Кружево дорог бесплатное чтение

Иллюстратор Александр Будник

ISBN 978-5-0056-9711-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие

«Ну что ты мне сказки рассказываешь?!» Сказки: настолько закрепилось в сознании это слово, как нечто несерьезное, развлекательное, для детей. А то и вообще, лживое, как в этой громкой фразе. Есть, конечно, и отголосок ценности, когда о чем-то воистину прекрасном говорят «сказочно». А ведь первоначально это сочетание букв имело совсем другой смысл. Означало сказанное или писанное слово, имеющее силу документа. Какая уж там причина была такого кардинального изменения понятий не знаю, но это и не суть. Гораздо важнее другое.

Когда я первый раз столкнулся с использования сказки как инструмента психологической терапии, услышал такое идею: психика легче воспринимает рассуждения даже о серьезных вещах в виде эдакой волшебной истории. Не отторгает в непроизвольной защитной реакции даже болезненное. Ну, или меньше отторгает.

У меня сразу же протянулись ниточки к моему личному восприятию. Я долгое время уже предпочитаю всем жанрам именно фэнтэзи. Суть – та же сказка, разве что с более развернутым сюжетом, по сравнению с детскими вариациями. И в этом направлении литературы выбираю именно тех авторов, которые в такой форме делятся своими размышлениями о реальном мире, о роли человека в нем, о вполне читаемых в этих строках настоящих чувствах, сомнениях героев, их внутренних метаниях в поисках важных смыслов. Их пути, в результате которого они познают, преодолевают, меняются. И я поймал себя на мысли, что очень многое извлекаю для себя из этого чтива.

А с серьезной литературой намного сложнее. И значительно меньше откликов глубоко внутри. Тех самых, которые как отдаленный звук, эхо такого, что давно ждешь, и чуть заслышав, подскакиваешь всей сутью, погружаясь вниманием в окружающее пространство. Показалось? Нет, вот оно, настоящее, живое. Ведет блуждание размышлений к ключевым точкам осознания. И не важно, что на обложке дракон или чудо-юдо какое, а не имя известного ученого.

В этих рассуждениях я ни в коей мере не принижаю значения научных трудов. Больше говорю о личном восприятии информации. Ну а раз такой инструмент, как сказко-терапия в психологии появился, то в этом я не один. И он работает. Ведь если рассудить даже так, на обывательском уровне: история сказочная, как следствие, разум ослабляет свою логическую хватку, перестает проталкивать информацию через сито критического мышления, отпуская тотальный контроль. А существам, плавающим в глубине океана нашего бессознательного без разницы, звучит в тексте диагноз депрессия или, как вариант, возник такой герой, как царевна Несмеяна. Они поднимаются на поверхность услышав влекущие вибрации сути, откликаются на родственный зов. А если соединить эту легкость подачи, дабы дать этим существам объявиться, а затем подключить логику размышлений? Думаю, вместе всегда сильнее.

Истории героев в рассказах, собранных в данной книге, рождаются из вопросов, задаваемых себе и из запросов других людей, кто так же доверяет поиск ответа идущему путем аллегорий и метафор. Все на этом пути выстраивается в духе идеи мономифа, со всеми положенными стадиями путешествия. Ведь не может жёлудь сразу стать могучим деревом. Не упав в благодатную почву, не пройдя стадии только проклюнувшегося ростка, постепенно крепнувшего поглощаемой памятью своих предков, ставших частью земли, насытивших силой ее сок. И итогом путешествия всегда становится обретение: знания, силы, новой жизни.

Можно ли отнестись к этим сказочным на вид историям, с точки зрения того, первоначального смысла слова «сказка»? Я думаю да. Доказать обратное не так просто. Все-таки речь идет не о внешнем мире, а путешествиях в чертогах разума и чувств человека, о погружении в глубины бессознательного. И кто, положа руку на сердце с уверенностью готов сказать, что там этого нет? Вот пусть и будет. И пусть пути этих героев принесут и вам толику вспыхнувших эмоций, яркости озарений и чистой радости чтения.

Крылья

Он жадно смотрел в разрыв сплетения древесных крон, открывающий яркую синь небес. Из влажного плотного сумрака зарослей она выглядела, как нечто нереальное: притягивала взгляд, но не откликалась ощущением возможности дотянуться, попасть туда. Как и красочные существа, мелькавшие в этой вышине, движение которых завораживало своей гармоничностью.

Не так, конечно, это звучало в голове Неро. Он просто смотрел и не мог оторваться, с щемящим желанием чего-то… Чего – подобрать слов Неро не мог или не осмеливался.

Наконец, вздохнув, он побрёл дальше. Его закованное в массивные роговые пластины тело проламывало подлесок, огибая лишь большие стволы. Четыре крепкие когтистые лапы хватко переступали по заваленной опавшими листьями земле, позади лениво шевелился мощный хвост. На спине Неро неудобным грузом покачивались большие кожистые наросты. Края их, волочась по бокам, цеплялись за всё и пачкались в жирной грязи. Протискиваясь между двумя особо коряжистыми деревьями, Неро досадливо на них покосился. «У-у, зараза! Одни проблемы от вас. И зачем я с вами родился?» – с раздражением подумал он.

В такие моменты из глубоких пещер его памяти поднимались едкой жижей воспоминания: из самых нижних, казалось бы, уже давно заброшенных и забытых расщелин. Искрятся на солнце нежные перепонки, ловят чутко красоту мира, робко постигая его, знакомясь. Ищут в интуитивном стремлении его ласку и отзывчивость. Солнечные лучи, проходя через их тонкую прозрачность, высвечивают неповторимую структуру, очерченную паутиной токов жизненной влаги.

Жесткий удар бросает на землю, комкая изящность, вбивая в грязь и прелую листву. Красота скручена вспышкой боли. Гармония окружающего грубо смята и размазана, стерта, как нестойкий мираж, жалкая выдумка.

– Опять этот слизняк свою нежнятину развесил! Где твоя мощь?! Что за отвратительные обтянутые кожей прутики?! Какая от них польза?! Ты же слабак! – сгрудились вокруг огромные силуэты, заслоняя свет бугристыми защитными пластинами и роговыми наростами. – Ты нас позоришь своей принадлежностью к народу вахва! Соберись, ты должен стать как мы или тебе не место рядом с нами! Перестань распускать это уродство! Пока мы его тебе совсем не вырвали!

Такая хрупкая никчемность – крылья. Такие бесполезные и мешающие в темных дебрях Сурового Леса, где в цене грубая сила, непробиваемый панцирь и в порядке вещей втаптывать в землю слабого. Здесь нельзя быть другим, просто опасно. Закуй свое тело в тяжесть брони, ощетинься когтями, рогами и жвалами: единственный путь как-то жить среди прочих, даже не будучи самым мощным. Это спасает – быть как все. Не распускать крылья, забыть о них. Тащить их, словно бесполезный, мешающий в жизни груз. Считать себя ущербным и завидовать тем, кто лишен этой обузы.

Скорчившийся от боли Неро чувствовал, как унижение скользкими цепенящими щупальцами проникает внутрь, принуждая всё то, что так доверчиво и чутко тянулось к миру, скрючиться и отгородиться от внезапно встреченной жестокости. Презрение словно обволакивало едкой оболочкой, ставя перед выбором: совсем размякнуть, раствориться и в конце концов пойти на удобрение окружающей растительности, или обрасти крепким панцирем, ороговеть телом и душой.

Он оброс: не сразу, постепенно. Вместе с тем, как броня его крепла, на него все меньше нападали просто так, из-за инаковости. Конечно же свою роль сыграли и попутно выросшие когти и зубы. Неро и впрямь стал забывать, зачем это нечто у него на спине. Лишь осталось досадное неудобство: в зарослях мешает, за всё цепляется. А силу как с этим проявлять, как соперника крушить, если он при любом удобном случае хватает за уязвимую обузу? Но совсем оборвать досаждающие придатки, как делали некоторые из вахва, кому тоже «посчастливилось» с ними родиться, что-то останавливало.

Увлекшись воспоминаниями, Неро так ушел вниманием внутрь себя, что слепо шёл через плотные заросли. Вдруг, проломив очередное сплетение веток, ощутил под правой передней лапой пустоту. Инерция движения не дала удержаться на краю неожиданно возникшего на пути обрывистого берега реки – он всей массой рухнул вниз. Вода встретила ледяным объятием, останавливающим дыхание, завертела своим суматошным течением, сбила ощущение сторон света. Неро панически молотил лапами, чувствуя, как намокшие крылья сковывают движение и тянут вниз. Река крутила, мотала, бросала и настойчиво старалась ворваться в его лёгкие.

Наконец, после вечности трепыхания в холодной мокрой хватке, Неро почувствовал под лапами твёрдое и судорожно оттолкнулся. Разорвав в хаосе брызг поверхность, увидел берег и уже целенаправленно погреб в его сторону. Ещё немного, и он обессилено растянулся на нагретом солнцем камне, опустив веки. Тепло ласково вытесняло наполнившую тело речную стылость. Напряжение мышц постепенно обернулось расслабленной негой. Сбивчивое жадное дыхание успокоилось и выровнялось. Неро открыл глаза.

Он лежал на низком каменистом берегу. Дальше простиралось покрытый травой луг. Только вдали, вверх по течению, виднелись знакомые заросли. Привлекло внимание движение неподалеку. На сочной зелени, испещрённой островками ярких мелких цветов, кружилось восхитительное создание. Оно, словно чутко следуя каким-то путеводным токам, перемещалось замысловатой траекторией, мягко переступая лапами и время от времени поворачиваясь вокруг своей оси. Его расправленные, переливающиеся радугой крылья плавно помахивали, добавляя всему действию невесомости и плавности. Хвост завораживал гибким мельканием.

Неро ошеломленно замер. Одно дело видеть подобное далеко вверху, сквозь скудность просвета в кроне. Другое – на расстоянии нескольких шагов. Вся суть его словно подалась вперед, вопреки замершему телу, потянулась к этому, пробуждающему внутри отголоски чего-то сильного, того, что оказалось невозможно заглушить при всём старании. Он словно со стороны отметил на своей спине некое шевеление, на смену которому пришло тянущее напряжение давно забытых мышц – с непривычки они даже заныли. Одновременно его захлестнул бушующий поток чувств, ярких картинок, оглушающих ароматов, заставивший всё нутро Неро трепетать от такого обилия. Он ощутил, как все это наполняет его бурлящей энергией, какой в нём не было уже давно.

Неро скосил глаза и увидел, что сам того не собираясь, раскинул перепонки своих крыльев, совсем как в таком далёком детстве. Хотя были и отличия: сейчас они не выглядели такими хрупкими и нежными, как в смутных воспоминаниях. Речной поток смыл с них осевшую грязь, и они развернулись в своем новом обличье. Это было нечто очень сильно отличающееся от грубой массивности костяного панциря и угрожающих жвал. Но это совершенно определенно была мощь, хоть и иного характера.

Охваченный догадкой, Неро немного неловко сложил крылья – поток ощущений и приносимых ими энергии значительно иссяк. Он продолжал переливаться бодрящими струями внутри Неро, но уже не охватывал с головой. «Сколько силы! И этим мне не давали пользоваться, слабаком звали?!» – всколыхнулась внезапное возмущение. Неро уже осознанно раскинул перепонки в полную их ширь и жадно вслушался.

Наконец удивительное создание, не прекращая своего парящего танца, оторвалось от земли и спиралью устремилось ввысь. Неро инстинктивно тоже рванул крыльями вниз, вторя увиденному, стремясь остаться вместе с ускользающей красотой – воздух неожиданно сгустился, обретя упругость незримой опоры, и Неро почувствовал необычную легкость. Ноги его почти перестали ощущать вес тела, а после ещё одного мощного движения мышцами спины, вообще свободно повисли, расслаблено шевелясь, словно и не зная, что делать без привычной работы. С каждым взмахом Неро поднимался все выше и выше. Ошеломляющее восторгом ощущение полета охватило его. Жилы звенели от натуги, но крылья позволяли творить невозможное, создавать новый, ранее неведомый и недостижимый путь.

Еще немного предельно напряженных попыток удержаться в воздухе и Неро понял, что в этот раз ему не угнаться за ускользающей мечтой: тяжесть брони неудержимо тянула вниз, непривычные к новой работе мышцы налились тупой болью. В конце концов он немного неловко, но вполне мягко, опустился на землю. С досадой оглядел своё закованное в мощные пластины тело. С удивлением отметил, что роговой панцирь, хоть и остался всё ещё тяжелым и массивным, явно уменьшил свою толщину. «А еще недавно с чувством сожаления я смотрел на крылья. Да уж. Интересно, неужели это новое так повлияло на мою броню? А если она совсем исчезнет? Тяжело дальше жить будет, – бродило внутри смятение, однако вдруг сменившееся ярким сполохом: – А, плевать! Не откажусь больше от этого! Не дождетесь…»

Почувствовав окончательно накрывшую его усталость, Неро опустился на землю и не заметил, как уснул. Солнце, словно только этого и ждало: погрузилось за край луга, мягко подсветило напоследок буйство разнотравья, украшенного вкраплениями ярких цветов, наполнив картину особым очарованием оттенков и игры теней. Неро этого уже не увидел. Переживания дня во сне перенесли его в детство: раскрытые крылья, шквал ощущений, с ясностью, четкостью и силой только-что пережитых, трепетное предвкушение полета. Вот-вот, еще чуть-чуть и он очутится среди манящих силуэтов в голубой выси… Удар, жестокость, боль, унижение.

* * *

Он проснулся с первыми лучами, чувствуя себя разбитым. Оглядел свое тело: всё та же массивность костяных пластин, словно и не было вчерашнего их уменьшения. Неро немного настороженно развернул крылья. Встающее солнце мягко коснулось их. Тепло и красота утра обволокли его напряжённую после сна душу, подарив некоторое расслабление и покой. Это было не так сильно, как накануне, но всё же помогло справиться с липкой тяжестью ночных видений. Неро с надеждой взмахнул крыльями, но оторваться от земли не смог. Восстановившая свою крепкость броня тянула вниз. «Надо что-то с этим делать», – подумал Неро и в тягостных размышлениях побрел в сторону привычного сумрака Сурового Леса.

Тени и лесные хитросплетения охватили его. Окружившее пространство потеряло простор. Куда не бросишь взгляд, везде что-то было: изгибы веток, массивы стволов, веера листьев, щетинистость игл, увитая вздыбленными корнями земля, ломанные линии скалистых выступов, провалы нор, черные зевы пещер. И тропы, тропинки, стежки, лазейки между всем этим нагромождением. Неро шёл среди хаоса очертаний, среди сложно закрученного кажущейся несвободой пространства. Шел, как много раз до этого. Но было и другое. Внутри бродили отголоски ощущений, отчасти всплывших из глубины памяти и новых, ранее не изведанных. И те и другие меняли его, всё большими нитями связывая с миром вокруг.

Он понял, что ступает по зарослям не так, как прежде, напролом, огибая только неодолимые препятствия. Подаренное новым опытом более тонкое восприятие придало большей чуткости движению. Тело невольно искало в себе большую гибкость, возможность не слепо ломиться, а гармонично встраиваться в окружающее. Найти свободу там, где в отличие от небесного простора, её не увидишь сразу. У него всё лучше и лучше это получалось. Пластины брони, поначалу жестко зафиксированные, начали скользить относительно друг друга. Поглотивший Неро процесс удивительным образом поддерживал сам себя: чем больше он прислушивался к миру, тем легче двигалось его тело, находя ранее не доступные для него разрывы меж ветвей, поначалу ломая подлесок, но с течением времени все меньше. Чем легче и гибче давалось перемещение, тем яснее ощущалась гармония его сосуществования с окружающим.

Наконец, проникнув в одно особо хитрое сплетение, Неро очутился на относительно свободной поляне: небо посмотрело на него и притянуло взгляд кружащимися грациозными силуэтами. Он завороженно замер и, следуя внутреннему чутью, открыл крылья, всем своим существом приветствуя этих созданий. Ударившая в него наотмашь волна ощущений и смыслов заставила невольно прикрыть глаза, поглотила в своей пучине. Это стало последним звеном в цепочки происходящих с ним изменений. Он одним махом впитал всю сложность взаимосвязей Сурового Леса, ощутил его красоту и гармоничность протекающих в нём процессов, значимости всего вокруг. Значимости выпадающих радостей и вдохновений, препятствий и испытаний. Это было сокровенным знанием, долго томящимся в потёмках души, которое разом вырвалось из-за ослабшей препоны.

Он понял, что и жестокости, и презрению есть своё место, как некому фильтру, моменту инициации, точке возможного пробуждения тебя другого. Того, кто познал много больше сторон, контрастов и светотеней жизни, и стал от этого только сильнее. Это нечто, выдергивающее из прекрасной и чуткой, но слабой ипостаси, чтобы дать возможность преодолеть жесткий, но эффективный урок. Нечто ставящее тебя ободранным и беспомощным перед лицом унижающей действительности с вопросами:

– Возьмёшь волю? Волю жить несмотря ни на что, чувствовать. Найдешь в себе силу дерева, распрямишься после жуткого урагана и устремишься к солнцу? Познаешь хребет свой или слизью расплывёшься?

И надо ответить на эти вопросы. Взять свободу своей сути не как случайный подарок с неизвестной ценой, а узнав все стороны существования, ощутить вкус её и вкус жизни во всём богатстве оттенков. Тот, кто справится, не закостенеет в страхе и желании спрятаться, может сохранить всё то же тонкое восприятие, но при этом стать ещё и крепче.

А еще он понял, кто на самом деле является народом вахва, народом сильных. Красочные грациозные силуэты в вышине. Те, кто смог. Несмотря на испытание слабостью и презрением, из дебрей колючих зарослей, из-под ломающей крылья грубой жестокости, из ограничений наросшей поневоле брони – вверх. В свободу полета и пронизывающих токов силы. Народ вахва, народ сильных.

Следом за этим пришло, почему тот, кто так и не смог полететь сам, ломал крылья другому: слабость и малодушие. Да, мощь панциря и острых жвал: на первый взгляд неокрепшего детеныша, внушает страх, подавляет, ломает волю. Кто сильный, как ни эти, что способны походя втоптать тебя в землю, награждающие унижением и презрением? Но кто они на самом деле, там, глубоко внутри, под многослойностью наросшей брони? Живущие без любви, с чувством боли своего существования, они делятся с другим тем, чем полны. Чтобы он занял среди них «достойное» место, не попал туда, наверх. Не показал вдруг, что это возможно. Ведь если увидеть такое, можно понять своё малодушие и трусость: конечно, если хватит духу себе в этом признаться. Как жить с этим тому, кто убедил себя в своей мощи и превосходстве над другими, наступив на слабого?

Всё это, обрушившись на Неро выбивающей дух волной, ворвалось в каскад пещер его памяти и сознания, наполнило их очищающим потоком и схлынуло, унося всю едкую мерзость, что отравляла его душу. Он почувствовал небывалую легкость и открытость миру вокруг, суть его вибрировала и восторженно вопила от ликующего ощущения жизни.

* * *

Он открыл глаза: доспех роговых пластин исчез, растворился, истаял. Тело стало на вид и по ощущениям легким и гибким. Его покрывала практически гладкая шкура с легким рисунком мелкой, еле различимой чешуи. Вместе с тем, с потерей брони он не почувствовал себя слабым. Наоборот: его наполняла бурлящая энергия и спокойная уверенность. Тем более, что острота зубов и крепкость когтей остались с ним.

Неро оглянулся и обнаружил, что не один на поляне. Со всех сторон угрюмо теснились «сородичи». Самый крупный из них уже направлялся прямиком к нему, угрожающе сопя и сотрясая землю каждым шагом массивного тела: выскочка опять напрашивался на урок, и он готов был его преподать. Без лишних разговоров, начиная с самого главного: поломать и унизить. Потом уже можно и поболтать со скулящим в грязи недомерком.

За несколько шагов здоровяк сокрушительно рванул, метя саблями когтей в, казалось бы, гладкий и незащищенный бок Неро: как раз напротив сердца. Возможно, желание поучить переросло в нечто другое. Неро, гибко изогнувшись, почти ушел от удара. Почти: всё же сказался опыт «учителя». Жесткие когти соскользнули по груди, не оставив даже царапины: не так уж нежна оказалась новая шкура. Неро схватил посунувшегося по инерции противника за загривок крепкой хваткой зубов, бешеным усилием взрыл землю лапами и хвостом и отшвырнул его всем телом проч. При этом, следуя наитию, он вложил в общее движение хлесткий удар крыльями, тем самым сделав его намного мощнее. Здоровяк, прокатившись кубарем, вломился в заросли и остался лежать, оглушено всхрапывая. Неро издал яростный рык, поведя оскаленной пастью по кругу. Этот звук, звенящий торжествующей силою, словно объявлял его хозяином самого себя, утверждал его право быть собой и самому выбирать свой путь. Сжавшийся круг «сородичей» с испугом раздался. Кто-то посчитал благоразумным отступить в тень древесных исполинов. Впереди, почти не сдвинувшись, остались те, кто, как и Неро прежде, волочил свои сложенные, уделанные грязью крылья – с позором, но всё же волочил.

– Народ сильных?!.. – вскричал Неро, поведя горящим яростью схватки взглядом. Помолчал и, уже остывая, добавил: – Вспомните, кто вы! И зачем вы здесь!

А затем, сильно и резко взмахнув крыльями, Неро прянул в небо к своим. И оно приняло его, наполнило собой, вечным простором. Он вплёл своё движение в общий танец-полет. Вся суть его чуяла: в этом действе есть для него место, его здесь ждут. Он впервые ощутил, что это значит – быть своим: полностью и абсолютно понятым и принятым. Отдался этому единению, в то же время чувствуя – и собой он остался тоже.

Вдруг Неро невольно обратил внимание вниз и увидел – тысячи глаз… И они следят за его полетом… Промелькнуло воспоминание, как он сам зачарованно наблюдал за воздушным танцем удивительных существ в вышине, что вдохновляли его, звали, помогали расправить крылья и сбросить оковы. Он с еще большей благодарностью взглянул на своих, то безмятежно парящих, то крутящих безумные петли. Увидел тепло, признание и любовь в их мудрых, бездонных как небо, взглядах. Трепетное чувство родства пронзило его, наполнив глаза влагой благодарности. Дрожью вдоль хребта прошло осознание того, что теперь он – это они, те удивительные существа. И сейчас на него глядят, как и он когда-то. И его полет так же зовёт их за собой.

Неро самозабвенно отдался вихрям взывающего к жизни движения, чтобы сделать то же самое для других. Для этих тысяч глаз, жадно смотрящих в небо.

Серый мир

Серая хмарь: вокруг, сверху, снизу. Кажется, будто мир обесцветился, холодной влажной пеленой затянулся, съедающей звуки, запахи, стирающей очертания. Всё тускло и безрадостно. Душа тонет в бездонной, сковывающей любой порыв, вязкости. Тут кстати была бы хоть и черная волна отчаяния, способная взъярить душу и разорвать в метаниях опутавшие тенета, но нет, всё ровно и спокойно. Как не приносящий сил сон. Летаргический.

Вила моргнула – наваждение пропало, лишь легкими отголосками на границе восприятия напоминая о себе. Дескать, вот она я, не показалось, нет. Вила нахмурилась. Серый мир, как она назвала его для себя, приходил всё чаще, оставляя в душе липкий осадок. Было неуютно, словно знаешь, что один-одинёшенек в этой жизни. Почувствовать бы уверенность, впечатанную память о коконе сильных добрых рук, незыблемое знание, что есть кто-то… Но нет, ощущение, что никого – отвернулись, забыли, – что всё тянется ровным чередом, пожирающим всякую надежду на яркость, пронзительность, на чувственную дрожь момента, на ликующую вспышку восторга, на трепет нахлынувшего понимания.

Одно вырывало из объятий этой трясины, то, что Вила умела делать хорошо согласно своей природе. Вила, так уж получилось, была феей. Той, что помогают создавать и поддерживать гармонию этого мира. И она всеми силами создавала и поддерживала, помогала и улучшала, защищала и спасала, лечила и приводила в равновесие. Приходила ко всем, кто в этом нуждался.

Когда она применяла свои умения, серый мир оставлял ее, не тревожил душу. Но и у фей случается, что накатывает усталость, поток жизненных сил превращается в слабый ручеек и круговерть дел приостанавливает свой ход. В такие моменты серый мир пробирался внутрь вкрадчивыми струйками, холодной патокой. Происходило это все чаще. То ли свои силы на спад шли, то ли его сила росла.

* * *

День выдался сумасшедший. С утра, не успела Вила потянуться после сна, как в приоткрытое окно ворвалась сторожевая пустельга, зависла посреди комнаты и известила:

– Мар-р-ра! Мар-р-ра чер-рная! Из Покинутых штолен! Ползет! Чаща жухнет! Зверье гибнет!

Пришлось, не завтракая, запрыгивать в «полевой» костюм, строить портал к штольням и нырять в него, на ходу надевая сапоги. Затем загонять Черную мару обратно в Покинутые штольни, развеивать её губительные для живого эманации, лечить отравленный лес и его обитателей.

Следом пошло спасение жителей одного замка, подожженного случайно залетевшим в эти края драконом. Владелец крепости, спесивый барон, без особого уважения относился к жителям Навьей чащи, но что делать? Прочие её обитатели, особенно прислуга и домашняя живность, жили в ладу с древним народом. Ради них Вила без раздумий бросилась в раскаленные не затухающим драконьим пламенем недра.

В итоге, оградив попавших в огненную ловушку щитом своей силы от давящего со всех сторон жара, она вывела всех через подземных ход, который вырыли по поручению барона еще при строительстве, для возможного бегства при случае. Так что при всей своей спесивости и сам того не полагая, барон послужил доброму делу, за что не был оставлен Вилой в качестве запеченного поросенка в жаровне замка.

В завершении дня, идя пешком к своей жилищу, так как на магические перемещения уже сил не осталось, Вила увидела безобразную картину: на перепаханной копытами поляне китоврас Дивоки, похотливо хохоча, носился за лесной дриадой. Глаза его были переполненными хмельным безумием. Дриада явно была против этих навязчивых ухаживаний, но Дивоки был достаточно быстр и силен, чтобы не давать ей возможности скрыться. Вила, влив остатки силы в правую руку, встала на пути мчащегося в угаре китовраса. От столкновения её узкой ладошки и широкой, заросшей темным волосом, груди китовраса, тот упал на колени передних ног, осаженный на полном скаку. Свесил голову, ошалело помотал буйными кудрями, тяжело поднялся и побрел прочь, по лошадиному всхрапывая, поводя боками и пошатываясь. Дриада, благодарно улыбнулась, помогла окончательно обессилевшей Виле доплестись под крону близстоящего дуба и там прилечь. Фея устало откинулась в его корнях на мягкой подстилке из опавших сухих листьев и слегка прикрыла глаза.

* * *

Снова она, липкая серая хмарь. Вила, словно забыв себя, бредет в ней как через толщу воды. Звуки тают. Она затравленно озирается вокруг. Где я? Кто я? Я вообще есть? А если есть, где доказательства? Не чувствую… Почему я не чувствую? Ведь было же, помню… И даже сердце, кажется, не бьётся. Хотя нет, постукивает, но словно нехотя, не находя веской причины гонять остывающую кровь по жилам.

Тропинка вьется бледным дождевым червем. Конец её упирается в невысокое крыльцо – знакомое крыльцо. Это же мой дом… Почему так серо и мрачно? Только в этом году обновила краску на фасаде. Дверь отворяется без привычного скрипа.

Она идет, оглядываясь по сторонам, темными, пустыми коридорами. Нескончаемая вереница комнат: тянется, тянется, тянется. Откуда столько? Двери, лестницы: все сливается в одинаковую круговерть, в которой уже совсем не чувствуешь направления. Временами коридор оканчивался тупиком: неожиданно и без всякой логики обрывается. Приходится возвращаться, копаясь в ставшей набором тусклых картинок памяти. Она шла, отупев от бесконечного блуждания.

Вдруг, в одной из комнат внимание цепляется за старинное, в тяжелой раме зеркало в человеческий рост. Она всматривается в свое отражение: милая, стройная женщина с усталыми взглядом. Он притягивает. Чем больше она всматривается, тем больше погружается в эти глаза. Неожиданно они неуловимо меняются: становятся цепким и пронизывающими. Губы зеркальной Вилы произносят:

– Что ты хочешь?

Вила отшатывается, но её отражение уже ведет себя как обычно. Испуг гонит прочь: она бежит чередой комнат, сворачивая наугад. Её преследует звучащий со всех сторон голос, произносящий всё тот же вопросом: «Что ты хочешь?» Наконец она останавливается, упершись взглядом в дверь под лестницей. Морщит лоб в раздумьях: не припоминает в своем доме двери в этом месте. Осторожно подходит. Дергает ручку – не поддается. Приближает ухо к двери: там плачут.

* * *

Вилла открыла глаза, рывком села. Почувствовала при этом, что всё тело затекло. Оказалось, что, обессилев, она то ли уснула, то ли прям так провалилась в Серый мир и провела под деревом всю ночь. Встающее солнце без всякой магии делало утренний лес сказочным местом. Рассвет приветствовало мелодичное перекликивание пернатых певцов. Вокруг не было ни следа серости и унылости, но не покидало стойкое ощущение, что она где-то рядом. «Так, надо с этим что-то делать, – не в первый раз мелькнула мысль, – Только вот что? Похоже придется со Стредни увидеться…»

Стредни была лесной ведьмой, хорошей знакомой Вилы. Во всем, что касалось общения с духами, ей не было равных в округе. Отголоски странного сна явно говорили о том, что без духов не обошлось. Ну а раз так, если уж и идти с таким вопросом к кому, то лучшей кандидатуры не сыскать.

Так сильно допекло её произошедшее, что Вила отправилась к Стредни, не заходя домой. Благо жила лесная ведьма неподалеку, на болоте: где ж еще, если не там? Её небольшую хижину с трех сторон окружала непроходимая топь. С четвертой стороны она тоже присутствовала, на первый взгляд. И на второй – для тех, кто смотреть не умеет. Вила умела, фея все ж таки, поэтому уже вскоре стучала в почерневшие доски двери.

– Да заходи уж, будто не понимаешь, что жду тебя, – раздался голос из глубины хижины.

Вила открыла сварливо скрипнувшую дверь и вошла.

Стредни сидела в кресле у горящего камина, закутавшись в цветастую шаль. Воздух был заполнен прядями белесого дыма, который струился из кривой трубки с длинным мундштуком, которую ведьма держала в тонких красивых пальцах. В хижине было жарко. Затянувшись и выпуская очередное облако дыма, сквозь которое прищур её внимательных глаз выглядел еще более загадочным, Стредни указала на второе кресло. Вила без лишних слов присела.

– Видишь, мерзну? Да и как не мерзнуть, когда стылостью такой несет оттуда, – многозначительно сказала Стредни. – Своих завсегда сильнее чувствуешь. А ты не идешь все и не идешь. Всё в заботах от себя прячешься.

– Ну дак сказала бы, намекнула, подруженька, – смущенно пробормотала Вила.

– Э-э, нет. Сама знаешь, в таких делах дозреть надо. Ну а раз дозрела, падай! Есть тебя будем, – плотоядно ухмыляясь крепкими, острыми зубами, пошутила Стредни. – Рассказывай.

Вила немного помолчала. А потом, сбивчиво и сумбурно, поведала о провалах в Серый мир. О ощущениях, эмоциях, о блужданиях по вроде своему, но такому незнакомому дому, о вопросе своего отражения и призрачного голоса, о двери, которой вроде как нет, о услышанном плаче. Стредни не прерывала, только зябко куталась в шаль. Смотрела внимательно, время от времени добавляя новые космы дыма к уже витающим вокруг потолочных балок.

– Ну, вроде ничего не пропустила, – сказала она, когда Вила закончила.

– Это же дух какой-то? Что надо ему? Я по этой части не очень, не разберу никак. Пока просто в мир этот серый проваливалась, все понять не могла. Порча, заклятие? Дак почуяла бы, если бы кто такое вытворил. А тут голос ещё этот и отражение… Ну, я сразу к тебе, – сказала Вила.

– Дух? М-м-м, – с загадочной улыбкой опустила глаза Стредни. – Одно тебе точно скажу: на вопрос ответь.

– Э-э-э, в смысле? – озадаченно спросила Вила. – Что я хочу? Я много чего хочу. Сейчас вот есть, например.

– Есть? Сыр, хлеб, вино на столе. Яблоки еще – сказала терпеливо Стредни. – Но ответить надо. Что – сама поймешь. И как дальше быть. Если бежать перестанешь. Дам тебе травку одну, выпьешь на ночь.

Вила взяла со стола большое красное яблоко и, усевшись обратно, стала его задумчиво грызть. Стредни молча наблюдала за ней, не мешала.

– Давай свою травку, – наконец сказала Вила.

Стредни усмехнулась и, покопавшись в кладовке, выдала небольшой мешочек с чем-то похрустывающим и легким.

– Вот, кипятком зальешь, 15 минут постоит и вперед. Перед самым сном, – выдала дополнительно напутствие.

Вила взяла, поблагодарила и направилась домой. Придя, долго стояла, смотря на стену под лестницей на второй этаж: стена как стена – гладкая, лишь с мелкой паутиной трещин на штукатурке, никаких линий, чтоб дверь напоминали. Потом занялась домашними делами, благо в этот день злосчастья взяли паузу: замки не горели, китоврасы не скакали. Так незаметно, в бытовой суете прошел день. Вечером, как и было указано, Вила запарила выданной травки, выждала положенное и выпила. Лишь только горячий настой докатился до желудка, накатилась тяжелой волной усталость, словно кости все из тела вынули, и держится оно лишь усилием воли. Вила еле доплелась до кровати и, упав в ворох подушек, мгновенно ушла в сон.

* * *

Она вроде находилась так же в своем доме, но каком-то сером и поблёкшем, по сравнению с явью. И оказалась не в постели: стояла перед тем самым ростовым старинным зеркалом. В нём ничего не отражалось. А точнее, в нём была только комната, а Вилы не наблюдалось. Это рождало ещё больше вопросов. Было ощущение какой-то смутной подсказки, вот только какой? В тоже время вызывало сумбур внутри, смущало необъяснимостью происходящего. Отражение, которое не совсем я, если живет самостоятельной жизнью? Или совсем не я? Но вроде и обычное оно было, пока взгляд не изменился и вопрос не прозвучал. А сейчас где оно?

Вила подошла ближе, как завороженная протянула руку и коснулась поверхности зеркала. Ничего не произошло, отражение не появилось, под пальцами была просто гладкость стекла. «Так, ладно. Зависла я что-то. Мало ли что привидится во сне или в наваждении этом. Смысл ждать от него обычного поведения. Дальше надо», – подумала Вила, стряхнув внутри оцепенение момента, и уже почти убрала руку от зеркала, как вдруг от места её прикосновения по стеклу разбежалась изморозь, как на застывшем зимой окне. И словно кто-то с той стороны написал на этом налёте пальцем: «Что ты хочешь?»

Вила, сперва нахмурилась и фыркнула, порывисто передернувшись. Затем словно поймала себя, остановилась: вспомнила совет подруги. Вдохнула глубоко, выдохнула. Вслушалась, позволив вопросу проникнуть внутрь себя, пустить корни, прорасти, охватив своим звучанием самые потаённые уголки души. Вначале легким отголоском, следом чуть слышным шепотом, словно из глубины, начали просачиваться слова. Вила выпустила их: первые медленно, словно выдавливая, затем всё быстрее и напористей, не задумываясь превращая чуть донесшийся смысл в звук:

– Любви хочу. Чтобы знать. Чувствовать. Не сомневаться. Чтобы так было, что точно знаешь – вот она, любовь. Просить не хочу об этом. Вымаливать, заслуживать. Хочу быть просто. И любовь чтоб была. Защиты хочу. Да, сама защитить могу, есть силы. Но хочу, чтоб меня. Чтоб как за стеной. Вообще не думать. Всегда чувствовать. Есть она и боятся нечего. Даже слабой можно стать. Руки опустить, сдаться. Другие руки обнимут. Укроют. И не посмеет никто. Эмоций хочу! Не только ровно, благостно. Жаром полыхнуть, желанием опалить! Вино пить, терпкость в небо втирать, на грудь проливать. Жадно мясо есть. Не кусочками скромными. В подгорелый, сочащийся кровью шмат впиться, постанывая, глаза закатить в блаженстве. Буре в лицо кричать восторгом! Под ливнем кружиться, хохотать безумно! В объятия вжаться, одним стать! От нежности задохнуться! – звенящей тишиной повисла пауза, и, уже выплеснув запал, – Ну что, довольно?!

Зеркало оттаяло и просветлело, как и ни было ничего. В нём обычным образом отражалась Вила. На её раскрасневшемся лице застыло вопросительное выражение, глаза горели. Но долго это не продлилось: отражение вдруг улыбнулось и одобрительно кивнуло, затем развернулось и направилось на выход из комнаты.

– Э-эй, ты куда?! – вскрикнула Вила и, видя, как её отражение окончательно выходит в отраженную дверь, тоже поспешила выбежать в коридор.

Там быстро огляделась: слева за углом померещился мелькнувший край платья. Вила не стала долго раздумывать и направилась в ту сторону. Путь через череду комнат и коридоров, которым вело это постоянно заманившее почти призрачное движение, привел к той самой двери под лестницей на второй этаж. Вила взялась за ручку и повернула. Замок щелкнул и перед глазами феи появилась вертикальная щель темноты.

* * *

Вила открыла глаза. Пол холодил босые ноги. Вместо того, чтобы нежиться на перине среди подушек и одеял, она стояла перед стеной под лестницей, как и во сне. Только двери никакой не было.

– Да что ж такое-то! Опять там есть, а здесь нет. Проснулась-то почему, если там дверь открылась? Стену что ли ломать?

«Если бежать перестанешь…», – эхом памяти прошелестел отголосок слов Стредни.

Вила, вспомнив пришедшее состояние, в котором она во сне ответила на поставленный вопрос, опять остановила себя. Окунулась вниманием в ощущения, в то, что случилось во сне. Вгляделась в стену: не в отдельные детали, трещинки и прочее, а стараясь как бы охватить это место полностью, смотря словно кем-то изнутри себя. Реальность и воспоминания перемешались, она будто бы видела одновременно и пустую оштукатуренную поверхность и образ двери, обнаруженной в Сером мире.

От напряжения на глазах выступили слезы, картинки начали плыть, смешиваться. Вила, не выдержав, часто заморгала. Восстановив наконец резкость зрения, не сразу осознала, что хоть и отвлеклась от своей сосредоточенности, но дверь и без того осталась. Замок сам собой щелкнул, и она приглашающе открылась тянущей стылостью темной щелью. Вила потянула створку на себя, открывая на всю ширину: вниз вели ступени. Немного помедлив, она шагнула в темноту, пустив вперёд небольшого магического светлячка. Осторожно спускаясь по скользкой лестнице, Вила внимательно вслушивалась. Кто плакал в прошлый раз за этой дверью?

Ступени закончились обширным подвалом с теряющимися во мраке углами, многочисленными закутками и ведущими не понятно куда проходами. Некоторые из них были открыты, некоторые заперты крепкими створками. Стены блестели иглами льда, стылый воздух своими прикосновениями вынуждал ежиться легко одетую Вилу. Вдруг, она услышала какой-то звук. Направилась в ту сторону, напряженно вглядываясь.

В одном укромном месте, где в покрытой инеем стене находилась невысокая ниша, сжавшись в комочек сидела маленькая девочка в темном платьишке. Она легонько поскуливала. Вила осторожно подошла к ней, не решаясь окрикнуть, чтобы не испугать, и опустилась рядом. Холодный камень ожог колени.

– Э-эй, малышка, что с тобой? Не плачь, – легонько позвала она и дотронулась до девочки.

Та медленно подняла голову. Словно замороженная посмотрела отсутствующим взглядом сквозь Вилу. Кожа её была сероватого оттенка.

– Холодно. Так холодно, – чуть слышно произнесла девочка.

Вила медленно, стараясь не делать резких движений, пододвинулась к девочке и аккуратно обняла её, стараясь согреть. Почувствовала, как стылость, угнездившаяся в девчушке, тянет тепло из её и так уже озябшего тела.

«Так просто я её не согрею. Да и что я как маленькая, в конце концов! Фея я или кто?!» – пришла в голову мысль.

Перед внутренним взором сразу вспыхнули языки пламени: стихия огня предлагала самую явную в этой ситуации помощь. Чувствуя наитием всю глубину укоренившейся мерзлоты, Вила как само собой вспомнила не остывающее драконье пламя, что буквально днем, не справившись с её щитом, оставило всё же неизгладимый отпечаток на её силе. Ну, а что не ломает, попадает в кубышку и дальше служит на пути. Вила смешала внутри знакомое состояние огненной мощи с памятью о ярости и стойкости жара древнего народа и направила своим умением в кокон объятий, а затем и дальше, гоня окружающую стылость.

Ярящаяся рыжая волна ударила в обступивший со всех сторон серый мир, снося прочь холодные сквозняки и топя иней. По стенам побежали ручейки, вокруг закапало, камень под Вилой нагрелся и перестал обжигать холодом колени. Щеки девчушки порозовели. Она наконец, судорожно вздохнув, будто проснулась и посмотрела внимательными темными глазами в глаза Вилы.

– Ну, как ты? Сейчас теплее? – поинтересовалась фея.

– Ты меня любишь? – вдруг спросила девчушка серьезно, смотря всё так же внимательно.

Вила на секунду растерялась, но тут же неожиданно ощутила: да, любит. Вот она вроде только обнаружила эту девочку, и в тоже время не покидало острое ощущение, что она не заново её нашла. Своя она, давно, всегда. И ещё: страшно было об этом думать, но похоже если и не сама посадила она её в ледяной подвал, то позволила ей там очутиться. От этих мыслей было и больно и в то же время радостно, что всё разрешилось. И теплое чувство в груди становилось всё больше и больше, пока наконец не пролилось слезами облегчения, словно и внутри Вилы что-то растаяло и вышло этой влагой.

– Да. Очень люблю, – сказала она просто и искренне.

Девчушка, довольно зажмурилась и улыбнулась, затем уютно уткнулась ей в грудь.

– Тепленько, – сонно прошептала она, устраиваясь поудобней.

Вила, чуть выждав, поднялась с задремавшей девчушкой на руках, вышла из подвала, по пути отметив, что стены стали полностью сухими. Чтобы не подниматься на второй этаж, в спальню, пошла со своим ценным грузом на руках в гостиную.

Только фея уложила девчушку, уже сопящую в глубоком спокойном сне, на диван гостиной, как в дверь постучали: на пороге оказалась Стредни. Лесная ведьма была в этот раз в легкой блузке, без шали, с раскрасневшимися щеками.

– Ну ты, подруга, дала! Еле успела закрыться! Шаль на выброс, да и леший с ней. Вот, кстати, он новую и подарит. Ну, рассказывай, показывай, – ворвалась она в дом без стеснения легким вихрем свободной юбки.

– Вот, – только и нашла, что ответить Вила и указала на спящую девочку.

Стредни подошла, с легкой улыбкой в уголках губ посмотрела, провела над малышкой рукой, к Виле повернулась.

– Нашла значит. Хорошо, молодец, подруга, – сказала она с одобрением.

– Мир-то серый, что, не вернётся теперь? Не наберет силу опять? – спросила немного растерянно Вила.

– Мир серый? Силу наберет? Сила-то вся твоя, подруженька, куда направишь… – многозначительно ответила Стредни. – Ну, я пошла, знакомьтесь тут.

Распрощавшись со лесной ведьмой, Вила вернулась к дивану, затворила дверь в гостиную от лишних звуков, и села рядом на стул. «Моя вся сила, значит… Серый мир, выходит, тоже мой? Так, серый… На счет мира не знаю, а вот платье это никуда не годится», – глядя на одёжку девочки, подумала она.

И Вила бросилась к сундукам в небольшой кладовке, вход в которую был здесь же, и зарылась в них чуть ли не с головой. Наконец с радостным возгласом выдернула с самого дна отрез ткани: словно кусок яркого летнего луга достала, заполненного изумрудом травы и красочными вспышками цветов. Растянула перед глазами, полюбовалась. Затем, довольно мурлыкая под нос веселенький напев, вернулась в гостиную, чтобы быть если что рядом, когда девчушка проснется. Удобно усевшись, с головой погрузилась в швейное творчество: кроила, отмеряла, наметывала. Иголка, с добавленной толикой магического проворства, так и мелькала, собирая яркую красоту в прелестную форму.

Спустя время позади послышался довольный зевок. Вила обернулась: девчушка, сев в кровати, довольно потягивалась. Вила подошла.

– Доброе утро, малышка! Вот, у меня подарок тебе. Нравится? – и протянула ладно скроенное платьице, с ленточками на плечах и пышной юбкой.

Девчушка словно в один момент проснулась. Глаза её загорелись восторгом, ручки протянулись вперед и она, ничего не говоря, со счастливым выражением мордашки, несколько раз кивнула. Вила помогла ей переодеться. Старое, темное, измызганное платье, недолго думая, кинула в камин, на догорающие угли. Пламя, будто заждавшись, взметнулось вверх: миг – и мрачного платья не стало.

Маленькая красавица внимательно оглядела себя со всех сторон в зеркало, покружилась, раздув подол цветастой полянкой, радостно рассмеялась и кинулась Виле на шею. Поцеловала её в щеку, отстранилась и, держа ручки на плечах Вилы, проникновенно сказала:

– Большое, большое спасибо! Я не успела представиться, ужасненько хотелось спать. Меня зовут Ясни. Такое красивое платьишко, я так давно о таком мечтала. А давай, мы с тобой поиграем?

– А меня зовут Вила. Я рада, что платье тебе понравилось. Поиграем? Конечно, с удовольствием.

Ясни захлопала в ладоши, спрыгнула с коленей Вилы и протянула ей свою ручку.

– Пойдем, я тебе что-то покажу, – предложила она, состроив загадочное выражение милого личика.

Невольно улыбнувшись, Вила приняла её ручку, поднялась со стула и последовала за Ясни. Они пошли к выходу из комнаты. Вила только успела подумать: «Интересно, куда она меня ведет, в подвал что ли?», как Ясни толкнула дверь, и она раскрылась. Вила, хоть и была феей, все же опешила: очень уж долго она обнаруживала за ней коридор. Направо к лестнице на второй этаж, налево к выходу из дома. В этот раз створки распахнулись в ошеломляющий яркостью мир. Вила всей своей сутью ощутила витающие в этих красках потоки силы, вызывающие трепет невольного узнавания тех желаемых состояний, о которых она говорила, отвечая на поставленный вопрос. Высказанных и многих других, которые она лишь смутно ощущала, не сумев облечь в слова, а может и слов таких ещё не придумали. Да и не к чему. Ведь главное же, что вот они, есть. Ведь правда же?

Ясни, лукаво поглядывая, спросила:

– Ну как, нравится?

Вила с наполненными восторгом глазами и улыбкой, молча кивнула.

И они пошли.

Лесная девица

Заблудился Яшка, вконец заплутал: и по солнцу уже выйти пробовал, и по мху стороны света искал – так и не распутались блудливые тропинки, не стали прямой дороженькой. В очередной раз вышел он все к той же низко нависшей поперек пути толстой ветке. Правда до этого на ней никто не сидел, в отличии от данного момента. Было это новшество сильно похоже на молодую гибкую девицу в неком подобии набедренной и нагрудной повязок из травы, кабы не цвет кожи, да ещё парочка деталей. Хвост, например: хороший такой, цепкий – вон как ветку обмотал. Расположилось чудо непринуждённо, как на лавке.

– Ты кто? – удивился парнишка.

Лесная девица посмотрела на него несколько свысока, и не в ветке было дело.

– Я Злыдня. Вообще-то надо говорить – Злыдня Тёмного Бора, но мне лень. Поэтому просто Злыдня. Ты не против? Э-э…? – И она многозначительно прищурилась, скривив рот и показав при этом не сильно большие, но отчётливо острые зубы.

– Ну-у-у… Эта-а-а… Нет конечно. А что такое злыдня? – несколько оторопело ответил Яшка.

– Злыдня это не что, а кто. И это я. Тебе этого должно быть достаточно. И вообще – ты кто такой? Что забыл в моем лесу? – заносчиво ответила лесная девица. – Да заблудился я. Не хотел тебя потревожить. Но раз уж так, то может, скажешь, как выйти из леса? Хотя для начала поесть бы чего…

– Поесть? – как-то уж очень живо отреагировала Злыдня, ловко вскочила на ветку и, шустро перебирая всеми конечностями, юркнула к стволу дерева, вниз и куда-то в подлесок.

Спустя миг она вынырнула совсем с другой стороны и с широкой улыбкой, немного жутковатой из-за острых зубов, протянула обе руки к парнишке: в каждой было по большому грибу. Глаза её аж лучились радостью, будто только и мечтала, как путника случайного накормить. Яшка не узнал ничего из предложенного. Нерешительно протянул руку к одному. Злыдня с оживление закивала и подвинула его поближе. Парнишка отдёрнул пальцы, сам не поняв почему. Лесная девица, изобразив огорчение, выбросила этот гриб и сказала:

– Ну-у-у, да-а-а. Пра-а-а-вильно. Ядовитый он. Этот на. Яшка смотрел с сомнением, руку тянуть уже не спешил.

– Ну-у, да-а-а. Э-э-этот то-о-о-же ядовитый, – гримасничая, изобразила разные оттенки досады Злыдня.

– Ты меня, что ли, отравить хотела? – удивился Яшка.

– Ну, хотела, не хотела. Может – да, а может – нет: я ещё не решила, – и лесная девица гибко потянулась телом, как платан покрытым пятнами различных коричнево-зеленых оттенков. – Вообще, конечно, отравить тебя интересно было бы. Посмотреть, как ты корчиться будешь, пену пускать, посинеешь весь. Красота! Но я обещала бабушке, что стану хорошей. Поэтому давай, вот, бери орехи. Они нормальные. – И как в подтверждении закинула себе в рот горсть.

Яшка подуспокоился, начал жевать угощение. Вдруг Злыдня схватилась за горло, выпучила глаза и захрипела. У Яшки челюсть отвисла, чуть не сел, где стоял. С ужасом посмотрел на орехи в ладони. Хрип Злыдни перешёл в сдавленный хохот:

– Ты бы себя видел! А-а-ха-ха-а! Умора! – похрюкивала от восторга лесная девица. – Ладно, пошли уже, выведу тебя, раз травить нельзя. – И направилась по тропинке вихляющей походкой, вырисовывая кончиком хвоста сложные узоры. Яшка покорно поплелся следом. Девица его малость пугала, но в целом нравилась. Хоть юморок у неё тот ещё был. Правда, шутила ли она? Об этом парнишка решил не задумываться.

Идя следом за Злыдней, он попробовал поддержать разговор:

– А у меня тоже есть бабушка. Вот как раз ей за лекарством ходил. На обратном пути срезать хотел, чтоб быстрей и вот…

Злыдня заинтересованно обернулась на ходу: – И что за лекарство, что далеко так идти надо? – Дак это, настойка корпун-травы. Редкая, говорят, и чудодейственная.

– Ну-ка, дай гляну. Злыдня понюхала пузырёк с лекарством, который Яшка бережно нёс в мешочке на шее. – Ха-а, ну ты простофиля. Обманули тебя. С этого разве что понос случится. Чудодейственный, конечно. – Как же так-то? – расстроился парнишка. – Что ж делать теперь? Болеет бабушка. А деньги последние отдал за это…

– Ладно уж. Завернем на поляну одну. Есть такая трава в моем бору, – успокоила его Злыдня и свернула на неприметную тропинку. Яшка поспешил за ней.

Не сделав десятка шагов, весь в мыслях о оплошке с лекарством, он чуть не уткнулся в слегка притормозившую Злыдню: посреди тропинки валялось огромное дерево, по сторонам все было забито колючим кустарником. Только подумал Яшка, как должно быть неприятно будет сквозь него продираться, Злыдня двинулись дальше – прямо на дерево.

– Сломайся, – сказала она, не сбавляя шаг: ствол будто топором гигантским рубануло, только щепа полетела – освободился путь. – Че, вот так просто? – удивился Яшка.

– Ты про что? А, это… Ну ты же не напрягаешься, чтобы воздуху вдохнуть. Ну, разве что, я бы тебя малость за горло пальчиками прихватил бы так – со вкусом. М-м-м-м… Блин! Этот путь добра такой утомительный!

Немного пропетляв, тропка вывела к болоту. Невдалеке виднелся островок. К нему вели реденькие кочки.

– Тебе туда. Травка такая – с ярко-красными листиками, не ошибёшься, – махнула рукой Злыдня.

– М-мне? А ты? – испугался Яшка.

– А мне туда нельзя – дядька Болотник запретил.

Что делать, надо добывать лекарство бабушке. Раз уж сам оплошал с покупкой, придётся сейчас с духом собраться: Яшка подтянул штаны и начал примериваться к первой кочке. Сперва дело пошло неплохо: без проблем преодолел полпути до острова. Приободрился, расслабился. Вышло так, что зря: прыгнув на очередную, на вид большую и очень устойчивую кочку, Яшка с ужасом ощутил, как она рассыпается и ноги погружаться в жадно расступающуюся грязь. Провалившись по пояс, запаниковал, стал дёргаться и крутиться, вопить:

– Злыдня! Где ты?! Помоги, топну я!

Но та куда-то запропала: не видать, и отклика нет.

Яшка почувствовал, будто чьи-то руки хватают за лодыжки и неуклонно тянут вниз, в заполненную жижей тьму. Совсем уж было с перепугу разум потеряв, вдруг подумал: «А бабуля-то как без меня?» Прильнул всем телом к поверхности топи, расслабился как смог и давай её уговаривать: – Топюшка, милая! Ты уж отпусти меня. На что я тебе? Батюшка Болотник, бабушка у меня болеет, вот и потревожил я тебя: за травкой вот хотел для неё добраться. А сам потихоньку, упрямо, лёгкими движениями вперёд ползёт. Отпустила топь: чавкнула напоследок, и отпустила. Поршни, правда, забрала в отдарок, да невелика цена.

Дополз Яшка до ближайшей кочки, вылез на неё, отдышался. И уже без приключений до островка допрыгал. За первый куст зашёл – а там полянка. А на ней кто бы вы думали? Злыдня лежит на мягкой травке: нога на ногу, цветочек нюхает. Островок оказался не настоящим: с этой стороны на него просто тропинка из лесу выходила.

– Ты чего так долго?! Я чуть не уснула! – возмутилась лесная девица, приподнявшись на локте. А сама поглядывает с хитринкой.

– Вон – трава твоя, собирай. Водой горячей зальешь, день да ночь постоит, отцедишь. И давай бабуле – по три глотка утром и вечером, – тут же перешла она на деловой тон. Яшка вздохнул и пошел молча траву драгоценную собирать. Полный мешочек набил: когда ещё случай представится?

Как управился, дальше его Злыдня повела. Начало смеркаться. Невдалеке раздался волчий вой. – Ну вот, Одноухий своих на охоту вывел. Кого-то сейчас по косточкам растащат, – с намёком глянула на Яшку лесная девица.

Парнишке стало чутка не по себе. Он стал держаться как можно ближе к своей провожатой и время от времени озираться. Злыдню он бояться уже перестал, не смотря на её шуточки.

Вышли на поляну. Не успели дойти до середины, как из чащи выметнулись серые тени и окружили их грозно взрыкивающим кольцом. Вперёд выдвинулся огромный волк с оборванным в давней схватке ухом: он угрожающе рокотал, вздергивая губы над хищно белеющим частоколом клыков. Злыдня вдруг стремительно припала к земле и, поводя оскалом вокруг, яростно зашипела. Затем, фыркнув почти в морду вожаку, рявкнула с угрозой:

– Это моё мясо. Я сама его съем, – затем издала нечто среднее между мявом разъяренной кошки и рыком медведицы и щёлкнула дико ощеренными зубами.

Волки смущённо попятились. Последним спрятал клыки вожак. Миг, и поляна опустела. Злыдня скосила глаза, увидела, что Яшка никак не отреагировал на обещание его сожрать, надулась и пошла дальше. Парнишка поспешил следом.

Вскоре вышли на окраину леса. Вдали виделись огни Яшкиной деревни. Он радостно подался к ним, но опомнился и обернулся к Злыдне, которая осталась стоять в сени деревьев. – Уходишь? Зря я тебя не съела. Или не траванула, – сказала та мрачно, насупилась, отвернулась и, ссутулившись, поплелась в лес. Яшка смотрел ей в след и нисколько не сердился: жалко было её. Шутки злые шутит, а видать, что самой не сладко, заноза какая-то в сердечке. Да и с травой вот помогла, и волкам не отдала на поживу – хорошая, в общем. Глянулась ему девица лесная. Он окликнул: – Злыдня! Можно я ещё приду? Грибами угостишь.

Злыдня живо обернулась, воспрянула вся, расплылась в радостной улыбке.

– Я-я-ядо-о-о-ви-и-и-и-ты-ы-ми-и-и! – пропела она, хитро подмигнув. – Приходи, я разозлюсь, но буду очень рада! – И, весело подпрыгивая, убежала в лес.

Яшка улыбнулся и пошёл к огонькам деревни, сжимая в руках заветный мешочек. Выздоровеет бабушка, он ее со Злыдней познакомит.

* * *

– Ну и где он?! При-и-д

Продолжение книги