Шизофрения, передающаяся половым путём бесплатное чтение
1
«Синдром самозванца» – психологическое явление, при котором подверженному кажется, что он не заслужил своей профессиональной позиции, успеха в области своей деятельности. Достижения приписываются внешним причинам, а не своим способностям и приложенному труду.
На малом расстоянии, из одной руки в другую – переломанная зубочистка.
– Хороший бывший врач с утра… выпил хмеля, – пробормотал горько, признавая вину.
– Мне пора, – не глядя, прошла она мимо, собранная лаконичная, иссушённая уставшая, на работу.
Хлопнула дверь с противным вздохом-сквозняком.
Стало дико пусто в сырой однокомнатной квартире. Тёмные шторы занавесом отбирали нагарный цвет весны.
Посмотрел на себя в овальный портал. Там нечто двухметровое, широкоплечее, но осунувшееся, горбленное, разменявшее четвёртый десяток, плохое:
– А мы? А мы… пойдём по местам былой славы. Что нам дома отсиживаться… Заполним деятельностью наше безграничное существование! А? Запишем для самоконтроля дату только…
Вывелось кривым дрожащим: «Такая весна такого года. Очередное Сегодня. Опять утро».
Опять утро…
Утро…
Более ничего на ум не шло.
Хлопнул дверью. Противный вздох сквозняка.
Ключ провернулся легко, будто сломанный. Полы пальто путались у колен. Нервно в кармане в ладони крошечная фигурная отвёртка.
Щербатые ступени с голубыми полосами, гнутые ограждения пролётов, мятые электрические щиты, зрачки глазков соседских разномастных, скрип половиц старого старого подъезда.
Тяжёлая пружина в россыпи ссохшихся капель – механизм телепорта в огромное пространство.
Внешний мир окатил жёстким светом, хаотичным гаркающим шумом. На улице пахло талым. По бетону, панелям домов, штукатурке – потёки, как от слёз, испарялись тут же белым паром. Невероятная сырость с неуютным холодом под воротник. Тёмный с крупицами смога снег кашей чавкал под шагами, обнажал необработанное серебро луж, заливая союзки и носочные части туфель.
Хотелось обратно.
Забыться.
Проспать.
Сознание ошалело от большого мира. Воздух жёг. Непоследовательный рокот города сбивал с толку. Качались голые сухие ветки, неслись рваными клочьями тучи.
Глупая затея. Невыносимая быль. Невыносимое это было стремление – идти вопреки.
Возвращаться в тоску одиночества, впрочем, тоже.
Даже хуже. В какой-то степени.
Шёл часа два. Половина пути. Бездумно, оскальзываясь на колеях сталактитовых дорог, проваливаясь в рыхлые сугробы на пустырях меж облезлых домов. Ослепляясь ярко-серым прожекторным негуманным от точечного солнца.
Пересохло во рту, чувство хмеля спало. В мышцах, в голенях заныло.
Спустя ещё километры остановился у высокого бетонного забора диспансера. Пусто. Только лай собак поодаль и дрожь молочного воздуха. Взял охапку снега почище, сунул под нёбо, в зубы. Треснувшие губы заныли колючей маленькой болью. Перевёл дыхание, пошёл вдоль забора. Лезть через него поверху казалось непосильной задачей. Шептал с одышкой:
– …сколько прошло? Лет десять прошло… Конечно, забросили тут уже всё. Выделили им здание посвежее, а то и новое построили? В центре, вроде… Главврачу палец в рот, конечно… Сколько он на этом переезде себе заработал?
Проход нашёлся спустя метров двести. Странно, что до основания не растащили ни сам забор, ни огромные трубы отопления на территории, ни коробки корпусов.
Проклятое место, неудобное место, отчуждённое место.
На необъятном участке внутреннего двора диспансера стояли два двухэтажных корпуса Н-образной формы. Приземистый хозяйственный и, отдалённо, величавый аскетичный близкий – корпус администрации со стационарами в левом и правом крыле. С заваленной шиферной крышей и обрушенным углом в плесени. В порушенном углу виднелась стена ванной комнаты, разбитый кафель на вертикалях. Окна, заколоченные фанерой, заложенные кирпичом и забитые мусором в очернённых смолой решётках. Остатки входной деревянной двери на кривых петлях тёртого медного цвета.
Довлеющее с утра ощущение некой исполнимости задачи пропало. Оно мотивировало идти сюда, оказаться здесь, обещало полноценно вспомнить эфемерно забытое и исчезающее, пробыть весь путь до конца и дать ответ по результатам решения-похода.
Ничего теперь предательски не ощущалось. Тихо внутри.
Сам виноват, сам сочинил, получай (сам) одно лишь ничего.
Но нужно было убедиться. Пройтись по крошеву, зайти в кабинет, открыть сейф, найти в нём позабытые рукописи-тетради. Тогда мы ещё посмотрим. Разбудим!
Не должно же быть всё так бессмысленно, а?! Дорогой мой Сообщник?!
Прошёл внутрь. Рваная лёгкая-мягкая пружина нефункционирующей культей – механизм телепорта в пространство, ужатое до сингулярности.
Радоваться надо, осмысленное искать (дошёл ведь, занялся хоть спортивной ходьбой, подышал кислородом) и – принимать, в конце то концов. Позитивное мышление, принятие смиренно сущего и ожидание лучшего – залог успеха лечения.
За входной дверью корпуса – глухая чёрная тишина. Напрыгнула огромным добрым чудищем. Мягким как мох. С еле уловимым гнилым запахом. Отобрала шум, бесшовные улицы, скрыла бескрайность неба. Облачила в шершавый бетон, в необъяснимый покой, уют закрытого и безопасного помещения. Шоркающим эхом отдавались звуки подошв. Ветер остро и кротко выдувал волынкой на низких частотах. Ошмётки стёкшего косого снега у проёмов, у выбитых фанер – налегли горбами-барханами.
Прошёл вдоль, мимо разбитых кабинетов, вдоль спуска каталок, по вскрытым и рваным доскам, по стёсанным монолитным лоткам – до одной из отдалённых, непарадной лестницы. Лестница в два пролёта – двадцать две ступени – по одиннадцать на каждый пролёт. Под пролётом, удивительно, что сохранился – приросший, въевшийся как пень, скошенный в трапецию стол дежурной сестры. С осколками стекла и мусором, уродливо вздутыми струпьями лакированных поверхностей.
Дальше, по первому этажу – отдельное крыло здания.
Когда-то там находилось отделение принудительных больных. Там воняло нездоровым и затхлым, тупой животной глупостью и человеческой обречённостью.
Толкаю тугую решётку двери, сплошь искромсанной полосами будто порезов.
В общем коридоре крыла – куцые остатки мебели, следы стихийных костров, шприцы, бутылки, фольгирующие упаковки и выцветшие фантики. На стенах углём, мелом и красками граффити – некрасивые надписи разным кеглем и начертанием; примитивные рисунки половых органов. Заскорузлые выжженные лучами редкие плакаты. Лозунги на них – стёрты. Лица – пугающие кляксовидные пятна.
Внутри палат – металлические кровати, вяленые в грязных клочках ваты матрасы, под потолком – железные квадраты вентиляционных шахт.
Сестринская, процедурная, санузел, и, отдалённый угловой – кабинет.
В кабинете – вмурованный во внутреннюю стену сейф. Он прикрыт листом фальшь-панели. Его не видно – всё завалено барахлом, помойным хламом, лоскутами праха обоев и строительными обломками.
Выгреб труху в коридор. Докопался до фальшь-панели, маленького прямоугольника, небрежно маскированного мазками под основу палитры отделки.
Винты, обламываясь, срывая резьбу, выкручивались нехотя.
Отогнув прямоугольник панели – дверца сейфа невозмутимая с торчащим вперёд цилиндром в насечках валиком.
Провернул до звонкого щелчка. Охнула толстая дверца, впуская воздух внутрь. Внутри сейфа – папка скоросшивателя в целлофане. В папке – несколько общих тетрадей, тетрадь тонкая. Сухость ломаного осеннего листа. На обложках: пятна, чайные потёки, размазанные чернильные полосы.
Вспомнил, как выставлял внутренности: описание ведомых дел в начале, вольные трактовки первых лиц в середине, замещающие исходы в кульминациях.
Вспомнил скупо – будто не было этого прошлого.
Попытка реабилитации. Их – как людей. Себя – как специалиста. Мотив играл простой – ведь все и всегда пытаются найти внутри – профессионала-специалиста, лучшего человека. Силён ведь соблазн быть и чувствовать себя необходимым. Быть на «своём» месте. Умелым, уверенным, знающим и способным. Быть на все сто за то, что ты тут – неслучайно, что по достоинству, что по праву диктуешь ясный Абсолют и принимаешь самые верные решения.
Раскрыл тетради. Слипшиеся страницы. Забытые, но знакомые строки.
Обеление.
С долями сомнений.
Но кто сказал, что мы должны помнить и отражать голое положение вещей «как есть»? Мы можем помнить и то, что душе угодно.
Свернул тетради и положил в боковой карман.
Сел на подоконник, вытащил из внутреннего дешёвую коммерческую флягу, свернул невесомую крышечку – залпом отпил, запрокидывая.
Специально сюда тащил её, для празднования торжественности.
Жадные ненасытные зависимые глотки.
Резкая пощёчина ощущаемая.
Огненная вода, расширяй сознание! Делай супергероем и всепонимающим. Всетворящим и властителем мира, где мир – сам и все прочие, всё прочее кругом ничтожно мало! Уничтожай нейронные связи, дискредитируй! Унижай, но вздыби кверху! Толкай на сумасбродство, великую деятельность и, одновременно, парадоксальную индифферентность к происходящему!
Сладкая горькая вода.
Разлилось по пищеводу, в желудок, по кишкам горячее. Закружило голову, воодушевило, чётче стало в глазах. Тело взлетело над всем, ощутило себя übermensch, отвергло обвинения в моральном запустении.
Внизу – лоскуты карт. План здания – лабиринт, стрелки пунктира эвакуации художественные каллиграфические, насмехаясь, упираются идиотами в тупики.
Полёт.
Дыхание расширено, зрачки ловят больше света, тело готово к трансгрессии, игнорированию шумов, безразличию к огромному небу, в которое только падать и падать безостановочно.
Отчётливо пахнуло спиртом – остро, обонятельным окриком, реально.
Послышались резко голоса снаружи. Незрелые, высокие. В школьных формах, лет по десять им, весело лезли на поиски приключений к парадному входу. Бурно и задорно матерясь, по-детски несли глупую чушь.
Пора было брести домой.
Решил выйти с запасного входа у некогда приёмной администрации. По пути прикладываюсь к фляге. Скорее её прикончить – чтобы на обратном в несколько часов – протрезветь.
Ясно вспомнил наваждением, как очень много лет назад с Большим братом (такими же незрелыми с высокими) – полезли в ещё недостроенный корпус этого диспансера. Его строили долго. Из-за затяжного характера строительства и сопутствующих около проблем – выдумывались городские легенды. Большой брат их рассказывал весьма серьёзным тоном, пытаясь напустить важности испуга. Он говорил, что «психушку» не достроят, потому что рабочие бесследно пропадают один за другим. Во время работ, мол, к ним подходит врач-психиатр со свитой: двухметровыми санитарами за спиной. Они скручивают рабочих, вяжут к железным кроватям, вызывают безобразных медсестёр. Те вкалывают препараты и рабочие, под их действием ли, или почему ещё оказываются уже в отремонтированной и функционирующей больнице на полноценной роли пациентов. То ли в будущем, то ли в альтернативном мире – там, где никто не верит им. Их держат принудительно и продолжают авторитарно лечить. На мой вопрос, откуда же это известно, да и для чего это нужно, Большой брат отвечал, что один из рабочих убежал оттуда – и рассказал. А нужно это всё потому, что тот призрачный врач-психиатр чувствует за собой вину. Ведь на этом месте в старую войну, сто лет назад, был госпиталь для душевнобольных, он плохо лечил душевнобольных, а теперь вот, после смерти – так реабилитируется, «вербуя» новых пациентов в свою потустороннюю лечебницу и «излечивая» их уже вроде как по-настоящему.
Сделал последний глоток. Бреду к запасному выходу. Зелёная табличка на уровне лба. Надпись, выведенная грубым трафаретом: «Отдел кадров». Остановился, бросил флягу, зашёл в кабинет. Длинная стойка, вмурованная в стену. Облезлый, с ошмётками дерматина, уродливый казённый стул. Сбитый из прессованных опилок шкаф с парой распухших книг.
Запахло духами.
Женский голос в синем громко спросил:
– …вы откуда к нам?
Ещё Большой брат рассказывал о бесконечных катакомбах, что проложены под корпусами, соединённые друг с другом, ведущие к секретным помещениям. Попадая в них – теряешься в безумном лабиринте, не находя выхода – бродишь по ним до самой смерти. Рассказывал брат о помывочной комнате, в которую тяжело, но можно попасть, через узкие (как во снах клаустрофобные) лазы. В этой комнате есть большое зеркало, в нём отражаются все твои болезни: ты можешь увидеть повреждённые органы; подышав на зеркало – прочитать (будто кто по запотевшему написал с той стороны) дату своей смерти или описание своего сумасшествия. Там же стоит чугунная ванна, опустившись в которую можно получить бессмертие, богатство, излечение, но надо чем-то пожертвовать. А вот чем – не узнаешь, пока не вылезешь. Может, у тебя заберут часть тела; может, погибнут твои родственники; может, ты окажешься в прошлом; может, тебя все забудут.
Запах духов стремительно исчез.
Мимо кабинета отдела кадров – силуэтом школьник. Один, без прочих остальных. Тут же скрылся, топая пуганным бегом. Надо уходить.
Железная дверь неприглядная торцевая, опустившаяся – диагонально завалена, не открыть. Школьники загомонили, споря, у парадного. Решил обойти, не попадаться им на глаза. К лестнице (симметричная той, другого крыла, такая же непарадная), поднялся на второй этаж.
Конечно, никакого врача-психиатра мы с Большим братом не встретили. Катакомбы ограничивались единственным тоннелем от главного корпуса ко второму и в длину он был не более полсотни метров. Какая из комнат будет помывочной (ведь стройку не завершали) – неясно, узких лазов не наблюдалось. Была заброшенная стройка и всё. Большой брат тогда покурил с досады и предложил залезть на терриконы – «замочить» время. Мне казалось, что-то мы делали неправильно. И будь мы понастойчивей – нам бы открылись «потусторонние» тайны недостроенного психоневрологического диспансера.
Сейчас здесь снова – как в детстве – пустота. Она, правда, совсем иная – изнасилованная, испещрённая, потасканная и выпотрошенная. Бытовая, прозаическая.
Двадцать две ступени вверх даются под алкоголем непросто.
На втором этаже мне ясно-тихо услышалось: «Привет, старина. Как поживаешь?».
– И тебе. Привет.
Слуховые галлюцинации убедительны. Отзвук их раздаётся непосредственно внутри, поэтому они громче и сильнее обычных мирских голосов. Как бы вы ни понимали, что это всего лишь галлюцинация, что это пришлое, нереальное – вы слышите голоса очень отчётливо и эмоционально. Они воздействуют не только акустически, они воздействуют объёмно, на все чувства сразу. Они внушают нерушимое ощущение, что слышимое – это действительная истина. Авторитетно давят на вас, и вы не смеете им противиться, подвергать сказанное ими сомнению.
– Давно не заходил… – укоризненно сказал отец. Молодой, осанистый, гибкий и красивый. Живой. Он курил в форточку. Коридор сиял белым, дышал влажным – вовсю шёл ремонт.
– До сих пор путаюсь во временах, – обманчиво-глупо отшучиваюсь. – Мама тоже здесь? – спросил его.
– Что-то вроде больничного… Не место ей здесь, если честно, с её кашлем.
Мама померла от туберкулёза, так и не дождавшись конца тюремного срока. На миг весь второй этаж озарило сумрачным, вместо лика отца – стёсанные голые кости с отверстиями черепа.
– Не успел навестить? – снова живой здоровый отец выбросил бычок на улицу и плотно прикрыл дверцу – чтобы морозный холод не шёл, и шпатлёвка не пострадала.
– Не успел, – подтверждаю.
– Эх, старина, чего ж ты…
Тяжело, неудобно было ему объяснить перипетию внутренних загонов. Пусть и некомфортно сейчас было без досады слушать его «чего ж ты». Не ему осуждать. Так мне хотелось, так всё и прошло. Было и было.
– Вот именно – «было и было». Прощать надо уметь. Понимать и принимать. В жизни только это и остаётся.
– Отец, прекрати, – огрызнулся от него.
Помолчали. Ждали чего-то. Руки было некуда девать. Спросил, осматриваясь, чтобы в тишине не вязнуть:
– А вы всё не закончите?
– Почему? Заканчиваем… Зарплату задерживают – разбегаются калымить. А когда выдают – разбегаются пить и безбожно прогуливают. Замордованный комедийный круг получается, – он хрипло растерянно рассмеялся.
Вяло поддерживающе улыбнулся. Отец прокашлялся:
– Старина, а ты чего хотел-то? Спросить что-то? Или просто.
– По местам былой славы. Думал, может, дёрнет что-то. Легче станет, не знаю. Как-то плохо на душе. Скребёт.
Отец подошёл вплотную, взял за голову грубо, посмотрел пытливо в глаза прямо. Лицо его стало морщинистым, окровавлено уродливым, искорёженно раздутым, будто кто-то нарисовал детализированный гиперболичный шарж. Визгливо крикнул мне истерикой:
– Тогда скажи!!! Что с ними стало всеми?!
Сзади обвалилось грохотом. Повернулся и увидел того самого школьника, что ошивался у кабинета отдела кадров. Школьник спешно побежал, исчезнув с места, шумно топая, суматошно спотыкаясь.
Обернулся обратно, к отцу – чёрный от копоти коридор теперь покрыт сумраком, щепками, дресвой, голубиным помётом и разрушением. Рамка форточки без стекла ударилась об откос – ветер бросил мокрое внутрь.
Сунул руки в карманы, задел торчащие тетради. Они упали, раскрываясь. Из них, зажатые между страниц – посыпались ворохом: мятые в свёрнутую плоскость лотерейные билеты, открытка с изображением астронавта в непроглядном космосе, марки с матричным рисунком парома на пристани, старая банкнота номиналом в 25 и фотоснимок, на котором силуэты двух людей, обнимающихся перед занавесом штор и танцующих. Подбирать не стал.
Спустился вниз.
Вышел, наконец, прочь.
И пока шёл по заваленным тропам между облезлыми корпусами – вокруг плотным паром, душным облаком с земли – поднялся монохромный туман. Он отсвечивал тонкими каплями калёного олова, мягким теплом укрывал и уносил назад далеко куда-то неведомо, захватывая приятно, по-младенчески, истощённый дух. Он проваливал под пышный чернозём влажный, скрипящий вкусным и терпким на зубах, проникал в раны на губах, заполняя собой, удушая.
Оказываюсь в катакомбах между корпусами. Брожу в длинных маслянистых казематных поворотах, шагаю по склонам. По бесконечным Эшеровским. То вверх, то вниз, то в стороны. Не вижу ни одного проёма дверного – лишь стены, стены, стены. Проявляются (чем дальше) следящие повсеместно трипофобно (тем чаще) линзы сферические. В них дёргаются в прожилках больные глаза с нистагмом. А окна-амбразуры (и они здесь) все – в витиеватых изгородях ограждающих, утопленных глубоко, сваренных наглухо. Да и за ними – тьма великого Ничто.
Отсюда выхода нет.
Отсюда нет выхода. Только потом, где-то впереди (как заведут) через узкий лаз (клаустрофобный, помните? как во снах), только после посещения кафельной помывочной комнаты, процедур чугунной ванны. Только после бесед, с чтением надписей у зеркал расфокусированно, или уж отмалчиваний с прямым, а то лучше – демонстративно в сторону. Да с руками, которые некуда девать.
Только такой побег от всех. И от себя, конечно, в первую очередь. Мне это вдруг оказывается знакомо.
Это уже было пройдено не раз.
Просто подзабыл об этом, как обычно, как всегда.
Излечение оказывается реинкарнационным и цикличным. Как всегда.
2
Заманчиво читать чужие дневники. Увидите нароком чей-то дневник – обязательно прочтите.
Даты дневника идут строго по линии. Записи после них, под ними регулярно – сухие, скудные, схематичные. Но порой, примерно раз в месяц, они перемежаются вздутыми абзацами, где гипертрофированные описания банальных вещей подаются с претензией на художественную прозу.
Посеребрённый монохромный туман.
Он был блекл, в меру ярок, в меру тёмен. Он был окаймлён винтажными скруглениями по краям. Так, будто мы с тобой уставились на гаснущий экран устаревшего телевизора в заваленной мебелью гостиной.
Тяжёлые шторы задрапированы.
За окном гас поздний вечер.
Солнце село совсем недавно.
Вокруг лишь шелестел – шёлк тишины.
Вкрадчиво и настойчивей послышался белый шум, что мерно укачивал гаснущее сознание.
Одной из моих ментальных задач с детства являлась доскональная фиксация всеми органами чувств всего происходящего вокруг, с целью той, чтобы вечером отразить это на под сегодняшней датой в письменном виде. Довольно таки положительное занятие, потому как требовало для осуществления значительный ресурс мозговых клеток, а значит: для изысканий излюбленных моим сознанием вещей негативных – мощностного ресурса выделялось меньше. Положительного же, в моём восприятии мира (безусловного от невозможности осознать), соответственно – становилось больше.
Но в «Первом сегодня» этого было недостаточно. В «Первом сегодня» требовалось придумать для себя какую-нибудь ещё более полновесную отвлекающую задачу, чтобы быть в полном гипнотическом трансе, пока несло к конечной точке «b». Чтобы не успеть передумать, не осознать тяжесть и невозможность, не успеть испугаться, спохватиться и не повернуть трусливо назад.
В «Первом сегодня» вышел из точки «a», в которой остались: спящая преподавательница валеологии, мятая жёсткая кровать, устаревший включенный телевизор, овальное зеркало-портал, тусклая ванная и прочий однокомнатный серый быт.
Как и основная: направиться в точку «b», отвлекающая задача сформировалась так же явно и тоталитарно, (будто внушили силой авторитета). Отвлекающей задачей стал арифметический анализ сумм и произведений всех цифр в тех или иных значимых датах, отражённых в дневнике (по памяти); упомянутых воспоминаниями в дневнике; а также значимых дат по сути: рождения, смертей, национальных и профессиональных праздников, сегодняшнего дня. При этом: должна была быть установлена чёткая закономерность всего этого. Общий знаменатель или какая-либо прогрессия, зависимость переменной от переменной – нечто такое.
Проблема: многие даты из дневника в совокупности не выдавали закономерностей, были хаотичными и неинтересными. Манипуляции, жонглирование числами и цифрами – не приводили явных результатов под чертой изысканий. Но тем и лучше – значит надо искать и исследовать глубже, сложнее, более загружать себя.
Пункт «b» приближался неотвратимо за этими размышлениями. Пунктом «b» являлся «Областной психоневрологический диспансер», туда мой путь был предрешён ещё давным-давно, ещё, может, в самом детстве. Только тогда понятия не имело моё сознание, что это заведение называется «Психоневрологический диспансер».
Ещё способом самогипноза, для беспрепятственного проследования-прорыва в диспансер было наивно шифровать литерой «b» точку назначения. Но, чем ближе, что закономерно, тем менее это работало.
Знание конечной точки разбудило подсознание. Оно шугливо уяснило, что происходит. И – включило сигнал тревоги: разворачиваться, идти обратно в безопасное – домой. Домой! Подальше от голубого неба, бездонного, втягивающего в опасное неконтролируемое и хаотичное; от сотни источников жутких шумов неподвластного движения участников улиц; солнечного радиоактивного света, сжигающего кожу и путающее в лихорадку мысли.
Домой! Обратно!
В безопасный уют. В тихий переливчатый еле слышимый гомон соседей за спасительным бетоном стен.
Рука из одной в другую переложила папку, в которой корочки документов, полупустая тетрадь неоконченного дневника, несколько пустых тетрадей про запас (общие и тонкие), пластмассовая шариковая ручка, наточенный карандаш.
Это слабое средство обороны – перекладывать папку. Подсознание ответной мерой дало команду: зажать её локтем и более не трогать.
Руки освободились. Спрятались от весенней стужи в глубокие карманы, оставленные в покое. Ноги же, невидимые пока – спешно, ускоряясь, бежали вперёд, тянули, понимая, что единственно осталось: нестись к пункту назначения, нагнать незримую «границу невозврата».
Чтобы отвлечься, не дать захватить контроль над ногами, шарил глазами по сторонам: высокий бетонный забор, редкие прохожие, редкие бродячие псы и неокрашенная реальность свежего воздуха с ореолом солнца. Необходимо также было удостовериться, что поход реален и реально само моё тело в этом походе – зафиксировал текстуру асфальтного ландшафта, свои туфли, брюки, полы пальто.
Понесло трупным запахом и запахом металла свежей крови.
Меня на миг погрузило в кошмар: пальто было порвано, грязно и – в складках; брюки – в налипшей глине; туфли обезображены и асфальта вроде как нет – отдельные куски щебня слеплены битумом, разбросанные хаотично, здания-корпуса – разрушены, заброшены.
Наваждение прошло: всё стало как прежде, в твёрдой угловатой реальности, отстроенное, с иголочки в стежках ровных швов. Пахнуло свежестью талого снега и жизнью.
Подсознание воспользовалось заминкой от кошмара – принялось устанавливать диктаторски и всепроникающе свою волю, захватило, набросило мягкие сковывающие ремни. Оно, думая, что сдался – обращалось нравоучительно, полное в своей правоте, уверенное, что теперь кончено, по-взрослому: «Назад».
Кстати.
Вопреки самоутверждению и утверждению вообще, что выдающиеся природные данные (высокий рост, широта плеч, волевой подбородок, широкие ладони, массивные мышцы) придают уверенности априори – в моём случае – оказалось диким враньём. Являясь обладателем вышеописанных выдающихся природных данных – себя ощущал: с метр ростом, с тлеющими мышцами, что неспособны поднять легчайших весов и свисают с хрупких костей; что лицо – одутловато-женское, а ладони узкие лапки неврастеника и постоянно в поту.
Некстати – нелепым утешением, а или подбадриванием –умозаключение: вооружённый до зубов солдат ощущает себя полностью беззащитным на поле боя, хотя это вроде не так – он ведь лично вооружён.
Подсознание не пошло на уловку растраты ресурса: наспех сколоченные рассудочные размышления отвлекли всего лишь на несколько секунд от прущего вперёд крейсером сознания.
Подсознание скороговоркой прокричало, будто декламируя стихи:
– Необратимость, мой дорогой! Прочувствуй это слово! И какое ужаснейшее событие оно знаменует! Идти в бездну – необратимость! Совершать эту тупую глупость, чувствуя, как внутри противится этому (не один ты, но многие Мы), думать, что цель оправдает этот болезненный поход – необратимость! Тяжело было выйти из безопасного?! Да! А и будет ещё тяжелее обращаться к тем, кому всё равно! Тяжело будет тратить их время на себя! На такое жалкое и… при этом – не предлагая ничего взамен! Стыдно?! Тяжело будет понимать: неравноценный бартер не принесёт должного результата! Вернись! Оставь! Отставь эту необратимость!
Сознание покояще фиксировало мне, ободряя, чтобы мне же потом послушно записать под датой:
«Этот смелый закрыл глаза. Он ощутил, как шуршали одежды его. Как острый в камнях асфальт пружинил под подошвами обуви. У разбитых, оголённых тонкой редкой сеткой, бордюрных камней – гниёт тушка голубя. В голове у него фраза: «Опять утро». Этим утром пахло мёртвыми птицами, а бордюры, словно расколотые клыки – фрагментарно осыпались».
Фиксировал сам, чтобы через мгновение забыть:
«Панический ужас скатывающегося вниз существа-труса с высокой искусственной горы. Невозможность остановиться, восстановить дыхание. Дыхания вообще – нет. Лёгкие не могут наполниться воздухом, там внутри – только горячее пламя и твёрдый каучук. В голове гремела сирена катастрофы, укрывающая собой зримое, притупляющая: взор пьян, туманен, тактильные ощущения на нуле, прочие звуки поглотило. И вы ниже и ниже, ускоряясь и далее невозможно остановиться. Только запоздалое желание вернуться назад, отменить последнее действие, сделать вид, что ничего не было, лишь блекло промаячило неисполненным действом в несуществующем неосуществлённом будущем. Можно повернуть назад? Это легко и всё будет позади, не случится ненужного, нежеланного. Да только это теперь необратимо. Не остановиться никак».
Потому что хватило наконец решимости обмануть себя, внушить монополией – идти до конца вперёд, туда, где должны были помочь – ибо выхода нет другого, кроме как окончательно сойти с ума или обозначить вектор (художественный, каллиграфический, верный) избавления и следовать ему.
Граница невозврата отодвигалась вперёд: столько шагов, сколько шагов навстречу делал ты. Догоняем (не ты – Мы).
3
Вы смотрите из моей головы в прошлое. А прошлое, как известно вам – безбожно нам врёт.
Терриконы, искусственные нагромождения, не такие величественные издали, у своих подножий казались неестественно высокими. Пологие склоны в растаявшей каше, с оголёнными рябыми участками красно-коричневой породы.
Рваные жидкие облака тащило сильным порывистым ветром. Они, ярко молочные, неслись быстро, волоком, под грубо-тяжёлым тёмно-хмурым небом. Вечерело, холодало и хотелось обратно в тепло.
Цепочки наших с Большим братом следов по рыхлому в саже насту тянулись от затерянной вдали кособокой остановки и короткого моста. За мостом индустриально торчали чёрные сооружения-лифты шахт.
Мы брели с Большим братом по сугробам, ломая сухую высокую траву, прямо к ложбине между двумя терриконами, гигантской букве «М». В ложбине – утоптанная тропа, чтобы подняться наверх до середины, а оттуда уже, по склону каждого из терриконов взобраться на вершины.
Снизу казалось, что подниматься придётся долго и тяжело, но на округлую вершину мы взошли очень быстро, в один заход. Открылся панорамный вид на низкие пятиэтажные дома – жёлтый кирпич, радиовышку – структурированную ферму, хозяйственные постройки – землянки, лабиринт гаражей, пустынную дорогу от домов в сторону шахт, полосу железнодорожных путей также – в сторону шахт. Детали макета. Будто далеко, но и рядом совсем.
Ветер наверху злее, порывы сильнее, казалось, нас с Большим братом швырнёт вниз. Представлял, как падаем по пологому склону, не в силах остановиться и колени от таких мыслей подкашивались.
Большой брат сел, достал папиросу и прикурил. Затем протянул пачку. На мой отрицательный жест спрятал обратно в карман.
Уселся рядом с ним, чтобы не подумал, что струсил, хотя на самом деле струсил – дым мать учует. Впрочем, садиться так рядом не стоило – всё равно одежда пропитается запахом. Большой брат задумчиво смотрел вдаль, изображая из себя что-то взрослое, делал глубокие затяжки – знакомое привычное дело. Не то, что тебе. Верх его пальто расстёгнут, оттуда торчал, извиваясь, красный галстук, декоративные погоны на больших пуговицах топорщились, шапка сползла на затылок.
Мне завидно: у меня ещё не было галстука, хотелось такое же пальто, так же вот сидеть и по-мужски курить и смотреть вдаль. Не обращать внимания на колкий дурацкий ветер, затёкшие ноги и мысли о неоправданном ожидании от «путешествия». Всё должно было быть гораздо помпезнее и возвышенней.
– Домой поедем? Не успеем дотемна то.
– На рештаке поедем, не бузи, – отмахнулся Большой брат, кинув окурок в незримое вниз.
– Холодно…
– А чё дома делать? Батя вчера насоображал, мать стирает опять, небось, или пол моет, поедом мне мозг выносит… Бухает он, а прилетает мне. Дура.
Это звучало как-то кощунственно и неправильно. Хотелось возразить, сказать нечто, уточнить, спросить, как это так можно о родителях такое говорить, но сила авторитета не давала мне раскрыть рта. Лишь молча полувосхищаться, полунегодовать от неоправданной смелости к таким крамольным речам.
Ещё хотелось вставить реплику (очень переполняло) про то, что «мой папа вчера фотоаппарат купил». Но опять же: сила авторитета давила и незримо давала понять, что моя реплика это что-то неуместное, к тому же – явно выдающее «шкурную» причину смыться побыстрее домой.
Продолжил хитрить:
– Во дворе посидим, может кто гуляет, футбол погоняем.
– Да не… Пошли на второй залезем.
Мы поднялись на соседнюю вершину: такую же плешивую, с массой утрамбованных следов. Единственное отличие – на этой вершине лежал большой валун, исписанный краской, испещрённый именами, датами, оскорблениями и сердечками.
Большой брат снова закурил, усевшись на исписанный валун:
– Батя говорит, что тут провалиться можно. Порода горит внутри – провалишься и сгоришь.
И правда, на этом втором терриконе, были видны сбоку, словно оспины, рябые провалы.
Большой брат швырнул недокуренное в сторону щелчком, неестественно весело сказал:
– Чё, скатимся?
По склону террикона, в стороне, куда улетел окурок – в породе – естественный желоб, будто русло реки. Было видно, что тут уже, как с гигантской горки, скатывались неоднократно.
– А если куртка порвётся?
– Зассал? Щегол. Сюда зыпай, как делается…
Брат встал с валуна, застегнулся, сел в желоб, лихо откинулся на спину и стремительно полетел вниз, словно маленький ребёнок.
Чтобы не отставать и не успеть испугаться – сел вслед и, также – полетел вниз по ледяному. Меня несло быстрее, ужасно плохо становилось от осознания сделанной громадной непоправимой ошибки. Завопило звериным тупое желание остановиться, вернуться назад и передумать.
Поздно вернуться, но не поздно остановиться же!
Мои подошвы, пытаясь затормозить бешеное скатывание, ударили по поверхности. Меня перебросило через голову: теперь это стало не полётом-скольжением на бешеной скорости вниз, теперь это стало безостановочным сальто через голову на бешеной скорости с вращением вокруг своей оси, дальнейшим вылетом из более-менее безопасной траектории желоба и последующими ударами спиной о мёрзлую породу крутого склона террикона.
Вплоть до самого приземления – ужас мой ещё больший уверял: конец! Смерть! Перелом! Треснет шея, или напорюсь на камень острый, или провалюсь в одну из «оспин» и сгорю внутри. Мотало до тошноты с каждым кувырком. Небо торчало то внизу, то вверху, то где-то сбоку. Подножие мелькало нестерпимо далеко, и то – когда удавалось подметить его в карусели падения.
Наконец.
Тело ударилось о мягкую соломенную сухую подушку камыша. Встав, сбил налипший толстыми бусами по куртке снег, поискал, но не нашёл варежек, поправил, врезавшуюся шнурком в подбородок, шапку. В ботинках – снег, штаны – истёрты и также – в налипшем снеге.
Большой брат, примирительно улыбнулся и махнул – пошли; показав в сторону.
К нам бежали чёрными пятнами, высоко подпрыгивая, проваливаясь – бродячие псы. Дюжина облезлых разношёрстных дворняг бежала молча, целенаправленно. Похолодело внутри, упало вниз, инстинктивно напружинились спазмом мышцы – нестись прочь. Но обомлел ступором, в горле – провал. Большой брат врезал по голове, отлетела набок шапка:
– Чё встал, пошли. Не боись – не укусят. Только не беги и всё. Спокойно иди себе.
Поправил шапку, медленно пошёл, отвернувшись, потеряв из виду стаю, будто и нет проблемы. Большой брат побрёл следом.
Трусливо оборачивался всё чаще.
Собаки бежали быстрее, дистанция уменьшалась. Услышал куцый коверканный ветром лай. Ускорил шаг, утопая в рыхлом, спеша к остановке, одиноко торчащей, у дороги.
Собаки ближе и ближе.
Одна уже рядом, Большой брат поднял камень нарочито, глядя на неё с бешенством.
Прочие – теперь тоже рядом.
Они окружили нас, они озлобленно рычали громким и угрожающим, оббегая, напрыгивая, кусая в воздухе. Перехватило дыхание, заныло в кишках.
Большой брат кинул камень в одну, резким замахом пнул другую, взял с земли корявую ветку, размашисто стал наносить удары по собакам, что разом вдруг напрыгнули на него, цепляя кривыми большими зубами, разрывая ткань его пальто, мешая аляповато тёмно-красным.
…ибо воскрешаете его вы – безбожные лгуны.
4
Ставит ли фраза: «Такие как мы» – выше прочих (даже если фраза звучит: «Такие как мы – это слабохарактерные личности без стержня – мы лишние»)?
Ответ знатоков: «Да, но что в этом такого?».
Подсознание умолкло, отвлекаемое, припорошенное, раздумчивое прошлым и сопутствующей этим виной. У меня снова чувство необъяснимой решительности, которое появилось утром «Первого сегодня», которое подвигло утром «Первого сегодня» собраться и без раздумий выйти и просто идти к моей точке назначения «b».
Цель утром, впервые за долгое время застоя и апатии (тысячи лет), проявилась истинным сиянием. Алгоритм движения к цели – линеен и лёгок в исполнении. В «Первом сегодня» ненужное отступило; полновесное знание, что «так надо (идти) и так будет (придёшь)» полноправно мной завладело и управляло отныне – на подходе к диспансеру.
Сугробы в рытвинах мокрой грязи таяли, застывая в волнообразных формах на иссохшем под ним газоне. Галдело вороньё на сухих средневековых деревьях. Большие ржавые ворота фронтального въезда диспансера открыты нараспашку. Будка охранника как брошенный ребёнок. Подъездная дорога до приёмного покоя: вся в трещинах, бровках, ледяных наростах. Выступающий тамбур с охраной из барельефа, скульптур известняковых львов с выпученными базедовыми глазами. Открыл с трудом (грандиозным, вес её под тонну) входную дверь. Миновал оббитый спотыкающимися порог.
Внутри главного корпуса, у приёмного покоя – слепленные в однородную массу люди.
Много людей.
Пахло прелыми одеждами, сутолокой. Слышался гомон, переговоры, перекрикивания фоном шумной звуковой дорожки массовок кино. У полукруга кассы теснились. У кабинетов принимающих врачей – теснились. На банкетках, на широких подоконниках, у пожухлых цветов в дешёвых кашпо – теснились.
Много людей.
Слишком много людей.
Назад!
Множество людей часто образуют неуправляемую толпу.
Пути назад нет!
Множество людей иногда образуют управляемую очередь.
Домой! Обратно!
Множество людей, так или иначе, мешают друг другу внутри.
Вперёд.
У открытого кабинета, в котором врач склонился над коричневым, с блеском отсвета столом теснилась разношерстная в мрачных одеждах Толпа. Она топтала истёртый в гвоздях и сабельных полосах линолеум. Тёрла толстую многослойную масляную краску на стенах, колупала её.
Жирных, тусклых бежевым стенах.
Вперёд.
Толпа смотрела в потолок, побеленный наспех, вдыхала шумно. Пересчитывала пыльные лаконичные плафоны. Перечитывала информационные плакаты коровьими взорами. Спрашивала возбуждённо: «Кто последний?». Утверждала нагло, что тут занимали. Говорила, всем и каждому, что им, каждому – только вызнать и – только расписаться. Утверждала, что будет одна за другим и будет блюсти эту очередность, но…
Из кассы кричали: «Вы оплатили?». В кассу кричали: «Вы сдачу дадите?». И ругались, потно дыша, отравляя воздух гнильём ртов, смоченными прелыми в сырости некрасивыми одеждами бесформенными на рыхлых жадных зависимых телах.
Вперёд.
Врачи проходили мимо молча, скорей, как на вызовы, осунувшиеся флегматичные. Мимо проходили медсёстры и санитары в исстиранных халатах, встревоженные и меланхоличные. Уборщицы проходили мимо, обвинительно холерично готовые к окрикам. Ипохондричные реципиенты-пациенты. И ни одного сангвиника. Так ведь совершенно нельзя устраивать собственную вселенную.
Несло хлоркой.
Тахикардией заходился корень языка.
Панорамы занавешены некрасивым, естественным – решётки от подоконников и к верхним откосам. В коридоре – пологий длинный спуск для каталок. И на спуске этом – теснились.
Дальше вперёд. Быстрым – вперёд. Со страхом, с вымирающим желанием вырваться, ослеплённый и загнанный, не смевший подумать оглянуться лишь и идти обратно тем же путём, что и пришёл.
Но чем дальше – тем меньше было людей. Больше специализированных кабинетов. Функциональных. И стало спокойнее. И утвердилась вероятность, что в конце меня ждал особенный пустой, до которого никто не успел добраться, до которого нет никому дела.
Что там собирались излечить.
Там же:
Докопаться до истины.
Выписать лекарства.
Провести терапию.
Назначить покой.
Исповедать.
Освобождённого, осужденного самой природой, себя – отпустить.
Так что.
Дело решённое: надо было продолжать бежать.
Дальше по коридору.
Несколько кабинетов один за другим через одинаковые расстояния. Перед первым скамейка – на ней закованный в жёваную шлейку мужчина лет сорока. Он уселся престарелой маме на колени детёнышем. Мать гладила его по спине машинально, успокаивая. На меня – задумчивый парень у обналичника. На меня – дородная в цветных одеждах старуха. Поодаль мающийся подросток. В их глазах обозначалась претензия и вопрос: «На приём? К нам в очередь? К нам, в стаю?».
У стены (переливчатой лоском нормали) стоял маленький, с метр ростом старик. Его лицо – порченый в морщинах фрукт. Неправильные пропорции. Весьма неправильные. Он уставился настороженно, будто ожидая войны.
Встать бы у стены, да привалиться затылком к ней замораживающе завораживающей. Задумчиво прищуриться и постоять так, ощущая – как пусто становится, как спокойно становится и тихо.
Но останавливаться было нельзя. Нельзя, теперь, после этих взглядов.
Дальше по коридору!
Пока паническая атака не заставила дёргать ручки любых дверей без разбора.
Кабинет – заперт.
Кабинет – закрыт.
Уборная – заперта.
Уборщицкая каморка метр на метр – в ней одинокая швабра.
Далее – кабинет – закрыт.
Следующий – кабинет – опечатан.
Большой зал – открыт, но абсолютно пуст.
Прошли посмеивающиеся, хохочущие студенты.
Нельзя останавливаться.
Лестничная клетка, под прогоном-балкой – скучающая дежурная медсестра с раскрытым перед ней журналом.
Кабинеты последние. Административные.
Движение болтающихся ручек вниз. Закрыт был один, второй, предпоследний. В коридоре пусто. Совсем темно. Это плохо, это очень плохо… Выбора не осталось совсем.
Последний кабинет.
Движение болтающейся ручки вниз и – дверь открылась.
5
Старина? Как ты? До сих пор ошиваешься калекой в прошлом?
Дверь открылась со странным вздохом сквозняка.
– Старина? Ты как-то неестественно поверхностно обледенел, – папа навёл на меня объектив фотоаппарата и щёлкнул затвором.
– Ты почему такой мокрый? Совсем что ли? – мама встряхнула меня, посыпалось на пол каплями, – иди, мойся, переодевайся и есть садись! Где шлялся опять? Куртку порвал…
Папа подмигнул и сбежал в комнату.
Позже, сидя на кухне – водил вилкой в тарелке. Жуткая усталость и апатия навалились, тянуло спать. Пошёл в спальню, чтобы не уснуть за столом. В гостиной увидел: папа поставил фотоаппарат на штатив, быстро отбежал, поцеловал, глядя на объектив, маму, что сидела за высоким трельяжем и красилась.
Ослепила вспышка.
6
Надпись прямоугольным трафаретом казённой краской по зелёной табличке: «Отдел кадров».
Дверь открылась. Очень горячо стало. Горячо и душно. Это мешало говорить. В горле сухо и мысли не могли чётко сформироваться. Мне послышался голос женщины из-за деревянной стойки, вмурованной в стену, выступающей неким оборонительным препятствием для незваных посетителей:
– Документы принесли? Давайте сюда.
Женщина лет пятидесяти, в синем костюме, с пышными волосами вынырнула из-за стойки, протянула короткую руку. Она нетерпеливо выхватила папку, открыла её и принялась вынимать содержимые в ней документы.
– Вы откуда к нам? По трудовой бирже или объявлению?
– Да, – ответил хрипло, с каким-то противным для себя придыханием.
Обстановка вокруг, слышимый шум непрекращающихся переговоров из глубины кадрового кабинета (там, за спиной женщины в синем, перегородками-стенками – было ещё помещение) не представляли возможности сосредоточиться, дать себе указания о должной моменту линии поведения и характере себя как героя ситуации.
– Так-так, – из папки вытащили тетради и отдали мне.
Взял их и положил себе во внутренний карман, запахиваясь.
– Снимайте-снимайте, пока… Жарко у нас. Присаживайтесь, проходите. Сейчас быстро оформлю.
Женщина открыла часть верхней поверхности стойки, словно шлагбаум, впуская. Уселся на чёрный убогий стул казённый и принялся ждать разрешения возникшего акта.
В глубине кабинета говор стих до громкой тишины. Женщина села на своё место, поискала в секретере среди бланков – нужный. Нашла, принялась его заполнять. Бюрократический скрежет врезался в память: звук шариковой ручки по бланку, еле уловимая возня за перегородкой.
Всё для них шло будто по плану. Администрация работала системно, как нормально функционирующий организм, невзирая на случайную перемену-паразита в виде возникшего ошибкой меня.
Прикрыл глаза, охватила негоподобная дремота: ведь сделано, чёрт возьми! Ведь организмом был пройден этап этот, хорошее достижение свершилось. Большой и важный, серьёзный труд, большое и важное серьёзное путешествие от «a» до «b» завершено, пусть и не так, как представлялось: мой статус «пациент» негаданно сменился статусом: «работник диспансера».
Но так (провидение!), было лучше! Так ведь легче (будет) добиться нужного. В стане чужих стать своим.
Глаза наливались тяжёлым. Приятная слабость с усталостью давила на плечи, на седьмой шейный позвонок. Подсознание закрылось, бросилось вниз, в нугу мимолётного успокоения, отставило в сторону реальность, отмахнулось от неё надоедливо, оградилось бессловесной музыкой сопровождения антиреализма.
Оно проиграло.
Звонко рассмеялся внутри младенческим.
Пусть только эта женщина пишет и пишет, не останавливаясь, продолжает писать. За это время можно прилично отдохнуть…
Глаза открылись на непродолжительный миг: во сне дёрнуло, дух захватило от неминуемого воображаемого падения. Веки обрели лёгкость, в желудке ёкнуло.
Монохромный туман.
Передо мной – обветшалая деревянная стойка. Пустой, с рваным дерматиновым покрытием чёрный убогий стул. Замусоренный пол в крошеве стекла. Стены с ободранной штукатуркой, с облезлым плакатом. С потолка – хлопья извести на нитях паутины. Окно выбито, деревянные рамы заскорузлые, с останками из битого бетонного широкого подоконника. В проёме двери, в пыльном грязном коридоре – фантастический силуэт школьника в униформе лет десяти, что удивлённо застыл, не шевелясь.
Туман рассеялся.
Веки открылись от участливого и насмешливого комментария женщины в синем:
– Эй, уснул что ли? Говорю, сутки через сутки. Завтра приходи. С утра смена до вечера, потом на дежурство ночное, хорошо? Пока можешь ознакомиться, походить. Вот тут подпиши. Зарплату задерживали, но теперь с новым главврачом вроде как лучше стало финансирование. Даже ремонт будут делать. Утром напишу, сходишь к Татьяне, получишь у неё что надо. Понял?
– Да, спасибо. А мне как, одному дежурить?
– Нет, ты что, одному… С санитаром, с кем по графику выпадешь. Чай будешь? Обед как вроде, – женщина обернулась на висящие за ней круглые часы.
– Нет, спасибо.
– Ну, до завтра. Завтра здесь в девять как штык.
7
Быль на то и быль, чтобы использовать внутри себя такие слова, как: «было», «был», «стало», «стал».
Психоневрологический диспансер – это два больших корпуса и здание склада, совмещённое с гаражом на огромной огороженной территории. Корпуса двухэтажные, Н-образной формы.
Главный корпус, в котором – администрация, кабинеты принимающих врачей, касса, аптека, приёмный покой, лекционные залы. И крыльями в стороны – стационарные отделения. Отделения для буйных больных и тихих больных, принудительных больных и добровольных больных.
Второй – хозяйственный корпус, в котором – заведующие складским балансом, актовый зал, кухни, прачечные.
Независимо от назначения, в каждом корпусе окна первого, а местами и второго этажа (без ручек на форточках) – закрыты решётками-ставнями, на которых навешаны изнутри замочки, чтобы при пожаре можно их было отпереть.
В здании главного корпуса на втором этаже собирались делать ремонт. Часть крыши и перекрытий износились, всех больных перевели на первый этаж, распределив их по отделениям внутривидовой мешаниной.
Между корпусами, ближе к чёрным выходам, – прогулочные дворики. Они обнесены высокими кирпичными стенами, побеленными и обтёсанными. Внутри двориков в центре обязательным атрибутом – толстое дерево (тополя и липы), а по периметру – низкие скупые скамейки без спинок и разбитые квадратами плиток дорожки. Вход в эти дворики: готическая калитка из толстых прутьев с шипами.
Здание гаража низкое, на искусственном пригорке (чтобы не топило). Ворота цвета хаки.
Огромная территория диспансера на две трети заросла сорняком, оградилась уродливым массивным забором из железобетонных панелей, в котором было несколько пробитых проходов (для удобства перемещений жителей окружающих домов). От проходов вели тонкие полосы тропинок утоптанной глины к закрытым «островкам» между деревьями и кустарниками, в которых лежали груды мусора: бутылки, бычки, пакеты, упаковки, банки, зола. На территории проходила толстыми трубами теплотрасса, осыпающаяся и ржавая. На территории гуляли бродячие собаки, группы подростков, проходили бегло прохожие, бомжи искали тару и спрашивали мелочь или «допить-докурить».
На территории диспансера пахло сырым тряпьём и пустынным настоящим.
8
…вон, например, Соран Эфесский дико рекомендует лечение препаратами лития.
– Можно сегодня?
Женщина-кадровик в синем, оторвавшись от кружки с чаем вскинулась непонимающе:
– Чего?
– Выйти на дежурство.
– Нет, сегодня нельзя. Завтра утром приходи, – нежно проговорила и тут же гаркнула в сторону, – Таня! В магазин сходи, когда сказала!
Домой не хотелось. Это ведь самое трудное в путешествии – возвращаться назад. Для маскировки от самого себя можно было бы пойти другим маршрутом. Но суть не в этом. Суть в том, что утром «Первого завтра», существовала высокая вероятность не покинуть своё убежище так, как это удалось сегодня. Многолетняя нерешительность вновь кандалами скуёт самообманывающее и самообманывающееся сознание. И эта решительность, сошедшая божественным откровением и зовом в «Первом сегодня», этот миг просветления – насмарку. Будто был один шанс, и завтра он будет бездарно недостижим.
«Первого сегодня» хватило сил, ухищрений, сообразительности вырваться и убежать. В «Первом завтра» – вряд ли. Сумрачное утро «Первого завтра» так просто осуществить героический побег-прорыв не даст. Оно укроет одеялом, оно прижмёт к плоскости кровати, оно покажет гадость внешнего мира в зажатый тюлем проём окна, оно будет настаивать никуда не идти, а также – бояться прочего, бояться прочих всех, бояться покинуть безопасное и зачать круговорот хаоса энтропии своим побегом там – в большом и бескрайнем, под гадливо открытым сводом.
Западня.
9
(патетично, высокопарно, с чувством) «Как часто вы путали до невозможности, до упрямого отрицания твёрдую реальность с пластичным обманчивым миром снов? Как часто вожделели вы их дремотное наваждение, обращённые во влажный пепел воспоминания и явные эмоциональные галлюцинации до оргазменного забытья?».
Как часто в произведениях вы слышите этот побитый философский опус? Осмотритесь в прошлом.
– Старина, просыпайся. Просыпайся, старина, – папа разбудил весенним утром. В хорошем, но знобливом, если вылезти из-под тёплого пышного одеяла.
Папа в праздничном. Он выглядел гладко, молодо, причёсано и культурно, пах сочно вызывающе одеколоном.
– Восьмое марта, микромужик, пошли за цветами. Пока с утра все букеты не смели. И пока маман спит.
Мы шли по сонному городу. Тёплое розовое с востока вдоль линии горизонта. Под ногами хрустел лёд замёрзших луж. Улицы ещё пусты. Цветочные павильоны только-только открывали свои двери. Девушки-флористы зазывали нас войти. Мы купили большой букет тюльпанов, они пахли шикарно, до щекотки. В дополнение папа прикупил плюшевого медведя почти с меня ростом – метр с лишним. Мне непременно хотелось тащить этого медведя самому, устроил детскую истерику, но папа предложил компромисс: усадил меня на плечи, а уже на моих плечах – валящийся в разные стороны (оттого смешно было) медведь. Так мы пришли домой. Папа поддакивал моему ликованию относительно того, что: вот мама то удивится, а? Правда? Проснётся, а тут мы с таким подарком?
Мама и вправду – была очень рада. Она по-настоящему улыбалась, папа улыбался, мы улыбались вместе. Мы готовили на кухне, мы танцевали под музыку. Катушки бобин вращались гипнотически, плёнка отражала радугу, выскальзывая из-под бархатных роликов. Мы танцевали и танцевали. Цветы в вазе – наполняли ароматом комнаты. Вечером к нам пришли гости. Много гостей – они выпивали и танцующих стало больше. Демонстрировал им как умею стоять на голове, носиться сверхзвуком, но меня не замечали должным образом. Тогда пришлось встать на диван, прыгать выше и выше, вздевать руки вверх, хлопать в ладоши. Наконец, гости наградили вниманием. Видел своё отражение на экране большого телевизора. Волосы взлохмачены.
В гостиной стало громче и стало сумрачней на улице.
Гости пили из больших фужеров, ели, смеялись, рассказывали друг другу неясно неразличимо за общим гомоном.
Ярко озаряла всё вспышка фотоаппарата.
Гости, большие и взрослые становились гримасничали, брали меня на плечи, вздевали бокалы вверх, отшучивая на щурящего один глаз папу, который фотографировал их, щёлкая затвором.
Среди череды вспышек мною было замечено, что один из гостей – высокий рябой лицом человек – смотрел на маму пристально, вызывая её взглядом. Мама не замечала его, но среди веселья на неё вдруг кто-то пролил вино. Мама встрепенулась, ощутил её настоящую эмоцию гнева (её кроме меня не замечал никто никогда), которая резко сменилась благожелательной сдержанностью – которую уже видят все. Она продолжала оттирать пятно, салфеткой подол платья, резко подняла глаза, осматриваясь – не пялится ли кто дольше, чем нужно. И вот тут-то она заметила взгляд рябого человека и, вижу такое впервые – стыдливо покраснела.
Гости разошлись глубокой ночью. Царил послепраздничный бардак. Среди конфетти на полу, в люминесцентной темноте, мама с папой медленно вальсировали, обнявшись под тянучую ласковую музыку на незнакомом мне языке.
На годы в моей памяти сохранился образ приятного: две танцующие фигуры, слившиеся в одну, в уютном театре теней под ласковую-ласковую музыку и тихий усыпля