неоткуда.
Славик успел записать этой камерой видео на четыре полных метра, рабочий день банковского клерка. Живое, настоящий секс, настоящая сперма, настоящие члены, настоящие влагалища. Всё настоящее, как старый советский пулемёт в кузове джипа. Эксклюзив. В Пакистане за такое отрубят обе руки. В Тае удавят и бросят труп собакам.
Смартфон и gopro можно было подключить через самодельный контроллер – перепаяли ребята в гараже на Савёловской – картинка местами будет двоить, но так даже лучше. По брифу оставалась последняя сцена, кульминация, money shot, и для неё были нужны тела. Настоящие, чтобы трахались под армейским амфетамином.
В пятницу утром Славик раздвинул пальцами пыльные полоски жалюзи, посмотрел в окно. Джипа с пулемётом не было. Дети гоняли в пыли консервную банку. Возле нежно-розовой, выгоревшей под тропическим солнцем стены барака дымился чёрный мусорный бак. Обычный день на задворках городка в Восточной Африке. Пока в новостях не объявят, что аэропорты захвачены повстанцами, можно не дёргаться.
Водитель тук-тука, замотанный в белую простыню высохший сомалиец, жевал кат, свежие побеги торчали из холщового мешочка под ногами.
Тук-тук привёз Славика в Chez Dada – туристический бар возле набережной, напротив торгового центра. Тент из линялого брезента, растянутый на толстых столбах-опорах. Прохладная пыль поверх каменной плитки на полу. Тяжёлые диваны из толстых брёвен и грязно-розовой потрескавшейся кожи. Низкие столики из стекла и ротанга. Сбежавшие от Перехода белые. Живое и героин. Кенийский кофе и банановое пиво.
Держали Chez Dada французы, семейная пара. Сегодня оба были на месте, редкий случай. Хозяин сидел у стойки в расстёгнутой до живота голубой рубашке. Снизу белые шорты, сверху – соломенная шляпа-сафари с тёмной от въевшегося пота полоской у края полей. В жёлтых волосах на груди блестели цепочки с буддийскими медальонами и два православных креста. Хозяйка в линялом джинсовом комбинезоне стояла у раскрытого полога тента.
К тенту подъехал армейский джип, один в один как тот, что Славик видел из окна, только без пулемёта в кузове. Из джипа вылез высокий человек в камуфляжном х/б, чёрном спецназовском берете и очках-авиаторах. Хозяйка подошла к высокому, протянула бумажный конверт. Высокий заглянул внутрь конверта, улыбнулся золотыми зубами, спрятал конверт в карман х/б.
Джип газанул и двинул прочь, в конце улицы лягнув колёсами воздух над лежачим полицейским.
Телевизор позади стойки без звука показывал десятичасовые новости: повстанцы отбили атаку и шли с боями к президентскому дворцу. Трупы на проезжей части. Перевёрнутые тачки. Автоматчики в форме без знаков различия. Славик снял бы по-другому.
Справа от Славика пили кофе три белые женщины лет восьмидесяти, в открытых сарафанах. Географическая карта пигментных пятен, рептильи крылья обвисшей кожи с внутренней стороны плеч. За столиком левее растеклась по дивану пара: бледные, в круглых солнечных очках, сзади под воротником чёрной рубашки белела контрастная строчка Maison Margiela. Два свежещёких немецких пенсионера – один в розовом поло, другой в салатовом – устроились у стойки и поглаживали бутылки Tusker lager.
Славик пил кофе и ждал фиксера.
Фиксер приходил в Chez Dada каждое утро. Он отыскивал новых клиентов, недавно прибывших белых туристов. Замечал такого и лениво шёл в его сторону, как будто мимо. Шаркал пластиковыми шлёпанцами на отёкших ногах. Останавливался в паре шагов от столика. Улыбался, кивал и даже как будто уменьшался в размере. Потом подходил ещё на шаг, доставал из кармана толстую пачку мятых денег. От денег слабо пахло забродившим манго.
– Обмен, мистер? Курс лучше, чем в банке. Без очереди, без паспорта.
Если срабатывало, продолжал, наклоняясь над столиком, ввинчивался в сознание медленным саморезом: есть ещё кое-что, тебе понравится, мистер. Я присяду? Зови меня Иди. Как Иди Амин. Слышал про такого?
Присаживался. Недолго беседовали, Иди улыбался и играл мятой пачкой. Белые цепенели. Вскоре Иди уходил – и возвращался уже не один.
Когда Славик заказывал омлет, Иди привёл в бар двух девушек одинакового роста. На одной было тёмно-бордовое с чёрным узором африканское платье, на другой короткие тёмно-синие шорты и крошечный красный топ. Маленькая грудь, длинные ноги, тонкие руки. Хорошие тела, подошли бы для финальной сцены.
Иди и девушки присели за столик к бледнолицей паре. Женщина в круглых чёрных очках полулежала на диване, закинув ногу за ногу – худые щиколотки, сухая, как присыпанная белым порошком, кожа. Мужчина в Margiela пощупал девушек за колени, сжал одной бедро, другую взял за подбородок, потрепал по щеке. Верхняя губа мужчины зацепилась за клык, и клык белел на белом лице.
Ещё через полчаса – Славик уже съел омлет – Иди привёл подругам в сарафанах парня лет двадцати. Косички до пояса, бриджи до середины мощных рельефных икр, тонкие щиколотки. Иди повторял: «Куньяза, куньяза», – и делал указательным пальцем жест, как будто протыкал снизу воздух. Подруги улыбались, помахивали крыльями, фоткали парня, трогали выступившую на бицепсе вену.
Немецкие пенсионеры тянули по третьему Tusker за утро. К ним Иди подсел с крошечной кенийкой в чёрном микроплатье, в тени брезентового тента она почти исчезала, только белки глаз и зубы белели рядом с розовым и салатовым поло. Кенийка заказала водку-тоник, выпила, как стакан воды, в два глотка.
Славик кивнул фиксеру.
– Хороший курс, мистер. – Иди вытащил из кармана пачку. – Лучше, чем в банке. Без очереди, без паспорта.
– Присядь, дружище.
– Я тебя здесь уже видел, мистер.
– Я тебя тоже. Мне нужны тела. Трое. Две девушки, один парень. Трезвые. На ночь, до утра. По этому адресу. Привези их мне до заката. Сможешь?
– Нет проблем, мистер. Привезу. Хорошие тела. Всё умеют. Будет много воды. Оплата вперёд.
Иди улыбался, перебирал толстыми пальцами мягкие деньги. Пахло потом и забродившим манго.
3. Чёрная. Трубы похоти
Пока спускалась в лифте, перечитала с экрана телефона последнюю страницу, ту, что закончила до смерти ноута. Одна сцена, как раз успела за девять этажей.
«Уровень допуска: 18+, стандартный обладатель ежемесячной подписки.
Жанр: погружающая нейросимуляция.
Серия: «Трубы похоти».
Локация: типовой подъезд в многоквартирном доме на окраине города.
Стимуляция обонятельного центра: запах вагинального секрета, запах ношенного не более трёх часов белья (нота стирального порошка по запросу пользователя, нота мочи по запросу пользователя).
Стимуляция слухового центра: скрип песка под ногами, хруст мелких осколков стекла, неразборчивая лёгкая музыка из квартир вдоль лестничных пролётов.
Стимуляция зрительного центра: зелёные стены подъезда, уходящая вверх лестница с густо перекрашенными тёмно-бордовыми перилами (крупно – подтёки краски), посеревший от пыли потолок. На стене углём нарисована вагина в человеческий рост, издалека она напоминает вытянутую по вертикали розу, при приближении рисунок становится похож на пропущенную через инстафильтр фотографию. Два десятка эрегированных членов в натуральную величину, нарисованные тем же углём на сером потолке лестничного пролёта, выглядят по сравнению с вагиной непропорционально мелкими. Члены направлены вверх и вперёд, туда же, откуда доносится запах. Все рисунки ограниченно анимированы, до эффекта мерцания.
Камера от первого лица движется вверх по лестнице.
На последнем этаже под чердачным люком – приоткрытая дверь (метка цели – подсвеченный контур). За дверью типовая квартира в девятиэтажке на южной окраине города. Из окна кухни (на подоконнике – вытянутый пожелтевший кактус в коричневом горшке) видны такие же девятиэтажки, расположенные под прямым углом друг к другу, они отличаются только цветом: светло-жёлтые, светло-голубые, белые. При повороте камеры влево видно зеркало, в зеркале – отражение нейропроекции клиента.
Ситуационный костюм клиента: синий рабочий комбинезон c широкими лямками поверх белой, плотно облегающей футболки, подчёркнуты дельтовидные мышцы, большие грудные мышцы, трапециевидная мышца, медиальные головки трицепсов. Лицо из библиотеки Morgenshtern, этническая идентичность по запросу пользователя, биологический возраст по запросу пользователя.
Из комнаты в дальнем конце коридора выходит нейропроекция женского персонажа. Ситуационный костюм: банное полотенце, обёрнутое вокруг тела, прикрывает грудь и полностью открывает ноги. Второе полотенце обёрнуто чалмой вокруг головы, в следующем кадре второе полотенце падает, волосы рассыпаются по плечам, они заметно влажные.
Стимуляция обонятельного центра: парфюмерный запах шампуня, запах тела, запах вагинального секрета.
<Разместите нормативное предписание здесь>
<Текст предписания>
«Все модели-нейропроекции в предложенной симуляции созданы с использованием обезличенных данных, любое сходство с физическими лицами – субъектами права является случайным и непреднамеренным. Авторы программы предупреждают: сексуальное либо сексуально окрашенное либо воспринимаемое таковым одной из сторон взаимодействие с любыми физическими лицами – субъектами права возможно только после заключения формализованного согласия. Нарушение этого правила влечёт наказание в соответствии с действующим законодательством. Нажмите „Принять“, чтобы продолжить».
<Текст предписания завершён>
Необходимый элемент: интерактивный блок «Принять». Активация блока возвращает клиента в поток сцены.
Переход через монтажную склейку.
Клиент лежит на спине, нейропроекция женского персонажа стоит над клиентом, на уровне головы, расставив ноги. Полотенца и одежда лежат рядом. Камера переходит с лица (яркая красная помада на губах) на вагину (метка цели – подсвеченный контур), вагина повторяет формой рисунок на стене подъезда.
– Привет, красавчик.
На этой реплике нейропроекция женского персонажа наклоняется, берёт рукой нейропроекцию клиента за волосы и садится ему на лицо».
Мне оставалось написать в этот скрипт ещё две сцены, до пяти получить комментарии комитета приёмки и до семи внести правки, потому что в семь рабочий день закончится и комитет отключится от группового чата. Не успею, значит, пролечу мимо денег и будет нечем заплатить за квартиру. Вот так просто.
Все комментарии комитета я знаю заранее. Они не говорят ничего нового уже много лет, одни и те же слова на каждой фидбэк-сессии, с небольшими вариациями.
Y-хромосомный алкоголик из отдела продаж скажет, нужно усилить wow-эффект. У него двойные мешки под глазами, он замазывает их тональником. Кого ты дуришь, думаю я каждый раз, бутылка красного на ночь твой wow-эффект.
Ещё он говорит иногда, персонажи недостаточно идеальные.
Эти слова могут значить что угодно, может, у него похмелье и белый свет ему не мил, я никогда этого не пойму и не узнаю, я даже переспрашивать не буду, что он имеет в виду.
На этом месте подключится зануда из продакшена, скажет, такая у нас работа, делать идеальные создания, идолов, концентрированные массивы записанных эмоций и образов для прямой передачи в мозг.
Спасибо, скажу, я с утра не могла вспомнить.
Потом будет кульминация, вступит генеральная. Как отрежет, нам нужно порно, если по-старому. Понимаете значение этого термина?
Спорить бесполезно, конечно, скажу, конечно, госпожа генеральная, я понимаю значение термина. Прекращаю разговор, ухожу вносить правки, буду делать идеальные создания, добавлять wow-эффект, как скажете. Только вот незадача, небольшой глитч, сбой в системе. Если я не найду работающий компьютер, никакого порно вам сегодня не будет.
4. Диана. В теле обычного человека
Новых женщин Шейху привозили раз в неделю.
Досье на него завели давно, ещё до Эпидемии. Он тогда проходил свидетелем по делу о подпольных порностудиях – не стал дожидаться изменения статуса, сбежал из страны, исчез в Турции, а потом всплыл в Эмиратах, откуда перестали выдавать после Перехода. «Шейх» был его ник в мессенджерах.
В Дубае он развернулся: живое, импорт тел через Марокко и Стамбул. Диана лично изучала его жертв, так же скрупулёзно, как раньше – самого Шейха. Собирала досье на каждую сестру. Откуда родом? Где росла? Где училась – если вообще училась? Как попала в Дубай? Куда её отправили потом – и где её следы терялись навсегда? Искала совпадения, отмечала точки на карте. Точки со временем превращались в пунктирные линии – чёрными контурами проступали каналы человеческого трафика.
Она точно знала, как покончит с ним – лично, своими руками. Видела эту сцену во сне, представляла наяву, продумывала, привыкала к расположению предметов и хронометражу событий: вот он сидит на стуле напротив неё, одетый в белую джалабию, она поднимает оружие, шесть сухих щелчков, шесть красных гвоздик на белом.
Чтобы довести замысел до исполнения, нужен был повод, серьёзный, почти фантастический: если бы в очередную партию невольниц попала такая же, как она, из мира Перехода, или если бы он сам, лично, убил кого-нибудь и этому остались бы неопровержимые свидетельства. Ждала.
Три года прошло – Шейх ни разу не пересёк черту. Или пересёк, но она не уследила.
Во время решающей телеконференции аватарка Старшей сестры Комитета, высшей officière – белый пони-единорог с сиреневой гривой и витым розовым рогом – ворвалась в эфир уже на середине её доклада.
– Это же живое, из Африки, – сказала пони-единорог. – Не наша область, пусть Интерпол им занимается. Спецоперации, серьёзно? Нет. Просто нет. Окончательное решение. Что там ещё у вас? Тела? Трафик из Кении и Нигерии? Они же сами подписали согласие. Мы ничего не можем сделать, даже если бы хотели.
У Дианы в глазах поплыло от ярости на этих словах: они не знали, что подписывают, половина читать не умеет, не то что писать.
– Мы ничего не докажем. Жди. Будешь самовольничать – заменим нейронкой.
Пони-единорог прислала в общий чат подпрыгивающий смайлик.
И она ждала. Как в детстве, шесть лет, вечность, всё своё детство, до Эпидемии, до Перехода – ждала.
Диане было двенадцать, когда похоронили её отца, в закрытом гробу, по эпидемиологическому протоколу. Шестой штамм – последний перед войной и Переходом. На похоронах она выла и рычала, упала в жирную октябрьскую глину возле свежей могилы, била по этой глине кулаками и ногами, кусала эту глину, набивала рот, её рвало этой глиной. Приехала скорая, ей вкололи транквилизатор. Вопросов ни у кого не возникло: бедный ребёнок, сирота, как ещё это должно было выглядеть, такое горе, шок.
На ощупь глина была гладкой и холодной. Диана помнила это чувство – гладкого и холодного, такой на ощупь была кожа на животе отца, когда он пришёл ночью к ней, шестилетней, в комнату и сделался огромным, гораздо больше, чем был всегда, или он всегда был таким огромным, великаном, чудовищем, и только днём прятался в теле обычного человека. Под тяжестью его гладкого холодного тела у неё сначала отнялись руки и ноги, а потом и сознание отключилось, она как будто исчезла тогда, её не стало там, в тот момент. Когда сознание вернулось, он уже ушёл, и она снова была одна.
О той ночи никто никогда не узнал. На похоронах отца Диана выла и рычала, кусала гладкую глину, потому что не дождалась – он снова ушёл, не получил смертельной дозы справедливости, просто взял и сдох, сам.
Она видела отца в зеркале каждое утро: низкие брови, покатый лоб, хищные, как будто всегда раздутые в приступе гнева ноздри.
На совершеннолетие сделала себе подарок. Три недели в клинике. Хирурги спилили надбровные дуги, расточили края глазниц, подняли уголки бровей. Нос не тронули – просила не трогать. Когда с изрезанного опухшего лица впервые сняли перед зеркалом бинты, увидела: теперь всё так, как и должно быть. Фурия Перехода – хищная птица перед броском.
В двадцать лет Диана получила лычки officière Комитета Сестёр и право карать таких, как её сбежавший от возмездия отец. Причинять справедливость.
Шейх уже тогда был легендой, антигероем, заочно приговорённым во всех странах Перехода. Про него знали многое, зубной слепок и оцифрованная карта родинок на его теле ждали только процедуры опознания трупа. Диана могла вслепую одной линией нарисовать его тяжёлый, выпирающий от груди живот, и ещё она знала наверняка: кожа на этом животе – гладкая и холодная.
За окном апартаментов Шейха в Бурдж-Халифе месяцами висел автономный дрон, крошечный карбоновый шершень со сверхчувствительным микрофоном. Через глаза шершня Диана наблюдала, как перед сном Шейх снимает джалабию и превращается в бесформенное чудовище, монстра, только днём прячущегося в теле обычного человека.
5. Славик. Живое
За полчаса до съёмки Славик подготовил площадку. Передвинул кровать с кованой спинкой в центр комнаты на втором этаже, натянул на матрас серую простыню на резинках. Поставил в углах две лампы, закрепил на штативе смартфон и gopro, подключил к планшету контроллер, проверил кадр. То, что нужно.
План был такой: доснять материал – и в отпуск. Хорош уже: десятый выезд за три года. Пора отдохнуть. От Кении, от Уганды. От мастеров куньязы. От литров сквирта. С каждого гонорара Славик откладывал: закидывал понемногу в банк в Эмиратах. Теперь всё, хорош. Уедет в Азию, во Вьетнам, ещё куда-нибудь, где тепло и дёшево. Фрукты, ром, чистое море. Никаких автоматчиков в конце улицы. Денег хватит надолго. Заказчики… ну что заказчики. Подождут.
Ткнул в пульт кондиционера, добавил мощности, на ЖК-дисплее всплыло слово МАХ. Из-под пластикового крыла потянуло гнилыми тряпками, внутри задребезжало, как гвоздей насыпали, – долго на таких ходах кондиционеру не протянуть, хорошо, если хватит охладить комнату перед съёмкой, хотя бы час без жары.
Без четверти семь Славик выглянул через жалюзи наружу – в дальнем конце улицы снова стоял армейский джип с пулемётом. Позади у заросшей лопухами стены двое пацанов лет семи пинали консервную банку, автоматчик в камуфляже передавал водителю косяк.
В семь к дому подъехал микроавтобус. За рулём сидел сам Иди. Из раздвижной двери вышли трое – парень и две девушки. Одна была похожа на сомалийку, тощая, с маленькой головой, с выступающей верхней челюстью. Вторая, красивая, высокая, очень тёмная, обритая налысо. У обеих губы контрастно отсвечивали розовой перламутровой помадой. Парень мало чем отличался от утренней добычи перепончатых подруг, только косичек у него не было и вместо баскетбольной майки – обтягивающая футболка.
Иди довёл тела до двери, постучал, дождался, когда Славик внутри нажмёт кнопку электрозамка, вернулся в машину и оттуда помахал рукой: развлекайся, мистер.
Трое поднялись на второй этаж. Три стакана с армейским амфетамином, разведённым в горячем апельсиновом соке, Славик поставил возле кровати, на ящик с игрушками. Сомалийка и парень вопросов не задавали – видно было, что не в первый раз. Выпили, начали раздеваться. Славик проверил кадр. Красивая стояла посередине комнаты, как будто ждала чего-то.
– Пей, – сказал Славик.
Она едва заметно повернула голову и полсекунды смотрела, как он возится внизу с камерой. Высокая, широкие плечи, сильная спина, мощные бёдра. Талия узкая, и скулы красиво поднимаются. Славик подошёл к кровати, взял с ящика стакан, поднёс ей.
– Пей.
Лысая была выше его на голову, и пальцы у неё были длинные, такие, что, обхвати она ими шею Славика, тут ему и конец, поминай как звали.
Она приняла из его рук стакан, выпила.
Амфетамин подействовал через десять минут.
Сомалийка трахала парня длинным двойным дилдо, пока лысая сидела у него на лице (Славик сделал зум на её зад и поснимал так минуты три). Другим концом дилдо сомалийка имитировала куньязу. Она уже кончила два раза и вот-вот готова была выплеснуть третий фонтан. Иди не обманул, воды было много.
Трое не замечали Славика, как львы в саванне не замечают джипов с туристами. Он включил второй смартфон, проверил сигнал с контроллера – схема работала, сигнал шёл через планшет на спутник, оттуда в облако. Вышел из комнаты, спустился на первый, постоял, прислушиваясь: тела наверху стонали, мерно стучала о стену спинка кровати. Обычный вечер в Восточной Африке.
Через чёрный ход Славик вышел из дома в узкий проулок. Дорожка утоптанной красной земли между домами, две канавы слева и справа, забитые пластиковыми бутылками и жухлыми листьями. Солнце уже село, в воздухе пахло горелым мясом, выхлопом и тлеющей мусорной кучей.
Чёрный седан такси перегораживал дорогу неподалёку от выхода из проулка. Когда Славик появился в просвете, водитель мигнул аварийкой. Славик пробрался между корпусом машины и стеной дома, пролез в щель двери, кинул на сиденье рюкзак с вещами.
– В аэропорт?
– По длинной дороге.
Водитель посмотрел в зеркало заднего вида – два мутных белых пятна в темноте – ни о чём не спросил, молча завёл двигатель, поехали.
В путеводителях по Африке пишут: не носите с собой крупные суммы денег, не пользуйтесь на улице дорогими телефонами и фотоаппаратами, не надевайте крупные украшения, не выходите из отеля после наступления темноты. Избегайте ночных дорог. Любой ценой избегайте ночных дорог. Нарушение правила может привести к последствиям, несовместимым с жизнью. В этой части мира слишком мало работающих светофоров. В этой части мира разумнее верить в удачу, чем полагаться на исправные тормоза.
Навстречу чёрному седану неслось разбитое кенийское шоссе: в кузовах грузовиков бились друг о друга баллоны со сжиженным газом, подлетали на колдобинах бензовозы, мусорные самосвалы выпускали облака пыли, песок мелкой дробью колотил по крыше и капоту. Тонны ржавого металла, сажа выхлопа, темнота и грохот.
Славик проверил картинку. Сигнал сбежавшего спутника был таким же разбитым, как шоссе, изображение на экране двоило, лагало, но мощности хватало, канал держался, запись шла, гигабайты живого укладывались цифровыми штабелями в массив защищённого сервера в Эмиратах.
Славик ждал финала – и дождался. Дверь в комнату вынесла обутая в армейский ботинок нога, шестеро в камуфляже без знаков различия раскидали по углам тела – парню с дилдо в анусе прилетело прикладом китайского калашникова в лицо – и потом money shot, ради чего он всё затеял. Непостижимая чёрная дыра калибра 9х19 посмотрела прямо в камеру и кончила в лицо Славика короткой вспышкой. Финал, оргазм, моментальная смерть, африканский шик. Гонорар можно умножать на два.
Когда изображение пропало, Славик выключил телефон, вынул симку и выбросил её в темноту кенийского шоссе.
6. Чёрная. Коворкинг
Если бы не окна во всю стену, здание коворкинга на окраине парка выглядело бы один в один как сортир при шашлычной на шоссе под Казанью, деревянная обшивка поверх типового каркаса из шлакоблока, матовая металлочерепица цвета сырой печени. А так, с окнами, пряничный домик из андерэйдж-нейро. На этом месте до Перехода была конюшня, за ней чёрный кованый забор и немного подальше смотровая над мостом, где сейчас ходят электрички. Со смотровой открывался вид на закат и на закатный Сити в облаке смога. Я вставила в один из скриптов воспоминание об этом месте. Это моя фишка, вставлять в скрипты свои воспоминания, реальные истории, чтобы потом незнакомые люди под них кончали.
Я была здесь с любовником, даже не любовником, так, случайным мужиком из тиндера. Был такой, тиндер. Мне нравилось, что у мужика кабриолет и усы, рисковое сочетание, но мне нравилось. Мы пили мартини из бумажных стаканчиков, потом я пошла под мост пописать, он за мной, хотел посмотреть, и я ему быстро подрочила, прямо там, пока писала, на корточках, задрав юбку, с трусами на лодыжках. Под мостом пахло мочой, мужик повернулся спиной к любителям закатного Сити и кончил за минуту. Я сначала расстроилась, а потом подумала, хорошо, что под мостом, а не в постели и не в кабриолете. Кабриолет был красивый. Закат был красивый. Мартини я не особенно люблю, с этим мужиком мы больше не встречались. Может, там и сейчас такое случается, но только уже не на закате, а по ночам, потому что на закате никому особо не подрочишь. Среднее время прибытия патрульных Комитета семь минут.
Сквозь окно коворкинга бликовала большая эспрессо-машина, как в настоящем баре. Над машиной висел ретропостер с первым послевоенным фем-президентом, слоган Vote Shulman и старая афиша Morgenshtern. Под потолком после Нового года остался моток белёсого дюралайта, снаружи над дверью мелкая надпись белым по чёрному, коворкинг. И логотип объединённых городских сервисов. Видишь такой, значит, можно смело заходить, внутри точно будет не меньше трёх камер наблюдения. Ну и семь минут, не забывай.
Открыла дверь, зашла.
Некрасиво постаревшая барная стойка из IKEA, кресла-мешки с пенокрошкой возле стены, у стойки рядом с эспрессо-машиной парень, с виду лет двадцать, может, двадцать пять, крупные тупые губы, тестостероновый прыщ на лбу, очки, на футболке надпись Cycling is my therapy. На стойке нейромаска, прошлогодняя модель, хорошая, только на групповых сценах немного лагает. Сейчас со скидкой можно купить. Возле бокового окна на барном стуле спиной ко мне ещё один, с виду постарше парня, стучит двумя пальцами по клавишам, спина грустным колесом, свитер с оленями.
Говорю губастому, привет, у вас компьютер свободный есть на час или два? Очень нужно, у меня ноут сломался.
Улыбается, смотрит как на идиотку. Ямки на щеках.
Переспрашивает, в каком смысле компьютер?
Как будто я шприц с героином прошу. Компьютер, любой, мне текст дописать и отправить. Можно планшет.
Говорит, у нас нет гостевых. Не по санитарному протоколу. Бесконтакт же.
Это прекрасно, хорошо, я тоже за бесконтакт, слава протоколу. Но, может быть, на пару часов что-нибудь есть? У меня все сломалось, если текст не отправлю, будет нечем за квартиру платить и есть будет нечего. И потрахаться будет негде, но этого я не сказала.
Улыбается. Ямки. Плечи.
Говорю, ладно. Кофе можно хотя бы?
Берёт бумажный стаканчик и чёрный маркер.
Стоп, давай без этого, хорошо?
Смотрит. Не понимает. Мне, говорит, надо имя написать.
Поставь точку. Не надо имя. Просто точку.
Он погремел кофемолкой, постучал рожком, погудел машиной, протянул мне картонный стаканчик с чёрной точкой на боку. Я села в кресло-мешок с пенокрошкой под постером Morgenshtern.
Спрашивает, что-нибудь ещё хотите?
Я сказала, да, конечно. В первую очередь дом у моря и собаку. Это самое главное. Ещё было бы неплохо кофе нормальный, а то твой жуткая дрянь, просто жижа бурая.
Говорит, знаю, но нам такой привозят. Я здесь просто работаю. Вы же тоже где-то работаете.
Конечно, говорю, я где-то работаю. Morgenshtern, видишь? Я придумала. Не смотри так. Скрипты для него пишу. Порно, если по-старому. Решаю, как там всё у вас будет, при нейроконтакте. На каком диване ты будешь и с кем, что на вас будет надето, сколько раз за сеанс ты кончишь. Я повелительница твоей эрекции, твоего пещеристого тела, госпожа бартолиновых желёз, сверхъестественное кольцо на твоём члене, межгалактический вуманайзер на твоём клиторе, если вдруг окажется, что у тебя клитор. Богиня нейроконтакта. Но сейчас мне нужен работающий компьютер. Не веришь, я понимаю. Я сама не всегда верю, особенно за два часа до фидбэк-сессии.
Улыбается, говорит, кажется, вы нервничаете.
Кто, я? Ну да. Раз уж ты спросил. Потому что, видишь ли, я тебе солгала. Я не настоящая богиня. Ну, может быть, из младшей группы. Повелительница умершей клавиатуры. Надо мной есть совет приёмки, вот они точно боги. У них там исследования, статистика, счётчик уровня дофамина, маркетинговые планы, Morgenshtern, куда они потом всё это загружают, а он тебе выдаёт. Совет точно знает, сколько секса тебе продать, какого и с кем. Если никто не будет покупать совокупления на яхте, я не буду писать сцены совокуплений на яхте. Если в трендах поднимутся овцы, вы вместе с Morgenshtern’ом будете трахать овец, пусть юристы решают с защитниками животных, не моя проблема. Таких, как я, вообще не спрашивают. Мне просто нужно доделать и отправить скрипт, получить немного денег и заплатить завтра за квартиру. Квартира так себе, дрянь, стандартный пенал, но там отличная кровать, я из-за неё эту дыру и выбрала. Вторую такую за те деньги не найти. Дай ноут, а? Любой. Да, я нервничаю.
Жаль ему, говорит.
Разводит руками. Кажется, не врёт.
Ещё, кажется, я вспомнила, что мне напоминает этот коворкинг. Я была в похожем месте, давно, ещё до Перехода. Я и эту историю вставила в скрипт, но приёмка завернула, пришлось переделывать.
7. Инженер. Прототип
Деревянный сарай на краю парка, тропа из каменной крошки, чёрная лужа у входа. Мост через реку грохочет, трясётся, иногда гудит: шестиполосная автострада, рельсы, электричка каждые две минуты. Жидкий кофе. Ни одного посетителя. Последнее место в городе, где к Сети можно подключиться через VPN.
Будет не хватать этой дыры, когда они прогорят и «Старбакс» возьмёт сарай в долгосрочную аренду.
Шейх написал в сикрет: первые деньги – в конце недели.
Вовремя. Прототип готов, осталось допилить код, допаять схемы для второй и третьей маски, и можно начинать. Щелчки, вспышки, присутствие.
Я назвал устройство Ovum. Яйцеклетка.
Хотел смонтировать излучатели внутри старого мотошлема, но не нашёл подходящего. Сделал внешнюю оболочку из обрезков пластика: старых вёдер, тазов, канистр. Прототип вписался в форму овала, божества, яйца. Влез туда головой, сфоткал сбоку, вслепую: огромное смазанное белое пятно. Начало всего. Я сразу решил: так и будет называться. Яйцеклетка. Ovum.
Деньги – в конце недели.
Осталось найти добровольцев. Шейх говорил, пришлёт своего, сталкера, охотника за живым. Будут интересные логи, когда яйцо взломает защиту и доберётся до середины луковицы через слои визуальной памяти.
Нужен ещё один.
Вариантов немного. Можно по объявлению, типа парня за стойкой. Дрочер, скейтер, юзер. Маска предпоследней модели, кнопка форсаж-режима на изоленте, ремешок растянут от частого использования. Вещи хранит в подсобке и спит прямо здесь, в сарае, на старом икеевском диване. В детстве угорал по нейроснаффу: гонял смерти в POV-режиме, вселялся в джихади под стёртым в пыль Алеппо, в пожилого саба, удавленного молодым домом-любовником во время оргии. Замедленная речь, переспрашивает, глаза слезятся. Они все такие, других по объявлению не найти.
Можно взять отработанного базового: осколок чистого бессознательного. Никаких личных границ, животная агрессия.
Плохие варианты, оба.
Видел утром патруль возле дома. Скорее всего, совпадение, но к чёрту такие совпадения. Включили мигалку, медленный строб, редкие вспышки синего света. Я стоял рядом с мусорными баками, в кармане паспорт, в другом кармане ключи, кнопочный телефон, как у дворников, киллеров, курьеров. Жёлтый биоразлагаемый мешок с завязками, в мешке картофельная кожура, обрезки проводов, куски печатных плат. Если я в ориентировках, они должны были заметить. Подождал. Сделал вид, что прикуриваю. Уехали.
В Бутовском лесу долго сохнет после дождя, несколько метров глины, если копать вглубь. Налипает на штаны, не отстираешь. Надо было переодеться. Замаскироваться, слиться с пейзажем.
В сарае хлопает входная дверь, звенит китайская игрушка над дверью, шесть стальных трубок на толстой нитке, разделённых фанерной плашкой. Отвратительный дребезжащий звук, хуже только местный кофе.
Женский голос.
Не оборачиваться. Молчать, сидеть. Закрывать лицо рукой.
8. Чёрная. Зеркальные нейроны
«Уровень допуска: 18+, обладатель ежемесячной подписки.
Жанр: погружающая нейросимуляция.
Серия: «Тайные желания».
Локация: Ретропространство для группового подключения (коворкинг), тип: «Интернет-кафе».
Стимуляция обонятельного центра: запах пластика, пота, нагретой пыли, подгоревшего масла и специй из индийского кафе в соседнем подъезде, нота табачного дыма по запросу пользователя, нота мочи по запросу пользователя.
Звуковой фон: пощёлкивание клавиатуры, гул источников бесперебойного питания, ламп дневного света, кишечная перистальтика.
Сеттинг: светлое просторное помещение, напоминающее процедурную, с большими матовыми окнами по одной из стен. Три другие стены покрыты панелями из белого отражающего пластика. Наборный подвесной потолок из квадратных блоков. Вдоль помещения – одинаковые светло-серые пластиковые столы в пять рядов, по три в ряд. На каждом столе – два стандартных рабочих места, клавиатура и монитор. За разными столами – девять мужских нейропроекций. Спортивная и облегающая одежда подчёркивает атлетическое сложение: камера наводит фокус на дельтоиды, трапециевидные мышцы, медиальные головки трицепсов, короткие стрижки, татуировки, металлические браслеты на запястьях.
За крайним угловым столом – нейропроекция клиента.
Ситуационный костюм клиента: часть офисного ретрокостюма, серые шерстяные брюки и жилетка от тройки поверх белой рубашки с закатанными до локтя рукавами. На правой руке над запястьем – татуировка сердца, пронзённого кинжалом. Лицо из библиотеки Morgenshtern, этническая идентичность по запросу пользователя, биологический возраст по запросу пользователя.
Переход через затемнение.
Крупным кадром – экран смартфона, интерфейс программы-мессенджера, всплывающие окна с сообщениями.
…что на тебе надето?
…на тебя кто-нибудь смотрит?
…хочу, чтобы ты потрогал себя
…хочу, чтобы ты сейчас кончил
Камера от лица клиента переходит на клавиатуру: руки клиента набирают в строке браузера адрес порносайта. Переход, на экране монитора скроллится лента с превью двумерных непогружающих порнороликов. Свободный выбор, клик.
<Разместите нормативное предписание здесь>
<Текст предписания>
«Все модели-нейропроекции в предложенной симуляции созданы с использованием обезличенных данных, любое сходство с физическими лицами – субъектами права является случайным и непреднамеренным. Авторы программы предупреждают: сексуальное взаимодействие с любыми физическими лицами – субъектами права возможно только после заключения формализованного согласия. Нарушение этого правила влечёт наказание в соответствии с действующим законодательством. Нажмите „Принять“, чтобы продолжить».
<Текст предписания завершён>
Необходимый элемент: интерактивный блок «Принять». Активация блока возвращает клиента в поток сцены.
Камера показывает выбранный клиентом ролик. Сцена группового секса: фрагменты тел, ритмичные движения, эякуляция крупным кадром.
Камера поворачивается к стене, поверхность стены отражает нейропроекцию клиента: правая рука поднимается от клавиатуры, тянется вниз под крышку стола, к промежности, к молнии на серых шерстяных брюках.
Крупный план: лицо нейропроекции клиента, приоткрытые губы, тяжёлое и быстрое поверхностное дыхание, переходящее в короткий стон.
Пауза, тишина (полторы секунды).
Общий план помещения: мужчины за столами медленно оборачиваются в сторону камеры, смотрят в объектив. Один из них, тот, кто сидит ближе, улыбается (крупные ровные зубы, ямки на покрытых трёхдневной щетиной щеках), произносит в камеру: ну привет, красавчик».
Я застала последнее интернет-кафе, они потом исчезли, стали никому не нужны. Это было давно, за много лет до Перехода, до войны и даже до Эпидемии. Никаких протоколов социального дистанцирования ещё не придумали, не висели повсюду диспенсеры с санитайзером, там даже убирались не часто, одежда липла к столам, пальцы липли к клавиатуре, поверхности были залиты колой, спермой, сладким соком, всем сразу. Историю посещений в таких местах не вели. Я за этим туда и ходила, потеряться среди дрочеров и геймеров.
Переписывалась оттуда с мальчиком. Я могла делать это откуда угодно, но мне нравилось оттуда. Это было как смотреть порно с телефона в метро в час пик, как мокрый поцелуй в вонючем туннеле под Курским вокзалом. Набирала ему на липкой клавиатуре: ты красивый, хочу тебя трахнуть.
Мне нравилось, как он стонет, когда я сажусь ему на лицо. Он просил придушить его немного, он так говорил, придуши меня немного, а я не сдерживалась особо, душила его всерьёз, он выныривал из-под меня, набирал воздуха, у него слёзы текли из глаз. Я брала его за волосы, тогда все так носили, выбритый затылок, а спереди длинно, ему не шло, зато мне было удобно, снова садилась ему на лицо, он стонал из-под меня, весна, май, липкие листочки, как залитые колой, спермой, сладким соком, всем сразу. У него обгорела шея под городским солнцем, красное ожерелье обожжённой кожи. Как на головке члена. Я писала ему, ты похож на гигантский член. Я писала ему, я вижу, как на тебя смотрят, мужчины, женщины, все. Ты похож на гигантский член. Ты красивый. Хочу тебя трахнуть. Хочу сесть тебе на лицо. Ничего больше не хочу.
Из индийского ресторана в соседнем подъезде пахло куркумой, возле круглого павильона метро пахло мочой, там жил бездомный, спал за ремонтной оградой, днём просил мелочь, вечером его забирали менты, потом отпускали, и он возвращался за ограду, потом менты перестали его забирать. Бездомный исчез, мальчик тоже, провалился в пустоту, во время.
Студийные из совета приёмки почитали, обсудили, попросили всё переделать. Проекции недостаточно идеальные. Не хватает wow-эффекта. Люди с Wi-Fi-чипами в шее никогда не поймут, что такое интернет-кафе. Я переделала, и переделывала ещё пять раз, пока меня не вызвала генеральная лично. Спросила, ты вообще понимаешь, как работает порно? Конечно, я ей ответила, что тут сложного-то? Она сказала, глупости какие. Сказала, запомни, а лучше запиши. Каждый клиент и каждая клиентесса, любая женщина, любой мужчина, задроты, officière, богатые, бедные, старые, молодые, неважно какие, хотят одного, стать объектом. Куклой, куском мяса, кем бы он или она ни были. Оказаться в эпизоде gang bang, под доминантной альфой, с его членом внутри, с головой у неё между ног. Это закон природы, так устроен мозг, так работает возбуждение, зеркальные нейроны, эмпатия, чем жёстче сцена, тем больше гормонов в крови. Это главная ловушка. Всё остальное просто побочный продукт цензуры каналов и местного законодательства. Поэтому делать будем, как я скажу, никакой романтики, только порево, групповые эпизоды. Ты записала?
Я сказала, да, я записала.
9. Диана. Легче кевлара
Что бы ни стало последней каплей – урезанный бюджет на спецоперации, досье Шейха, выросшее на ещё одну папку с фотографиями тел, точка в календаре, отметившая три года наблюдений за апартаментами в Бурдж-Халифе через объектив дрона, – в сентябре Диана решила действовать в одиночку. Нет достаточных доказательств, значит, она сама станет доказательством, превратится в наживку, в нелегальный живой товар. Выманит Шейха из апартаментов на восьмидесятом этаже – и покончит с ним навсегда.
Она взяла недельный отпуск, построила маршрут: в Стамбульскую буферную зону, оттуда в Касабланку, из Касабланки в Марракеш и, наконец, в Дубай. Оторваться от наблюдения Диана рассчитывала уже в Стамбуле, а превратиться в бесправное тело и влиться в поток человеческого трафика – в одном из риадов Марракеша, перевалочном пункте для живого товара.
Ночной аэропорт Касабланки выглядел бесконечным грязным ангаром – ворота в старый мир. Патриархат в Африке не дрогнул, Переход остался новостью в ленте новостей с других континентов.
На полу у колонны в полупустом зале ожидания сидели женщины в чёрных бурках, похожие на пухлые мешки с затянутыми плотной сеткой прорезями для глаз. Вокруг по периметру стояли шестеро мужчин. Под лёгкой тканью белых джалабий просвечивали нижние рубашки с короткими рукавами. Если редкий ночной пассажир подходил слишком близко, один из мужчин делал шаг ему навстречу, вытягивал руку ладонью вперёд, охранял собственность, как овчарка стадо овец.
На стальных креслах ждали рейса в Киншасу двенадцать монахинь-кармелиток: рядом с женщинами в бурках их чёрные рясы выглядели нарядами нейропроекций из последнего апдейта Morgenshtern.
В Марракеше Диана отстояла в аэропорту две очереди: одну на паспортный контроль и вторую на таможню, где получила багаж – чёрный чемодан, как будто тоже одетый в бурку.
Такси из аэропорта – китайская реплика лондонского кэба – жёстко лупило разбитой подвеской по ухабам дороги. Из треснувшей поперёк обшивки сиденья торчал жёлтый поролон, ремень безопасности с одной стороны был обрезан. Ехали вдоль мусорных обочин, по красной пустыне, утыканной чахлыми пальмами. Татуировку Сестёр – крошечную розовую букву А. на шее – Диана закрыла розовым шарфом. Таксист-бербер поглядывал в зеркало заднего вида, раздевал её жирным взглядом, причмокивал губами, сосал невидимый леденец.
Остановились на улице рядом с рынком: возле повозки с бледно-зелёными кочанами капусты ишак бил себя хвостом по выступающим рёбрам, отгонял мух. Берберы в горных деревнях Атласа пользовали ослиц – конечно, она знала об этом, и таксист об этом знал.
Возле красных стен медины на устланной кусками картона дорожной пыли сидели и лежали люди. Рваная одежда, розовые лишайные пятна на голых головах. Диана свернула в узкий проход между домами, нашла дверь. Вывески не было, только зелёный ромб с логотипом туристического сайта и надписью по-арабски. Высокий пухлый парень с волосатой грудью в разрезе глубоко расстёгнутой рубашки написал ей на клочке бумаги цену, накинул сверху две сотни дирхамов. Заплатила молча. Пухлый проводил её в номер, крошечную комнату с двумя окнами: одно на улицу, второе в узкий, выложенный зелёной и синей плиткой колодец риада с пересохшим фонтанчиком и пальмами в горшках. Постоял в проёме резной двери, дождался ещё пятидесяти дирхамов. Она будет платить за каждый шаг. Пухлый хотя бы не причмокивал, как таксист, таким нужны только деньги, с ними проще.
Когда парень ушёл, закинула на кровать чемодан, посмотрела на себя в зеркало: розовый обтягивающий топ, узкие джинсы, белые кроссовки, как будто приехала сюда прямиком из столичного кафе, – затем достала из чемодана тяжёлый объёмный свёрток. Сорвала упаковку и разложила на покрывале чёрный никаб, пустой и чужой, снятая с мертвеца кожа.
Officière Комитета Сестёр, защитница справедливости, фурия Перехода – этой оболочке пришла пора исчезнуть, как устаревшему контейнеру Morgenshtern’а.
Она проверила дверь, подошла к окну на улицу – через узкий переулок в красно-коричневой стене дома за открытыми ставнями виднелась комната с трёхъярусной кроватью. На среднем ярусе вровень с подоконником спал, вытянув в окно босую ногу, человек. Нога была толстой и жёлтой, масляно поблёскивала. Диана закрыла ставни, сняла джинсы и топ, надела на бельё абайю, начала повязывать никаб. С улицы раздавались мужские голоса, они спорили о чём-то по-арабски, сперва двое, затем к ним присоединились ещё двое – все четверо громко говорили, сразу, наперебой.
Дома камеры и дроны уже передавали бы картинку с улицы на мониторы Комитета, фиксировали нарушение режима. Через семь минут патруль Сестёр проверял бы у всех четверых ДНК-паспорта.
Прошёл, медленно и грузно, человек в коридоре – постоял с минуту возле двери в её номер, снова тяжело заскрипел полом и глухо пошагал вниз по чугунной лестнице.
Единственная часть её плана, изначально ей не до конца понятная, – как она будет выглядеть в этом? Как чёрный мешок? Как два мешка, поставленные один на другой? Почти неуместный вопрос, учитывая риски и возможный исход миссии. Она, конечно, примеряла это дома, но там всё было не всерьёз, так, игра с переодеваниями.
Диана закончила с никабом, отступила на два шага от зеркала, осмотрела себя в полный рост.
Жёлтая рама из верблюжьей кости. Жестяное кружево под старое серебро. Тусклое стекло с потёртой амальгамой. Чёрная абайя. Чёрный никаб закрывает лицо. Узкая прорезь для глаз. Чёрная фигура без индивидуальных черт, непроницаемая, не привлекающая внимания. Призрак. Тень человека. Объект, вещь. Чья-то собственность.
Ни один патруль Комитета, ни один дрон не защитил бы её лучше, чем эта чёрная ткань. Прочнее броневой стали, легче кевлара.
Мужские голоса под окном устремились прочь и долго ещё перекрикивали друг друга, растворяясь постепенно в ровном гуле медины.
10. Чёрная. Ретропластик
Кофе в бумажном стаканчике с чёрной точкой остывал, дедлайн наваливался бэд-трипом, я пролетала мимо денег. На премию за июльский апдейт алкаш из приёмки купил новую тачку, но я не в доле, мне платят только за утверждённый скрипт. Я знала, что произойдёт дальше. Генеральная посмотрит на часы, сожмёт рот сфинктером, продакшен-зануда напишет обоснование, почему без скрипта они не успеют запустить серию, моё имя вычеркнут из титров и гонорарной таблицы, студия скормит мои тексты нейронке, через неделю она начнёт писать так, что не отличишь. Нейронка не будет, конечно, вставлять истории из прошлой жизни, но их всё равно постоянно заворачивают. Разницы никто не заметит. Домик у моря вспыхнет от брошенной спички, от короткого замыкания в блоке питания старого ноута, растворится в тумане несбывшегося будущего. Я останусь заложницей съёмной квартиры-пенала и чужой кровати под нелепой хрустальной люстрой.
Неделю назад мне предлагали писать почтовые рассылки для стирального порошка, я не стала отвечать, решила, пока всё не так плохо. Сейчас думаю, зря отказалась. Считаю в уме, сколько там осталось, на карточке. На что я рассчитывала. На что я рассчитывала.
Человек в свитере с оленями на барном стуле возле бокового окна, безымянный свидетель моей неудачи, я обязательно вставлю тебя в следующий скрипт, если, конечно, напишу свой следующий скрипт, и ты станешь одной из моих проекций, безымянным участником оргии, или, если очень повезёт, вариантом Morgenshtern’а из новой серии Жадных глоток пустыни. Ты уже прописался в моей голове, твои данные и внешние детали зарегистрированы и внесены в каталог персонажей, твой старый свитер под стать потёртой мебели из IKEA, локоть на столе, лицо в левой ладони. Я вижу из-за твоего плеча ноут, антикварный белый макбук, ретропластик, такие не делают уже лет пятьдесят, где ты его взял? Есть ребята, я их знаю, отдадут за этот хлам больше, чем я не получу завтра. На твоих ногах рыжие стоптанные тимберы, третий или четвёртый сезон, подошва скошена, каблук стёсан наполовину. Твои джинсы снизу забрызганы грязью, грязь старая, засохшая, последний раз дождь шёл неделю назад, в городе сухо и пыльно, хотя на Тёмных территориях грязи хватает в любую погоду. Я мысленно произношу эти слова, останавливаюсь и переспрашиваю себя, что? Тёмные территории? Ну да, Тёмные территории, что такого, может, ты из надзора, или мусорщик, или вообще такой же, как я, из наших, из кастинг-группы, на пожизненной удалёнке, ездишь в командировки раз в месяц, а так, ну, сидишь в коворкинге, пьёшь жидкий кофе, мало ли. Может, ты из тех, кто грустит по временам до Перехода, по запахам опенспейса, по звукам из желудка соседа, переваривающего корпоративный обед, всем привет, всем пока, всем хороших выходных, немного порно вечером в пятницу за счёт компании.
Мне всегда нравилась мысль, что я пишу для кого-то вроде Morgenshtern’а, для идеального создания, тысячеликого героя, но это ложь, это не так, на самом деле вся индустрия работает на таких вот постаревших ботаников в стоптанных тимберах, это грустно, но это правда, а Morgenshtern не существует в реальности и ни за что не платит. В этом главная проблема, Morgenshtern ни за что не платит.
Был у меня дружок, давно, в тёмные годы, между Эпидемией и Переходом. Инженер, биотехнолог, нейрохакер, ботаник, кем он только не был. Тоже носил стоптанные ботинки и грязные штаны, всегда, в любую погоду. Мне казалось тогда, это его главный недостаток, может быть даже единственный, можно не обращать внимания. Побочный эффект походки, он подкидывал ноги на ходу, как будто ему пятки жгло или как будто боялся прилипнуть к грязи или асфальту, и грязь подлетала в такт моторике, липла к штанам. Тоже любил ретропластик, старые ноуты, часы, отсчитывавшие древнее время, пожелтевшую посуду, винтажную мебель из IKEA. Это была его идея фикс, пользоваться только вещами старше двадцати лет. Он говорил, это как двигаться назад во времени, потому что можно вперёд, а можно назад, и это равнозначно, одно не хуже и не лучше другого. Говорил, за двадцать лет жизнь обновляется, радикальный дизайн становится ископаемым повседневности, маркером антропоценного слоя, на вещи старше двадцати лет люди оборачиваются на улице. Эти предметы, говорил, вызывают приятную грусть, сентиментальную tristesse, двадцать лет назад люди именно так представляли себе идеальный быт, идеальную жизнь, готовились состариться в этом антураже, но не сбылось, осталась только память, а всё неудобное, острые углы и залипающие кнопки, всё забылось, растворилось в прошлом.
Двадцать лет назад, во время большого локдауна, мы с ним сделали первое нейро для первого прототипа Morgenshtern. Его самый большой заказ за всю жизнь и, кажется, последний. Студийные тогда на него сами вышли, кто-то из знакомых посоветовал. Другой бы озолотился, но не мой дружок, я иногда думала, он вообще не понимает, что такое деньги и для чего они нужны.
Он перепаял на кухне списанный из больницы транскраниальный стимулятор, усилил излучатели и написал софт для декодера, так он мне объяснил, звучало одновременно просто и непонятно, я не вдавалась в подробности, меня беспокоила нейродостоверность переживаний. Чтобы оргазм был похож на настоящий, если по-старому. Первый нормальный трек получилось записать после двадцатого дубля. Мы закрылись на три недели ото всех в его квартире рядом с тремя вокзалами, на Спасской, не выходили дальше мусорных баков, это было просто, тогда весь город не выходил, кроме курьеров. Трахались с клеммами на голове, записывали альфа-волны, или что там. У нас сгорала еда на плите, погибали кастрюли и сковородки, кофе остывал и покрывался плёнкой. Первый раз в жизни трахалась ради науки, мне понравилось, сохраняли всё на обычный HD-диск.
До нас никто не называл передачу декодированных записанных эмоций через переделанный транскраниальный стимулятор словом «нейро». И слова «ретропластик» не было. Я придумала. Файл с треками наших оргазмов я переименовала в morgenshtern, в шутку, а студийным понравилось.
Все слова придумала я, как обычно. Кроме слова базовые. Их так стали называть после войны и Перехода, остатки раздолбанной патриархальной армии, орков, военных преступников, убийц, любого с доказанным эпизодом секса без авторизованного согласия. Базовые, потому что их сбросили к базовым настройкам, выселили из городов в резервации, на Тёмные территории, без электричества и водопровода. Их, базовых, потом начали использовать как сердечники для нейро, записывали работу мозга во время оргазмов под сильными стимуляторами, упаковывали запись в симуляцию, продавали по подписке. Стопроцентная достоверность переживаний. Обычное порно, если по-старому, исчезло с рынка на второй месяц продаж.
Ретропластик я потом возненавидела, особенно старую посуду.
Грязь на штанах ему прощала до последнего, а жёлтые пластиковые тарелки нет. Орала, выброси это дерьмо, мерзость, видеть не могу, выбирай, я или они.
Он не мог выбрать, и я выбрала сама, ушла от него и ни о чём не пожалела, ни разу.
Я слышала потом, через несколько лет, что со студии его выгнали, и все права на Morgenshtern’а он потерял, не удивилась ни капли тогда.
Я смотрю на парня в свитере с оленями, я думаю, вот будет номер, если он сейчас обернётся.
А он, а он убирает от лица левую руку и медленно поворачивается ко мне, как будто это режиссёрский приём, как будто в скрипте написано усилить драму, и её усиливают. Как будто разряд в мозг через нейромаску, я вижу его лицо, он улыбается, делает вот так рукой и говорит, привет, я тебя сразу заметил, но нужно было кое-что закончить, дедлайн, сама понимаешь.
Дедлайн у него.
Говорю, ну привет.
11. Инженер. Активация резервной копии
В сарае хлопает входная дверь и сквозь отвратительный перезвон китайской игрушки звучит женский голос.
Я узнал её со второй фразы. Сколько лет прошло, двадцать?
Чёрная Точка.
Двадцать лет назад она не любила своё имя. Запрещала мне его произносить. У нас была игра: никаких имён. Про себя я называл её Чёрная. Чёрная Точка.
Она носила всегда одно и то же: чёрное, оверсайз, с рваными краями. Пряталась в слоях обманок. Исчезала, уходила в чёрную точку.
Я записывал её на телефон, айпад, gopro. На всё, что могло записывать. Терабайты Чёрной Точки.
Она закрывалась от объектива. Пряталась, уворачивалась. Зачем, убери, не надо.
Я говорил: ты же всё равно рано или поздно уйдёшь, тебе надоест эта игра, а как мне работать без материала? Злилась: тебе это от меня нужно? Материал? Да, говорил ей, конечно. Это. Ты потом поймёшь, позже, когда меня уже не будет, когда ничего не будет, потерпи. Она швыряла в меня посуду, подушки, вибратор.
Я хорошо помню день, когда мы расстались.
Мы не виделись неделю. Она вернулась из Турции, с побережья, там сейчас буферная зона, а тогда ничего такого ещё не было, просто курорт, отели. Открыла дверь своим ключом, повесила его в прихожей на крючок для одежды, вошла на кухню, села напротив меня. Длинная чёрная юбка, чёрные конверсы, тонкая серебряная цепочка вокруг щиколотки.
Я сразу понял, как только увидел эту цепочку: всё произойдёт сегодня, сейчас. Ещё минут десять, пятнадцать, полчаса – щёлкнет замок, она спустится вниз, и версия реальности, где мы вместе, завершится, схлопнется, отключится от сервера.
– Что это?
– Где? А, это.
Я ещё держал перед собой камеру, но для неё уже не существовал.
– Выключи, – сказала она.
– Почему?
– Потому что. Я ухожу.
Я спросил её:
– Белая полоска от купальника? На косточке, сбоку? Там, где кожа не загорела? Осталась у тебя такая?
Я думал об этой полоске, когда она была в Турции, когда сидела на чужом лице, застёгивала вокруг щиколотки цепочку – купила на деревенском базаре, или он ей купил, или они вместе, когда поехали в город. Я представлял эту полоску, как она светится на её коже в сумерках спальни, на чёрном постельном белье. Как стрелка дорожного указателя – вниз и ещё раз вниз, между бёдер. Идеальный раздражитель, портал в чистую эмоцию. Она улыбнулась.
– Да, осталась.
Я выключил камеру.
– Спасибо.
– За что?
– За три недели взаперти с тобой в этой квартире, за терабайты видео на облаке. За то, что теперь от тебя останется только память, структура синапсов, несколько часов архивных записей. За возможность оживить эти воспоминания, вытащить их из моей головы, получить полный контроль над своим прошлым, над твоим прошлым. Активировать резервную копию. Откатить назад – до этой серебряной цепочки. Доказать, что во времени можно двигаться в двух направлениях: можно вперёд, а можно назад, и это равнозначно. Одно не хуже и не лучше другого.
Ничего из этого я ей не сказал.
Ответил: хоть поработаю спокойно, закрою контракт.
Она ушла, её ключ остался висеть в прихожей.
Год спустя я переделал транскраниальный излучатель больничного стимулятора – теперь он был размером с сигаретную пачку и помещался в обычную VR-маску. Декодер нейроволн занимал ещё меньше места, но я заменил его Wi-Fi-модулем: модуль не так сильно грелся, а вместо декодера я подключил ноут, получилось мощнее и быстрее. Клеммы я укрепил на лямке ремня и в верхней части поролонового бортика маски. Чтобы совместить стимуляцию с видеорядом, мне понадобилось две ночи и бесплатная программа для видеомонтажа.
Технически невозможно помнить тот день лучше, чем помню его я.
Я закончил монтировать видео под утро.
Разогрел лапшу в пластиковом контейнере, перелил в чашку, выпил.
Надвинул на глаза маску – она выглядела как обычная маска виртуальной реальности, корпус из дешёвого пластика, эластичный ремешок, два разъёма – для питания и для карты памяти. Вся разница была только в клеммах.
Запустил трек стимуляции.
Щелчок, радужная рябь, как в сломанном сканере.
Чёрная Точка входит в моё сознание, как тогда на мою кухню, садится напротив.
Я вынырнул оттуда через час – сбил с себя маску, сидел, дышал ртом, ждал, когда успокоится пульс. Часы на руке пищали, горели красным ещё пять минут. Потом – жёлтым, потом зелёным. Сперма засыхала на животе, стягивала кожу. Изнанка маски светилась на грязном полу, Чёрная Точка кончала внутри маски, белел след от купальника у неё на косточке, в кухне пахло растворимой лапшой, за окном низкие облака висели над чёрной крышей банка на проспекте, сквозь дыры в облаках даже было видно солнце, несколько розоватых лучей.
Я пошёл в душ, стоял под водой, орал в стену.
Я сделал это. Сделал. Контроль над прошлым. Вот он.
Но были, конечно, нюансы.
12. Славик.
Шариат-эфир
Кафе на нулевом уровне «Дубай-молла» похоже на заблудившуюся в пространстве вертолётную площадку – круглое возвышение посреди огромного торгового центра, вместилища всей роскоши мира.
Из-за столика кафе Славик видит женщин в никабах, они текут вдоль молла живой чёрной рекой, по двое, по трое, семьями: впереди мужчина в белой джалабии, затем дети в разноцветной одежде, позади них – женщины в чёрном.
Они ходят по моллу весь день, с раннего утра. Если прикрыть глаза и посмотреть сквозь ресницы, витрины бутиков сольются в неразличимый песочный фон, а стеклянный потолок будет не отличить от выгоревшего аравийского неба – и тогда медленно и неостановимо плывущие по бесконечному моллу женщины станут похожи на чёрные клубы над горящими нефтяными полями в провинции Дайр-эз-Заур, на чёрные флаги над Алеппо, на дым из труб мобильных крематориев под Ростовом.
Женщины в чёрном идут от дверей к дверям, соединяют нитью чёрной реки парфюмерные бутики и салоны нижнего белья, ювелирные магазины и косметические корнеры. Это их главная работа: примерять, присматриваться, пробовать, покупать, платить – посредницы между деньгами и товаром, деньгами и нефтью, ради них и для них существует этот молл, этот город, это государство, эта часть вселенной.
Копеечная кнопочная «Нокия» на столике дёргается вибросигналом. Славик читает СМС: «Человек придёт через 5».
Через пять значит через пять.
На микрокарте в кармане Славика – ключ доступа к облаку, где хранится восемь часов живого, 3D-секс с настоящими телами, ни в одном бутике «Дубай-молла» такого не найдёшь. Человек придёт через пять – и отведёт Славика к покупателю. Славик передаст ключ, покупатель законнектится в облако, проверит качество товара, подтвердит транзакцию, и всё закончится (в Тай отсюда, прямым рейсом, на следующий день), а вечером Славика привезут в отель, где его будет ждать настоящая женщина. Здесь так принято благодарить за работу, Славик не возражает. В прошлый раз была беженка из Таджикистана, говорила по-русски, они так и проговорили до трёх ночи – рассказала ему всю свою жизнь, потом он заснул.
На панорамном экране над стойкой кафе идёт прямая трансляция: квадратная площадь перед мечетью, пальмы, толпа между пальмами, в центре площади – сколоченная из брёвен конструкция, похожая на плотницкие козлы. Рядом с козлами высокий человек в чёрном балахоне с кривой саблей в руках, сабля выглядит NFT-артефактом из компьютерной игры. К козлам привязан другой человек, замотанный в белое покрывало, правая рука выпростана наружу и лежит на деревянной колоде. Человек в белом часто и глубоко дышит – панорамный экран хорошо передаёт игру теней на ткани. Через несколько секунд человек в чёрном исполнит в прямом эфире приговор шариатского суда – отрубит человеку в белом правую руку.
Нейро в Эмиратах под запретом. В Дубае не встретить яркие постеры и фирменные магазины Morgenshtern. Согласно законам шариата, смотреть нейро, испытывать чужие эмоции, чужое возбуждение и записанный оргазм – колдовство. За колдовство рубят не руки, а головы, обезглавленные тела распинают на косых деревянных крестах и выставляют на площадях в назидание другим. Вместо нейро в Эмиратах используют живых людей – это можно. Самолёты с телами прилетают на вечеринки шейхов. Десятки, сотни тел. Реальность в Эмиратах сделана из мяса и костей – и пахнет нефтью.
Живое в Эмиратах тоже вне закона, но с ним не так строго, как с нейро. За содержимое облачного диска Славик рискует получить триста ударов плетью, их могут растянуть на полгода или на год, смотря как быстро будут заживать раны. Всё ради того, чтобы полторы сотни анонимных пользователей в Берлине, Сиднее, Токио и Нью-Йорке могли ускользнуть ненадолго от всевидящих дронов Комитета Сестёр и подрочить на что-то кроме Morgenshtern’а со встроенным нормативным предписанием о согласии. Ради удовольствия этих пользователей Славик месяцами гоняет по Африке, ищет в барах тела, привозит их в дома на окраинах, куда не забредают туристы и где мало полиции, поит их армейским амфетамином, разведённым в горячем апельсиновом соке, и записывает на 3D-камеру часы живого под лай собачьих стай на улице и гул вонючего кондиционера в углу.
Через два столика от Славика сидит мужчина в похожей на простыню белой джалабии, как из парилки вышел. Перед ним четыре смартфона башенкой, он по очереди проверяет каждый. Проходит минута, две, мужчина поднимает от смартфонов покрытую платком-гутрой голову, отодвигает чашку с недопитым капучино, поднимается из-за столика, идёт к лесенке, спускающейся с вертолётной площадки кафе. Проходя мимо Славика, трижды похлопывает его по плечу, быстро и незаметно – просторная джалабия скрывает движения. Человек. Он спускается по лесенке и плывёт вглубь «Дубай-молла» между чёрных фигур в никабах.
Славик встаёт и идёт следом, в десяти шагах позади.
Им нужно пройти всего триста метров по кондиционированному пространству «Дубай-молла», между женщинами в чёрном. Они даже не выйдут под убийственное аравийское солнце, в пятидесятиградусную жару. Через триста метров, возле лифтов, они пересекут невидимую границу. Там не будет ни солдат, ни таможенников, ни демаркационных столбов, но эта граница круче, чем Стена с пулемётными вышками, выстроенная перед войной вдоль кольцевой.
По эту сторону границы – публичная часть города. В этот мир открыт доступ туристам, приезжим рабочим, женщинам в брюках. Здесь шумно, тесно, здесь есть метро, автобусные остановки с кондиционерами, набережные, веранды ресторанов. Здесь дорого и безопасно. Вместо африканских тук-туков здесь ездят «феррари» и «ламборгини», а вместо запаха тлеющего мусорного бака в воздухе висит смесь селективных парфюмов. Трансляции шариатских казней надёжно защищают жителей этой части мира от мелких преступлений против собственности, здесь никто не станет вырывать из рук туриста дорогой фотоаппарат или сумку из последней коллекции Balenciaga.
По другую сторону границы толстые ковры на полу и высокотехнологичные обои поглощают лишние звуки, при желании – вообще все звуки. По другую сторону границы можно резать человека ржавой пилой, и крики утонут в нановорсе. По ту сторону границы умный пластик, невидимые камеры и кибернетические евнухи Boston Dynamics защищают личную жизнь обитателей непостижимо дорогих апартаментов и от стражей шариата, и от далёких вездесущих Сестёр.
Славик точно знает, где именно его ждёт покупатель, знает, куда ему идти, на какой этаж, в какую часть башни. Ритуал с человеком нужен только затем, чтобы Славик не забывал, кто он такой – продавец нелегальных удовольствий в мире, где людям рубят руки в прямом эфире.
Славик идёт вдоль ледяного пространства «Дубай-молла», мимо кофеен, мимо туристов в шортах, ловящих бесплатный вайфай возле дверей Apple-стора.
У фонтанчика размером с джакузи две женщины в крошечных, обрезанных снизу футболках (ещё минус сантиметр – и на них обрушится вся строгость шариата) делают селфи, надувают губы. Славик смотрит боковым зрением, вспоминает таджикскую беженку. Хорошо тогда поговорили, и выспался хорошо.
13. Чёрная. Сложное чувство
Селена, он говорит.
Что, спрашиваю, в каком смысле?
Он говорит, люстра твоя так называется, Селена, узнал её. Германия, начало нулевых, хрусталь, металл. Хорошая вещь. Старая.
Сам ты, говорю, старая вещь.
Ухмыляется, ну да, ретропластик.
Я заканчиваю текст, нажимаю на его белом ретроноуте Enter. Отправить. Иконка совета приёмки в рабочем чате светится зелёным, успела. Спасибо, говорю, за ноут, не умру теперь с голоду. Мне ответят, конечно, что надо бы поидеальнее, добавить wow-эффекта, но я привыкла. Добавлю. Сделаю поидеальнее.
Что, говорит, каждый раз одно и то же, да?
Поворачиваюсь к нему, он лежит на кровати, и животик у него нависает над членом, желтовато-розовый, тощий и одновременно рыхлый.
Спрашиваю, сколько мы не виделись, двадцать лет?
Он говорит, да, ровно двадцать, ты ушла за год до Перехода. Вообще не изменилась с тех пор. Даже одеваешься так же. Видел, говорит, в Стамбуле одно место, там весь шмот в твоём стиле, края неровные, нитки торчат, и размер непонятно какой. Знал бы, что встретимся, привёз бы тебе оттуда хоть платок, там такие платки были, как у тебя тогда. А домик у моря? Ты хотела домик у моря. Получилось?
Думаю, ого, в Стамбуле, а штаны в глине, как будто он с Тёмных только что.
Говорю, нет, не получилось. Спрашиваю, а у тебя что? Как у тебя дела? Ну кроме того, что ты всё в жизни проебал, но этого я не сказала.
Он говорит, в целом ничего нового, и это главная проблема.
Думаю про себя, да ладно главная, у тебя наверняка каждый месяц что-то новое. Волосы, зубы, диабет. Что там ещё у вас после пятидесяти?
Он говорит, я раньше не понимал, в чём дело, пока не посмотрел старое порно.
Ну, говорю, начинается.
Подожди, говорит, послушай. Старое двухмерное порно. Я подумал, когда смотрел, эти актрисы, они же на пенсию давно вышли или вообще умерли уже, а у меня на них даже встал. На мёртвых порноактрис. Сложное чувство. С одной стороны, хорошо, приятно, с другой, как будто всё решено за меня, и ничего нового, неожиданного со мной уже не произойдёт, а потом я тоже умру и попаду в такое вот старое двухмерное порно, в их бесконечный гэнгбэнг. Понимаешь?
Говорю, не особо, но вообще перспектива не самая плохая, если ты меня спросишь.
Говорит, подожди. Получается, что меня в этой схеме как будто и нет. Есть мои старые поисковые запросы, есть чеки из магазинов, подписки в ютубе, медицинские записи, видео с камер наблюдения, нейро в маске Morgenshtern, мёртвые порноактрисы, и, в общем-то, всё. И это вся моя жизнь. Ничего нового.
Кто, говорит, решил, что так и должно быть? Кто решил, что это я? Не помню, чтобы отмечал такой чек-бокс где-то. А если даже и отметил, то почему мне от этой мысли так грустно? Почему я от неё чувствую себя таким несчастным?
Может быть, говорит, я вообще не такой, может быть, я совсем другой, и ты совсем другая. Ты же не об этом мечтала, не сидеть в этой дыре под люстрой. Не скрипты писать. Но сидишь, пишешь.
Да, говорю, сижу, пишу. Не расстраивай меня. Мне от этого не по себе.
Он на кровати подскочил, вот, вот, я об этом, не по себе. Это как замкнутый круг, пузырь. И мы плаваем в его центре и смотрим, как вокруг нас вращается всё, что с нами уже было, мёртвые порноактрисы, выдача Morgenshtern’а, выпадающие волосы, скрипты, люстры, и нам не по себе от этого, потому что всё не то. Мы сначала ждём, что появится то, а потом ждём, чтобы всё уже поскорее закончилось. Знаешь, говорит, я стал замечать с возрастом, как становлюсь похож лицом на своего отца, меня это сперва пугало, я даже хотел пластику сделать. Не сделал, потому что можно поменять нос, скулы, подбородок, цвет глаз, но куда я дену этих мёртвых порноактрис? Мы живём в очень узком диапазоне, от и до. Можно, говорит, комбинировать параметры, как в Morgenshtern’е, но даже эти комбинации предопределены. Если бы мы вышли за пределы этой предопределённости, то узнали бы, что мы, возможно, другие. Возможно, вообще не те, кем привыкли себя считать. Может быть, мы даже счастливые люди в одной из версий реальности.
Я сижу возле стола из ДСП (пятно от сигареты, пятно от вчерашнего кофе, белый ретропластик макбука), он лежит голый на моей простыне. Мы виделись последний раз двадцать лет назад, и вот он снова здесь, под люстрой Селена, как будто и не расставались, просто заснули на двадцать лет и бац! Проснулись.
Сложное чувство, да.
Говорю ему, с другой стороны, не всем хочется знать, что они не те, кем привыкли себя считать. Большинству нужно просто расслабиться вечером, понимаешь? Немного Morgenshtern’а перед сном.
Вздыхает, понимаю, конечно.
Спрашивает меня, а почему ты до сих пор сама скрипты пишешь? Как получилось, что ты не продюсер, не директор студии? Ты же всё это начала. Мы с тобой всё это начали.
14. Славик.
Бурдж-Халифа
Через поляризованные окна оранжевый аравийский закат заливает апартаменты на восьмидесятом этаже Бурдж-Халифы.
У дальней стены гостиной на алом кожаном диване сидит мужчина в белой джалабии. Лицом он похож на мёртвого актёра Джеймса Белуши. Перед мужчиной на стеклянном столике – высокий стеклянный кальян, раскрытый ноутбук и VR-маска, по форме неотличимая от горнолыжных очков, с глухой чёрной панелью вместо линзы и небольшим плоским отверстием сбоку.
Славик у окна смотрит вниз, на город, на пустыню, на размытый от жары горизонт.
– Люблю этот вид. Скучал по нему. Как галлюцинация. Конструктор. Лего на полу. В Африке такого нет.
Мужчина с лицом Джеймса Белуши тянет кальян, выпускает через нос сладкий тяжёлый дым.
– Никогда не понимал, что ты в нём находишь.
– Ты на смотровой был хоть раз?
– Здесь, на башне? Нет, конечно. Там одни туристы. Я вообще из апартаментов редко выхожу. Зачем?
– Ну так. Для контакта с реальностью.
– Это не реальность. Ты хорошо сказал: конструктор, лего на полу. Эта башня – мираж. В этом месте сто лет назад ничего не было, кроме пустыни. Верблюды ходили. Здесь из реальности только нефть, а её почти не осталось, и даже то, что осталось, почти никому не нужно. Когда она закончится совсем, здесь снова будет…
– Пустыня.
– И верблюды. Для контакта с реальностью у меня есть ты. Как всё в Африке прошло?
Славик подходит к столу, садится в алое кресло напротив дивана.
– Переворот у них, ты в курсе?
Мужчина на диване булькает кальяном.
– Только денег не проси.
– Почему? Форс-мажор же.
– Твой пилот на меня работал. Тебе повезло, что успел в аэропорт раньше военных. Технически я тебе гонорар уже увеличил. Считай, ты из него эвакуацию оплатил.
Мужчина в белом выпускает густое облако дыма.
– Черновой монтаж, восемь часов. – Славик достаёт из кармана карту с ключом (триста ударов плетью), щелчком ногтя запускает её по стеклянной поверхности стола. – Финал реально бомба. На ускоренном укачивает, предупреждаю.
Карта с тихим стуком упирается в VR-маску.
Шейх пристраивает кальянный мундштук на золотую подставку в форме женской руки, запускает ключ и привычным быстрым движением надевает маску, как будто ныряет в неё, ухватисто подтянув ремешок на затылке. В следующую секунду он откидывается на алую спинку дивана, раскидывает руки в стороны, расставляет колени.
В следующие полтора часа Шейх урчит животом, сопит заросшим чёрной шерстью носом, поверхность белой джалабии между его бёдер поднимается похожим на гриб бугорком и снова опадает – тело Шейха живёт собственной жизнью, пока его сознание захвачено африканским живым.
Славик пьёт кофе, ходит вдоль панорамного окна, сидит в алом кресле, листает каталог техники – крутые камеры, ему бы такие в Кении. Но всё, хорош, сказал же, последний раз.
Через полтора часа Шейх возвращается в реальность апартаментов на восьмидесятом этаже Бурдж-Халифы. Стягивает с лица маску – внутри неё ещё секунду светится трёхмерное изображение.
– Мощно. Беру.
Славик ухмыляется в кофейную чашку. Как он сказал, «для связи с реальностью»?
– Эта сцена, где их шестеро. Это где? В Уганде?
– Какая разница? В Уганде, в Руанде, в Сомали. Где угодно. Это Африка.
– Давно хотел спросить: а ты сам с ними тоже? С телами?
Славик смотрит на раскрасневшееся поплывшее лицо Шейха, на влажные от пота волосы, на след маски по лбу и переносице. Вспоминает лысую кенийку, как она вошла в комнату на втором этаже, как едва обернулась в его сторону, как он подскочил к ней со стаканом, а она медленно приняла из его рук, а он смотрел на её пальцы и думал: может ведь убить меня, если захочет, превратить в пыль.
– Я их не трахаю. Только снимаю.
Шейх достаёт из плетёного ящика под столом похожую на пистолет зажигалку для кальяна, снимает серебряный колпак с чашки, щёлкает кнопкой. Пламя с тихим гулом нагревает угли, вскоре они начинают светиться изнутри красным.
– Отдам своим, порежут на сцены, будем продавать частями, как обычно. Когда в следующий раз?
– Не знаю. Хочу паузу взять. Может, на год исчезну, может, больше.
Шейх шумно выдыхает дым. Слышно, как воздух свистит у него в груди.
– Хорошо, что сказал. Через год с живым свернём тему.
– Что, Сёстры прижали?
– Пока нет, хотя через год всё будет как у вас. Сёстры, Переход.
– Это в Африке так будет?
– Зря смеёшься. Везде. В Африке, здесь. У вас всё поменялось за один год, а ведь тоже никто не верил.
– Да брось. Мы до такого не доживём.
Шейх тянет кальян, вода в стеклянной колбе клокочет в такт его дыханию.
– Уже дожили. Я встречался с человеком в Стамбуле, месяц назад. В буферной зоне. Не знаю, как он туда пробрался, но не в этом дело. Он мне показал кое-что. С виду как шлем или яйцо, надеваешь на голову, потом разряд – и вперёд. Начинаешь видеть.
– Это же Morgenshtern.
Шейх морщится:
– Нет. Реальные вещи. Реальнее даже, чем эти твои.
Палец с золотым перстнем дважды постукивает по маске.
– Это всё уже в твоей голове – он мне так объяснил. Подсознание, кортекс, альфа-волны. Я не разбираюсь в деталях, я видел картинку, понимаешь? Если бы он записал то, что я видел, я бы его убил, клянусь. И ничего не надо снимать, никаких камер, эта штука сама у тебя из головы всё достаёт.
– Что за штука, покажи.
– У меня нет. Он увёз. Доработать, говорит, надо. Я ему про тебя рассказал.
– Что ты ему рассказал?
– Что есть надёжный человек. Без подробностей. Дам тебе его контакт, напиши. Деньги не проблема, хватит на нормальную нейронку. Не китайскую каталожку, они только для «Убера» подходят. Дорого, но отобьётся быстро.
– Ты сначала за это заплати.
Шейх растягивает губы и разводит руками:
– Конечно, друг. Конечно. Гонорар сегодня, как обычно. Но я тебя хотел ещё кое о чём попросить. Раз уж ты решил соскочить. Можешь снять одну сцену? Как в Африке. Групповую. Для меня лично. Прямо здесь. Заплачу вдвойне. Вся техника есть. Я по каталогу заказывал, последние модели. Потом себе оставишь.
Славик молчит.
– Соглашайся. Шесть тел. Жёны боевиков, идут транзитом из Северной Африки в Пакистан. Через два дня исчезнут, следов не останется. Сделаешь?
– Жёны боевиков? Ты нормальный? Меня же найдут потом.
– Ну как жёны – считай, вдовы. Разбомбили деревню в Алжире, никто не выжил, только эти. Им дали час перед налётом, отпустить женщин. Искать тебя некому, это просто тела, как в Уганде. В последний раз. Потом завяжешь. Займёшься этой новой штукой – тебе понравится. И ездить никуда не надо. Соглашайся.
Славик выливает остатки кофе из стеклянной колбы в чашку, медленно допивает, переворачивает чашку на блюдце дном вверх. Все коридоры, лифты и даже замки на дверях апартаментов на восьмидесятом этаже Бурдж-Халифы подключены к системе наблюдения и распознавания лиц. С другой стороны, это же не нейро. Обычное порно под амфетамином. Триста плетей. Двойной гонорар. Он слышал, у этих, с севера, толерантность. Дозу придётся увеличить.
– Сегодня расплатишься?
– Сразу, за всё!
В оранжевом свете поляризованного заката тень от автоматической кофеварки на стене похожа на гигантский гриб.
– Ладно. Показывай.
Шейх поднимается с дивана, достаёт из встроенного в стену шкафа чёрный карбоновый бокс, кладёт на стеклянную столешницу, щёлкает замками. В углублениях поролонового вкладыша поблёскивают закалённым стеклом кубики камер для 3D-съёмки. Последние модели, как в каталоге. Славик вспоминает перепаянный на Савёловском контроллер, разбитую армейским ботинком gopro, лопнувший экран айпада. Хорошая техника. Очень хорошая техника.
Шейх вынимает из бокса вкладыш с камерами. На чёрном бархате потайного дна поблёскивают в поляризованных лучах хрустальные анальные пробки, зеркальная поверхность металлического вибратора, под кожаной сбруей страпона белеют стянутые розовой резинкой пакетики с размазанным по внутренней поверхности белым порошком.
– Это тоже можешь себе оставить, – смеётся Шейх.
Он достаёт из кармана джалабии стопку телефонов, вытягивает, как козырного туза, средний, набирает в мессенджере несколько слов, дожидается ответа и прячет телефоны обратно.
– Сейчас сок принесу.
И выходит из комнаты.
15. Инженер. Жара
Были, конечно, нюансы.
– А у тебя что? – спросила Чёрная. Я лежал на её кровати, в пенале съёмной студии, под немецкой хрустальной люстрой и рассказывал про мёртвых порнозвёзд, про лицо отца в зеркале, про пузырь, про предопределённость. Про то, что мы, возможно, не те, кем привыкли себя считать, – и всё было не то. А как бы я рассказал о том? Протянул бы ей мини-диск? Предложил включить?
Если бы он у меня остался, этот мини-диск.
Через год после Перехода я оставил маску с телефонным вайфай-модулем, настроенным на мой личный нейроканал, в камере хранения на Ленинградском. Номер ячейки и комбинацию вшил в QR-код. Набил код по трафарету в пяти точках – на асфальте возле перехода через площадь, на стене под эстакадой, на столбе возле автобусной остановки, в подземном тоннеле и на углу здания таможни. Пять маленьких граффити, похожих на раздавленных жуков, незаметных, тусклых, серой краской – чтобы не бросались в глаза дворникам. Канал всегда был онлайн, 24/7, я ждал, ждал, четыре месяца, пять месяцев, полгода, когда кто-нибудь отсканирует код, откроет ячейку и наденет маску. Наконец дождался. Одной из ночей к моему нейропотоку подключился живой человек. Женщина. Настоящая женщина.
Мы долго не встречались в реальной жизни – только по ту сторону, в нейро. Там, в нейро, мы гнали на джипе по дну каньона Чарын, искали опийные притоны в древнем Канди на задворках храма Зуба Будды, отчаливали в грёзы на соломенных циновках под тростниковыми навесами, а за цветной занавеской звенела колокольчиками и распевала мантры монашеская процессия.
Когда мы наконец увидели друг друга не через фильтр нейропотока, на ней была форма Комитета с розовой нашивкой в форме буквы А.
Ещё у неё были волосы красноватого металлического оттенка, как медный провод на срезе, а глаза – разного цвета: левый такой же медный, а правый голубой. Гетерохромия, следствие недостатка меланина, встречается у одного процента людей, у десяти процентов собак породы хаски.
Она не сдала меня Сёстрам. Рискнула званием и свободой – она это понимала. Я тоже понимал. Неподцензурный нейроканал был не самым страшным моим проступком.
Я покупал для нас бутлеги и ворованные треки у барыг в трущобах за Ленинградским, в ангарах, где раньше продавали цветы и старые книги, я сводил куски старых фильмов, кадры документальных съёмок.
Мы назначали свидания в диких безлюдных местах, на кладбищах, в парках, в заброшенных цехах промзон. В дождливые дни она приходила ко мне, переодевшись в гражданское, и мы запускали нейро на синхронизированных масках. Мы жили нашу удивительную жизнь на продавленном чёрном диване в моей квартире неподалёку от площади трёх вокзалов. Это было совсем не так, как с Чёрной Точкой. Совсем по-другому.
Я даже не записывал её. У меня не сохранилось ни одного кадра в фотопотоке, ни одного видео в облаке, ничего. Я сделал с ней единственное нейро – и уничтожил исходники, чтобы до них не добрался Комитет. Я продал это нейро, когда мне больше нечего было продавать, а ей уже ничего не грозило.
Покупателю было за сорок, банковский клерк, ипотека, лишний вес, секс только в маске, ненавидел себя за это.
– Там же всё ненастоящее, – так он говорил.
– Как ты отличаешь? Где настоящее, а где ненастоящее?
Он молчал, пил.
Я высыпал перед ним пригоршню мини-дисков.
– Вот Марокко, Колумбия, Индия. Тебе понравится. Не показывай их больше никому, лучше уничтожь, когда надоест.
– А это? – Он ткнул толстым бледным пальцем в тот самый, с медноволосой.
Угадал с первой попытки.
– Европа. Франция.
Он вставил мини-диск в слот маски, подключился. Мне показалось, я услышал щелчок в его голове.
«Уровень допуска: частное видео.
Локация: Франция, деревня в одной из южных провинций вдали от моря.
Стимуляция обонятельного центра: запах пыли, запах анисовой водки, запах конского навоза.
Стимуляция слухового центра: мерные крики толпы, механический стрёкот цикад, рёв быков.
Стимуляция зрительного центра: сверху льётся солнечный свет.
Жара.
Впереди – заворачивающаяся белой раковиной двухметровая стена с голубыми воротами (метка цели – подсвеченный контур). Вокруг стены через равные промежутки толстые гладкие стволы платанов. За воротами концентрическими кольцами поднимаются в пять рядов длинные скамьи, в центре – арена, жёлтый песок, опилки, ограда из досок, выкрашенных в цвет красного вина. Густая прохладная тень пробита лучами. Найти свободное место удаётся не сразу, клиент долго идёт вдоль ряда пыльных мужских коленей, квадратных кулаков, волосатых предплечий.
Начинается игра.
На арену выбегают пятеро парней во всём белом. Следом за ними выгоняют первого быка.
Это небольшой бык, полторы-две сотни кило мускулов, чёрная шкура, метла хвоста, два тонких рога. Он выбирает цель, бьёт копытом, выпускает струю мочи – в стороны летят брызги, мокрый песок, опилки. Поднимает морду, ревёт – из пасти вываливается сиреневый язык. Бык подбирается для удара и выстреливает в сторону одного из парней.
Парень уворачивается, срезает кошкой со стальными когтями крошечный медальон, привязанный к основанию рогов. Бык промахивается, гулко бьёт в винные доски. Тут же разворачивается, бросается по дуге, цепляет другого в белом – на рубахе под рёбрами расплывается тёмное пятно.
Толпа орёт. Если закрыть ладонями уши, этот звук похож на нутряной рёв чёрного быка.
Раненый переваливается через ограду, игра продолжается.
Действие идёт три часа. Пять быков, один за другим, вылетают на арену, с каждого срезают медальоны, загоняют обратно. Белые одежды игроков становятся серыми, пропитываются потом и пылью.
Когда последний медальон срезан с последнего рога, мужчины поднимаются с деревянных скамеек, долгой пыльной змеёй тянутся из голубых ворот. Запахи: пота, табака, вчерашнего вина. Клиент выходит наружу вместе со всеми, стоит возле белой стены, сверху сквозь дыры в листве жарит солнце, трещат цикады.
По толпе проходит волна, и начинается движение: клиент получает локтем в бок, коленом в поясницу, плечом в грудь – в следующую секунду он уже ломится куда-то вместе со всеми, сердце долбит в уши толчками крови, во рту землистый привкус паники. Он орёт и не слышит себя – крик перекрывает гул толпы и рёв быков.
Выпущенные из загона чёрные быки гонят толпу вдоль улицы.
Его снова толкают, бьют в пробитый спазмом бок, он теряет дыхание. Рёв поднимается за спиной, совсем близко. Он врезается в дверь в белой стене (метка цели – подсвеченный контур), створки расходятся, клиент летит внутрь головой вперёд, скользит, сдирает локти о прохладный каменный пол.
Позади него в проёме медленно закрывающейся двери пролетают пять чёрных ревущих теней, за тенями – всадница на белой лошади, в слепяще-белой рубашке, в руке всадницы копьё с раздвоенным остриём, она гонит перед собой чёрных быков, орущую толпу. Всадница оборачивается: клиент видит разноцветные глаза, медные волосы собраны под чёрный платок, как в замедленной съёмке раскачивается покрытая патиной серебряная цыганская серьга с грязно-зелёной яшмой».
Клерк вынырнул из маски, он тяжело дышал, сопел, свистел лёгкими.
– Это настоящая женщина там? Ты знаком с ней?
– Можно и так сказать. Настоящая.
16. Диана. В башню
Ещё вчера ночью на красной улице медины мутный тип в белом поло тащился за ней два квартала, бормотал: мадам, гашиш, мадам, гуд стаф, а от передвижных лотков с едой валил чадящий дым. Ещё вчера ночью она сидела на открытой веранде ресторана с видом на подсвеченную в темноте аль-Кутубию, спрятав шею в розовый шёлковый шарф, а за соседним столиком немец лет пятидесяти гладил под столом по коленке парня – может быть, местного, а может, просто похожего на местных, почти подростка, на парне была свободная майка LA Lakers и выцветшие джинсы, обрезанные под шорты.
Сегодня утром она, уже превращённая, в абайе и никабе, села в самолёт Royal Air Maroc по поддельному паспорту. Переодевалась в туалете. Узкие джинсы, шарф, розовый топ с коротким рукавом, белые кроссовки сложила в пакет под раковиной. Завтра их продадут на блошином рынке через две улицы от Джемаа-эль-Фна. В безымянном риаде осталось накачанное транквилизатором тело – спасённая рабыня, беженка из Алжира, чьё место Диана заняла, чтобы получить окончательную улику.
Из аэропорта Дубая до Бурдж-Халифы Диана отправилась на поезде.
Пол в женской половине вагона розовел раскатанной в блин жевательной резинкой. На таких же ядовито-розовых сиденьях чужой собственностью окуклились женщины в абайях и никабах.
Следом за Дианой в вагон вошёл рыжий турист – волосатые щиколотки из-под укороченных брюк, рюкзак на плечах – тоже встал на розовый пол. К рыжему тут же подскочил надзорный, толстый индус – бейдж с арабской вязью на синем шнурке поверх галстука – ткнул пальцем в пол, в чёрные абайи: нельзя, уходи. Рыжий дёрнулся в сторону, как будто розовое под ним раскалилось, отошёл, покачиваясь на стыках рельс, в дальний конец вагона, где стояли и сидели такие же, как он. Чужаки.
Ехали долго, почти час.
Зеркальные небоскрёбы, белая пустыня, белое небо, убивающее аравийское солнце – город за окном вагона расплывался в дрожащем плавящемся воздухе, стекал в горячий песок.
Поезд доехал до конечной.
Она вышла из вагона и поплыла по бесконечному переходу. За ней на порогах подпрыгивал чёрный чемодан, вокруг был кондиционированный воздух, бесконечные магазины, бесконечные туристы. Женщины в чёрном шли по двое или по трое, иногда с детьми, заходили в магазины, сидели в кафе, пили кофе, заводя под полог никаба чашку, вилку с кусочком пирожного, стакан с водой. Диана пересекла огромный молл и оказалась у входа в жилую часть башни. Обогнула очередь на досмотр у пункта безопасности, свернула в незаметный коридор, к двери с кодовым замком и панелью переговорного устройства. Набрала код, замок зажужжал, она прошла по ещё одному длинному коридору – воздух здесь был даже холоднее, чем в молле, – долетела в лифте на восьмидесятый этаж. Пол был выложен коврами, толстыми и глухими, она тонула в них по щиколотку, как в траве на заболоченном лугу. Из-за угла навстречу возник высокий худой мужчина в белом, загрёб рукой воздух – иди за мной.
Апартаменты располагались на западной стороне башни. Солнце ползло на закат, и через тонированные стёкла лился оранжевый свет. Диана пришла последней – здесь уже сидели пять женщин, не отличить от неё, только две немного повыше остальных. Молчали. Ждали недолго – тот же худой в белом появился снова и снова зачерпнул воздух ладонью. В коридоре беззвучно открылась пневматическая дверь, худой показал на стену, шесть женщин встали в ряд, сбоку от алого дивана. В комнате пахло кальянным дымом и кофе, в глубоком и таком же алом, как диван, кресле сидел человек в обычной одежде. Турист. Чужак. Потом он встал, обернулся.
Крепкий и невысокий. Похож на гимнаста из олимпийской сборной. Африканский загар. Круглое лицо, толстые желтоватые волосы.
В соседней комнате звенело стекло, лился в стаканы горячий сок, звук повторился шесть раз.
17. Инженер. Штурм
Я вижу один и тот же сон, уже много лет.
Утро в середине ноября, серый воздух, холодный туман, пустые вороньи гнёзда на разросшихся деревьях. Самодельный деревянный дом на Тёмных территориях неподалёку от кольцевой.
Мне не нужна нейростимуляция, чтобы почувствовать его запахи. Сырости, мышиного помёта, въевшегося в вату телогрейки дыма. Чтобы ощутить холод, поднимающийся от дощатого пола, выкрашенного в несколько слоёв краской цвета сырой печени. Окна по периметру единственной комнаты собраны из десятков квадратных стёкол размером с книгу, три стекла выбиты, дыры заклеены бумагой, одно стекло треснуло наискосок. Старая краска на оконной раме висит клочьями, как кожа после неудачного загара. Оранжевый абажур на скрученном вдвое шнуре, сундук в углу в тон полу: цвета сырой печени. Я помню этот дом до последней детали.
С точки зрения города за лесом, с точки зрения государства, с точки зрения Комитета, присутствие женщины с красными волосами в этом месте нарушает кодекс, должно быть расследовано. Пресечено, наказано. На деревянном стуле поверх моей одежды – её форма, с розовой нашивкой в форме буквы А на рукаве.
Она просыпается вскоре после меня, открывает глаза – левый медного оттенка, правый голубой, гетерохромия, бывает от недостатка меланина, встречается у одного процента людей, у десяти процентов собак породы хаски. Я тяну руку из-под пёстрого одеяла – убрать волос, он упал ей на лицо и лежит поперёк переносицы, на щеке, на скуле. Она улыбается, садится, упираясь руками в старый диван, расшитый потускневшими цветами, волос скользит с лица на грудь, я слежу за его движением.
Обычно в этой части сна включается режим замедленной съёмки: боковым зрением я вижу, как с неровным гулом лопается на крупные осколки квадрат стекла, как падает на пол чёрный цилиндр светошумовой гранаты, как распускается слепящая вспышка; звуки становятся ниже, тянутся резиной, я слышу, как взрыв грохочет внутри моей головы товарным составом.
Сёстры нашли нас. Сейчас начнётся штурм.
Снаружи в матовом ноябрьском тумане поднимаются чёрные фигуры в касках. Окна по периметру комнаты взрываются шрапнелью.
– Лечь на пол, руки за голову!
Сверху сыплется перемолотая в труху панель ДСП, глаза заливает красное и горячее, я не чувствую боли: это не моя кровь. Мне не нужно оборачиваться, нельзя, я пожалею об этом – но оборачиваюсь, каждый раз. Рядом со мной – мёртвое тело, очередь снесла половину головы, точно по линии глаз, на пол цвета сырой печени летят осколки черепа, хлопья мозгов, волосы цвета медного провода.
Я бы хотел, чтобы моя память превратилась в нож, пулю, топор. Чтобы она убивала меня на этом таймкоде. Но память только возвращается и возвращается, снова и снова, каждый раз, в одном и том же сне, уже много лет.
18. Чёрная. Улица Правды
Он спрашивает, а почему ты до сих пор сама пишешь? Ты же всё это начала. Мы с тобой всё это начали.
Говорю, ладно, тебе расскажу. Ты со мной согласие на секс не подписывал, если что, сдам тебя Сёстрам, уедешь на Тёмные территории. Шутка, расслабься. У меня покруче было. С базовым. Последнее табу. Так что мы с тобой можем взаимно сдать друг друга, если что. Уедем вместе.
Три года назад скауты искали новый сердечник для Morgenshtern’а. Искали, конечно, среди базовых, на Тёмных, в пригороде. Бутовский сектор, Лосиноостровский. Отсмотрели на кастинге тысяч пять человек, не меньше, и всё было не то. На студии решили, скауты не справляются, послали меня. В армейском джипе, под охраной. Пулемёт на крыше. Я потом скрипт такой написала, с пулемётчицей и базовым. Приёмка его завернула, конечно, сразу, без обсуждений.
Меня так возили неделю, каждый день в новое место, в кастинг-центры в лесу. Мы приезжали туда на джипе с пулемётом, нас отводили внутрь под конвоем, а там одни деревья вокруг, и из-за деревьев выходили базовые и шли, шли, много их было, десятки, сотни. Бородатые мужики, в камуфляже, с рюкзаками. А были такие, кто ждал возле кастинг-центров, приходили туда за день, за два, ночевали в палатках, по утрам варили что-то. Кружки у них были мятые, алюминиевые, серые, как в кино про тюрьму. Сёстры из конвоя говорили, грибной чай. Но я изменённых не видела, все были трезвые. Потёртые, конечно, пожившие, ну они там все такие, плохая кожа, редкие зубы, пахло от них, но трезвые.
Я сидела в этих кастинг-центрах с восьми утра до семи вечера, каждый день. Как перелёт на другой континент, например в Нью-Йорк, только никуда не летишь. Стол с едой, фрукты, иногда даже алкоголь. Шпионское зеркало во всю стену, я их вижу, а они меня нет, за зеркалом пустая комната, пластиковый пол, люк в потолке, три распылителя. Они заходили в эту комнату по одному, раздевались, вставали в центр, им говорили повернуться спиной, повернуться боком, повернуться лицом, показать зубы, раскрыть залупу. Потом стимуляция, разряд, эрекция, сперма летит на пол, спасибо, следующий. Пока один уходил, а другой готовился, пол поливали дезраствором из распылителей, белая пена, запах хлорки. И они шли, шли, один за одним, одинаковые люди, биомасса, человеческий творог, сперма, сперма.
Мне казалось, это никогда не закончится.
Если не считать покалеченных в войне, этих отсекали сразу, то половину оставшихся отправили обратно из-за гнилых зубов. Что у них ещё, грыжи, варикоз, кривые ноги, треть таких примерно. Были у кого не вставал после разряда, много. Но все услужливые, вежливые, команды исполняют, оглядываются, улыбаются в потолок, где динамики. Видно по ним, на всё готовы. Последний шанс, один на десять тысяч или на миллион, сколько их там живёт, никто же не знает, никто их не считал.
Нашли на десятый день. Точно по брифу, под пятьдесят, борода в половину груди, седой, но кожа гладкая, морщин мало, зубы целые, идеальный сердечник, хорошие гены. Я слышала, таких похищали, по заказу угоняли, как тачки. Мешок на голову и в грузовик, потом на месте возбуждающий укол. Были отчаянные здесь, в городе, беременели от них, напрямую, с проникновением. Даже мешок не снимали. Зачем, лишние эмоции.
Мы его в тот же день привезли в студию на Белорусской, квартал, где бывшие заводы, их перед сносом переоборудовали в павильоны, удобно, высокие потолки, места много. Раньше там рекламу снимали, теперь нейро. Улица Правды. Смешное название.
Сначала пробы, несколько тестовых проходов, пока без контакта, он просто ходил туда-сюда, в зелёном трико, в балаклаве с клеммами. У него была хорошая моторика, быстро схватывал. Выгородили ему там уголок, поставили кровать, шкаф. Прямо в павильоне поселили, не в город же выпускать, они дикие, после десяти лет в лесу никто уже не адаптируется, а некоторые вообще всю жизнь в землянках.
Я писала для него скрипт, придумывала сцены, диалоги с нейропроекциями, последовательности позиций, на кровати, в кресле, на столе, на барной стойке. Всё как обычно. Слова и движения. По студийному брифу. У них же там исследования, статистика, контент-план.
Приёмка просила добавить эмоций, как они их понимали, и я добавляла. Мне писали в комментариях, слишком жёстко, фокус-группы плохие, включите чувство защищённости, недостаточно нежности. Переписывала, включала. Два тела под покрывалом, контакт, возбуждающий импульс, дыхание на шее, запах волос, ощущение тёплой после сна кожи, усыпляющий импульс. Про дыхание на шее самой понравилось. Каждый раз, когда писала, представляла себе, как это должно быть.
Всё пошло не так, когда начали снимать. Он тупил во время дублей. Каждую реплику с двадцатого раза, и ладно бы что-то сложное, нет, обычное, что и всегда, повернись задом, да, господи, да, я сейчас кончу. В таком духе. Улыбаться не умел. Гены это хорошо, но у нас же нейро, если написано улыбка, значит, должна быть улыбка, а не ухмылка, это разные движения, разные мышцы включаются, моторный ответ в маске будет другой. Я уже думала, всё бесполезно, ничего не получится, не сработает, тупое мясо, он не сможет, он просто не знает как, у него нет опыта таких эмоций, он никогда никого не обнимал, он не знает, что такое нежность, это базовый с Тёмных, военный преступник, убийца. Какое дыхание на шее, о чём мы вообще? Но бывали моменты, то ли свет так падал, то ли случайно получалось, и всё собиралось, сходилось в фокус, взгляд, улыбка, движение, я смотрела черновой монтаж в маске, и у меня соски твердели и тёрлись о свитер.
Я уговаривала себя, не сейчас, потом. Надеялась проскочить, а там съёмки закончатся, его спишут, я его больше не увижу, всё пройдёт, я забуду.
Начала приходить на площадку пораньше. До того, как выставят кадр, а ему дадут амфетамин и подключат балаклаву с клеммами. Он спал в соседнем цеху, рядом с рабочим павильоном, а я ехала с другого конца города, из такого же пенала, как сейчас, только люстры тогда не было. Даже вставала на полтора часа раньше, в темноте. Ненавижу вставать в темноте. Порция пластиковой овсянки, немного кофе, одна сигарета. Метро, ледяная улица Правды, проходная, стеклянная будка охранника, павильон. Я ждала, и он приходил.
У него по сюжету было много актов, оргазм каждые десять минут. С подменными телами. Сейчас это просто серые манекены с датчиками в контактных отверстиях, а тогда их ещё делали похожими на живых людей, телесного цвета, даже лица какие-то рисовали. И повсюду в павильоне лежали эти голые силиконовые люди, потому что техники не успевали их мыть после сцены, проще было сразу несколько закупить. В перерывах он сидел рядом с ними, в зелёном трико, с бородой в половину груди, с амфетаминовым стояком.
Я осталась в павильоне после смены, спряталась в разобранных декорациях, погасили свет, рабочие разошлись по домам, я пробралась между корпусами яхт, джакузи, барными стойками, вышла в коридор, чёрные стены, чугунный пол. На мне была синяя роба, как у техников, прямо на бельё. В окнах торчали старые заводские стены, полуразобранные, похожие на гигантские гнилые зубы. Он спал в соседнем цеху, на king-size кровати, взяли из реквизита прошлого сезона. Я сняла робу, залезла к нему, легла перед ним, прижалась к нему спиной, чтобы его лицо было рядом с моей шеей, гладила его бедро рукой, гладила его ноги своими ногами, тёрлась об него затылком, я вся мокрая была.
А он заплакал.
Порнстар с бородой в половину груди, патриарх, секс-машина, сердечник для Morgenshtern’а, персонаж из моего скрипта, идеальное создание молча плакал, только щёки в слезах и борода. Я тоже молча лежала рядом с ним и думала, хоть бы никто не услышал, потому что тогда всё, мне хана.
Потом он обнял меня одной рукой и задышал мне в шею. Как у меня в скрипте. Только по-настоящему.
Мы лежали так до утра, иногда я засыпала ненадолго, просыпалась, он лежал сзади, дышал мне в шею, и пахло от него грустно и тепло.
На рассвете под окном затарахтел грузовик, в коридоре на чугунный пол уронили железную гайку, она катилась и катилась и гремела, потом ткнулась в стену, остановилась. В павильон пришли, заговорили совсем близко, слов было не разобрать, просто голоса, бу-бу-бу, бу-бу-бу из-за гипсокартона. Включили освещение, бутафорские стены без потолка, плоская крыша высоко над нами, металлические балки.
Начали снимать, он снова тупил на камеру, техники приносили новые тела, пахло растворимым кофе и размороженными синнабонами.
Я вычеркнула из скрипта сцену с дыханием. Приёмка даже не заметила ничего.
Мне снилось потом, как меня хоронят, но на самом деле я жива, лежу в гробу и смотрю на людей вокруг, и от них пахнет грустно и тепло, дерьмом и разочарованием, и от меня тоже так пахнет.
От снов помогало снять мужика, первого попавшегося, в офисе, на парковке, хоть дома в лифте. Примитивно, тупо, работало всегда. Я даже подарки им дарила, дезодоранты, носки, все же дарят дезодоранты, я видела у одного на полочке в ванной десять штук дезодорантов, у двух уже вышел срок годности, они там стояли, как памятники. Согласие я не подписывала ни с кем, конечно.
Я проснулась на своей кровати, в таком же пенале, только без люстры. Во рту перегар, в глазах песок, рядом мужик спиной ко мне, а на плечах и голове у него чёрные волосы, жёсткие и густые, щетина, а не волосы, и шея широкая, как будто сразу из затылка растёт, и волосы на этой шее выбриты полосой, белая полоса поперёк шеи, там, где воротник рубашки. Он, наверное, каждое утро её выбривал, и уже снова пора была брить, потому что выросли новые, ещё даже не волосы, а такие короткие чёрные пеньки.
Я вылезла из постели и наступила на презерватив, валялся на полу, скользкий, я поехала на нём, ударилась об стену, подвернула лодыжку, больно, как током. В спину даже отдало. Я легла на пол и закричала, сначала от боли, а потом уже просто так кричала, потому что ничего, кроме боли в лодыжке, не чувствовала. Вокруг на полу валялась моя одежда, его одежда, синие трусы, рваный презерватив, всё остальное как провалилось, только боль в лодыжке и мёртвая сперма.
Этот, с щетиной, вскочил, натянул носки, серые вчерашние, с протёртой пяткой. Ходил, собирал одежду по полу, член болтался смешно, у него длинный был и тёмный. Я потом не могла вспомнить, как его зовут и кто он вообще такой, где я его сняла, может, в магазине или в столовке. Я его больше не видела никогда. Просто мясо. Длинный член. Серые носки.
На следующий день написала по собственному. Уволилась со студии. Сижу дома, пишу скрипты для Morgenshtern’a. Не всегда могу найти компьютер, чтобы закончить текст и отправить на приёмку. Весь гонорар отдаю за квартиру и еду. Этот свитер последнее, что я купила из вещей, три года назад. Поэтому, отвечая на твой вопрос.
Дружок мой кивает, понимаю, всё не то, да?
Ну да, вроде того.
И тогда он говорит, у меня для тебя есть работа. Тебе понравится.
19. Славик. Татуировка
Дверь в гостиную открывается бесшумно, ковры на полу поглощают звуки шагов и шорох ткани.
Славик оборачивается. Вдоль стены в оранжевом свете аравийского заката – шесть фигур в чёрных покрывалах-абаях, лица скрыты никабами. Две повыше, четыре пониже, кроме роста никаких отличий, просто шесть тел, шесть теней. Как на агитплакатах Министерства соответствий перед Переходом: Матрёшки смерти, так их называли. Чёрные гвозди в гроб патриархата. После Перехода их, конечно, депортировали, всех – через Турцию в Индонезию и Северную Африку. Слишком радикальные методы у них были, даже для Комитета.
Женщины переступают с ноги на ногу, чёрные абайи колышутся, меняется рисунок складок на ткани, всё мягче оранжевый закатный свет из окон, всё глубже тени.
Из прорезей никабов, как из бойниц бетонных дотов под Алеппо, на Славика смотрят шесть пар глаз. Пять карих и одна серая. Когда сероглазая поднимает руку и откидывает полог никаба, открывая шею – светлая кожа выглядит вызывающе на фоне чёрной материи, – у Славика внутри словно тяжёлый шар падает вниз, к бёдрам, как в первом активном кадре нейро, когда слабый ток через клеммы маски активирует выброс дофамина, начинает цеплять. И следом – второй кадр, похожий на документальную съёмку времён Перехода: женщина поддевает ногтем телесного цвета пластырь ниже мочки уха и на секунду открывает татуировку, крошечную розовую букву А с точкой. Как след от наполовину затянувшегося ожога.
Вдова уничтоженного в Атласских горах боевика, чёрная Матрёшка смерти превращается в режиме live в officière Комитета Сестёр.
Не исключено, что именно сейчас лицо Славика разглядывает на мониторе дежурная оперативница. Передаёт сигнал через спутник прямо в командный пункт на Фрунзенской или в стамбульскую штаб-квартиру возле буферной зоны.
На расстоянии вытянутой руки стоит кофеварка с пустой стеклянной колбой. На столе – маска с мини-диском. Точный направленный удар в висок, потом бежать. Закрывать лицо от камер наблюдения – они здесь в каждом коридоре, в каждом лифте, в каждом замке. Восемь часов живого. Триста ударов плетью. Шейх ещё не заплатил. И дрон наверняка за окном.
Женщина с серыми глазами разглаживает пальцем телесный пластырь на светлой коже, опускает край абайи. Мужчина в белой джалабии входит в гостиную, в руках он держит поднос, на подносе – шесть стаканов с горячим апельсиновым соком.
20. Инженер. Присутствие
Хорошими ночами мой сон обрывался там, где в окно влетает светошумовая граната.
Мои плохие ночи заливала кровь вперемешку с древесной трухой.
Я искал способ, чтобы память по-настоящему убила меня в этом сне. Чтобы превратилась в нож, пулю, топор. Самому мне не хватило бы духу: лезвие, верёвка, прыжок с высоты – я бы не смог. Даже яд – не смог бы. Как будто в меня был встроен ограничитель, как в больничный стимулятор.
Из моего окна неподалёку от площади трёх вокзалов я видел экран на здании ВТБ: 90-метровая плазма и Morgenshtern на ней, днём и ночью. Я видел его перед тем, как заснуть, и когда просыпался, каждую плохую ночь. Нейродилер. Нейроконтейнер. Моё идеальное создание. Всеобщий аватар, воплотитель фантазий, тысячеликий герой. Алгоритм на долю секунды выводил на экран лица подключённых – если долго смотреть на Morgenshtern’а, рано или поздно твоё лицо проплывало мимо тебя в этой бесконечной реке.
Morgenshtern не существовал в физической реальности, Morgenshtern был абсолютно реален для каждого, кто подключался хотя бы раз. Все подключённые и были Morgenshtern – каждый в своей грёзе. Только в отличие от каждого из них Morgenshtern никогда ни за что не платил и ни о чём не помнил.
Я хотел стать как он.
Пять перепаянных стимуляторов – всё, что у меня было, – я соединил параллельно, чтобы не потерять напряжение, если один вылетит от перегрева. Два десятка клемм собрал под латексной шапочкой для плавания и соединил шапочку с блоком стимуляторов через длинный гибкий шлейф. Теперь я мог спать в этой шапочке, не отключаясь. Написал приложение, чтобы запускало стимуляцию на пике дельта-волн. План был простой: устройство должно врубиться в кору больших полушарий в фазе быстрого сна, как только – по моим расчётам – я снова увижу старый дом посреди леса в Бутовском секторе. Силы магнитного поля не хватило бы, чтобы убить человека, но я рассчитывал на побочные эффекты: фибрилляцию, короткое замыкание, эффект микроволновки, форматирование мозга, уничтожение памяти. Я не знал, что именно должно сработать.
Перед сном выпил бутылку дешёвого красного. Под вино ещё раз посмотрел древнее нейро, где Чёрная Точка входит в комнату. Стащил маску, когда кончил. Натянул шапочку с клеммами. Заснул на мокрой простыне.
Расчёт оказался верным: разряд прошёл через мозг, когда и должен был, на пороге кошмара. Я увидел радужную вспышку, как внутри сломанного сканера – волна стимулировала зрительную кору, затылочную долю. Свело спину, я выгнулся дугой на кровати, упёрся теменем, пятками и руками, повис в воздухе: человеческий мост на канатах.
Потом был щелчок, потом ещё, потом всё стихло, я обмяк и упал в темноту.
В темноте я осознавал себя, но не как существо, обладающее телом, а в виде небольшого неделимого фрагмента данных, вроде куки-файла. Я помнил, кто я такой, – в общих чертах, как будто мне был доступен только загрузочный диск с операционной системой.
Затем темнота начала светлеть.
Из сумрака появлялось позднее утро в середине ноября: серый воздух, холодный туман, пустые вороньи гнёзда на ветвях разросшихся деревьев.
Обычно с этого начинался каждый мой кошмар. Затем сновидение создавало дом: три затянутых бумагой фрагмента окна, медный волос на лице женщины, светошумовую гранату.
В этот раз получилось по-другому.
Я не мог двигаться – у меня не оказалось ни одного подходящего для движения органа – но мог смотреть вокруг, словно наблюдал за происходящим в видоискатель панорамной камеры. Никакого дома не было. Вообще ничего не было, только ветви в сером пустом пространстве. Они росли ниоткуда, лишённые стволов, голые ветви, единственная материя этого места, сгущавшаяся здесь и там пустыми вороньими гнёздами. Текстура как в компьютерной игре, в виртуальном мире, в трёхмерном порно.
Ещё я не мог видеть себя, и чувствовать себя я тоже не мог.
Зато я чувствовал по ту сторону текстуры присутствие.
Это было именно присутствие – я не видел и не слышал ничего за серым фоном, при этом я точно знал: оно там. Огромное, гораздо больше меня, оно могло стереть меня в пыль. Или превратить мою жизнь в непрекращающийся оргазм. Или оставить меня навсегда в этой серой пустоте, прошитой ветками облетевших деревьев. Оно могло сделать со мной что захочет – если оно могло чего-то хотеть. Если оно вообще нуждалось в желаниях. Если ему недостаточно было нести в себе первопричину всего.
У меня не было рта, чтобы заговорить, поэтому я сам должен был стать словами, как до этого – панорамным взглядом. Теперь я не просто видел пустой мир вокруг себя – я говорил в него, всем своим существом.
Я спросил:
– Кто ты?
Мне не ответили: кажется, оно не могло или не желало разговаривать на человеческом языке. Но перед моими глазами, как если бы они в самом деле были закрыты, матовый белёсый туман сгустился в объект: в образ пузыря, капсулы или, скорее, яйца. В яйце пульсировал бесформенный сгусток, он испускал слабое свечение. Постепенно свечение начало делаться ярче, внутри сгустка появились тени, он всё больше напоминал человеческое лицо, и вскоре я узнал в нём себя. Это было похоже на отражение в мутном изогнутом зеркале – оно приблизилось вплотную к оболочке яйца изнутри, словно стремилось выбраться наружу.
Потом яйцо взорвалось изнутри, как в микроволновке.
Я очнулся на своей кровати, в тюке из смятых простынь, насквозь промокших от пота и мочи. В первую минуту мне показалось, что мои щёки и подбородок в крови, но это оказались слёзы и слюна. Клеммы вплавились в силикон плавательной шапочки, под кроватью пищал блок бесперебойного питания – в квартире вылетели пробки.
21. Диана. Желтоволосый
Желтоволосый Диане понравился. Всё понял сразу, не дёргался, только зрачки расширились и лицом побелел. Такие на всё соглашаются, особенно если с поличным, а у него шесть тел, груз живого и чемодан с амфетамином на столе.
Амфетамина Шейх не пожалел, горячий сок горчил, действие началось сразу. Как будто обесточили командный пункт в голове и одна за одной погасли лампы в длинном коридоре. От Дианы осталось только тело.
Шейх поначалу стоял у окна, закрывал собой последние лучи солнца, а потом, когда желтоволосый включил свои лампы, оказался в тени, по ту сторону кадра. Его не было видно, но он всё время был рядом, смотрел на неё, и всё, что происходило в гостиной с ней и пятью рабынями, происходило потому, что он этого хотел. Его не было видно, но он был единственным, кто связывал настоящую Диану и кусок плоти в лучах жёсткого белого света.
Съёмка продолжалась три часа.
Когда закончилось, пять тел заснули, отключились там же, где лежали, почти сразу. Диана ждала, пока разойдутся мужчины в белых джалабиях. Ждала, когда придёт желтоволосый, – и он пришёл.
Принёс ей тюбик заживляющего крема и обезболивающее.
Рассказал про себя. Как сбежал после Перехода в Сирию, где знал места и людей, – гонял туда раньше оператором вместе с группой с госканала, снимал авианалёты и зачищенные деревни. Как потом вернулся, как его арестовали, хотели отправить на Тёмные территории, как попал под амнистию и как его отпустили в зале суда. Как начал снимать живое, потому что больше ничего не умел, а ни в одну нейростудию было не пробиться, с его-то биографией. Нашли его, рассказал, сами, в соцсетях. Первая съёмка была в Сомали. Сначала летел до Стамбула, потёрся неделю в буферной зоне, перешёл на Анатолийскую сторону и оттуда на транспортном до Могадишо, а там как на Тёмных, только океан и жарко, ну и шанс вернуться повыше, конечно. Всего сделал десять выездов за три года, но теперь всё, сказал, хорош, обещаю. Это последний.
Про сеть Шейха ничего толком не знал – ни кто возит, ни кто распространяет, он же просто оператор, снимает, вопросов не задаёт. Но слышал, есть новая штука, сильнее нейро и живого. Что-то про альфа-волны, он сам эту штуку пока не видел. Шейх встречался в Стамбуле с каким-то типом. Говорит, отобьётся в момент. Набирает людей, вот его подписал. Отдам вам, сказал ей, и этого типа, и штуку эту. Всё сдам, только дайте соскочить.
Потом, уже дома, Диана смотрела записи из Стамбула: тип как тип, потёртый, старые стоптанные тимберленды, третий или четвёртый сезон, белый ретропластик ноута и маска необычной формы, похожая на мотошлем или яйцо, склеенная из обрезков, как папье-маше. На одной из записей был Шейх, он сидел с этим яйцом на голове, а потом лежал на кровати в номере гостиницы и вроде бы плакал. Диана увеличила изображение, восстановила звук по вибрации окон – точно, рыдал. Сеанс длился пятьдесят минут, почти час.
Тип в старых тимберлендах с первых кадров показался ей знакомым, как будто встречалась с ним много лет назад. Потом, конечно, вспомнила детали: и где встречалась, и при каких обстоятельствах. И что исчезнуть этот тип должен был очень давно – тоже вспомнила.
22. Инженер. Личная версия Бога
Если представить себе горизонт, придвинувшийся вплотную, на расстояние подоконника
Если представить мир, сжавшийся до размеров комнаты в панельном доме под снос: уже и трубы обрезали, и стёкла высадили, только холод и запах засохшего дерьма
Именно такой казалась теперь мне моя жизнь до той ночи. До того, как я встретил присутствие.
Мой слепой мозг держал меня в этой комнате в плену, в заложниках. Старые поисковые запросы, чеки из магазинов, подписки в ютубе, медицинские записи, видео с камер наблюдения, нейро в маске, мёртвые порноактрисы, мозги на полу – и всё не то.
Проигранная жизнь.
Устройство – побочный продукт неудачной попытки самоубийства – отодвинуло горизонт туда, где ему и следовало быть. Стены старой панельки обрушились под воздействием электромагнитных импульсов.
Каждый раз, подключаясь, я оказывался в одном и том же месте и в один и тот же день. За городом, в пустом лесу, незадолго перед первым снегопадом. Вороньи гнёзда, матовый воздух, текстура голых деревьев вокруг небольшой поляны – и присутствие. Я не слышал его, не видел, не чувствовал запаха, но оно было там, оно было повсюду. Я ощущал его как беззвучное движение, перетекание, флуктуации объёма. Оно то сгущалось, то рассеивалось, сжималось и растягивалось – и я вместе с ним то сжимался, то растягивался куском живого пластилина. Я подключался каждый день, иногда по два, по три раза, и постепенно текстура задника отодвигалась ещё немного, пустой мир наполнялся деталями, становился проработаннее, чётче.
Через неделю я уже видел дом.
Он постепенно выступал из пустоты, тяжелел, густел темнотой пустых гнёзд, сыростью лесного воздуха. Самодельный, деревянный, с невысоким чердаком под пологой крышей, с витражным окном. В точности как я его помнил, до мелочей: те же три стекла, затянутые белой бумагой. Разница была только в том, что теперь я видел дом сразу отовсюду, со всех возможных точек зрения. Из-за кустов, из-за голых деревьев, из-за кочки, усыпанной опавшими листьями. С позиции снайпера, с позиции штурмовика и одновременно изнутри – как в моём сне.
Это сложно описать, но в пределах, ограниченных текстурой, в границах лесной поляны я был всевидящим.
Пятна ржавчины на крыше из-под старой облезшей краски – я видел их с высоты, где висел дрон.
Трещина на одном из стёкол – я видел её в оптический прицел винтовки.
Я и был дроном, медноволосой женщиной, снайпершей за мёрзлой кочкой, старшей officière в чёрном минивэне на обочине шоссе за деревьями, я был собой. Я был везде, в каждом сознании, каждом действии. Я был патроном, когда его досылали в патронник, я был выстрелом, мозгами на полу, залитым кровью мужчиной на старом диване. Я был всем, я был тем, что я есть.
В пределах этой поляны я был Богом.
Спустя месяц я собрал первый прототип: пять комплектов клемм от стимуляторов в корпусе из обрезков пластиковых вёдер, тазов, канистр. Белое пятно на сделанной вслепую фотографии. Ovum, яйцеклетка.
Каждую ночь я надевал прототип на голову, подключался, встречал за матовой текстурой воздуха присутствие – и оно просилось наружу. Я читал его знаки. Оно говорило: «Впусти меня». Без слов, как умело. Мне было достаточно, я понимал.
Мне нужны были деньги. Я не знал толком сколько. Мне нужно было место, чтобы работать, техника, электричество. Еда. Мне нужны были помощники, человеческий материал. Мне нужно было сделать ещё хотя бы два шлема – провести испытания, зафиксировать результат. Мне нужно было впустить его.
Я не придумал ничего лучше, кроме как обратиться к людям, однажды меня уже обманувшим. К тем, кому двадцать лет назад я отправил первый в истории оцифрованный оргазм, наш с Чёрной Точкой нейротрек – файл с нелепым названием morgenshtern. vr.
Попасть на встречу с генеральной продюсеркой нейростудии я мог, только подкараулив её у проходной на улице Правды. Обычным путём мне бы не удалось пробиться дальше приёмной заместителя – я и туда бы добрался только с помощью чуда.
Я караулил возле проходной час. Приехал длинный чёрный автомобиль, водитель вышел открыть заднюю дверь, из кресел белой кожи поднялась генеральная. Я запомнил стянутые в пучок волосы, пухлый карминный рот, громкий стук каблуков, она как будто специально топала, когда шла, била землю ногами. Невысокая совсем, я думал, она выше.
Охранник с примятыми фуражкой редкими волосами, в форме на размер больше, с болтающимся на поясе перцовым баллончиком растопырил передо мной руки: стой, пропуск, нельзя.
Женщина с карминным ртом прошла по коридору, топая, скролля на планшете, не глядя по сторонам, свернула за угол и исчезла.
Перед тем как уйти, я видел микроавтобус без окон, он въезжал в ворота сбоку от проходной – на бортах следы глины, затемнённые окна. Кастингваген – так его называют на Тёмных.
Но даже если бы я привлёк её внимание, что бы я ей сказал, каков был бы мой питч?
– Я случайно создал устройство сильнее Morgenshtern’а. Я не знаю точно, как оно работает, но если вы наденете на голову это яйцо из обрезков старых вёдер, то сами всё увидите. Кстати, Morgenshtern’а я тоже создал, но вы отобрали у меня все права на него, а меня вышвырнули на улицу.
Всё так, я ничего не пропустил?
Шейх нашёл меня сам – на сервере для сбора донатов. Пришёл сразу в сикрет-чат. Написал: заинтересовал проект. Спросил, сколько мне нужно. Я ответил, он прислал строчку смайлов. Написал: хочет встретиться. Хочет посмотреть первый прототип.
В Стамбуле, после подключения, уже сняв с головы склеенное из кусков пластика яйцо, он рыдал на кровати в гостиничном номере, не сдерживаясь, слёзы текли на подушку. Спросил, записывал ли я трек. Я не записывал.
Он пообещал прислать деньги на прототипы, на технику, купить хорошую нейронку, не бесплатное дерьмо из каталога. Что там ещё? Расходники, свет?
Я спросил: зачем ему это? Он объяснил туманно: прижимают с другим бизнесом, расходы растут, прибыль падает, нужно искать новые возможности.
Ещё он сказал: найди место, где будешь работать. Лучше такое, чтобы и жить там можно было. Подальше от центра, только не на Тёмных, осторожнее с Тёмными.
У меня было на примете, неподалёку от кольца, рядом с Бутовским сектором. «Тридцатка».
– Это что? – спросил Шейх. – Заброшка какая-то?
– Почти, но сохранилось хорошо. Даже часовня там есть.
Он посмеялся.
– И людей найди, – сказал. – Надёжных, чтобы самому было спокойно. Двоих тебе хватит?
– Двоих хватит.
Часть II
23. Чёрная. Объект
Переспросила, как его зовут? Славик? А он кто? Чем на жизнь зарабатывает?
Дружок мой сказал, приходи в ресторан, познакомишься, спросишь, а с утра на объект.
Я говорю, в смысле на объект? Что за слово такое? Если меня спросят, где я работаю, мне что отвечать? На объекте?
Дружок сказал, кто спросит, бариста в коворкинге разве если, ты же дома сидишь, не общаешься ни с кем, ну и мы на постоянку туда, на жилье сэкономишь заодно, ты ведь хотела.
Хотела. Ладно.
Пришла к ним в ресторан.
Славик оказался крепышом с жёлтыми волосами, как из рассказов Бунина, ему бы половым в трактир на Волге, водку разносить, круглолицый, загорелый. Сказал, в офис не ходит, работает от заказа к заказу, то в Африке, то в Азии. О, говорю, в Африке, как интересно, расскажите что-нибудь? А то я вот, например, давно из дома не выходила, отвыкла от общества, только скрипты и конф-коллы приёмки. Я, сказала ему, в порноиндустрии в основном, если по-старому, тоже от заказа к заказу.
Он покраснел под загаром, притих. Про Африку не рассказал. Выпили мы там много, в этом ресторане.
Утром проснулась, смотрю, Славик рядом лежит. Загар у него оказался только до футболки, руки и шея, ну и лицо тоже. Он лежал и сопел, как кот, и выглядел во сне лет на десять младше, чем вчера в ресторане. Я пожалела, что его затащила, нам же ещё на объект этот ехать, а вдруг он придумает себе что-то, разговоры начнутся, объяснения.
Встала, включила чайник, решила, буду с ним нейтрально, как будто так и надо, как будто для меня это в порядке вещей, потом закурила, и он проснулся от дыма. Ворочался сначала, закрывался одеялом, потом не выдержал, сдался, открыл глаза, увидел меня.
Сказал, привет, я Славик.
Отлично, вот и познакомились.
Он спросил, а что вчера было? Сказал, акклиматизация, очень голова болит, и язык еле ворочается.
Я ему говорю, думаешь, это из-за акклиматизации? Я думаю, это из-за двух бутылок вина за ужином, если не трёх, другой человек умер бы.
Он смеётся, говорит, к вину я привык. А что было-то?
Говорю, трахнула я тебя, милый мой, хороший, пьяного и без твоего согласия, на этой вот кровати, под люстрой начала нулевых, производства Германии, хрусталь, металл.
А он спрашивает, под запись?
Когда студийные мужики такое спрашивали, с хохотком, и пузик трясся, я отвечала, конечно, сладенький, под запись, на память. Хорошая шутка, учитывая обстоятельства. А этот спросил так, будто точно знал, что со мной делать, если я отвечу да, под запись. И куда спрячет труп, тоже знал.
Затянулась, сказала, нет, конечно, что ты.
Помолчали. Посмотрели друг на друга. Он первый съехал, заныл, ты не понимаешь, последний шанс эта работа. Я сказала, ну ты прямо удивил. Вот квитанция, видишь, на холодильнике, вот ещё квитанция, вот уведомление о задолженности, вот предупреждение о выселении, об отключении электричества, так выглядит последний шанс, посмотри. А то, что ты называешь последним шансом, ещё неизвестно, насколько он последний.
Он сказал, всё гораздо серьёзней.
Ну расскажи, если серьёзней.
Рассказать он не успел. В дверь позвонили, я подумала сначала, не буду открывать, но звонили, и звонили, и звонили. Ладно, что уж, открыла, а там дружок мой, в свитере с оленями, в стоптанных тимберлендах, как будто не уходил. Говорит, привет, одевайся, повезу тебя на объект. И тебе привет, Славик, ты тоже одевайся.
24. Инженер. «Тридцатка»
От вокзалов до «тридцатки» ехать было как в другой город.
На поезде быстрее – по прямой до «Красного строителя», но я знал, с кем связался: с утра им было не до поезда, поэтому поехали втроём на такси.
Районы новостроек за внутренним кольцом тянулись коридором: стены в тридцать, сорок этажей, полоски неба между ними, немного неба сверху. Водитель качал головой, спрашивал: зачем столько людей, для чего, куда?
– Они пустые, – сказала Чёрная. – Законсервированные. Не успели заселить до Эпидемии, а потом война и Переход.
Водитель затих.
Это казалось даже уютно – коридор из пустых домов.
За новостройками ползли районы пятиэтажек: плесень, чёрные окна, фасадная сетка. Сквозь сетку светились вывески: табак, мясо, молоко. Ходили люди.
Добрались на место через полтора часа.
Тёмные территории начинались в шести километрах, за пропускным пунктом Бутовского гарнизона. Перед последней волной там выкорчевали лес, зачистили местность, чтобы лучше простреливалась – получилась поляна с футбольное поле. Потом пункт разобрали, поляну засадили ёлками. Лес всё сожрёт.
Забор вокруг «тридцатки» покрасили давно, ещё когда всё работало здесь. Нарисовали на бетонных плитах деревья, горы, морской берег. Летом непонятно зачем – и так вокруг лес, зато хорошо зимой или если тебя привозят сюда ночью, в дождь, в ноябре. Вдоль асфальтовой дорожки рисунок неплохо сохранился, только немного выцвел, и в темноте и в сумерках забор можно было принять за живую изгородь, высокий кустарник, заросли камыша. Возле ворот и бывшей проходной краска стёрлась, осыпалась, остались только сине-зелёные ошмётки здесь и там. Пятна Роршаха, фрагменты фрески на бетонном блоке ПО-2.
Слева от проходной – синие ворота, по бокам круглые белые фонари. За спиной – лес, за воротами – тоже лес.
Чёрная сидела на заднем сиденье в солнечных очках, пила воду. Славик нервничал, вертел головой.
– Это что?
– «Тридцатка», – сказал ему. – Бывший психоневрологический диспансер номер тридцать. Тихое место, хорошее. Лес кругом, природа. Можете, пожалуйста, ворота открыть?
Водитель вышел, толкнул синие створки. Замка на них не было. Въехали на территорию.
Если смотреть с дрона, четыре корпуса «тридцатки», соединённые коридором, напоминали распятого жука. Печатную плату с микросхемами, космическую станцию с крыльями солнечных батарей. Белые швы между блоками стен, ржавые подтёки, шуба штукатурки. Отдельно – домик администрации, часовня, пищеблок. Один корпус разорили ещё до Перехода: выбитые окна, граффити. Часовню тоже разорили, она стояла чёрная и пустая, как прошлогодний мангал.
Нам было в дальний корпус – оттуда лучше вид, если с четвёртого. Только лес, огромный, до горизонта. Борозда кольцевой между Битцевским парком и Бутовским массивом и дома где-то сбоку, можно не заметить, если не присматриваться. Ближайшее жильё – за деревьями, ближайшее шоссе – не догадаешься, если специально не искать.
Осенью вид будет как там. Даже вороньи гнёзда на ветках.
Чёрная спросила: в центре ничего не было подходящего?
Я сказал: на центр денег не хватило.
Славик ковырял ногой штабель досок у бордюра, посеревший от дождей штакетник.
– Здесь, наверное, грибы растут?
– Растут, конечно.
Внутри корпуса пахло старыми вещами, кладовкой, колючими одеялами. Жёлтым пластиком ходунков, клеёнкой в клетку, байковыми халатами. Я сказал: дверь не закрывай. Проветрим. Откроем ещё окна на третьем и втором. Там спальни, пойдём, покажу.
Мы прошли через просторный холл: вся мебель сохранилась, даже ковёр на полу. Поднялись через этаж. На втором делать было нечего: общие комнаты на пятнадцать человек. Выше – секция для маломобильных, медкровати, по три на палату.
– Здесь будете спать. – Я открыл им двери, отдал ключи с разноцветными пластиковыми бирками, ей с зелёной, ему с красной. – Кухня в пищеблоке по коридору налево, распределительный щит в подвале, роутер там же.
– Что мы здесь делать будем, не расскажешь? – спросила Чёрная. – И что на четвёртом?
– На четвёртом кабинеты. У меня там вроде как офис. Во втором терапевтическом.
– Офис? Ты начальник здесь, что ли?
– Скорее, терапевт.
25. Чёрная.
Кайт над водой
Ночью в окно палаты стучала ветка.
Ясень поднимался над корпусом, как медленный взрыв. Раньше его обрезали, наверное, ещё до войны, я видела старые культи веток, замазанные зелёной маскировочной краской, потом обрезать стало некому и незачем, и ясень разросся, и крыша под ним наверняка была усыпана продолговатыми листьями и крошечными сухими вёслицами плодов.
Природа очистилась. Был такой мем времён первого штамма. В периметр Третьего кольца заходили лоси, между шпал росли одуванчики. И грибы, много грибов, самый грибной год за десять лет. Люди радовались, постили фотки с корзинами. Поняли через два года, эти грибы съедали прежнюю жизнь. Она ещё не знала, что ей конец, а они уже жрали её изнутри. За грибами пришла плесень, бурая, голубая, зелёная, росла в человеческий рост крапива, в подъездах на окраинах было полно заячьего помёта, ветка ясеня стучала в стекло.
Мы не закрывали окна три часа, проветривали, выгоняли застоявшийся воздух, но всё равно пахло, от постельного белья, от мебели, такой странный запах, старый и детский одновременно, беспомощный. Всё беспомощное так пахнет, мягко, грустно и тепло.
Медицинская кровать оказалась удобной, можно было менять угол, поднимать ноги или голову, только металлические бортики по краям не откидывались, и на одном из них виднелись царапины, как будто к нему пристёгивали наручники, и краска на стене со стороны изголовья была местами сколота. Я подумала, вот он место нашёл, конечно.
Спать не хотелось, я встала, оделась и пошла вниз, к кулеру.
Здание было похоже на школу, и чувствовала я себя в нём, как в школе, одинокой и маленькой, особенно ночью и когда никого вокруг.
Я услышала их голоса с лестницы, между вторым этажом и первым. Свет шёл снизу, разбавлял темноту на лестничном пролёте, отражался от глянцевых фотообоев на стене, солнечный день, пустой пляж, линия следов вдоль пляжа, берег уходит влево длинной косой, над водой летит кайт.
Славик и дружок мой сидели в фойе на диванах. Принесли откуда-то торшер, древний, как дружок любит, чтобы сделано двадцать лет назад. Дружок меня увидел, о, давай к нам, я рассказываю как раз, что здесь к чему.
Я спросила, выпить ничего нет у вас?
Дружок сказал, нет.
Неожиданно. Славик тоже такого не ожидал, посмотрел на него из-под лба.
А почему?
Дружок сказал, могут быть последствия. И работе мешает.
Подумала, отлично, последствия.
Подумала, как я вообще здесь оказалась? Не в смысле, как приехала, я даже дорогу помнила. В смысле, я что, сама вот это всё? По своей воле?
26. Инженер. Сильное поле
Я рассказал им, что не первый увидел присутствие. Были и раньше опыты, удачи, провалы. «Машина сновидений», аналоговый отсвет божественного: цилиндр с похожими на орнамент прорезями, вращающийся в ритме альфа-волн вокруг обычной стоваттной лампы. Смертоносная серия «Покемона», отправившая в эпилептический припадок миллион японских школьников в девяносто седьмом. Эксперименты со «Шлемом Бога» в начале нулевых: в них использовали похожую схему, воздействовали на кору магнитными излучениями, и некоторым участникам повезло, довелось ощутить нечто похожее, несмотря на предельно малые значения поля.
– А я, – сказал я им, – я же убить себя хотел, и поле у меня было сильное.
Настолько сильное, что смогло взломать дверь в кабину пилота, подобрать админский пароль к сознанию, получить полный доступ к корневому каталогу. Теперь я мог быть кем угодно, я мог всё переделать, исправить любую ошибку, перезагрузить, запустить заново, отправить на другой путь. На любой путь. Сделать то, что я хотел больше всего.
Я стал своей личной версией Бога.
– Вот это нормально тебя вставило, – сказала Чёрная. – И как кошмары? Прекратились?
Мне захотелось умыться, я потёр ладонями лицо. Чёрная и Славик сидели и смотрели на меня.
Я действительно думал, что смогу остановить кошмары, стереть часть сновидения и заменить его чем-нибудь другим. Пусть даже подставить видеоряд из Morgenshtern’а, из старых апдейтов, записи из моего архива, впечатать в память их – вместо сцены расстрела в лесном доме. Иногда казалось, у меня получается: в лесу щёлкал предохранитель гранаты, я видел руку, выдернувшую этот предохранитель, потому что я и был этой рукой. Я скатывался со старого отсыревшего дивана на пол, тащил за собой женщину с медными волосами, мы ползли в сторону укрытия, я тянул за верёвочную петлю, в полу цвета сырой печени открывался чёрный туннель, похожий на сон без сновидений.
Автоматчики поднимались из матового воздуха, сверху сыпалась раскрошенная в труху плита ДСП, мы падали вниз, летели по длинному жёлобу, и пока летели, мне и в самом деле казалось, что кошмары вот-вот прекратятся.
Но этот полёт никогда не заканчивался.
– Там что-нибудь было? – спросила Чёрная.
Там ничего не было. Пустота, сгусток пустоты. Подвал оказывался сбоем в текстуре, ложным ходом.
Как только мы попадали в него, я больше не был Богом. Я вязнул в этой пустоте, она глушила все сигналы, туда не проникало даже присутствие. Я думал, перегорел один из излучателей, но дело было не в излучателях. Я пробовал разные сюжеты – ни один не срабатывал. Я ни разу не смог выйти за пределы очерченной памятью сцены, за пределы поляны, ноябрьского леса.
– А мы тебе здесь для чего? – спросила Чёрная.
27. Славик. Связь с реальностью
Славик лучше поспал бы, но эта в чёрном его выбесила. Завела и соскочила.
Он было ткнулся с ней в одну комнату, где кровати, снял уже с плеча свой рюкзак и хотел рядом бросить, но она на него посмотрела. Так, как они умеют.
– Я думал, вместе будем, – он ей сказал.
Она только головой покачала, а свитер ухмыльнулся.
Она даже имя своё ему не назвала. Даже в ресторане, когда знакомились. Как так-то вообще?
– А если нужно будет? – он её спросил. – По работе или ещё зачем-нибудь?
– Тебе не нужно, – она ответила.
У себя дома, когда собирались, призналась, что свитер её на бесплатное жильё подцепил. Понятно почему: в такой дыре жить, как она, это повеситься, там повернуться негде. Спрашивала у него: почему он в этом участвует?
Славик вспомнил закат в апартаментах в Бурдж-Халифе, оранжевый свет над пустыней, розовую татуировку на шее officière. Подумал: тебе не нужно. Ничего не ответил.
С другой стороны, может, и хорошо, что соскочила, дикая же совсем, у него после ночи лицо до сих пор горело и язык болел, он бы второй раз подряд такое не вывез.
Но у свитера всё же про неё спросил. Кто такая? В смысле, пишет нейро? Там же нейросеть всё делает, Morgenshtern. Свитер сказал, конечно, всё делает нейросеть, но на её скриптах, потому что эта в чёрном – необходимая случайность, трещина в поверхности, возмущение среды. Жизненный опыт у неё богатый, и подход своеобразный. Последняя в своём роде. Когда она перестанет – а она же перестанет рано или поздно – и её заменят машиной, искусственным интеллектом, нейросетью, он лично за этого вашего Morgenshtern’а рубля не даст, никому этот фальшак нужен не будет.
Славик подвигал во рту языком: опыт, да.
Про него свитер тоже объяснил: ты здесь потому, что смотрел в глаза настоящей жизни.
В стиле Шейха, в общем. Связь с реальностью.
– Вы лучше других знаете, – говорил им свитер, – разницу между истиной и иллюзией. Между живым и нейро. Между настоящим оргазмом и записанным. А их жизнь, – свитер мотнул головой в сторону города, – ограничена поисковой выдачей, выросшей на гумусе чеков из супермаркета, оргиями, записанными через клеммы на голове безымянного базового, цензурой Комитета. Подключённые к Morgenshtern’у плывут в темноте нейропотока в своих персональных капсулах, в пузыре фильтров. А вы – ошибка в этом потоке.
Первую часть Славик не очень понял, а про ошибку в потоке ему понравилось. Три года назад он гонял в командировку в Эфиопию и заснул перед пересадкой в Касабланке. Самолёт после заправки полетел дальше, только не в Аддис-Абебу, а в Асмэру, в Эритрею. Славик проснулся уже в этой чёртовой Асмэре, где ничего нет, кроме базара, две гостиницы на всю страну, и рейсы оттуда раз в неделю. Он неделю там и просидел. Гулял по базару, по улицам между жестяных лачуг. По красной земле тёк ручеёк со сточной водой, женщины в розовых, оранжевых, жёлтых, зелёных покрывалах закрывались от камеры, дети подбегали, трогали руками за штаны, тянули за руки. Про нейросети там не слышали, про Morgenshtern’а тоже, Славик даже не знал, есть ли там интернет, ни разу не подключился за неделю, уезжать не хотел, получал контакт с реальностью в полный рост. Понос, конечно, прошиб на третий день, но это же Африка. Конечная.
– Ovum, – говорил свитер, – это окно в освобождение. Дорога к подлинной реальности. Яйцеклетка. Источник Бога. Конец иллюзий. Ovum залупляет самость и истребляет обусловленности. Штурмует цитадели просветления и расширяет сознание программно-аппаратными средствами. Мчащийся по автостраде форсированный «бентли» Morgenshtern’а разбивается о тонкую скорлупу.
– В яйце, – говорил свитер, – каждая жизнь, даже самая пропащая, становится выигранной партией. Каждая забытая мечта – куском плоти.
– А мы тебе здесь для чего? – спросила Чёрная.
– Чтобы помочь присутствию вырасти. Вы будете его обучать всему, что знаете сами, через три прототипа, соединённые в сеть. Благодаря вам с каждым новым подключением оно будет знать и уметь больше.
– А что мы такого знаем? – спросил Славик. – Чему мы его учить-то будем?
– Вашей версии Бога.
Он так и сказал: «Вашей версии Бога».
Славик хохотнул, но свитер, походу, не шутил.
На столе перед ними – три яйца размером с мотошлем, снизу в каждом отверстие, достаточно крупное, чтобы просунуть внутрь голову. От яиц тянутся гибкие шлейфы с разъёмом на конце. Если присмотреться, видно, что шлемы склеены из кусков пластика: вёдер, тазов. И этот – в свитере с оленями, в стоптанных ботинках, в штанах, до колена забрызганных грязью.
28. Чёрная. Контакт
Он взял одно из этих яиц, протянул мне, при этом ещё головой так кивнул, присаживайся, сказал, лезь.
Так менты раньше говорили, до Перехода. Присаживайся. У меня до сих пор спина каменеет, когда слышу. Документики ещё. Подумала, а что я вообще знаю про него, про дружка моего, кроме того, что он закатывает глаза, когда кончает, и между век у него белеют склеры в мелких красных сосудиках?
Спрашиваю, что там будет-то?
Говорит, сперва синхронизация с альфа-ритмами, щелчок, неяркий свет. Подхват, настройка. Потом погружение. Запись включится автоматически, как только нырнёшь. Сигнал пойдёт на защищённое облако, использовать будем в исследовательских целях, абсолютно закрытая информация.
Закрытая информация, думаю, ты серьёзно? В это ещё кто-то верит? Мы проданы с потрохами, перепроданы и снова проданы, много лет назад, ещё до Morgenshtern’а, он всего лишь запустил очередной раунд торгов, это не интересно даже конспирологам из твиттера. Нет больше никакой закрытой информации, каждый бит дублируется, сохраняется в облаке, на бэкап-сервере Комитета Сестёр, во вселенском кеше. Единственный способ что-то спрятать, не представлять ни для кого интереса. Не уверена, что так бывает. Интересующийся найдётся всегда. Второе яйцо он даёт Славику, и тот сразу в него лезет, всей башкой, я смотрю и думаю, вот ты смелый парень.
Славик уже из яйца спрашивает его, а не ёбнет?
Дружок мой поправляет на Славике шлейф, аккуратно, как шарфик на ребёнке.
Я опускаю лицо внутрь шлема. Внутри темно, обрезки пластика пропускают немного света, совсем чуть-чуть, напротив глаз два непрозрачных круга размером с монеты. Слабый запах клея. На голову шлем садится плотно, он легче, чем я думала.
Дружок снаружи спрашивает, готовы?
Я понятия не имею, готова я или нет, но киваю.
Щелчок в глубине головы, перед глазами радужный свет, как в сломанном сканере.
Потом темнота.
Глаза постепенно привыкают. Показываются стены без потолка, выстроенная в огромном павильоне декорация. Крыша павильона теряется в высоте. Я узнаю обстановку, это нейростудия, где по моим скриптам снимают порно, если по-старому. Комната с белым кожаным диваном, таким же белым креслом, барной стойкой с белоснежным высоким табуретом перед ней, шахматный чёрно-белый пол, в тени невидимая дверь. Всё как в жизни, только почему нет потолка? Как они будут снимать без потолка? Слышу шаги. Жду, что сейчас из тени появится сердечник Morgenshtern’а, базовый, мужчина в синем комбинезоне сантехника, морской волк с татуировками на предплечьях, нейрокопия Сержа Генсбура в молодости. Кто бы там ни был, надеюсь, его хорошо отрендерили и он не пикселит по краям. Шаги приближаются, из тени на шахматный пол входит…
Стоп.
Слышишь, ору ему. Стоп.
Изображение гаснет, остаётся темнота и два тёмных кругляша на уровне глаз.
Срываю с головы шлем. Я видела его одну секунду, может быть, даже меньше, но этого хватит. Восемь лет тюрьмы, если по-старому.
Кричу ему, ты что творишь? Швыряю шлем в его свитер с оленями. Шлейф вылетает из слота в ноутбуке. Кричу, ты это что, под запись? Это же ребёнок.
Спрашивает, ребёнок? Интересно.
И смотрит в сторону. Я поворачиваюсь, там Славик сидит на полу в углу, сжался, обхватил колени руками, его колотит, и он стонет, а из-под пластикового шлема течёт слюна, густая, уже футболку залила ему, потекла на штаны, на пол, в человеке вообще бывает столько слюны?
Что ты ему, ору я дружку, дал? Почему там ребёнок? Куда ты нас привёз?
Улыбается, нет, говорит, никакого ребёнка. Это присутствие. Ovum. Твоя версия Бога.
Киваю на Славика, а с ним что?
Дружок мой пожимает плечами, не знаю, говорит. Увидел, наверное, что-то.
И протягивает мне шлем снова, ты, говорит, надевай, поговори со своим.
Со своим?
С присутствием.
На дальней стене фойе висит активный постер с Сестрой А. В реальности, конечно, никакой Сестры А. не было, так, картинка из комикса, женщина с прозрачными глазами и антителами ко всем штаммам. По легенде, она пришла после шестой волны, перед самой войной, и если бы не она, мы бы здесь вымерли все. Может, это было бы и не так плохо. Я никогда в неё не верила. После Перехода officières Комитета начали носить на рукаве нашивки с буквой А., в её честь. Татуировки делали. Ещё в каждый активный постер с Сестрой А. встраивали камеры и датчики движения. Так что, если для протокола, дежурная officière где-то там, на другом конце канала, видела, как я сняла шлем.
И как снова его надела.
Щелчок, радужный свет, темнота.
Я снова вижу студию, стены декорации и пустоту над ними. Белый диван, белое кресло, табурет возле барной стойки, шахматный пол.
Из тени в дальнем углу декорации выходит мальчик. Он идёт ко мне и останавливается в двух шагах. Он кажется мне знакомым, я точно видела его раньше, только не помню, где и при каких обстоятельствах. Он выглядит как обычный мальчик десяти лет, пропорции тела ещё не сформировались окончательно, ноги растут быстрее рук, голова быстрее остального тела, а грудная клетка как будто сложена и напоминает киль или днище лодки. У него почти белые волосы, он щурится на свет, на нём шорты для купания и полосатая футболка, вокруг щиколотки полоска тёмного песка, на большом пальце засохшая водоросль.
Он говорит, привет.
Я спрашиваю, ты кто? Привет.
Он отвечает, и я не могу понять, действительно ли я слышу его голос, или это проекции моих собственных слов?
Он говорит, я не знаю. Не могу ответить. Вообще-то, я сам собирался об этом же тебя спросить. Расскажешь мне? Кто я, по-твоему, такой?
Думаю, ну понятно, обучаемый искусственный интеллект, будет запоминать всё, что я скажу или сделаю, будет регистрировать движение моих глаз, изменение температуры тела, запоминать колебания тембра голоса, какие слова я говорю, какие слова я говорю чаще других.
Начинаю как в анкете, меня зовут
Он останавливает меня жестом, поднимает руку ладонью вперёд, нет, говорит, не надо. Я знаю, как тебя зовут. И что ты сейчас про меня думаешь, тоже знаю. Расскажи мне важное. Почему ты встретила именно меня? Ты помнишь меня? Мы уже встречались где-то? При каких обстоятельствах? Расскажи мне эту историю.
Я вспоминаю про Славика, как он там стонет в углу.
Спрашиваю, и что будет потом?
Он отвечает, потом будет моя очередь, я тебе расскажу необычную историю.
Ладно, говорю, давай попробуем.
29. Базовый. Кастинг
Очередь в Бутовский кастинг-центр занимали с ночи.
Базовые приходили со спальными мешками, пенками, чайниками, походными горелками. Разводили огонь, кипятили воду, заваривали грибы, зверобой. Спали у низкого, по колено, железного забора из уголка, с бахромой натёков зелёной краски по краю.
За забором, в бетонных надолбах, медленно плывущих вместе с глиной в сторону леса, торчали ржавые трубы, перетянутые плакатом: голубоглазый брюнет сидел на капоте винтажной Lamborghini Aventador и смотрел в бесконечную песочно-небесную даль. На крепком предплечье длинный узкий кинжал пронзал татуированное сердце. Мощный подбородок с бороздкой-ямочкой, похожий на обросшую щетиной головку члена, указывал в сторону белого куба кастинг-центра. Топовый male-контейнер Morgenshtern прошлого сезона.
Базовый 1317 пришёл в очередь под утро, перед рассветом. В девять к центру подъехали два армейских джипа, один крытый, второй с пулемётом, и фургон без окон. Кастингваген. Из крытого вышли двое гражданских: женщина в широких клетчатых штанах, вроде пижамных, и тощий парень в белой худи, с объёмной клеёнчатой сумкой на плече. За ними на разбитый асфальт спрыгнула officière. Женщина в пижаме шагала уверенно, явно не впервые на Тёмных, парень, сбиваясь с шага, семенил следом. Officière замыкала и зыркала по сторонам.
Две сестры достали из кузова джипа генератор, погрузили на тележку, отвезли в куб.
Очередь потянулась в затылок друг другу.
Напротив труб с плакатом, на торцевой стене брошенного таунхауса поднимался до второго этажа полустёртый рисунок: человек в чёрной форме и тугом оранжевом берете на непропорционально маленькой голове протягивал перед собой левую руку с закатанным по локоть рукавом. Из вены вдоль шва стены текла к фундаменту струя тёмной крови. Нарисованными глазами человек смотрел в пустоту и в плакат Morgenshtern’а.
В очереди 1317 оказался позади парня лет двадцати, одетого в шмот из контейнера вторички: слепяще-жёлтую куртку и армейские штаны карго. Парень пританцовывал под музыку в наушниках, куртка шуршала и похрустывала.
Контейнеры со шмотом раз в месяц пригоняли к Тёмным территориям, сгружали у сетчатых ворот ограды, оставляли на площадях обесточенных районов. Через неделю увозили пустые – жители территорий забирали старый армейский экип, неликвид аутлетов, батарейки, металлический хлам. Иногда во вторичке попадалось редкое: мелкая техника, строительные ботинки свиной кожи, комбинезоны из кордуры, траченные молью прошловековые овчины. За редкостями охотились, караулили контейнеры, ныряли в них с головой. Сам 1317 и большинство мужчин в очереди были одеты в типовые камуфляжные комбезы-«берёзки» со складов времён войны, их в контейнерах было почему-то больше всего.
Из наушников парня добивал комариным писком быстрый электронный ритм. Когда трек закончился, парень поднялся на носки, оглядел очередь, как будто собирался над ней взлететь, обернулся к 1317:
– Не слышали, по сколько отбирают?
Парень смотрел, как из защитной стойки, снизу, наклонив голову. Уличная привычка прятать челюсть, встречать – если придётся – пропущенный удар лбом, он крепче.
1317 пожал плечами:
– Как обычно, по одному.
– Говорили, в прошлом году по четыре отбирали. Я сам впервые. Газую немного. Бывали там? – Парень кивнул головой в сторону тёмных домов, стеной закрывавших горизонт с запада. Вдали за домами гудели полосы кольцевой.
Там – в городе – 1317 был шестнадцать лет назад. Остановили в битцевской лесополосе вооружённые люди, он не сразу сообразил, что это охотники, а не комитетский патруль, тормознул, поднял руки. Его скрутили, мешок на голову, привезли в заброшенное здание на окраине, вроде больницы или школы, накачали армейским амфетамином, запустили в сирийскую цепь, снимали на 3D. Ему ещё повезло, что охотников вели. Спецназ Комитета вломился через окна, обстреляли парализующими дротиками всех, кто был в одежде, голых отправили в спецприёмник, там провели санобработку и вывезли обратно на Тёмные. 1317 запомнил запах хлорки и как жгло кожу под мышками и в паху.
1317 покачал головой. Нет. Не бывал.
– Я там родился. В городе. Мне рассказывали. Сам не помню. Родителей в Эпидемию отправили в госпиталь в пригороде, и меня с ними. Как выписались, решили на даче пожить. Пожили, чё. Мать умерла в шестую волну, отца мобилизовали в конце войны, под Феодосией его градом разорвало. Потом Переход, территории закрыли, ну и я не вернулся уже, застрял здесь.
Парень сплюнул в основание труб.
– А у них там всё как раньше, в городе. Электричество, жрачка. Амфетамина дохуя. Если дали на съёмке шмот или технику, то твоё, можно не возвращать. Прикиньте, ламбу дадут? Жаль, бабу живую не дают, только силикон, да? А то бы её, да?
Парень быстро по-собачьи подёргал бёдрами.
Очередь ползла. Первые делали шаг, за ними шагали другие, шаги мельчали ближе к хвосту, оседали миллиметрами на подошвах берцев и кроссовок. Последние уже не шли, а переступали с ноги на ногу, покачивались маятниками влево-вправо.
Белый куб кастинг-центра жевал людей по одному.
Через три часа матовые двери втянули высокого в «берёзке», стоявшего перед жёлтой курткой, и зашипели, смыкаясь. Парень снял наушники.
– Быстро дошли, да? Думал, весь день будем, а у меня ни воды, ни пожрать. – Он похлопал по жёлтым карманам.
– В городе, если пройду, сразу в бар двину. – Он говорил без пауз, как в смонтированном видео. – На баб попялюсь. Там бар на крыше есть, как в прошлом сезоне. В центре, я по карте смотрел. Вот, сейчас.
Он потянул было из-за пояса штанов старую туристическую карту с потёртым собором Василия Блаженного на обложке, когда зашипела и открылась белая дверь центра. Внутри на светодиодном табло загорелось слово СЛЕДУЮЩИЙ.
– Это что? Это меня?
1317 кивнул.
Парень обернулся по сторонам, протянул 1317 ладонь, 1317 не задумываясь сунул в ответ руку, обхватил жёлтый хрустящий рукав куртки выше запястья. Опомнился, хотел отдёрнуть, но парень уже смотрел на выглянувшие из-под рукава «берёзки» три крошечных, почти незаметных татуированных точки на запястье. Издалека они сливались в некрупную родинку.
– Братство? – прошептал губами.
– Иди, не стой! – прикрикнули сзади.
– Иди, – сказал 1317. – Не задерживай.
– Удачи вам, – сказал парень и ушёл в куб.
Больше 1317 его не видел.
30. Чёрная. Алексей К.
Мальчик подходит ближе, протягивает руку, дотрагивается до моей головы, и я слышу свой голос со стороны, откуда-то из-под потолка, как это описывают в трип-репортах или рассказах умиравших и не умерших до конца. Хорошо, говорю. Расскажу тебе историю. Тем более я вспомнила, на кого ты похож. Мы учились в одном классе, тебя звали Алексей, Лёша. Фамилия начиналась на К. Это точно. Точнее не помню.
Ты, говорю, пожалуйста, не обижайся, хотя как ты можешь обидеться, ты же часть моего сознания, глубинный слой психики, но ты был двоечником. Второгодником. Про тебя говорили, дурачок, кандидат в лесную школу. Я не знала, что это такое, думала, просто школа в лесу, и это казалось здорово, гораздо лучше, чем городская школа. На самом деле, конечно, никакая это была не ш�
Данная книга является художественным произведением, не пропагандирует и не призывает к употреблению наркотиков, алкоголя и сигарет. Книга содержит изобразительные описания противоправных действий, но такие описания являются художественным, образным и творческим замыслом, не являются призывом к совершению запрещенных действий. Автор осуждает употребление наркотиков, алкоголя и сигарет. Редактор Ирина Залогина Корректор Александра Приданникова Иллюстратор Ира Ленсберр Дизайнер обложки Дарья Иванова © Кирилл Куталов, 2022 © Ира Ленсберр, иллюстрации, 2022 © Дарья Иванова, дизайн обложки, 2022 ISBN 978-5-0056-6216-3 Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero Часть I 1. Чёрная. Ноут …и садится ему на лицо». Я написала последнее слово, поставила точку, нажала Еnter, и экран ноута погас. Ещё секунду у меня перед глазами светилась цифра 31. Тридцать одна страница нейроскрипта. Потом погасла и цифра. Я воткнула в гнездо кабель питания, нажала On/off, постучала по клавишам. Не помогло. Ноут умер. Скрипт, конечно, никуда не пропал. Сохранился в метаоблаке Morgenshtern’а, на бэкап-сервере Комитета Сестёр, во вселенском кеше. Информация не пропадает. Всё дублируется, каждая буква записывается в блокчейн. Захочешь, ничего не удалишь из этих облачных цепей. Так было до Перехода, так происходит сейчас, так будет всегда. Другое дело ноут. С паутиной из тысячи царапин на алюминиевой крышке. С протёртым до прозрачности пластиком на пробеле и левом Shift’е. С тремя битыми пикселями в разных углах экрана, минуту назад они светили сквозь матрицу белым неоном, последний раз за десять лет. До Перехода у меня никогда не было десятилетнего ноута. Политика студии, раз в три года профилактическая замена. Нужно было только подождать полчаса, пока айтишник сидел за моим столом и настраивал рабочую почту, посмотреть в окно, на здание соседнего бизнес-центра, на усатого мужика в белой рубашке возле входа, он выходил покурить за компанию с высоким охранником в чёрной форме и с жёлтыми шевронами на рукаве, издалека они вдвоём напоминали рисунок Tom of Finland, сходить на офисный обед, налить из автомата бесплатный офисный капучино. До Перехода мой мир был на гарантийном обслуживании. Все поломки учитывали заранее и авансом вносили в бюджетную ведомость. Потом гарантия закончилась. Мёртвый десятилетний ноут лежал передо мной на столе из ДСП, между пятном от сигареты и пятном от вчерашнего кофе. Мне было не на чем закончить этот чёртов скрипт. Завтра мне нечем будет заплатить за жильё. Я знаю, да, невелика потеря, дыра, студия площадью двадцать квадратов, больше похожая на морской контейнер, плита на две конфорки, стол из ДСП напротив плиты, стоячий душ и самый нелепый предмет в мире, хрустальная люстра с гирляндами гранёных шариков. Но кровать, господи, кровать. В этом двадцатиметровом контейнере стояла настоящая кровать, огромная, в половину единственной комнаты, с настоящим матрасом на пружинах. Роскошь. Пойди найди такую в съёмном жилье экономкласса. И купить не на что. Я захлопываю алюминиевую крышку, закрываю глаза, отсчитываю семь ударов сердца, открываю глаза, беру его обеими руками, потерпи, родной, сейчас всё закончится, и об столешницу с размаху. Он неожиданно мокро хлюпает нутром, у него там накачанный спермой презерватив, вздутые водянкой кишки, расплавленный мозг, желе из жира. Morgenshtern запустил бы ноут в стену, и осколки мёртвой матрицы смешивались бы в ультрарапиде с бетонной крошкой, отражаясь в самом нелепом предмете в мире, в гирлянде хрустальных шариков на люстре. А я, а я добила старичка об стол. Совсем не так эффектно. Как реальный секс, несогласованная физическая возня, тяжёлая, утомительная. Не то что нейроконтакт, Morgenshtern, сероглазый саб-блондин, темнокожая дом-великанша, толстенький азиатский асексуал. Кто угодно, каждый день, любая комбинация сотен параметров. Все эмоции, переживания и оргазмы авторизованы, нужно только принять условия и дождаться информированного согласия, а потом давай, бей посуду, ломай кости, прыгай в сирийскую цепь. Morgenshtern никогда не жил в съёмных квартирах, и платить за ремонт стен ему бы не пришлось. Morgenshtern вообще не жил в физическом мире и ни за что не платил. Его так придумали и сделали, он никогда ни за что не платил. 2. Славик. Фиксер Официально Славик не существовал. В каждую командировку он ездил с новым паспортом, а когда спрашивали, на кого работает, отвечал, что ни на кого, на себя, не работает, путешественник, блогер. Исходники Славик не хранил, гнал живое сразу через автономный спутник связи на защищённый сервер, прямо с камер. В его телефоне были размытые – для отвода глаз – снимки от бедра. Бары, пляжи, рынки, парни, девушки. Обычные люди. Обычные плохие фотки. Иногда подходили, просили удалить – он удалял. По Африке Славик гонял уже два месяца. Из страны в страну, из города в город – Кампала, Гулу, Киншаса, Кананга, Найроби, Накуру. Нигде не задерживался дольше недели. В путеводителях по этим местам обычно пишут: не носите с собой крупные суммы денег, не пользуйтесь на улице дорогими телефонами и фотоаппаратами, не надевайте заметные украшения, не выходите из отеля после наступления темноты. Что делать во время вооружённого переворота – не пишут. Повстанцы осадили президентский дворец в Найроби в понедельник, когда Славик добрался до побережья Индийского океана. Он снял жильё в Малинди, курортном городке в двух часах езды от Момбасы – двухэтажный дом в стороне от набережной, на улице позади рынка. Туристы в этот район не заходили, полиции мало – то, что нужно. В доме почти не было мебели, там вообще почти ничего не было, в большой спальне на втором этаже стояла king-size кровать с кованой спинкой, висели жалюзи на окнах, неработающий вентилятор на потолке и кондиционер в стене. Ещё была армейская койка в комнате на первом – на ней Славик спал. Во вторник и в среду в новостях первым номером шли репортажи из столицы. Войска теснили повстанцев в сторону Киберы. Перестрелки на улицах. Трупы на проезжей части. Сгоревшие тачки. Быстрый монтаж, общий план. В четверг вечером на улицу позади рынка приехал армейский джип с крупнокалиберным пулемётом в открытом кузове и двумя автоматчиками в форме без знаков различий. Африканский шик. Встали на возвышении, простояли всю ночь. Из техники у Славика оставалось два смартфона, планшет и запасная gopro. Дисплей рабочей 3D-камеры лопнул в Накуру неделю назад – не выдержал жары, устал от живого. Из чёрной дыры дисплея торчали стеклянные кинжалы длиной в сантиметр, осколками поменьше была нашпигована поролоновая подкладка алюминиевого бокса. Африка, конечная. Всё заканчивается и ломается, а новое взять неоткуда. Славик успел записать этой камерой видео на четыре полных метра, рабочий день банковского клерка. Живое, настоящий секс, настоящая сперма, настоящие члены, настоящие влагалища. Всё настоящее, как старый советский пулемёт в кузове джипа. Эксклюзив. В Пакистане за такое отрубят обе руки. В Тае удавят и бросят труп собакам. Смартфон и gopro можно было подключить через самодельный контроллер – перепаяли ребята в гараже на Савёловской – картинка местами будет двоить, но так даже лучше. По брифу оставалась последняя сцена, кульминация, money shot, и для неё были нужны тела. Настоящие, чтобы трахались под армейским амфетамином. В пятницу утром Славик раздвинул пальцами пыльные полоски жалюзи, посмотрел в окно. Джипа с пулемётом не было. Дети гоняли в пыли консервную банку. Возле нежно-розовой, выгоревшей под тропическим солнцем стены барака дымился чёрный мусорный бак. Обычный день на задворках городка в Восточной Африке. Пока в новостях не объявят, что аэропорты захвачены повстанцами, можно не дёргаться. Водитель тук-тука, замотанный в белую простыню высохший сомалиец, жевал кат, свежие побеги торчали из холщового мешочка под ногами. Тук-тук привёз Славика в Chez Dada – туристический бар возле набережной, напротив торгового центра. Тент из линялого брезента, растянутый на толстых столбах-опорах. Прохладная пыль поверх каменной плитки на полу. Тяжёлые диваны из толстых брёвен и грязно-розовой потрескавшейся кожи. Низкие столики из стекла и ротанга. Сбежавшие от Перехода белые. Живое и героин. Кенийский кофе и банановое пиво. Держали Chez Dada французы, семейная пара. Сегодня оба были на месте, редкий случай. Хозяин сидел у стойки в расстёгнутой до живота голубой рубашке. Снизу белые шорты, сверху – соломенная шляпа-сафари с тёмной от въевшегося пота полоской у края полей. В жёлтых волосах на груди блестели цепочки с буддийскими медальонами и два православных креста. Хозяйка в линялом джинсовом комбинезоне стояла у раскрытого полога тента. К тенту подъехал армейский джип, один в один как тот, что Славик видел из окна, только без пулемёта в кузове. Из джипа вылез высокий человек в камуфляжном х/б, чёрном спецназовском берете и очках-авиаторах. Хозяйка подошла к высокому, протянула бумажный конверт. Высокий заглянул внутрь конверта, улыбнулся золотыми зубами, спрятал конверт в карман х/б. Джип газанул и двинул прочь, в конце улицы лягнув колёсами воздух над лежачим полицейским. Телевизор позади стойки без звука показывал десятичасовые новости: повстанцы отбили атаку и шли с боями к президентскому дворцу. Трупы на проезжей части. Перевёрнутые тачки. Автоматчики в форме без знаков различия. Славик снял бы по-другому. Справа от Славика пили кофе три белые женщины лет восьмидесяти, в открытых сарафанах. Географическая карта пигментных пятен, рептильи крылья обвисшей кожи с внутренней стороны плеч. За столиком левее растеклась по дивану пара: бледные, в круглых солнечных очках, сзади под воротником чёрной рубашки белела контрастная строчка Maison Margiela. Два свежещёких немецких пенсионера – один в розовом поло, другой в салатовом – устроились у стойки и поглаживали бутылки Tusker lager. Славик пил кофе и ждал фиксера. Фиксер приходил в Chez Dada каждое утро. Он отыскивал новых клиентов, недавно прибывших белых туристов. Замечал такого и лениво шёл в его сторону, как будто мимо. Шаркал пластиковыми шлёпанцами на отёкших ногах. Останавливался в паре шагов от столика. Улыбался, кивал и даже как будто уменьшался в размере. Потом подходил ещё на шаг, доставал из кармана толстую пачку мятых денег. От денег слабо пахло забродившим манго. – Обмен, мистер? Курс лучше, чем в банке. Без очереди, без паспорта. Если срабатывало, продолжал, наклоняясь над столиком, ввинчивался в сознание медленным саморезом: есть ещё кое-что, тебе понравится, мистер. Я присяду? Зови меня Иди. Как Иди Амин. Слышал про такого? Присаживался. Недолго беседовали, Иди улыбался и играл мятой пачкой. Белые цепенели. Вскоре Иди уходил – и возвращался уже не один. Когда Славик заказывал омлет, Иди привёл в бар двух девушек одинакового роста. На одной было тёмно-бордовое с чёрным узором африканское платье, на другой короткие тёмно-синие шорты и крошечный красный топ. Маленькая грудь, длинные ноги, тонкие руки. Хорошие тела, подошли бы для финальной сцены. Иди и девушки присели за столик к бледнолицей паре. Женщина в круглых чёрных очках полулежала на диване, закинув ногу за ногу – худые щиколотки, сухая, как присыпанная белым порошком, кожа. Мужчина в Margiela пощупал девушек за колени, сжал одной бедро, другую взял за подбородок, потрепал по щеке. Верхняя губа мужчины зацепилась за клык, и клык белел на белом лице. Ещё через полчаса – Славик уже съел омлет – Иди привёл подругам в сарафанах парня лет двадцати. Косички до пояса, бриджи до середины мощных рельефных икр, тонкие щиколотки. Иди повторял: «Куньяза, куньяза», – и делал указательным пальцем жест, как будто протыкал снизу воздух. Подруги улыбались, помахивали крыльями, фоткали парня, трогали выступившую на бицепсе вену. Немецкие пенсионеры тянули по третьему Tusker за утро. К ним Иди подсел с крошечной кенийкой в чёрном микроплатье, в тени брезентового тента она почти исчезала, только белки глаз и зубы белели рядом с розовым и салатовым поло. Кенийка заказала водку-тоник, выпила, как стакан воды, в два глотка. Славик кивнул фиксеру. – Хороший курс, мистер. – Иди вытащил из кармана пачку. – Лучше, чем в банке. Без очереди, без паспорта. – Присядь, дружище. – Я тебя здесь уже видел, мистер. – Я тебя тоже. Мне нужны тела. Трое. Две девушки, один парень. Трезвые. На ночь, до утра. По этому адресу. Привези их мне до заката. Сможешь? – Нет проблем, мистер. Привезу. Хорошие тела. Всё умеют. Будет много воды. Оплата вперёд. Иди улыбался, перебирал толстыми пальцами мягкие деньги. Пахло потом и забродившим манго. 3. Чёрная. Трубы похоти Пока спускалась в лифте, перечитала с экрана телефона последнюю страницу, ту, что закончила до смерти ноута. Одна сцена, как раз успела за девять этажей. «Уровень допуска: 18+, стандартный обладатель ежемесячной подписки. Жанр: погружающая нейросимуляция. Серия: «Трубы похоти». Локация: типовой подъезд в многоквартирном доме на окраине города. Стимуляция обонятельного центра: запах вагинального секрета, запах ношенного не более трёх часов белья (нота стирального порошка по запросу пользователя, нота мочи по запросу пользователя). Стимуляция слухового центра: скрип песка под ногами, хруст мелких осколков стекла, неразборчивая лёгкая музыка из квартир вдоль лестничных пролётов. Стимуляция зрительного центра: зелёные стены подъезда, уходящая вверх лестница с густо перекрашенными тёмно-бордовыми перилами (крупно – подтёки краски), посеревший от пыли потолок. На стене углём нарисована вагина в человеческий рост, издалека она напоминает вытянутую по вертикали розу, при приближении рисунок становится похож на пропущенную через инстафильтр фотографию. Два десятка эрегированных членов в натуральную величину, нарисованные тем же углём на сером потолке лестничного пролёта, выглядят по сравнению с вагиной непропорционально мелкими. Члены направлены вверх и вперёд, туда же, откуда доносится запах. Все рисунки ограниченно анимированы, до эффекта мерцания. Камера от первого лица движется вверх по лестнице. На последнем этаже под чердачным люком – приоткрытая дверь (метка цели – подсвеченный контур). За дверью типовая квартира в девятиэтажке на южной окраине города. Из окна кухни (на подоконнике – вытянутый пожелтевший кактус в коричневом горшке) видны такие же девятиэтажки, расположенные под прямым углом друг к другу, они отличаются только цветом: светло-жёлтые, светло-голубые, белые. При повороте камеры влево видно зеркало, в зеркале – отражение нейропроекции клиента. Ситуационный костюм клиента: синий рабочий комбинезон c широкими лямками поверх белой, плотно облегающей футболки, подчёркнуты дельтовидные мышцы, большие грудные мышцы, трапециевидная мышца, медиальные головки трицепсов. Лицо из библиотеки Morgenshtern, этническая идентичность по запросу пользователя, биологический возраст по запросу пользователя. Из комнаты в дальнем конце коридора выходит нейропроекция женского персонажа. Ситуационный костюм: банное полотенце, обёрнутое вокруг тела, прикрывает грудь и полностью открывает ноги. Второе полотенце обёрнуто чалмой вокруг головы, в следующем кадре второе полотенце падает, волосы рассыпаются по плечам, они заметно влажные. Стимуляция обонятельного центра: парфюмерный запах шампуня, запах тела, запах вагинального секрета. <Разместите нормативное предписание здесь> <Текст предписания> «Все модели-нейропроекции в предложенной симуляции созданы с использованием обезличенных данных, любое сходство с физическими лицами – субъектами права является случайным и непреднамеренным. Авторы программы предупреждают: сексуальное либо сексуально окрашенное либо воспринимаемое таковым одной из сторон взаимодействие с любыми физическими лицами – субъектами права возможно только после заключения формализованного согласия. Нарушение этого правила влечёт наказание в соответствии с действующим законодательством. Нажмите „Принять“, чтобы продолжить». <Текст предписания завершён> Необходимый элемент: интерактивный блок «Принять». Активация блока возвращает клиента в поток сцены. Переход через монтажную склейку. Клиент лежит на спине, нейропроекция женского персонажа стоит над клиентом, на уровне головы, расставив ноги. Полотенца и одежда лежат рядом. Камера переходит с лица (яркая красная помада на губах) на вагину (метка цели – подсвеченный контур), вагина повторяет формой рисунок на стене подъезда. – Привет, красавчик. На этой реплике нейропроекция женского персонажа наклоняется, берёт рукой нейропроекцию клиента за волосы и садится ему на лицо». Мне оставалось написать в этот скрипт ещё две сцены, до пяти получить комментарии комитета приёмки и до семи внести правки, потому что в семь рабочий день закончится и комитет отключится от группового чата. Не успею, значит, пролечу мимо денег и будет нечем заплатить за квартиру. Вот так просто. Все комментарии комитета я знаю заранее. Они не говорят ничего нового уже много лет, одни и те же слова на каждой фидбэк-сессии, с небольшими вариациями. Y-хромосомный алкоголик из отдела продаж скажет, нужно усилить wow-эффект. У него двойные мешки под глазами, он замазывает их тональником. Кого ты дуришь, думаю я каждый раз, бутылка красного на ночь твой wow-эффект. Ещё он говорит иногда, персонажи недостаточно идеальные. Эти слова могут значить что угодно, может, у него похмелье и белый свет ему не мил, я никогда этого не пойму и не узнаю, я даже переспрашивать не буду, что он имеет в виду. На этом месте подключится зануда из продакшена, скажет, такая у нас работа, делать идеальные создания, идолов, концентрированные массивы записанных эмоций и образов для прямой передачи в мозг. Спасибо, скажу, я с утра не могла вспомнить. Потом будет кульминация, вступит генеральная. Как отрежет, нам нужно порно, если по-старому. Понимаете значение этого термина? Спорить бесполезно, конечно, скажу, конечно, госпожа генеральная, я понимаю значение термина. Прекращаю разговор, ухожу вносить правки, буду делать идеальные создания, добавлять wow-эффект, как скажете. Только вот незадача, небольшой глитч, сбой в системе. Если я не найду работающий компьютер, никакого порно вам сегодня не будет. 4. Диана. В теле обычного человека Новых женщин Шейху привозили раз в неделю. Досье на него завели давно, ещё до Эпидемии. Он тогда проходил свидетелем по делу о подпольных порностудиях – не стал дожидаться изменения статуса, сбежал из страны, исчез в Турции, а потом всплыл в Эмиратах, откуда перестали выдавать после Перехода. «Шейх» был его ник в мессенджерах. В Дубае он развернулся: живое, импорт тел через Марокко и Стамбул. Диана лично изучала его жертв, так же скрупулёзно, как раньше – самого Шейха. Собирала досье на каждую сестру. Откуда родом? Где росла? Где училась – если вообще училась? Как попала в Дубай? Куда её отправили потом – и где её следы терялись навсегда? Искала совпадения, отмечала точки на карте. Точки со временем превращались в пунктирные линии – чёрными контурами проступали каналы человеческого трафика. Она точно знала, как покончит с ним – лично, своими руками. Видела эту сцену во сне, представляла наяву, продумывала, привыкала к расположению предметов и хронометражу событий: вот он сидит на стуле напротив неё, одетый в белую джалабию, она поднимает оружие, шесть сухих щелчков, шесть красных гвоздик на белом. Чтобы довести замысел до исполнения, нужен был повод, серьёзный, почти фантастический: если бы в очередную партию невольниц попала такая же, как она, из мира Перехода, или если бы он сам, лично, убил кого-нибудь и этому остались бы неопровержимые свидетельства. Ждала. Три года прошло – Шейх ни разу не пересёк черту. Или пересёк, но она не уследила. Во время решающей телеконференции аватарка Старшей сестры Комитета, высшей officière – белый пони-единорог с сиреневой гривой и витым розовым рогом – ворвалась в эфир уже на середине её доклада. – Это же живое, из Африки, – сказала пони-единорог. – Не наша область, пусть Интерпол им занимается. Спецоперации, серьёзно? Нет. Просто нет. Окончательное решение. Что там ещё у вас? Тела? Трафик из Кении и Нигерии? Они же сами подписали согласие. Мы ничего не можем сделать, даже если бы хотели. У Дианы в глазах поплыло от ярости на этих словах: они не знали, что подписывают, половина читать не умеет, не то что писать. – Мы ничего не докажем. Жди. Будешь самовольничать – заменим нейронкой. Пони-единорог прислала в общий чат подпрыгивающий смайлик. И она ждала. Как в детстве, шесть лет, вечность, всё своё детство, до Эпидемии, до Перехода – ждала. Диане было двенадцать, когда похоронили её отца, в закрытом гробу, по эпидемиологическому протоколу. Шестой штамм – последний перед войной и Переходом. На похоронах она выла и рычала, упала в жирную октябрьскую глину возле свежей могилы, била по этой глине кулаками и ногами, кусала эту глину, набивала рот, её рвало этой глиной. Приехала скорая, ей вкололи транквилизатор. Вопросов ни у кого не возникло: бедный ребёнок, сирота, как ещё это должно было выглядеть, такое горе, шок. На ощупь глина была гладкой и холодной. Диана помнила это чувство – гладкого и холодного, такой на ощупь была кожа на животе отца, когда он пришёл ночью к ней, шестилетней, в комнату и сделался огромным, гораздо больше, чем был всегда, или он всегда был таким огромным, великаном, чудовищем, и только днём прятался в теле обычного человека. Под тяжестью его гладкого холодного тела у неё сначала отнялись руки и ноги, а потом и сознание отключилось, она как будто исчезла тогда, её не стало там, в тот момент. Когда сознание вернулось, он уже ушёл, и она снова была одна. О той ночи никто никогда не узнал. На похоронах отца Диана выла и рычала, кусала гладкую глину, потому что не дождалась – он снова ушёл, не получил смертельной дозы справедливости, просто взял и сдох, сам. Она видела отца в зеркале каждое утро: низкие брови, покатый лоб, хищные, как будто всегда раздутые в приступе гнева ноздри. На совершеннолетие сделала себе подарок. Три недели в клинике. Хирурги спилили надбровные дуги, расточили края глазниц, подняли уголки бровей. Нос не тронули – просила не трогать. Когда с изрезанного опухшего лица впервые сняли перед зеркалом бинты, увидела: теперь всё так, как и должно быть. Фурия Перехода – хищная птица перед броском. В двадцать лет Диана получила лычки officière Комитета Сестёр и право карать таких, как её сбежавший от возмездия отец. Причинять справедливость. Шейх уже тогда был легендой, антигероем, заочно приговорённым во всех странах Перехода. Про него знали многое, зубной слепок и оцифрованная карта родинок на его теле ждали только процедуры опознания трупа. Диана могла вслепую одной линией нарисовать его тяжёлый, выпирающий от груди живот, и ещё она знала наверняка: кожа на этом животе – гладкая и холодная. За окном апартаментов Шейха в Бурдж-Халифе месяцами висел автономный дрон, крошечный карбоновый шершень со сверхчувствительным микрофоном. Через глаза шершня Диана наблюдала, как перед сном Шейх снимает джалабию и превращается в бесформенное чудовище, монстра, только днём прячущегося в теле обычного человека. 5. Славик. Живое За полчаса до съёмки Славик подготовил площадку. Передвинул кровать с кованой спинкой в центр комнаты на втором этаже, натянул на матрас серую простыню на резинках. Поставил в углах две лампы, закрепил на штативе смартфон и gopro, подключил к планшету контроллер, проверил кадр. То, что нужно. План был такой: доснять материал – и в отпуск. Хорош уже: десятый выезд за три года. Пора отдохнуть. От Кении, от Уганды. От мастеров куньязы. От литров сквирта. С каждого гонорара Славик откладывал: закидывал понемногу в банк в Эмиратах. Теперь всё, хорош. Уедет в Азию, во Вьетнам, ещё куда-нибудь, где тепло и дёшево. Фрукты, ром, чистое море. Никаких автоматчиков в конце улицы. Денег хватит надолго. Заказчики… ну что заказчики. Подождут. Ткнул в пульт кондиционера, добавил мощности, на ЖК-дисплее всплыло слово МАХ. Из-под пластикового крыла потянуло гнилыми тряпками, внутри задребезжало, как гвоздей насыпали, – долго на таких ходах кондиционеру не протянуть, хорошо, если хватит охладить комнату перед съёмкой, хотя бы час без жары. Без четверти семь Славик выглянул через жалюзи наружу – в дальнем конце улицы снова стоял армейский джип с пулемётом. Позади у заросшей лопухами стены двое пацанов лет семи пинали консервную банку, автоматчик в камуфляже передавал водителю косяк. В семь к дому подъехал микроавтобус. За рулём сидел сам Иди. Из раздвижной двери вышли трое – парень и две девушки. Одна была похожа на сомалийку, тощая, с маленькой головой, с выступающей верхней челюстью. Вторая, красивая, высокая, очень тёмная, обритая налысо. У обеих губы контрастно отсвечивали розовой перламутровой помадой. Парень мало чем отличался от утренней добычи перепончатых подруг, только косичек у него не было и вместо баскетбольной майки – обтягивающая футболка. Иди довёл тела до двери, постучал, дождался, когда Славик внутри нажмёт кнопку электрозамка, вернулся в машину и оттуда помахал рукой: развлекайся, мистер. Трое поднялись на второй этаж. Три стакана с армейским амфетамином, разведённым в горячем апельсиновом соке, Славик поставил возле кровати, на ящик с игрушками. Сомалийка и парень вопросов не задавали – видно было, что не в первый раз. Выпили, начали раздеваться. Славик проверил кадр. Красивая стояла посередине комнаты, как будто ждала чего-то. – Пей, – сказал Славик. Она едва заметно повернула голову и полсекунды смотрела, как он возится внизу с камерой. Высокая, широкие плечи, сильная спина, мощные бёдра. Талия узкая, и скулы красиво поднимаются. Славик подошёл к кровати, взял с ящика стакан, поднёс ей. – Пей. Лысая была выше его на голову, и пальцы у неё были длинные, такие, что, обхвати она ими шею Славика, тут ему и конец, поминай как звали. Она приняла из его рук стакан, выпила. Амфетамин подействовал через десять минут. Сомалийка трахала парня длинным двойным дилдо, пока лысая сидела у него на лице (Славик сделал зум на её зад и поснимал так минуты три). Другим концом дилдо сомалийка имитировала куньязу. Она уже кончила два раза и вот-вот готова была выплеснуть третий фонтан. Иди не обманул, воды было много. Трое не замечали Славика, как львы в саванне не замечают джипов с туристами. Он включил второй смартфон, проверил сигнал с контроллера – схема работала, сигнал шёл через планшет на спутник, оттуда в облако. Вышел из комнаты, спустился на первый, постоял, прислушиваясь: тела наверху стонали, мерно стучала о стену спинка кровати. Обычный вечер в Восточной Африке. Через чёрный ход Славик вышел из дома в узкий проулок. Дорожка утоптанной красной земли между домами, две канавы слева и справа, забитые пластиковыми бутылками и жухлыми листьями. Солнце уже село, в воздухе пахло горелым мясом, выхлопом и тлеющей мусорной кучей. Чёрный седан такси перегораживал дорогу неподалёку от выхода из проулка. Когда Славик появился в просвете, водитель мигнул аварийкой. Славик пробрался между корпусом машины и стеной дома, пролез в щель двери, кинул на сиденье рюкзак с вещами. – В аэропорт? – По длинной дороге. Водитель посмотрел в зеркало заднего вида – два мутных белых пятна в темноте – ни о чём не спросил, молча завёл двигатель, поехали. В путеводителях по Африке пишут: не носите с собой крупные суммы денег, не пользуйтесь на улице дорогими телефонами и фотоаппаратами, не надевайте крупные украшения, не выходите из отеля после наступления темноты. Избегайте ночных дорог. Любой ценой избегайте ночных дорог. Нарушение правила может привести к последствиям, несовместимым с жизнью. В этой части мира слишком мало работающих светофоров. В этой части мира разумнее верить в удачу, чем полагаться на исправные тормоза. Навстречу чёрному седану неслось разбитое кенийское шоссе: в кузовах грузовиков бились друг о друга баллоны со сжиженным газом, подлетали на колдобинах бензовозы, мусорные самосвалы выпускали облака пыли, песок мелкой дробью колотил по крыше и капоту. Тонны ржавого металла, сажа выхлопа, темнота и грохот. Славик проверил картинку. Сигнал сбежавшего спутника был таким же разбитым, как шоссе, изображение на экране двоило, лагало, но мощности хватало, канал держался, запись шла, гигабайты живого укладывались цифровыми штабелями в массив защищённого сервера в Эмиратах. Славик ждал финала – и дождался. Дверь в комнату вынесла обутая в армейский ботинок нога, шестеро в камуфляже без знаков различия раскидали по углам тела – парню с дилдо в анусе прилетело прикладом китайского калашникова в лицо – и потом money shot, ради чего он всё затеял. Непостижимая чёрная дыра калибра 9х19 посмотрела прямо в камеру и кончила в лицо Славика короткой вспышкой. Финал, оргазм, моментальная смерть, африканский шик. Гонорар можно умножать на два. Когда изображение пропало, Славик выключил телефон, вынул симку и выбросил её в темноту кенийского шоссе. 6. Чёрная. Коворкинг Если бы не окна во всю стену, здание коворкинга на окраине парка выглядело бы один в один как сортир при шашлычной на шоссе под Казанью, деревянная обшивка поверх типового каркаса из шлакоблока, матовая металлочерепица цвета сырой печени. А так, с окнами, пряничный домик из андерэйдж-нейро. На этом месте до Перехода была конюшня, за ней чёрный кованый забор и немного подальше смотровая над мостом, где сейчас ходят электрички. Со смотровой открывался вид на закат и на закатный Сити в облаке смога. Я вставила в один из скриптов воспоминание об этом месте. Это моя фишка, вставлять в скрипты свои воспоминания, реальные истории, чтобы потом незнакомые люди под них кончали. Я была здесь с любовником, даже не любовником, так, случайным мужиком из тиндера. Был такой, тиндер. Мне нравилось, что у мужика кабриолет и усы, рисковое сочетание, но мне нравилось. Мы пили мартини из бумажных стаканчиков, потом я пошла под мост пописать, он за мной, хотел посмотреть, и я ему быстро подрочила, прямо там, пока писала, на корточках, задрав юбку, с трусами на лодыжках. Под мостом пахло мочой, мужик повернулся спиной к любителям закатного Сити и кончил за минуту. Я сначала расстроилась, а потом подумала, хорошо, что под мостом, а не в постели и не в кабриолете. Кабриолет был красивый. Закат был красивый. Мартини я не особенно люблю, с этим мужиком мы больше не встречались. Может, там и сейчас такое случается, но только уже не на закате, а по ночам, потому что на закате никому особо не подрочишь. Среднее время прибытия патрульных Комитета семь минут. Сквозь окно коворкинга бликовала большая эспрессо-машина, как в настоящем баре. Над машиной висел ретропостер с первым послевоенным фем-президентом, слоган Vote Shulman и старая афиша Morgenshtern. Под потолком после Нового года остался моток белёсого дюралайта, снаружи над дверью мелкая надпись белым по чёрному, коворкинг. И логотип объединённых городских сервисов. Видишь такой, значит, можно смело заходить, внутри точно будет не меньше трёх камер наблюдения. Ну и семь минут, не забывай. Открыла дверь, зашла. Некрасиво постаревшая барная стойка из IKEA, кресла-мешки с пенокрошкой возле стены, у стойки рядом с эспрессо-машиной парень, с виду лет двадцать, может, двадцать пять, крупные тупые губы, тестостероновый прыщ на лбу, очки, на футболке надпись Cycling is my therapy. На стойке нейромаска, прошлогодняя модель, хорошая, только на групповых сценах немного лагает. Сейчас со скидкой можно купить. Возле бокового окна на барном стуле спиной ко мне ещё один, с виду постарше парня, стучит двумя пальцами по клавишам, спина грустным колесом, свитер с оленями. Говорю губастому, привет, у вас компьютер свободный есть на час или два? Очень нужно, у меня ноут сломался. Улыбается, смотрит как на идиотку. Ямки на щеках. Переспрашивает, в каком смысле компьютер? Как будто я шприц с героином прошу. Компьютер, любой, мне текст дописать и отправить. Можно планшет. Говорит, у нас нет гостевых. Не по санитарному протоколу. Бесконтакт же. Это прекрасно, хорошо, я тоже за бесконтакт, слава протоколу. Но, может быть, на пару часов что-нибудь есть? У меня все сломалось, если текст не отправлю, будет нечем за квартиру платить и есть будет нечего. И потрахаться будет негде, но этого я не сказала. Улыбается. Ямки. Плечи. Говорю, ладно. Кофе можно хотя бы? Берёт бумажный стаканчик и чёрный маркер. Стоп, давай без этого, хорошо? Смотрит. Не понимает. Мне, говорит, надо имя написать. Поставь точку. Не надо имя. Просто точку. Он погремел кофемолкой, постучал рожком, погудел машиной, протянул мне картонный стаканчик с чёрной точкой на боку. Я села в кресло-мешок с пенокрошкой под постером Morgenshtern. Спрашивает, что-нибудь ещё хотите? Я сказала, да, конечно. В первую очередь дом у моря и собаку. Это самое главное. Ещё было бы неплохо кофе нормальный, а то твой жуткая дрянь, просто жижа бурая. Говорит, знаю, но нам такой привозят. Я здесь просто работаю. Вы же тоже где-то работаете. Конечно, говорю, я где-то работаю. Morgenshtern, видишь? Я придумала. Не смотри так. Скрипты для него пишу. Порно, если по-старому. Решаю, как там всё у вас будет, при нейроконтакте. На каком диване ты будешь и с кем, что на вас будет надето, сколько раз за сеанс ты кончишь. Я повелительница твоей эрекции, твоего пещеристого тела, госпожа бартолиновых желёз, сверхъестественное кольцо на твоём члене, межгалактический вуманайзер на твоём клиторе, если вдруг окажется, что у тебя клитор. Богиня нейроконтакта. Но сейчас мне нужен работающий компьютер. Не веришь, я понимаю. Я сама не всегда верю, особенно за два часа до фидбэк-сессии. Улыбается, говорит, кажется, вы нервничаете. Кто, я? Ну да. Раз уж ты спросил. Потому что, видишь ли, я тебе солгала. Я не настоящая богиня. Ну, может быть, из младшей группы. Повелительница умершей клавиатуры. Надо мной есть совет приёмки, вот они точно боги. У них там исследования, статистика, счётчик уровня дофамина, маркетинговые планы, Morgenshtern, куда они потом всё это загружают, а он тебе выдаёт. Совет точно знает, сколько секса тебе продать, какого и с кем. Если никто не будет покупать совокупления на яхте, я не буду писать сцены совокуплений на яхте. Если в трендах поднимутся овцы, вы вместе с Morgenshtern’ом будете трахать овец, пусть юристы решают с защитниками животных, не моя проблема. Таких, как я, вообще не спрашивают. Мне просто нужно доделать и отправить скрипт, получить немного денег и заплатить завтра за квартиру. Квартира так себе, дрянь, стандартный пенал, но там отличная кровать, я из-за неё эту дыру и выбрала. Вторую такую за те деньги не найти. Дай ноут, а? Любой. Да, я нервничаю. Жаль ему, говорит. Разводит руками. Кажется, не врёт. Ещё, кажется, я вспомнила, что мне напоминает этот коворкинг. Я была в похожем месте, давно, ещё до Перехода. Я и эту историю вставила в скрипт, но приёмка завернула, пришлось переделывать. 7. Инженер. Прототип Деревянный сарай на краю парка, тропа из каменной крошки, чёрная лужа у входа. Мост через реку грохочет, трясётся, иногда гудит: шестиполосная автострада, рельсы, электричка каждые две минуты. Жидкий кофе. Ни одного посетителя. Последнее место в городе, где к Сети можно подключиться через VPN. Будет не хватать этой дыры, когда они прогорят и «Старбакс» возьмёт сарай в долгосрочную аренду. Шейх написал в сикрет: первые деньги – в конце недели. Вовремя. Прототип готов, осталось допилить код, допаять схемы для второй и третьей маски, и можно начинать. Щелчки, вспышки, присутствие. Я назвал устройство Ovum. Яйцеклетка. Хотел смонтировать излучатели внутри старого мотошлема, но не нашёл подходящего. Сделал внешнюю оболочку из обрезков пластика: старых вёдер, тазов, канистр. Прототип вписался в форму овала, божества, яйца. Влез туда головой, сфоткал сбоку, вслепую: огромное смазанное белое пятно. Начало всего. Я сразу решил: так и будет называться. Яйцеклетка. Ovum. Деньги – в конце недели. Осталось найти добровольцев. Шейх говорил, пришлёт своего, сталкера, охотника за живым. Будут интересные логи, когда яйцо взломает защиту и доберётся до середины луковицы через слои визуальной памяти. Нужен ещё один. Вариантов немного. Можно по объявлению, типа парня за стойкой. Дрочер, скейтер, юзер. Маска предпоследней модели, кнопка форсаж-режима на изоленте, ремешок растянут от частого использования. Вещи хранит в подсобке и спит прямо здесь, в сарае, на старом икеевском диване. В детстве угорал по нейроснаффу: гонял смерти в POV-режиме, вселялся в джихади под стёртым в пыль Алеппо, в пожилого саба, удавленного молодым домом-любовником во время оргии. Замедленная речь, переспрашивает, глаза слезятся. Они все такие, других по объявлению не найти. Можно взять отработанного базового: осколок чистого бессознательного. Никаких личных границ, животная агрессия. Плохие варианты, оба. Видел утром патруль возле дома. Скорее всего, совпадение, но к чёрту такие совпадения. Включили мигалку, медленный строб, редкие вспышки синего света. Я стоял рядом с мусорными баками, в кармане паспорт, в другом кармане ключи, кнопочный телефон, как у дворников, киллеров, курьеров. Жёлтый биоразлагаемый мешок с завязками, в мешке картофельная кожура, обрезки проводов, куски печатных плат. Если я в ориентировках, они должны были заметить. Подождал. Сделал вид, что прикуриваю. Уехали. В Бутовском лесу долго сохнет после дождя, несколько метров глины, если копать вглубь. Налипает на штаны, не отстираешь. Надо было переодеться. Замаскироваться, слиться с пейзажем. В сарае хлопает входная дверь, звенит китайская игрушка над дверью, шесть стальных трубок на толстой нитке, разделённых фанерной плашкой. Отвратительный дребезжащий звук, хуже только местный кофе. Женский голос. Не оборачиваться. Молчать, сидеть. Закрывать лицо рукой. 8. Чёрная. Зеркальные нейроны «Уровень допуска: 18+, обладатель ежемесячной подписки. Жанр: погружающая нейросимуляция. Серия: «Тайные желания». Локация: Ретропространство для группового подключения (коворкинг), тип: «Интернет-кафе». Стимуляция обонятельного центра: запах пластика, пота, нагретой пыли, подгоревшего масла и специй из индийского кафе в соседнем подъезде, нота табачного дыма по запросу пользователя, нота мочи по запросу пользователя. Звуковой фон: пощёлкивание клавиатуры, гул источников бесперебойного питания, ламп дневного света, кишечная перистальтика. Сеттинг: светлое просторное помещение, напоминающее процедурную, с большими матовыми окнами по одной из стен. Три другие стены покрыты панелями из белого отражающего пластика. Наборный подвесной потолок из квадратных блоков. Вдоль помещения – одинаковые светло-серые пластиковые столы в пять рядов, по три в ряд. На каждом столе – два стандартных рабочих места, клавиатура и монитор. За разными столами – девять мужских нейропроекций. Спортивная и облегающая одежда подчёркивает атлетическое сложение: камера наводит фокус на дельтоиды, трапециевидные мышцы, медиальные головки трицепсов, короткие стрижки, татуировки, металлические браслеты на запястьях. За крайним угловым столом – нейропроекция клиента. Ситуационный костюм клиента: часть офисного ретрокостюма, серые шерстяные брюки и жилетка от тройки поверх белой рубашки с закатанными до локтя рукавами. На правой руке над запястьем – татуировка сердца, пронзённого кинжалом. Лицо из библиотеки Morgenshtern, этническая идентичность по запросу пользователя, биологический возраст по запросу пользователя. Переход через затемнение. Крупным кадром – экран смартфона, интерфейс программы-мессенджера, всплывающие окна с сообщениями. …что на тебе надето? …на тебя кто-нибудь смотрит? …хочу, чтобы ты потрогал себя …хочу, чтобы ты сейчас кончил Камера от лица клиента переходит на клавиатуру: руки клиента набирают в строке браузера адрес порносайта. Переход, на экране монитора скроллится лента с превью двумерных непогружающих порнороликов. Свободный выбор, клик. <Разместите нормативное предписание здесь> <Текст предписания> «Все модели-нейропроекции в предложенной симуляции созданы с использованием обезличенных данных, любое сходство с физическими лицами – субъектами права является случайным и непреднамеренным. Авторы программы предупреждают: сексуальное взаимодействие с любыми физическими лицами – субъектами права возможно только после заключения формализованного согласия. Нарушение этого правила влечёт наказание в соответствии с действующим законодательством. Нажмите „Принять“, чтобы продолжить». <Текст предписания завершён> Необходимый элемент: интерактивный блок «Принять». Активация блока возвращает клиента в поток сцены. Камера показывает выбранный клиентом ролик. Сцена группового секса: фрагменты тел, ритмичные движения, эякуляция крупным кадром. Камера поворачивается к стене, поверхность стены отражает нейропроекцию клиента: правая рука поднимается от клавиатуры, тянется вниз под крышку стола, к промежности, к молнии на серых шерстяных брюках. Крупный план: лицо нейропроекции клиента, приоткрытые губы, тяжёлое и быстрое поверхностное дыхание, переходящее в короткий стон. Пауза, тишина (полторы секунды). Общий план помещения: мужчины за столами медленно оборачиваются в сторону камеры, смотрят в объектив. Один из них, тот, кто сидит ближе, улыбается (крупные ровные зубы, ямки на покрытых трёхдневной щетиной щеках), произносит в камеру: ну привет, красавчик». Я застала последнее интернет-кафе, они потом исчезли, стали никому не нужны. Это было давно, за много лет до Перехода, до войны и даже до Эпидемии. Никаких протоколов социального дистанцирования ещё не придумали, не висели повсюду диспенсеры с санитайзером, там даже убирались не часто, одежда липла к столам, пальцы липли к клавиатуре, поверхности были залиты колой, спермой, сладким соком, всем сразу. Историю посещений в таких местах не вели. Я за этим туда и ходила, потеряться среди дрочеров и геймеров. Переписывалась оттуда с мальчиком. Я могла делать это откуда угодно, но мне нравилось оттуда. Это было как смотреть порно с телефона в метро в час пик, как мокрый поцелуй в вонючем туннеле под Курским вокзалом. Набирала ему на липкой клавиатуре: ты красивый, хочу тебя трахнуть. Мне нравилось, как он стонет, когда я сажусь ему на лицо. Он просил придушить его немного, он так говорил, придуши меня немного, а я не сдерживалась особо, душила его всерьёз, он выныривал из-под меня, набирал воздуха, у него слёзы текли из глаз. Я брала его за волосы, тогда все так носили, выбритый затылок, а спереди длинно, ему не шло, зато мне было удобно, снова садилась ему на лицо, он стонал из-под меня, весна, май, липкие листочки, как залитые колой, спермой, сладким соком, всем сразу. У него обгорела шея под городским солнцем, красное ожерелье обожжённой кожи. Как на головке члена. Я писала ему, ты похож на гигантский член. Я писала ему, я вижу, как на тебя смотрят, мужчины, женщины, все. Ты похож на гигантский член. Ты красивый. Хочу тебя трахнуть. Хочу сесть тебе на лицо. Ничего больше не хочу. Из индийского ресторана в соседнем подъезде пахло куркумой, возле круглого павильона метро пахло мочой, там жил бездомный, спал за ремонтной оградой, днём просил мелочь, вечером его забирали менты, потом отпускали, и он возвращался за ограду, потом менты перестали его забирать. Бездомный исчез, мальчик тоже, провалился в пустоту, во время. Студийные из совета приёмки почитали, обсудили, попросили всё переделать. Проекции недостаточно идеальные. Не хватает wow-эффекта. Люди с Wi-Fi-чипами в шее никогда не поймут, что такое интернет-кафе. Я переделала, и переделывала ещё пять раз, пока меня не вызвала генеральная лично. Спросила, ты вообще понимаешь, как работает порно? Конечно, я ей ответила, что тут сложного-то? Она сказала, глупости какие. Сказала, запомни, а лучше запиши. Каждый клиент и каждая клиентесса, любая женщина, любой мужчина, задроты, officière, богатые, бедные, старые, молодые, неважно какие, хотят одного, стать объектом. Куклой, куском мяса, кем бы он или она ни были. Оказаться в эпизоде gang bang, под доминантной альфой, с его членом внутри, с головой у неё между ног. Это закон природы, так устроен мозг, так работает возбуждение, зеркальные нейроны, эмпатия, чем жёстче сцена, тем больше гормонов в крови. Это главная ловушка. Всё остальное просто побочный продукт цензуры каналов и местного законодательства. Поэтому делать будем, как я скажу, никакой романтики, только порево, групповые эпизоды. Ты записала? Я сказала, да, я записала. 9. Диана. Легче кевлара Что бы ни стало последней каплей – урезанный бюджет на спецоперации, досье Шейха, выросшее на ещё одну папку с фотографиями тел, точка в календаре, отметившая три года наблюдений за апартаментами в Бурдж-Халифе через объектив дрона, – в сентябре Диана решила действовать в одиночку. Нет достаточных доказательств, значит, она сама станет доказательством, превратится в наживку, в нелегальный живой товар. Выманит Шейха из апартаментов на восьмидесятом этаже – и покончит с ним навсегда. Она взяла недельный отпуск, построила маршрут: в Стамбульскую буферную зону, оттуда в Касабланку, из Касабланки в Марракеш и, наконец, в Дубай. Оторваться от наблюдения Диана рассчитывала уже в Стамбуле, а превратиться в бесправное тело и влиться в поток человеческого трафика – в одном из риадов Марракеша, перевалочном пункте для живого товара. Ночной аэропорт Касабланки выглядел бесконечным грязным ангаром – ворота в старый мир. Патриархат в Африке не дрогнул, Переход остался новостью в ленте новостей с других континентов. На полу у колонны в полупустом зале ожидания сидели женщины в чёрных бурках, похожие на пухлые мешки с затянутыми плотной сеткой прорезями для глаз. Вокруг по периметру стояли шестеро мужчин. Под лёгкой тканью белых джалабий просвечивали нижние рубашки с короткими рукавами. Если редкий ночной пассажир подходил слишком близко, один из мужчин делал шаг ему навстречу, вытягивал руку ладонью вперёд, охранял собственность, как овчарка стадо овец. На стальных креслах ждали рейса в Киншасу двенадцать монахинь-кармелиток: рядом с женщинами в бурках их чёрные рясы выглядели нарядами нейропроекций из последнего апдейта Morgenshtern. В Марракеше Диана отстояла в аэропорту две очереди: одну на паспортный контроль и вторую на таможню, где получила багаж – чёрный чемодан, как будто тоже одетый в бурку. Такси из аэропорта – китайская реплика лондонского кэба – жёстко лупило разбитой подвеской по ухабам дороги. Из треснувшей поперёк обшивки сиденья торчал жёлтый поролон, ремень безопасности с одной стороны был обрезан. Ехали вдоль мусорных обочин, по красной пустыне, утыканной чахлыми пальмами. Татуировку Сестёр – крошечную розовую букву А. на шее – Диана закрыла розовым шарфом. Таксист-бербер поглядывал в зеркало заднего вида, раздевал её жирным взглядом, причмокивал губами, сосал невидимый леденец. Остановились на улице рядом с рынком: возле повозки с бледно-зелёными кочанами капусты ишак бил себя хвостом по выступающим рёбрам, отгонял мух. Берберы в горных деревнях Атласа пользовали ослиц – конечно, она знала об этом, и таксист об этом знал. Возле красных стен медины на устланной кусками картона дорожной пыли сидели и лежали люди. Рваная одежда, розовые лишайные пятна на голых головах. Диана свернула в узкий проход между домами, нашла дверь. Вывески не было, только зелёный ромб с логотипом туристического сайта и надписью по-арабски. Высокий пухлый парень с волосатой грудью в разрезе глубоко расстёгнутой рубашки написал ей на клочке бумаги цену, накинул сверху две сотни дирхамов. Заплатила молча. Пухлый проводил её в номер, крошечную комнату с двумя окнами: одно на улицу, второе в узкий, выложенный зелёной и синей плиткой колодец риада с пересохшим фонтанчиком и пальмами в горшках. Постоял в проёме резной двери, дождался ещё пятидесяти дирхамов. Она будет платить за каждый шаг. Пухлый хотя бы не причмокивал, как таксист, таким нужны только деньги, с ними проще. Когда парень ушёл, закинула на кровать чемодан, посмотрела на себя в зеркало: розовый обтягивающий топ, узкие джинсы, белые кроссовки, как будто приехала сюда прямиком из столичного кафе, – затем достала из чемодана тяжёлый объёмный свёрток. Сорвала упаковку и разложила на покрывале чёрный никаб, пустой и чужой, снятая с мертвеца кожа. Officière Комитета Сестёр, защитница справедливости, фурия Перехода – этой оболочке пришла пора исчезнуть, как устаревшему контейнеру Morgenshtern’а. Она проверила дверь, подошла к окну на улицу – через узкий переулок в красно-коричневой стене дома за открытыми ставнями виднелась комната с трёхъярусной кроватью. На среднем ярусе вровень с подоконником спал, вытянув в окно босую ногу, человек. Нога была толстой и жёлтой, масляно поблёскивала. Диана закрыла ставни, сняла джинсы и топ, надела на бельё абайю, начала повязывать никаб. С улицы раздавались мужские голоса, они спорили о чём-то по-арабски, сперва двое, затем к ним присоединились ещё двое – все четверо громко говорили, сразу, наперебой. Дома камеры и дроны уже передавали бы картинку с улицы на мониторы Комитета, фиксировали нарушение режима. Через семь минут патруль Сестёр проверял бы у всех четверых ДНК-паспорта. Прошёл, медленно и грузно, человек в коридоре – постоял с минуту возле двери в её номер, снова тяжело заскрипел полом и глухо пошагал вниз по чугунной лестнице. Единственная часть её плана, изначально ей не до конца понятная, – как она будет выглядеть в этом? Как чёрный мешок? Как два мешка, поставленные один на другой? Почти неуместный вопрос, учитывая риски и возможный исход миссии. Она, конечно, примеряла это дома, но там всё было не всерьёз, так, игра с переодеваниями. Диана закончила с никабом, отступила на два шага от зеркала, осмотрела себя в полный рост. Жёлтая рама из верблюжьей кости. Жестяное кружево под старое серебро. Тусклое стекло с потёртой амальгамой. Чёрная абайя. Чёрный никаб закрывает лицо. Узкая прорезь для глаз. Чёрная фигура без индивидуальных черт, непроницаемая, не привлекающая внимания. Призрак. Тень человека. Объект, вещь. Чья-то собственность. Ни один патруль Комитета, ни один дрон не защитил бы её лучше, чем эта чёрная ткань. Прочнее броневой стали, легче кевлара. Мужские голоса под окном устремились прочь и долго ещё перекрикивали друг друга, растворяясь постепенно в ровном гуле медины. 10. Чёрная. Ретропластик Кофе в бумажном стаканчике с чёрной точкой остывал, дедлайн наваливался бэд-трипом, я пролетала мимо денег. На премию за июльский апдейт алкаш из приёмки купил новую тачку, но я не в доле, мне платят только за утверждённый скрипт. Я знала, что произойдёт дальше. Генеральная посмотрит на часы, сожмёт рот сфинктером, продакшен-зануда напишет обоснование, почему без скрипта они не успеют запустить серию, моё имя вычеркнут из титров и гонорарной таблицы, студия скормит мои тексты нейронке, через неделю она начнёт писать так, что не отличишь. Нейронка не будет, конечно, вставлять истории из прошлой жизни, но их всё равно постоянно заворачивают. Разницы никто не заметит. Домик у моря вспыхнет от брошенной спички, от короткого замыкания в блоке питания старого ноута, растворится в тумане несбывшегося будущего. Я останусь заложницей съёмной квартиры-пенала и чужой кровати под нелепой хрустальной люстрой. Неделю назад мне предлагали писать почтовые рассылки для стирального порошка, я не стала отвечать, решила, пока всё не так плохо. Сейчас думаю, зря отказалась. Считаю в уме, сколько там осталось, на карточке. На что я рассчитывала. На что я рассчитывала. Человек в свитере с оленями на барном стуле возле бокового окна, безымянный свидетель моей неудачи, я обязательно вставлю тебя в следующий скрипт, если, конечно, напишу свой следующий скрипт, и ты станешь одной из моих проекций, безымянным участником оргии, или, если очень повезёт, вариантом Morgenshtern’а из новой серии Жадных глоток пустыни. Ты уже прописался в моей голове, твои данные и внешние детали зарегистрированы и внесены в каталог персонажей, твой старый свитер под стать потёртой мебели из IKEA, локоть на столе, лицо в левой ладони. Я вижу из-за твоего плеча ноут, антикварный белый макбук, ретропластик, такие не делают уже лет пятьдесят, где ты его взял? Есть ребята, я их знаю, отдадут за этот хлам больше, чем я не получу завтра. На твоих ногах рыжие стоптанные тимберы, третий или четвёртый сезон, подошва скошена, каблук стёсан наполовину. Твои джинсы снизу забрызганы грязью, грязь старая, засохшая, последний раз дождь шёл неделю назад, в городе сухо и пыльно, хотя на Тёмных территориях грязи хватает в любую погоду. Я мысленно произношу эти слова, останавливаюсь и переспрашиваю себя, что? Тёмные территории? Ну да, Тёмные территории, что такого, может, ты из надзора, или мусорщик, или вообще такой же, как я, из наших, из кастинг-группы, на пожизненной удалёнке, ездишь в командировки раз в месяц, а так, ну, сидишь в коворкинге, пьёшь жидкий кофе, мало ли. Может, ты из тех, кто грустит по временам до Перехода, по запахам опенспейса, по звукам из желудка соседа, переваривающего корпоративный обед, всем привет, всем пока, всем хороших выходных, немного порно вечером в пятницу за счёт компании. Мне всегда нравилась мысль, что я пишу для кого-то вроде Morgenshtern’а, для идеального создания, тысячеликого героя, но это ложь, это не так, на самом деле вся индустрия работает на таких вот постаревших ботаников в стоптанных тимберах, это грустно, но это правда, а Morgenshtern не существует в реальности и ни за что не платит. В этом главная проблема, Morgenshtern ни за что не платит. Был у меня дружок, давно, в тёмные годы, между Эпидемией и Переходом. Инженер, биотехнолог, нейрохакер, ботаник, кем он только не был. Тоже носил стоптанные ботинки и грязные штаны, всегда, в любую погоду. Мне казалось тогда, это его главный недостаток, может быть даже единственный, можно не обращать внимания. Побочный эффект походки, он подкидывал ноги на ходу, как будто ему пятки жгло или как будто боялся прилипнуть к грязи или асфальту, и грязь подлетала в такт моторике, липла к штанам. Тоже любил ретропластик, старые ноуты, часы, отсчитывавшие древнее время, пожелтевшую посуду, винтажную мебель из IKEA. Это была его идея фикс, пользоваться только вещами старше двадцати лет. Он говорил, это как двигаться назад во времени, потому что можно вперёд, а можно назад, и это равнозначно, одно не хуже и не лучше другого. Говорил, за двадцать лет жизнь обновляется, радикальный дизайн становится ископаемым повседневности, маркером антропоценного слоя, на вещи старше двадцати лет люди оборачиваются на улице. Эти предметы, говорил, вызывают приятную грусть, сентиментальную tristesse, двадцать лет назад люди именно так представляли себе идеальный быт, идеальную жизнь, готовились состариться в этом антураже, но не сбылось, осталась только память, а всё неудобное, острые углы и залипающие кнопки, всё забылось, растворилось в прошлом. Двадцать лет назад, во время большого локдауна, мы с ним сделали первое нейро для первого прототипа Morgenshtern. Его самый большой заказ за всю жизнь и, кажется, последний. Студийные тогда на него сами вышли, кто-то из знакомых посоветовал. Другой бы озолотился, но не мой дружок, я иногда думала, он вообще не понимает, что такое деньги и для чего они нужны. Он перепаял на кухне списанный из больницы транскраниальный стимулятор, усилил излучатели и написал софт для декодера, так он мне объяснил, звучало одновременно просто и непонятно, я не вдавалась в подробности, меня беспокоила нейродостоверность переживаний. Чтобы оргазм был похож на настоящий, если по-старому. Первый нормальный трек получилось записать после двадцатого дубля. Мы закрылись на три недели ото всех в его квартире рядом с тремя вокзалами, на Спасской, не выходили дальше мусорных баков, это было просто, тогда весь город не выходил, кроме курьеров. Трахались с клеммами на голове, записывали альфа-волны, или что там. У нас сгорала еда на плите, погибали кастрюли и сковородки, кофе остывал и покрывался плёнкой. Первый раз в жизни трахалась ради науки, мне понравилось, сохраняли всё на обычный HD-диск. До нас никто не называл передачу декодированных записанных эмоций через переделанный транскраниальный стимулятор словом «нейро». И слова «ретропластик» не было. Я придумала. Файл с треками наших оргазмов я переименовала в morgenshtern, в шутку, а студийным понравилось. Все слова придумала я, как обычно. Кроме слова базовые. Их так стали называть после войны и Перехода, остатки раздолбанной патриархальной армии, орков, военных преступников, убийц, любого с доказанным эпизодом секса без авторизованного согласия. Базовые, потому что их сбросили к базовым настройкам, выселили из городов в резервации, на Тёмные территории, без электричества и водопровода. Их, базовых, потом начали использовать как сердечники для нейро, записывали работу мозга во время оргазмов под сильными стимуляторами, упаковывали запись в симуляцию, продавали по подписке. Стопроцентная достоверность переживаний. Обычное порно, если по-старому, исчезло с рынка на второй месяц продаж. Ретропластик я потом возненавидела, особенно старую посуду. Грязь на штанах ему прощала до последнего, а жёлтые пластиковые тарелки нет. Орала, выброси это дерьмо, мерзость, видеть не могу, выбирай, я или они. Он не мог выбрать, и я выбрала сама, ушла от него и ни о чём не пожалела, ни разу. Я слышала потом, через несколько лет, что со студии его выгнали, и все права на Morgenshtern’а он потерял, не удивилась ни капли тогда. Я смотрю на парня в свитере с оленями, я думаю, вот будет номер, если он сейчас обернётся. А он, а он убирает от лица левую руку и медленно поворачивается ко мне, как будто это режиссёрский приём, как будто в скрипте написано усилить драму, и её усиливают. Как будто разряд в мозг через нейромаску, я вижу его лицо, он улыбается, делает вот так рукой и говорит, привет, я тебя сразу заметил, но нужно было кое-что закончить, дедлайн, сама понимаешь. Дедлайн у него. Говорю, ну привет. 11. Инженер. Активация резервной копии В сарае хлопает входная дверь и сквозь отвратительный перезвон китайской игрушки звучит женский голос. Я узнал её со второй фразы. Сколько лет прошло, двадцать? Чёрная Точка. Двадцать лет назад она не любила своё имя. Запрещала мне его произносить. У нас была игра: никаких имён. Про себя я называл её Чёрная. Чёрная Точка. Она носила всегда одно и то же: чёрное, оверсайз, с рваными краями. Пряталась в слоях обманок. Исчезала, уходила в чёрную точку. Я записывал её на телефон, айпад, gopro. На всё, что могло записывать. Терабайты Чёрной Точки. Она закрывалась от объектива. Пряталась, уворачивалась. Зачем, убери, не надо. Я говорил: ты же всё равно рано или поздно уйдёшь, тебе надоест эта игра, а как мне работать без материала? Злилась: тебе это от меня нужно? Материал? Да, говорил ей, конечно. Это. Ты потом поймёшь, позже, когда меня уже не будет, когда ничего не будет, потерпи. Она швыряла в меня посуду, подушки, вибратор. Я хорошо помню день, когда мы расстались. Мы не виделись неделю. Она вернулась из Турции, с побережья, там сейчас буферная зона, а тогда ничего такого ещё не было, просто курорт, отели. Открыла дверь своим ключом, повесила его в прихожей на крючок для одежды, вошла на кухню, села напротив меня. Длинная чёрная юбка, чёрные конверсы, тонкая серебряная цепочка вокруг щиколотки. Я сразу понял, как только увидел эту цепочку: всё произойдёт сегодня, сейчас. Ещё минут десять, пятнадцать, полчаса – щёлкнет замок, она спустится вниз, и версия реальности, где мы вместе, завершится, схлопнется, отключится от сервера. – Что это? – Где? А, это. Я ещё держал перед собой камеру, но для неё уже не существовал. – Выключи, – сказала она. – Почему? – Потому что. Я ухожу. Я спросил её: – Белая полоска от купальника? На косточке, сбоку? Там, где кожа не загорела? Осталась у тебя такая? Я думал об этой полоске, когда она была в Турции, когда сидела на чужом лице, застёгивала вокруг щиколотки цепочку – купила на деревенском базаре, или он ей купил, или они вместе, когда поехали в город. Я представлял эту полоску, как она светится на её коже в сумерках спальни, на чёрном постельном белье. Как стрелка дорожного указателя – вниз и ещё раз вниз, между бёдер. Идеальный раздражитель, портал в чистую эмоцию. Она улыбнулась. – Да, осталась. Я выключил камеру. – Спасибо. – За что? – За три недели взаперти с тобой в этой квартире, за терабайты видео на облаке. За то, что теперь от тебя останется только память, структура синапсов, несколько часов архивных записей. За возможность оживить эти воспоминания, вытащить их из моей головы, получить полный контроль над своим прошлым, над твоим прошлым. Активировать резервную копию. Откатить назад – до этой серебряной цепочки. Доказать, что во времени можно двигаться в двух направлениях: можно вперёд, а можно назад, и это равнозначно. Одно не хуже и не лучше другого. Ничего из этого я ей не сказал. Ответил: хоть поработаю спокойно, закрою контракт. Она ушла, её ключ остался висеть в прихожей. Год спустя я переделал транскраниальный излучатель больничного стимулятора – теперь он был размером с сигаретную пачку и помещался в обычную VR-маску. Декодер нейроволн занимал ещё меньше места, но я заменил его Wi-Fi-модулем: модуль не так сильно грелся, а вместо декодера я подключил ноут, получилось мощнее и быстрее. Клеммы я укрепил на лямке ремня и в верхней части поролонового бортика маски. Чтобы совместить стимуляцию с видеорядом, мне понадобилось две ночи и бесплатная программа для видеомонтажа. Технически невозможно помнить тот день лучше, чем помню его я. Я закончил монтировать видео под утро. Разогрел лапшу в пластиковом контейнере, перелил в чашку, выпил. Надвинул на глаза маску – она выглядела как обычная маска виртуальной реальности, корпус из дешёвого пластика, эластичный ремешок, два разъёма – для питания и для карты памяти. Вся разница была только в клеммах. Запустил трек стимуляции. Щелчок, радужная рябь, как в сломанном сканере. Чёрная Точка входит в моё сознание, как тогда на мою кухню, садится напротив. Я вынырнул оттуда через час – сбил с себя маску, сидел, дышал ртом, ждал, когда успокоится пульс. Часы на руке пищали, горели красным ещё пять минут. Потом – жёлтым, потом зелёным. Сперма засыхала на животе, стягивала кожу. Изнанка маски светилась на грязном полу, Чёрная Точка кончала внутри маски, белел след от купальника у неё на косточке, в кухне пахло растворимой лапшой, за окном низкие облака висели над чёрной крышей банка на проспекте, сквозь дыры в облаках даже было видно солнце, несколько розоватых лучей. Я пошёл в душ, стоял под водой, орал в стену. Я сделал это. Сделал. Контроль над прошлым. Вот он. Но были, конечно, нюансы. 12. Славик. Шариат-эфир Кафе на нулевом уровне «Дубай-молла» похоже на заблудившуюся в пространстве вертолётную площадку – круглое возвышение посреди огромного торгового центра, вместилища всей роскоши мира. Из-за столика кафе Славик видит женщин в никабах, они текут вдоль молла живой чёрной рекой, по двое, по трое, семьями: впереди мужчина в белой джалабии, затем дети в разноцветной одежде, позади них – женщины в чёрном. Они ходят по моллу весь день, с раннего утра. Если прикрыть глаза и посмотреть сквозь ресницы, витрины бутиков сольются в неразличимый песочный фон, а стеклянный потолок будет не отличить от выгоревшего аравийского неба – и тогда медленно и неостановимо плывущие по бесконечному моллу женщины станут похожи на чёрные клубы над горящими нефтяными полями в провинции Дайр-эз-Заур, на чёрные флаги над Алеппо, на дым из труб мобильных крематориев под Ростовом. Женщины в чёрном идут от дверей к дверям, соединяют нитью чёрной реки парфюмерные бутики и салоны нижнего белья, ювелирные магазины и косметические корнеры. Это их главная работа: примерять, присматриваться, пробовать, покупать, платить – посредницы между деньгами и товаром, деньгами и нефтью, ради них и для них существует этот молл, этот город, это государство, эта часть вселенной. Копеечная кнопочная «Нокия» на столике дёргается вибросигналом. Славик читает СМС: «Человек придёт через 5». Через пять значит через пять. На микрокарте в кармане Славика – ключ доступа к облаку, где хранится восемь часов живого, 3D-секс с настоящими телами, ни в одном бутике «Дубай-молла» такого не найдёшь. Человек придёт через пять – и отведёт Славика к покупателю. Славик передаст ключ, покупатель законнектится в облако, проверит качество товара, подтвердит транзакцию, и всё закончится (в Тай отсюда, прямым рейсом, на следующий день), а вечером Славика привезут в отель, где его будет ждать настоящая женщина. Здесь так принято благодарить за работу, Славик не возражает. В прошлый раз была беженка из Таджикистана, говорила по-русски, они так и проговорили до трёх ночи – рассказала ему всю свою жизнь, потом он заснул. На панорамном экране над стойкой кафе идёт прямая трансляция: квадратная площадь перед мечетью, пальмы, толпа между пальмами, в центре площади – сколоченная из брёвен конструкция, похожая на плотницкие козлы. Рядом с козлами высокий человек в чёрном балахоне с кривой саблей в руках, сабля выглядит NFT-артефактом из компьютерной игры. К козлам привязан другой человек, замотанный в белое покрывало, правая рука выпростана наружу и лежит на деревянной колоде. Человек в белом часто и глубоко дышит – панорамный экран хорошо передаёт игру теней на ткани. Через несколько секунд человек в чёрном исполнит в прямом эфире приговор шариатского суда – отрубит человеку в белом правую руку. Нейро в Эмиратах под запретом. В Дубае не встретить яркие постеры и фирменные магазины Morgenshtern. Согласно законам шариата, смотреть нейро, испытывать чужие эмоции, чужое возбуждение и записанный оргазм – колдовство. За колдовство рубят не руки, а головы, обезглавленные тела распинают на косых деревянных крестах и выставляют на площадях в назидание другим. Вместо нейро в Эмиратах используют живых людей – это можно. Самолёты с телами прилетают на вечеринки шейхов. Десятки, сотни тел. Реальность в Эмиратах сделана из мяса и костей – и пахнет нефтью. Живое в Эмиратах тоже вне закона, но с ним не так строго, как с нейро. За содержимое облачного диска Славик рискует получить триста ударов плетью, их могут растянуть на полгода или на год, смотря как быстро будут заживать раны. Всё ради того, чтобы полторы сотни анонимных пользователей в Берлине, Сиднее, Токио и Нью-Йорке могли ускользнуть ненадолго от всевидящих дронов Комитета Сестёр и подрочить на что-то кроме Morgenshtern’а со встроенным нормативным предписанием о согласии. Ради удовольствия этих пользователей Славик месяцами гоняет по Африке, ищет в барах тела, привозит их в дома на окраинах, куда не забредают туристы и где мало полиции, поит их армейским амфетамином, разведённым в горячем апельсиновом соке, и записывает на 3D-камеру часы живого под лай собачьих стай на улице и гул вонючего кондиционера в углу. Через два столика от Славика сидит мужчина в похожей на простыню белой джалабии, как из парилки вышел. Перед ним четыре смартфона башенкой, он по очереди проверяет каждый. Проходит минута, две, мужчина поднимает от смартфонов покрытую платком-гутрой голову, отодвигает чашку с недопитым капучино, поднимается из-за столика, идёт к лесенке, спускающейся с вертолётной площадки кафе. Проходя мимо Славика, трижды похлопывает его по плечу, быстро и незаметно – просторная джалабия скрывает движения. Человек. Он спускается по лесенке и плывёт вглубь «Дубай-молла» между чёрных фигур в никабах. Славик встаёт и идёт следом, в десяти шагах позади. Им нужно пройти всего триста метров по кондиционированному пространству «Дубай-молла», между женщинами в чёрном. Они даже не выйдут под убийственное аравийское солнце, в пятидесятиградусную жару. Через триста метров, возле лифтов, они пересекут невидимую границу. Там не будет ни солдат, ни таможенников, ни демаркационных столбов, но эта граница круче, чем Стена с пулемётными вышками, выстроенная перед войной вдоль кольцевой. По эту сторону границы – публичная часть города. В этот мир открыт доступ туристам, приезжим рабочим, женщинам в брюках. Здесь шумно, тесно, здесь есть метро, автобусные остановки с кондиционерами, набережные, веранды ресторанов. Здесь дорого и безопасно. Вместо африканских тук-туков здесь ездят «феррари» и «ламборгини», а вместо запаха тлеющего мусорного бака в воздухе висит смесь селективных парфюмов. Трансляции шариатских казней надёжно защищают жителей этой части мира от мелких преступлений против собственности, здесь никто не станет вырывать из рук туриста дорогой фотоаппарат или сумку из последней коллекции Balenciaga. По другую сторону границы толстые ковры на полу и высокотехнологичные обои поглощают лишние звуки, при желании – вообще все звуки. По другую сторону границы можно резать человека ржавой пилой, и крики утонут в нановорсе. По ту сторону границы умный пластик, невидимые камеры и кибернетические евнухи Boston Dynamics защищают личную жизнь обитателей непостижимо дорогих апартаментов и от стражей шариата, и от далёких вездесущих Сестёр. Славик точно знает, где именно его ждёт покупатель, знает, куда ему идти, на какой этаж, в какую часть башни. Ритуал с человеком нужен только затем, чтобы Славик не забывал, кто он такой – продавец нелегальных удовольствий в мире, где людям рубят руки в прямом эфире. Славик идёт вдоль ледяного пространства «Дубай-молла», мимо кофеен, мимо туристов в шортах, ловящих бесплатный вайфай возле дверей Apple-стора. У фонтанчика размером с джакузи две женщины в крошечных, обрезанных снизу футболках (ещё минус сантиметр – и на них обрушится вся строгость шариата) делают селфи, надувают губы. Славик смотрит боковым зрением, вспоминает таджикскую беженку. Хорошо тогда поговорили, и выспался хорошо. 13. Чёрная. Сложное чувство Селена, он говорит. Что, спрашиваю, в каком смысле? Он говорит, люстра твоя так называется, Селена, узнал её. Германия, начало нулевых, хрусталь, металл. Хорошая вещь. Старая. Сам ты, говорю, старая вещь. Ухмыляется, ну да, ретропластик. Я заканчиваю текст, нажимаю на его белом ретроноуте Enter. Отправить. Иконка совета приёмки в рабочем чате светится зелёным, успела. Спасибо, говорю, за ноут, не умру теперь с голоду. Мне ответят, конечно, что надо бы поидеальнее, добавить wow-эффекта, но я привыкла. Добавлю. Сделаю поидеальнее. Что, говорит, каждый раз одно и то же, да? Поворачиваюсь к нему, он лежит на кровати, и животик у него нависает над членом, желтовато-розовый, тощий и одновременно рыхлый. Спрашиваю, сколько мы не виделись, двадцать лет? Он говорит, да, ровно двадцать, ты ушла за год до Перехода. Вообще не изменилась с тех пор. Даже одеваешься так же. Видел, говорит, в Стамбуле одно место, там весь шмот в твоём стиле, края неровные, нитки торчат, и размер непонятно какой. Знал бы, что встретимся, привёз бы тебе оттуда хоть платок, там такие платки были, как у тебя тогда. А домик у моря? Ты хотела домик у моря. Получилось? Думаю, ого, в Стамбуле, а штаны в глине, как будто он с Тёмных только что. Говорю, нет, не получилось. Спрашиваю, а у тебя что? Как у тебя дела? Ну кроме того, что ты всё в жизни проебал, но этого я не сказала. Он говорит, в целом ничего нового, и это главная проблема. Думаю про себя, да ладно главная, у тебя наверняка каждый месяц что-то новое. Волосы, зубы, диабет. Что там ещё у вас после пятидесяти? Он говорит, я раньше не понимал, в чём дело, пока не посмотрел старое порно. Ну, говорю, начинается. Подожди, говорит, послушай. Старое двухмерное порно. Я подумал, когда смотрел, эти актрисы, они же на пенсию давно вышли или вообще умерли уже, а у меня на них даже встал. На мёртвых порноактрис. Сложное чувство. С одной стороны, хорошо, приятно, с другой, как будто всё решено за меня, и ничего нового, неожиданного со мной уже не произойдёт, а потом я тоже умру и попаду в такое вот старое двухмерное порно, в их бесконечный гэнгбэнг. Понимаешь? Говорю, не особо, но вообще перспектива не самая плохая, если ты меня спросишь. Говорит, подожди. Получается, что меня в этой схеме как будто и нет. Есть мои старые поисковые запросы, есть чеки из магазинов, подписки в ютубе, медицинские записи, видео с камер наблюдения, нейро в маске Morgenshtern, мёртвые порноактрисы, и, в общем-то, всё. И это вся моя жизнь. Ничего нового. Кто, говорит, решил, что так и должно быть? Кто решил, что это я? Не помню, чтобы отмечал такой чек-бокс где-то. А если даже и отметил, то почему мне от этой мысли так грустно? Почему я от неё чувствую себя таким несчастным? Может быть, говорит, я вообще не такой, может быть, я совсем другой, и ты совсем другая. Ты же не об этом мечтала, не сидеть в этой дыре под люстрой. Не скрипты писать. Но сидишь, пишешь. Да, говорю, сижу, пишу. Не расстраивай меня. Мне от этого не по себе. Он на кровати подскочил, вот, вот, я об этом, не по себе. Это как замкнутый круг, пузырь. И мы плаваем в его центре и смотрим, как вокруг нас вращается всё, что с нами уже было, мёртвые порноактрисы, выдача Morgenshtern’а, выпадающие волосы, скрипты, люстры, и нам не по себе от этого, потому что всё не то. Мы сначала ждём, что появится то, а потом ждём, чтобы всё уже поскорее закончилось. Знаешь, говорит, я стал замечать с возрастом, как становлюсь похож лицом на своего отца, меня это сперва пугало, я даже хотел пластику сделать. Не сделал, потому что можно поменять нос, скулы, подбородок, цвет глаз, но куда я дену этих мёртвых порноактрис? Мы живём в очень узком диапазоне, от и до. Можно, говорит, комбинировать параметры, как в Morgenshtern’е, но даже эти комбинации предопределены. Если бы мы вышли за пределы этой предопределённости, то узнали бы, что мы, возможно, другие. Возможно, вообще не те, кем привыкли себя считать. Может быть, мы даже счастливые люди в одной из версий реальности. Я сижу возле стола из ДСП (пятно от сигареты, пятно от вчерашнего кофе, белый ретропластик макбука), он лежит голый на моей простыне. Мы виделись последний раз двадцать лет назад, и вот он снова здесь, под люстрой Селена, как будто и не расставались, просто заснули на двадцать лет и бац! Проснулись. Сложное чувство, да. Говорю ему, с другой стороны, не всем хочется знать, что они не те, кем привыкли себя считать. Большинству нужно просто расслабиться вечером, понимаешь? Немного Morgenshtern’а перед сном. Вздыхает, понимаю, конечно. Спрашивает меня, а почему ты до сих пор сама скрипты пишешь? Как получилось, что ты не продюсер, не директор студии? Ты же всё это начала. Мы с тобой всё это начали. 14. Славик. Бурдж-Халифа Через поляризованные окна оранжевый аравийский закат заливает апартаменты на восьмидесятом этаже Бурдж-Халифы. У дальней стены гостиной на алом кожаном диване сидит мужчина в белой джалабии. Лицом он похож на мёртвого актёра Джеймса Белуши. Перед мужчиной на стеклянном столике – высокий стеклянный кальян, раскрытый ноутбук и VR-маска, по форме неотличимая от горнолыжных очков, с глухой чёрной панелью вместо линзы и небольшим плоским отверстием сбоку. Славик у окна смотрит вниз, на город, на пустыню, на размытый от жары горизонт. – Люблю этот вид. Скучал по нему. Как галлюцинация. Конструктор. Лего на полу. В Африке такого нет. Мужчина с лицом Джеймса Белуши тянет кальян, выпускает через нос сладкий тяжёлый дым. – Никогда не понимал, что ты в нём находишь. – Ты на смотровой был хоть раз? – Здесь, на башне? Нет, конечно. Там одни туристы. Я вообще из апартаментов редко выхожу. Зачем? – Ну так. Для контакта с реальностью. – Это не реальность. Ты хорошо сказал: конструктор, лего на полу. Эта башня – мираж. В этом месте сто лет назад ничего не было, кроме пустыни. Верблюды ходили. Здесь из реальности только нефть, а её почти не осталось, и даже то, что осталось, почти никому не нужно. Когда она закончится совсем, здесь снова будет… – Пустыня. – И верблюды. Для контакта с реальностью у меня есть ты. Как всё в Африке прошло? Славик подходит к столу, садится в алое кресло напротив дивана. – Переворот у них, ты в курсе? Мужчина на диване булькает кальяном. – Только денег не проси. – Почему? Форс-мажор же. – Твой пилот на меня работал. Тебе повезло, что успел в аэропорт раньше военных. Технически я тебе гонорар уже увеличил. Считай, ты из него эвакуацию оплатил. Мужчина в белом выпускает густое облако дыма. – Черновой монтаж, восемь часов. – Славик достаёт из кармана карту с ключом (триста ударов плетью), щелчком ногтя запускает её по стеклянной поверхности стола. – Финал реально бомба. На ускоренном укачивает, предупреждаю. Карта с тихим стуком упирается в VR-маску. Шейх пристраивает кальянный мундштук на золотую подставку в форме женской руки, запускает ключ и привычным быстрым движением надевает маску, как будто ныряет в неё, ухватисто подтянув ремешок на затылке. В следующую секунду он откидывается на алую спинку дивана, раскидывает руки в стороны, расставляет колени. В следующие полтора часа Шейх урчит животом, сопит заросшим чёрной шерстью носом, поверхность белой джалабии между его бёдер поднимается похожим на гриб бугорком и снова опадает – тело Шейха живёт собственной жизнью, пока его сознание захвачено африканским живым. Славик пьёт кофе, ходит вдоль панорамного окна, сидит в алом кресле, листает каталог техники – крутые камеры, ему бы такие в Кении. Но всё, хорош, сказал же, последний раз. Через полтора часа Шейх возвращается в реальность апартаментов на восьмидесятом этаже Бурдж-Халифы. Стягивает с лица маску – внутри неё ещё секунду светится трёхмерное изображение. – Мощно. Беру. Славик ухмыляется в кофейную чашку. Как он сказал, «для связи с реальностью»? – Эта сцена, где их шестеро. Это где? В Уганде? – Какая разница? В Уганде, в Руанде, в Сомали. Где угодно. Это Африка. – Давно хотел спросить: а ты сам с ними тоже? С телами? Славик смотрит на раскрасневшееся поплывшее лицо Шейха, на влажные от пота волосы, на след маски по лбу и переносице. Вспоминает лысую кенийку, как она вошла в комнату на втором этаже, как едва обернулась в его сторону, как он подскочил к ней со стаканом, а она медленно приняла из его рук, а он смотрел на её пальцы и думал: может ведь убить меня, если захочет, превратить в пыль. – Я их не трахаю. Только снимаю. Шейх достаёт из плетёного ящика под столом похожую на пистолет зажигалку для кальяна, снимает серебряный колпак с чашки, щёлкает кнопкой. Пламя с тихим гулом нагревает угли, вскоре они начинают светиться изнутри красным. – Отдам своим, порежут на сцены, будем продавать частями, как обычно. Когда в следующий раз? – Не знаю. Хочу паузу взять. Может, на год исчезну, может, больше. Шейх шумно выдыхает дым. Слышно, как воздух свистит у него в груди. – Хорошо, что сказал. Через год с живым свернём тему. – Что, Сёстры прижали? – Пока нет, хотя через год всё будет как у вас. Сёстры, Переход. – Это в Африке так будет? – Зря смеёшься. Везде. В Африке, здесь. У вас всё поменялось за один год, а ведь тоже никто не верил. – Да брось. Мы до такого не доживём. Шейх тянет кальян, вода в стеклянной колбе клокочет в такт его дыханию. – Уже дожили. Я встречался с человеком в Стамбуле, месяц назад. В буферной зоне. Не знаю, как он туда пробрался, но не в этом дело. Он мне показал кое-что. С виду как шлем или яйцо, надеваешь на голову, потом разряд – и вперёд. Начинаешь видеть. – Это же Morgenshtern. Шейх морщится: – Нет. Реальные вещи. Реальнее даже, чем эти твои. Палец с золотым перстнем дважды постукивает по маске. – Это всё уже в твоей голове – он мне так объяснил. Подсознание, кортекс, альфа-волны. Я не разбираюсь в деталях, я видел картинку, понимаешь? Если бы он записал то, что я видел, я бы его убил, клянусь. И ничего не надо снимать, никаких камер, эта штука сама у тебя из головы всё достаёт.