Грации и грешники бесплатное чтение
![](/img/b/121215.jpg)
© Александр Шмонин, 20
Автор, Дети, Сваслейка, Велосипед
Предисловие
Несравненная Глафира потом удивлялась: и чего это отрок Ванюша во мне нашёл, что так воспылал, так возжелал, казался сначала таким скромным и вежливым, а потом оказалось такой наглый, настырный, ненасытный и неутомимый в блуде.
- Я тогда ведь уже вдовушкой была,
- Пятерых уж дочек замуж отдала.
- Он так жалобно просил и я дала
- И опять я целу ночку не спала
- И опять всю ночь молодушкой была…
Как когда-то давно с его папаней: тот тоже был вначале робок, несмел и уж так не хотел, да от меня не уйдёшь…коли у тебя встанет и невольно “захочешь звон свой спрятать в мягкое в женское”.
Лавстори, когда у интим-партнёров большая разница в возрасте, а у одного ещё и 18-, достаточно известны в литературе и кино. Навскидку. В. Набоков “Лолита” (ей 12 – ему 42), A. Пушкин “Со всеношной вечор идя” (ему 13 – ей 43), Н. Гарин-Михайловский “Детство Тёмы” (ему 14 – ей 44), Г. Аполлинер “Подвиги юного донжуана” (ему 15 – ей 45), Киноактриса и режиссёр С. С. (ей -13, ему – 33), Актриса Е. П. и кинорежиссёр (ей -14, ему – 44) и пр.
Никто эти книги не запрещает: правда жизни и так бывает. Но некоторые модераторы (цензоры?) запрещают только мои тексты на эту тему: нельзя об этом рассказывать и тем более нельзя публиковать. И за всех отдуваюсь я.
Иногда, чтобы оправдаться перед суровыми модераторами, мне хочется заявить: всё, что рассказывается в этой поэме в прозе – всего лишь вольный плод подростковых фантазий, все герои и мемуары вымышлены, книга-фэнтези.
Более того, мол, все эти события произошли на планете Плюк далёкого созвездия ТауКита тысячу лет тому назад.
Но всякий раз мне удаётся остановиться на краю пропасти лжи и не предать мои идеалы правды жизни.
Некоторые модераторы и цензоры (не все) запрещают мои тексты: мол, слишком вульгарные, грубые, непристойные, откровенно циничные, скабрёзные, режут нежный слух книгофилам. Мол, про это могут прочесть дети, а это недопустимо, и, по их мнению, недоросли до 18 лет не должны про это знать, а должны верить, что детей приносит аист и их находят в капусте.
Но уже опубликован «Лука М…дищев» И. Баркова. Опубликован, экранизирован роман B. Набокова «Лолита» и даже есть опера. Напечатана и сделано кино по книге Г. Аполлинера «Подвиги юного Донжуана».
Опубликованы срамные поэмы М. Лермонтова «Петергофский праздник», «Уланша», «Гошпиталь». К сожалению, весьма желчные и неуважительные к женщинам.
Опубликована и поэма А. Пушкина «Тень Баркова» весьма добродушная и уважительная к женщинам.
Для А. Пушкина любая женщина, хоть даже дикарка-калмычка, непременно «гений чистой красоты».
Для М. Лермонтова характерно грубое желчно-пренебрежительное отношение к дамам, по крайней мере, в упомянутых поэмах, где, правда, рассказывается о дамах с самой низкой социальной ответственностью.
И ничего. Единственный критерий оценки таких творений – насколько интересно и остроумно раскрыта тема «запретной» любви, которой покорны все возрасты, хоть плюс 18, хоть минус 18.
А вот мои племянники совершенно равнодушны к противоположному полу, не знакомятся, чтобы заняться этим; хотя им уже под тридцать, о женитьбе и речи нет. Сутками смотрят в мониторы, смартфоны, планшеты и мерцающие экраны. Чувствуя, что правнуков не дождусь, решил вспомнить своё послевоенное детство и написать нарративы и были о том времени, об интим-курьёзах, об интим-героях того времени. Сумрачно надеясь пробудить хоть какой-то интерес хотя бы у некоторых нынешних отроков к этому и внести посильный вклад в улучшении демографии.
В те годы на селе не стало мужчин, одни вдовы всех возрастов: доярки, свинарки, скотницы, жницы, полеводки, хлеборобки.
- Вот и кончилась война,
- И осталась я одна:
- Я и лошадь, я и бык,
- Я и баба, и мужик.
Отроки рано взрослели, приобретали первый опыт и становились мужчинами сразу по окончании школы: средней, а иногда и начальной. В отсутствии мужчин для отроков наступило раздолье, некоторые начали настоящую охоту и коллекционирование, быстро пополняя донжуанский список.
Лавстори, когда ему восемнадцать минус, а она – видавшая виды родственница, либо крёстная, няня, бывшая учительница и будущая тёща, – тоже случались в нашем селе. Она появлялась на верном свидании как таинственная незнакомка, не показывала лицо, а только нижнюю часть тела и, когда ВСЁ (он её совсем)…, одёргивала подол, требовала не провожать, не искать больше встречь и не пытаться узнать имя.
Ещё вчера юные ловеласы получали от зрелых тётушек насмешливый отказ на непристойное предложение, и вдруг сегодня появились счасливчики, получившие согласие.
Они восторженно делились с теми, кто хотел, но ещё не получил желаемого: как ЭТО восхитительно прекрасно и сладко-пресладко. И делились опытом обольщения.
Тёте Клаве надо сказать, что она королева красоты, прекрасней всех химер, стоИт только на неё, а тёте Глаше, – что она первая, единственная и другой не будет никогда. Пред тётей Дуней надо встать на колени и заявить, что умрёшь в случае отказа.
Тетя Лиза весьма набожна, любит помучить, помурыжить претендента, и даст только с третьей попытки. Сначала скажет: нет и нет, не можно ЭТО, грех, прелюбодеяние и не думай, на другой день-может быть, не согрешишь – не покаешься, но не сегодня, на третий – ох, велико желание твоё, просите и дано будет вам, о воля неба, я твоя, ты у меня первый, стыд-то какой…
Но один счастливчик уверял: ну не знаю, как другие, а я овладел Елизаветой-"монашкой” в первый же вечер. Она что-то бормотала: не надо, не надо, грех это, давай не будем сегодня, может потом, в другой раз, проверим свои чувства, у меня ещё никого не было… – а я молча задрал ей подол на голову, стянул кружевные трусики, тут уж она сама раздвинула ляжки и загнула салазки. Она действительно начинает очень робко и стыдливо, но под конец, желая ускорить последний миг, подмахивает очень даже активно…ну а потом: давай ещё и залезла сверху…
Какие ещё три дня на уговоры?
– вступил в разговор другой счастливчик, -
у меня с ней всё случилось через три минуты. Если дамы вдвое-втрое старше меня и согласилась уединиться и мы присели на краешек кровати и она говорит: не спеши, дам, но только через три дня, – это всего лишь любовная игра, а сама хочет скорее и сильнее меня. Сразу заваливаю её поперёк кровати, юбка задралась, ляжки засверкали, ослепили белизной и раздвинулись, и трусов нет, знала на что шла.
Как тут три дня ждать? Один миг и засадил “пистон” ей до упора и не вынимал, пока трижды не кончил. А потом ещё и ёщё… и так до утра.
А если бы промедлил хоть минуту, она открыла бы глаза, встала и ушла.
- Хоть на улице мороз
- И метёт метелица:
- До утра будет моя,
- Никуда не денется!
Так что, не хочешь ждать три дня, не слушай отговорки, сразу руку под юбку, нащупывай резинку и тяни трусики, удалось стянуть, она сразу присмиреет и замолчит…Вообще тётя Лиза тот ещё оригинал, с причудами: новичку скажет: ты мне целку сломал (а у неё уже внук тебе ровесник), а он и верит, так туго ОН ТУДА входил, и только с третьего нажима вошёл до упора, а опытного похвалит: ты лучший из тех, что меня любили.
Ну а ежели ты ещё в далёком детстве объявил ей, что женишься на ней, когда вырастешь, то теперь, когда оказались вдвоём, можешь смело заявить: тётя Лиза будьте моей женой, хотя бы на одну ночь.
И если она от неожиданности потеряет дар речи, решительно опрокинь её поперёк кровати, её ножки взлетят тебе на плечи, надёжно и плотно запирай её канал и начинай исполнять супружеский долг. Говорят, что их настолько поглотила страсть, что они не выпускали друг друга из объятий почти год. Но это уже другая история.
К Акулине подступились сразу трое юношей, жаждущих её тела.
– Дам всем троим, – обнадёжила она, – но поочерёдно, в разных местах и в разное время, негоже, чтоб двое занимались любовью, о двое других наблюдали.
Подпасок Ванюша по прозванию Хохон поимел двух доярок за один день: тётю Машу перед утренней дойкой, а тётю Дашу – перед вечерней:
– Тёть Маш, да отставь ты подойник, «подои» сначала меня.
– Чего-чего, – засмеялась Маша, – намёк поняла, но сначала покажи свой «сосок», ого, годится, как же сильно снизился возраст любви: у таких младых уже стоит на такую видавшую виды манду как у меня:
- Полюбила лейтенанта,
- А потом политруха,
- А затем всё выше, выше
- И дошла до пастуха.
– Ну будь по-твоему: заливай своё «молочко» в меня… В мой «подойничек»… Найдёшь сам вход или подсказать? Люблю, когда наглые и настойчивые сами находят вход, а я не помогаю, а тебе несмелому и неопытному могу и показать… Да не так, не ТУДА, да ты похоже действительно в первый раз…
Ох и времечко было весёлое: июль, жара, солнце палит, жаворонки поют, а я, дурёха, лежу на прибрежном речном песочке, вся расхристанная, и «дою» юного пастуха (или правильнее, даю юному пастуху» дефлорирую» его), а он в сыновья мне годится или даже во внуки, ох, грехи мои тяжкие, а вспомнить приятно… А ведь когда-то давно на этом же песочке у речки Нуча я потеряла невинность, а было мне тогда совсем немного лет, а ему, дефлоратору, гораздо боле…
Да уж, по молодости иногда шалила с пастухом. Ещё бы:
- Пастух спит, а зопа гола
- X… стоит как у монгола
- И за это я его люблю!
Вот так как-то, придя на дойку и увидев такую картину» во мне всё помутилося и сердце вдруг забилося», я так и села ему на… Ну Вы понимаете.
Уединялись ли Ванюша и Маша в камыши потом ещё не раз и как поладили вечерком Ванюша и Даша можно узнать только из книги
Одинокие тётушки охотно инициировали их в мужчины: первый раз юноша должен заниматься этим с женщиной, а не через рукоблудство, чтобы почувствовать разницу между натуральностью и паллиативом и закрепить это в голове.
Первые контакты тогда у нас на селе чаще бывали не на пуховой перине всю ночь, а кратко, спонтанно, случайно, на природе, в роще у ручья, в зарослях шиповника, в лебеде, в лопухах, в крапиве, в хлеву, в сарае, на гумне, на «задах», на сене, на соломе, на сене, на рогоже, на попоне, на мешках.
И особенно в бане, на печи или на сеновале невзирая на разницу в возрасте, в габаритах и родственных связях. Плотские разовые романы случались между крестником и крёстной, воспитанником и няней, племянником и тёткой, внуком и молодой бабушкой.
Юный ловелас и донжуан, как правило, хвастался потом перед сверстниками своими подвигами, а его партнёрша-милашка всё отрицала: всё же была постарше раза в три-четыре и посолиднее в два-три раза. Разные возрастные и весовые категории, да к тому же оказывается хоть и дальние, а родственники: сразу три нарушения общепринятых норм, но это только усиливает взаимное желание, но в этом как раз и пикантность, и прелесть запретного интима.
Вот Ванюша хвастает: вчера на лугах у речки Нуча всю ночь мою крестную, бабу Марфушу, «жарил».
Только поутру расстались, кругом помятая трава, камыш шумел, ветви гнулись, а нам всё нипочём. Главное: всё без слов, без обещаний, без поцелуев, без предварительных ласк, сразу – только это и понеслось на всю ночь.
Главное: взаимное притяжение и услаждение и тогда никак не можем остановиться.
А Марфа всё отрицала: не выдумывай, Ванюша, не было с тобой ничего, фантазируешь, мал ты ещё для этого, не шалила я с тобой, тем более всю ночь, ну может потискал он меня по-свойски, позволила титьки помять, ляжки погладить, дитя ведь, но не решилась я ему дать, стрёмно и стыдно, а может и грешно как-то с крестником. Но подруга Антипьевна настаивает и гнёт своё: не скажи, Марфа, чего тут стыдного и греховного, раз тискает, значит хочет тебя, вон баба Дуся, тётя Груня и кума Анфиса по секрету мне хвалили Ванюшу: очень довольны им, в этом деле, говорят, он уже большой мастак, хорошо им сикель пощекотал, а нравы на селе одобряют, когда это случается с крестником: кто же еще лишит его невинности, как не крёстная или няня или тётя, коль ещё молоды и охочи до этого.
– Ох, Антипьевна, развратила ты меня, может и позволю мальчонке поласкать меня всю, но не сегодня, а ведь он сегодня опять меня вечером на речку купаться приглашал, ой:
- искупаться вместе с милым
- очень даже можно,
- а попросит: дай еб…ть,
- это невозможно!
(Это была отговорка для подружки, а про себя думала: «будет он спрашивать, наверняка овладеет мной прямо в воде, и забурлит вода и побегут волны кругами, а как он нежно меня любит, как истово еб…т, как страдает, когда говорю: приходи завтра, сегодня – никак, как нам волнительно и упоительно от наслаждения и сладкой страсти, и я, взрослая баба – дурёха и грешница, еб…сь украдкой, тайком от всей родни, с таким молоденьким, вся таю и улетаю на облака, в нирвану, нет выше удовольствия, чем соитие зрелости и юности… Ах, какое блаженство, когда член – совершенство, а манда – идеал.) Так думала Марфа, зрелая повеса, летя на крыльях любви на верное свидание…
О времена, о, нравы.
Марфута даже подружке не призналась, что, прежде чем Ванюша поимел трёх сельских тётушек, она у него была первой женщиной. Как почувствовала, что повзрослел, школу закончил, и посматривает на неё мужским недвусмысленным взглядом, к руке прикоснулся, а между пальцев заискрило, но о близости прямо стесняется попросить.
Тогда она взяла инициативу на себя, в одной ночнушке прыг к нему на печку под бочок, прижалась, окатила жаром тела, тут самый ленивый и недогадливый не устоит. Легко овладела его мужской силой и лишила невинности, молча, без слов, зато активно говорили их интимные инструменты…
И хотя Ванюша не очень хранил ей верность, но не раз они уединялись в камышах у речки Нуча. Всегда приходили и уходили поврозь и никто ни разу их не застукал. Марфа так никогда и не призналась, что у неё было с крестником, в отличие от её тёзки из стиха поэта «От всеношной вечор идя». Как видим, эта традиция была и триста лет назад.
Об этих неправильных запретных, постыдных Любовях я, как добросовестный летописец и рассказываю в романе «Грации и грешники» – энциклопедии интимных отношений.
Впрочем, мои рассказы несут не только назидательный и наставнический, но и развлекательно-познавательный смысл.
Эта книга-роман про бабника имеет единого главного сквозного героя, прототипом которого послужил мой приятель детства и юности, и которого я представляю под разными именами по разным причинам, в частности, чтобы показать, что он не один такой. И, разумеется, роман содержит немало лирических отступлений интимного толка, ну куда ж без этого.
Видно, пришло время, и мне захотелось поделиться курьёзными случаями из интимного опыта, не только моего и в основном не моего. Свои же курьёзы я шифрую и, не моргнув глазом, пишу: это как-то случилось с одним моим приятелем. Есть и такие якобы мемуарные рассказы, где я выступаю как крутой любовник, а на самом деле возвожу напраслину – попросту клевещу – на добропорядочную даму, которая когда-то давно мне не дала, а уж как просил, как умолял (уж я к ней и так, и эдак: со словами и без слов… «Нет и нет, таким молодым не даю, общаюсь только с седовласыми партнёрами, отдаюсь только по большой взаимной любви, а тебе следует попытать счастья с Неточкой Кочетковой: предпочитает кувыркаться с малолетками без всякой любви. Удачи тебе…»).
И я отомстил ей, изобразив развратной шлюхой, которую якобы поимел через жопу; в клевете раскаиваюсь, но хотя бы имя её изменил.
Не я первый, кто так поступил. К примеру, даже А. Данте в «Божественной комедии» поместил всех своих обидчиков в ад.
Понятие недоступности иной дамы весьма относительно.
Вот поэт сетует:
- Я знал трёх граций недоступных,
- Холодных, чистых, как зима,
- Неумолимых, неподкупных,
- Непостижимых для ума.
- И, признаюсь, от них бежал,
- Поскольку в их глазах читал:
- Оставь надежду навсегда!
Однако эти грации холодны не всегда, а иногда очень даже горячи…
Вот и граф Нулин из одноименной поэмы попытался ночью пое…ать чужую жену, графиню Натали, на халяву, с кондачка, но получил от неё по морде, и над ним:
- Смеялся больше всех сосед,
- Помещик двадцати трёх лет…
Потому что он е…ал Наташу, юную барыню-соседку, средь бела дня, без препятствий и ограничений, и, пока муж её «поспешает в отьезжие поля с охотою своей», он успевал бросить Наталье две-три «палки», а муж по возвращении – ни одной, зато приносил с охоты трёх зайцев: Jedem das Seine.
- Так заигрывай, товарищ,
- Сормача потешного:
- Чтоб на Грацию стоял
- У меня у Грешного!
Бабники
Д. Волкогонов в своих книгах про Вождей иногда вставляет реплики про себя. Вот он пишет, что во время учебы в институте к нему был приставлен тайный сотрудник известной спецслужбы для превентивного присмотра. В годы перестройки этот сотрудник, он же однокурсник, признался щелкопёру в оном деянии, но заверил, что писал про него в доносах туда, куда следует, только хорошее. Полагаю, что будь иначе, Волкогонову не позволили бы издать столько книг.
Как ни странно, но даже ко мне в 1962 г., т. е. сразу по поступлении в институт, был приставлен такой соглядатай, но думаю он был внештатник. Можно усомниться: да кто я такой, чтоб присматривать за мной – первокурсником – «козерогом»? Мания величия? Паранойя? Мания преследования?
Всё очень просто. Это было время, когда число шпионов и антисоветчиков становилось всё меньше, а штаты спецслужбы по инерции все раздувались и разростались и надо было сотрудников чем-то занять, а объектов для слежки на всех не хватало; вот и пристраивали оставшихся не у дел приглядывать за самыми разными людьми, иногда просто случайными. Но я всё же входил в категорию потенциально подозрительных: первокурсник, а уже кандидат в члены партии. Приставили ко мне такого же первокурсника, как и я, но возможно уже внештатного сотрудника спецслужбы, назовём его Д., чтобы не разглашать государственную тайну. Но с чего это я решил, что он тайный сотрудник-сексот. Он помер 15 лет назад, но так и не признался в этом. А я и не догадывался, пока он был рядом. И только много позже, сопоставляя его слова и поступки, я пришёл к такому выводу. Судите сами.
Нас только что зачислили, мы получили корочки студбилетов и вот мы уже на уборке картошки. Дождь, грязь, на картофельной борозде я знакомлюсь с Таней Г., вечерами мы распеваем только что сочинённые песни.
- Будем мы вместе учиться
- В жизнь претворим мы мечту,
- Именем будем гордиться
- Бауманец, эмвэтэу.
Но моего Д. с нами нет, он почему-то освобождён.
На втором курсе мы едем в Казахстан, стройотряд, работаем чернорабочими, грузчиками в каменоломне, строим кошары – жильё для овец.
Я увлечён Наташей Е. и сочиняю патриотические стихи.
- Нас трясло в кузовах самосвалов
- По ухабам целинных трасс,
- Создавали мы буту славу
- «Карьеристами» звали нас.
(Это про работников каменного карьера)
Но Д. опять не с нами, его командируют в Целиноград в качестве снабженца. Опять освобождён. Мы заканчиваем учёбу, нас распределяют тянуть лямку в НИИ или на завод. Я работаю младшим сотрудником, изобретаю велосипед и мечтаю дослужиться до старшего клерка. А мой Д. сразу назначен зам. главы областного комитета народного контроля, т. е. на хлебную должность.
Но немножко назад и немножко про меня, хотя рассказ будет про Д., да и то только про одну сторону его биографии. Вот я – абитуриент. Получаю три балла по физике, а знаю школьный курс на пять. Принимающий экзамен поставил меня на место за то, что я высунулся, хотел похвастать, что знаю чуть больше школьной программы, и назвал g (ускорение свободного падения) – как напряжённость поля земного тяготения. Преподаватель предложил мне обратиться к председателю комиссии с жалобой, я отказался. Ибо был уверен, всё равно зачислят: поступаю по квоте от завода. Но пепел обиды до сих пор стучит в моём сердце.
Так что, абитуриенты не высовывайтесь, не умничайте, отвечайте строго по школьной программе. Признаю, что ничего плохого от сексота моего Д. не было, наоборот он трижды пытался помочь мне с карьерой, заодно демонстрируя возможности, недоступные простому студенту. Действительно, не успел он поступить, как его уже кооптировали в комитет комсомола института, где он первым делом начал волочиться за хорошенькой машинисткой. Желая приобщить меня к общественной работе, он и меня пригласил на кастинг в комитет. Комитетчик спросил меня, какая моя фамилия, я ответил: моё фамилиё такое-то. На этом моя карьера в комсомоле закончилась. Дело в том, что я до 18 лет жил в деревенской среде, где сильны привычки сокращать или искажать слова. В городской среде я в основном исправил свои пробелы в лексике. Однако сокращения слов в деревенском творчестве меня до сих пор умиляют.
- Эт чия идёт такая,
- Чёрна юбочка на ней:
- Она мною занятая,
- Не гуляй, товарищ, с ней!
Тем не менее через пару лет, когда я уже был в первых рядах строителей светлого будущего, комитет предложил мне быть комиссаром в стройотряде, конечно же предложение донёс до меня Д. Я отказался по двум причинам. Во-первых, речи комсомольских вожаков мне казались словесным поносом. Во-вторых, в Моральном кодексе строителей светлого будущего был пункт «облико морале», в быту этот пункт называется «до женитьбы ни-ни, боже упаси» и этот пункт был мне не по нраву. Старшие товарищи строго спрашивали с рядовых строителей правильного будущего по этому пункту, а уж с комиссаров-то спрос был вдвойне.
Так что комиссаром был назначен другой студент, который вошёл в историю насмешливой эпиграммой, сочинённой сердитыми девчонками:
- Комиссар-затейник, ути, боже мой,
- Сжёг все автошины, не оставил ни одной.
Поскольку он занимался только разведением костров по вечерам.
На заре перестройки я увидел его в телевизоре, он дослужился аж до 3-го секретаря райкома. Эх, с горечью подумал я, а ведь на его месте мог бы быть я…
В третий раз Д. пытался вмешаться в мою судьбу уже в конце учёбы, когда сказал мне: вчера на заседании кафедры решали вопрос об оставлении меня в аспирантуре при кафедре, но против один преподаватель, можно сходить к завкафедрой проф. Баландину для прояснения вопроса. Я отказался по двум причинам. Во-первых, после шести лет жизни на студенческую стипендию (45 р.) предстояло ещё шесть лет жить на аспирантскую стипендию (60 р.), во-вторых, в это время я был сильно озабочен своей свадьбой-женитьбой с Ириной Ш.
Все эти три случая были во время нашей учёбы, но был ещё один случай годы спустя, когда мой дорогой Д., по его словам, начал посещать Америку. А поскольку дорога из Липецка, где он проживал, в Америку лежала через моё Чертаново, то он дважды навещал меня и ещё раз попытался сподвигнуть меня на большие дела.
Я угощал его рыбным супом (в Америке-то, небось, первое не подают!), он морщился и ворчал: какой же это рыбный, это суп из консервов. Я-то всего раз был за границей, в Стамбуле, в качестве «челнока» и был поражен, что у них там нет первого.
Там ко мне прицепился местный сексот, склонял заняться контрабандой, мол, у них якобы есть дефицит по ниппелям для автокамер, в следующий раз привези, мол, горстку в кармане, они махонькие, таможня не заметит. Но и этот ушлый сексот так и не смог решить вопрос с первым.
Так вот, мой Д. говорит, мол, американцы очень любопытствуют нашей перестройкой, я мог бы взять тебя в Америку, чтоб я прочёл им лекцию на эту тему, но сможешь ли ты. И смотрел на меня испытующе, ожидая реакции, мол, да я, да не беспокойся, в лепёшку расшибусь.
Но я отказался. Ибо двенадцать лет я слушал и конспектировал лекции, это мне так обрыдло, что я написал пародию на лекции с такими крепкими выражениями, что ни одно издательство не решалось их опубликовать. Ни за какие деньги. Портал «Проза» настолько труслив, что одна буква «х» с тремя точками приводит их цензуру в ступор. Караул, это-мат! Наконец, издательство «Триумф» решилося. Спасибо. Облегчили душу, я хоть чуть отплатил лекторам за все мои унижения. Теперь, когда я слышу слово «лекции», моя рука снимает пистолет с предохранителя.
Шли годы, мой Д. всё реже звонил, потом попал в автоаварию, сотрясение мозга, всё равно звонил, но уже говорил сумбурно, заговаривался. А ведь ещё недавно поправлял меня, правильно говорить полячка, но никак не полька, или спрашивал моё мнение об антисионисте Д. Драгунском, что меня немного насторожило, уж не подсел ли он на еврейский вопрос. Вскоре мне сообщили, что Д. помер. Царствие небесное. И ныне и присно и во веки веков.
Теперь пора вернуться во времена нашей юности и поговорить о том, ради чего, собственно, и затеяно данное повествование. Речь пойдёт о неутомимых бабниках, ярким представителем которых как раз и был наш герой. Бабники были всегда, наравне с силачами, мыслителями и художниками, иногда одно другому не мешало.
Самым известным бабником древности был князь Владимир. Князь, по свидетельству летописца, «был ненасытен в блуде» и не терпел отказа, поэтому даже сильничал непокорную княжну Рогнеду, но был прощён и оправдан потомками за то, что первым вступил в партию единобожия и привлёк в неё много новых членов (прошу простить неточность, мол, первой-то была его бабушка, подмена сознательна).
Из современных бабников можно отметить Б. Немцова. Губернатор Б. Немцов обрюхатил столько девиц, что никак не удаётся сосчитать число наследников покойного. Но ему всё же далеко до губернатора города Глупова, о котором поведал нам М. Салтыков-Щедрин, тот «увеличил население города вдвое».
Даже в тяжёлые пуританские времена у нас не переводились бабники. Как-то Вождю донесли, что один крупный военный чин не пропустил ни одной юбки в своём гарнизоне.
– Что будем делать, товарищ С.? – спросил доносчик.
– Что будем делать? Что будем делать… Завидовать будем. Вождь-то и сам не был монахом и по молодости пользовал 14-летнюю сибирячку в далёкой Курейке.
Про бабников написано немало романов и поэм. Н. Некрасов в своей великой поэме «Кому на Руси…» мимоходом упоминает о бабнике, который прикинулся учителем пения и подрядился обучить вокалу незамужних селянок в одном крупном поселении. Конечно, он провёл кастинг и набрал труппу из подходящих кандидаток.
- Всю зиму девки красные с ним в риге запиралися.
- Оттуда пенье слышалось, а чаще визг и смех.
- Но чем же всё закончилось?
- Он петь-то их не выучил, а перепортил всех.
Этот бабник отличался тем, что ему даже лютый мороз не был помехой.
Но, конечно, самым известным бабником был Евгений из одноимённого романа в стихах нашего первого поэта. Евгений отличался тем, что избирал для осады только труднодоступных кандидаток, замужних-незамужних, без разницы. Главным для него был не результат, а длительный подготовительный процесс, для чего у него была специальная научная методика:
- Была наука страсти нежной,
- Которую воспел Назон…
Специалисты не могут понять, почему он отверг красотку Ларину, которая сама шла в руки, сама вешалась на шею. Потому и отверг. В этих делах причин может быть много. Тут и банальное «не в моём вкусе» (грубиян скажет, «у меня на неё не встаёт»). Тут и пресыщение от побед в 23 года. Ещё его не устраивала легко доступность, любил трудную и долгую осаду. Но главное – у него к этому времени сменились приоритеты:
- Им овладело беспокойство,
- Охота к перемене мест…
– Нет, Женя, и ещё раз нет, это невозможно, даже и не мечтай, хотя я всё ещё хочу тебя, к чему лукавить, но замужем я уже, за генералом Грёминым, и только он по ночам меня ласкает, по грубому е@ёт… Не смотри так, пятого номера не видел, в краску вогнал… Очень хочешь пое@ать меня вместо мужа? Когда-нибудь? Когда-нибудь – нет, а вот если только… Прямо сейчас… В бассейне… Тогда может быть и дам… Ой, что ты со мной делаешь… прямо в воде… А говорил, что любишь меня только как сестру…
Интеллигенты, конечно, будут рассуждать о благородстве, мол, в этот раз он хотел взять её только после венчания. Заметим, что правило: «не в моём вкусе» относится не только к представителям сильного пола. Вот поэт негодует:
- Я знал красавиц равнодушных,
- Холодных, чистых, как зима,
- Неумолимых, неподкупных
- Непостижимых для ума.
- И признаюсь, от них бежал
- И мниться с ужасом читал
- Над их бровями надпись ада:
- Оставь надежду навсегда.
Увы, здесь поэт ошибается, эти красотки равнодушны и холодны не всегда, а только, ежели объект не в их вкусе. Любопытно, что лермонтовский Печорин не только не стремился к финалу, но даже сам предварительный процесс его не очень занимал. «Я часто спрашиваю себя, зачем я так упорно добиваюсь любви несчастной княжны Мэри, которую соблазнить я не хочу…» Вот те раз. Здрасте. Что это, спрошу я Вас, – как не разновидность извращения; ну уж разновидность отклонения- точно. Дамы должны такого возненавидеть.
А вот в великой книге “Тихий Дон” наоборот все герои, главные и второстепенные, непременно сразу добивались своего и непременно с применением силы. Старик сильничал главную героиню, хотя ей ещё не было семнадцати, но была ему родственницей. Затем сосед, главный герой, овладел ей, уже замужней дамой, наполовину силой: схватил и поволок в укромное местечко, а она: да отпусти уж, сама пойду. Потом её пользовал наглый дворянин, воспользовавшись расслабленным полусонным состоянием. Юный казак, кажется по фамилии Коршунов, заманил юную казачку, имя не помню, в камыши и надругался. Служивые казаки учинили свальный грех с маркитанкой Фроней. Других лавстори в этом целомудренном романе нет.
Наш герой Д. отличался тем, что предварительный процесс его совершенно не занимал и нередко сокращался до нуля. Никаких тебе цветов, стихов, анекдотов и эпиграмм, тем более – денег. Казалось бы, что он имел дело только с легкодоступными объектами. Но оказывается в каждом приличном городе имеется такой вид, как озабоченные девицы, которые сами ищут приключений. Они-то и были его добычей. Таких он легко выделял в толпе намётанным глазом.
Вот он идёт после нудных лекций к метро Бауманская, чтобы отправиться домой в Измайлово и видит у входа такой объект. Ему достаточно встретиться глазами, родственные души поняли друг друга без слов и вместе отправились на подземке в Измайловский парк, чтобы послушать пение щеглов и не только, скамейки там всегда есть. Эх…
- Я, бывало, всем давала
- Только на скамеечке,
- Не подумайте чего-то:
- Из кармана семечки!
Озабоченные встречались даже среди студенток нашего чопорного целомудренного вуза. Так ему покорилась даже дочка самого… не, не профессора…, не, не декана, даже не проректора, а самого замминистра М. В виде исключения он занимался ею не один вечер, а был принят в её огромной квартире, играл с её папой в шахматы.
– Чего б не жениться? – вопрошал я.
– Время ещё не пришло, – отвечал.
Мы жили вдвоём в вузовском общежитии. Едва ли не на каждую ночь он приводил на свою койку юных измайловских красоток, всегда разных, – и занимался с ними любовью до утра. Нравы у нас были либеральные, никто никому не мешал: завтра сам можешь оказаться в такой же ситуации, дело молодое. Разнообразия поз не было: он лежал на девице всю ночь молча, она не издавала стонов и не орала, – и возможно не вынимал. Иногда его простыня была в красных пятнах, и он утром шёл её отстирывать.
Как-то просыпаюсь средь ночи, она шепчет ему:
– Очень хочу дать твоему соседу, если он проснулся, как он, бедняга, страдает, как ему тяжело, как ему тоже хочется, можно я нырну к нему под одеяло?
– Нет, не будем его будить.
И усилил активность, так, что она наконец тихонько застонала:
– Ой-ой-о-о-о, мы его не разбудим?
– Да не бойся ты, если даже проснётся, виду не подаст, как и я не подаю при случае.
Если у других студентов ЭТО случалось один-два раза за семестр, а то и ни разу, к нему словно выстроилась очередь. На самом деле он знал на районе места, приходил туда на вечерний моцион, встречал юное создание, которая тоже не могла заснуть, договаривался без слов, глазами. Тут главное не лапать, надо выдержать, чтобы она первая начала прикасаться и совсем уж хорошо, если невзначай потрогает тебя за ширинку.
На пятом курсе мы отправились на военные сборы в брянские леса в воинскую часть, которая только что вернулась из командировки во Вьетнам, где защищала небо атакованной страны от американских F-16.
– Кто тебя сбил?
– Вьетнамец по имени Фуй-Ну.
– Как ты догадался?
– Он кричал по рации: Вася, прикрой, я – фуйну!
В/ч была огорожена высоким забором из стальных прутьев, бабнику не перелезть, но он и тут приловчился: красотка прижималась с той стороны забора, он прижимался с этой стороны, и они оба оставались довольны. Как тут не вспомнить детскую шутку:
- Однажды Жанна дала Жаку
- В бараке новом через… двери,
- Но это оказалась… Мэри:
- Не доверяй ночному мраку!
А мы тем временем усмиряли свою плоть спортивными состязаниями и метанием муляжа гранаты. Слава богу, никто не додумался подражать в этом деле отцу Сергию из одноимённой повести Л. Толстого.
Раза два он перепоручал отработанных красоток мне, и я радостно отправлялся на свидание, вместо него, в филармонию или в бассейн «Москва». Всегда зря. Девицы мерили меня презрительным взглядом – «ботаник» – и молча уходили.
Наш бабник Д. никогда не пытался намеренно соблазнить замужнюю даму. А вот ненамеренно случай был.
Неприступная студентка Таня Г. решительно отклонила его непристойное предложение: нельзя просто ТАК, у меня ещё ни разу не было, только после свадьбы.
Вскоре она вышла замуж за доцента Б. и как-то она вместе с Д. выходили с лекции по теории случайностей, и она прошептала робко и смущённо: теперь можно просто ТАК… – и потупилась, покраснела. Они зашли в пустую аудиторию, он прислонил её к стене: снимай трусики – и отымел.
– Таня, как это можно, ты больше месяца замужем и всё ещё целка, он тебя что, не е”ёт?
– Отчего же, е”ёт каждую ночь, но по-своему, то ли комплекс Мадонны, то ли по-научному, то ли не хватает твёрдости стояка, но вводит только головку члена и кончает, а мне так хочется, чтоб меня е” ли полность и до дна, а ты сразу ввёл полность и до дна, это так мило, нежно, и не больно и так глубоко или не заметил?
– Ещё как заметил, просто не ожидал, что я у тебя первый… Я-то никогда не заморачиваюсь: целка – не целка, сразу ввожу целиком до упора и наслаждаюсь пока всё, а потом ещё три раза…
– Это так романтично, когда занимаются любовью холостой студент с замужней студенткой, просто ТАК, стоя, в аудитории, давай иногда здесь встречаться и будем просто ТАК…
– Нет, не будем, с замужними дел не имею, ты исключение, до замужества тебя хотел.
Вот так случилось, что Таня Г. ответила ему согласием, только спустя полгода и только выйдя замуж.
Чего уж там, у меня был случай: обещанного три года ждал.
Иногда Д. «промышлял» в парке или рядом с пляжем: приметив одинокую девицу, заговаривал с ней и, ещё не познакомившись, показывал ей свой стоячий инструмент.
В основном девицы хихикали, говорили дурак и убегали.
Но находилась одна, которая краснела, замирала, завороженно смотрела на стояк и на команду: снимай трусики, – подчинялась и снимала…
“Снимай трусики” – любимая фраза нашего бабника Д. Как-то мы с ним загорали, отдыхали, тусовались на Борисовских прудах. Смеркалось, рядом опустились две красотки. Как оказалось, они проживали в полуразрушенном храме, что стоял рядом с прудами.
Конечно не одни. Мой Д. немеденно начал их клеить:
– Купаться лучше в сумерках, даже ночью, романтика, можно голышом…
Одна захихикала, другая покраснела. Он мне:
– Эту застенчивую бери на себя, а я весёлой займусь.
“Моя” встала и ушла. И я ушёл: был теплолюбив, ночью ни разу не купался, небось холодно. Он сразу незнакомке:
– Снимай трусики…никого нет…
– Будем купаться? Голышом…
– Нет. Это потом. Раздвигай ляжки…
– Так сразу, даже имя не спросил, намёк поняла, это так романтично…без знакомства…и сразу хочешь меня по@бать, так приятно быть такой желанной с первого взгляда…
У меня впервые так, чтоб с первого вечера, на песочке, у прудов и такая бурная любовь с незнакомцем…
Едва закончили, “моя” неспетая песня вернулась.
– Ты чего?
– Не могу заснуть, хочу попробовать ночью искупаться…
– Ну тогда, снимай трусики и раздвигай ляжки…
– Это ещё зачем? – и посмьтрела на подругу.
– Таня, ну ты же давно хотела потерять невинность, мне завидовала: я-то давно уже, а ты ещё нет, случая не было. Вот у тебя хороший шанс. Он парень ловкий. Всё сделает как надо.
Таня сняла, раздвинула, покраснела и зажмурилась, чтоб не видеть, как бушует у неё между ног стояк дефлоратора. Стояк-то был обычного размера, но когда она приоткрыла один глаз, показался ей таким огромным. Жуть. Член встал, как железный, и вроде увеличился в размерах. Ещё бы, он только что поимел видавшую виды её безымянную подружку с её пробитым и хорошо разработанным “карбюратором”, а тут такое счастье привалило: сломать целку невинной недотроге с именем…
Они купались до утра: одна купается, с другой он занимается любовью, затем менялись. Да уж: неутомим был Д. в блуде.
На фото: Студенческий стройотряд в Казахстане с. Кирей, слева направо:
Женя Кудрявцев, Д. и Я
Магия волшебного заклинания “снимай трусики”действует далеко не на всех дам, а лишь на тех, которые в первую же минуту верного свидания сами жаждут услышать эти два слова. Ещё бы: я согласилась с тобой уединиться в тёмном закутке не для того, чтобы ты читал мне стихи иди лекцию о теории струн. Какого “да” тебе ещё нужно? Не понимаешь?3начит ты не мой герой и пошёл на…
Вот наш студенческий стройотряд едет в Казахстан. Я, как и положено несостоявшемуся поэту, читаю для сокурсников поэму “Про это” в купе плацкартного вагона. А мой Д. уже пригласил застенчивую студентку в тамбур вагона. Она была в ступоре от его двух волшебных слов и сняла… и не надевала до утра…Надеялась, что это начало длинного романа со счастливым концом.
Но на другой день, когда мы оказались в селе Кирей, он забыл про случай в тамбуре и пригласил прогуляться в степь другую…
Оказавшись в Целинограде в качестве снабженца стройотряда, мой Д. довольствовался южанками, казашками-смуглянками. Конечно теми, которые не прочь были попробовать белого северянина. Д. оказался интернационалистом, никакой разницы не заметил. Ну если не считать, что южанка, – в отличие от северянки Тани в тамбуре, которая была “стыдливохолодна” – как подметил поэт:
- Порывом пылких ласк и нежностью лобзаний
- Торопит миг последних содроганий!
Вот наконец учёба закончилась, он возвращается в родной Липецк и вскоре жениться, по его словам, на самой крутобёдрой липчанке. Такой критерий женской красоты не встречается у первого поэта. Его больше занимают ножки.
- Дианы грудь, ланиты Флоры
- Прелестны, милые друзья,
- Но всё же ножки Терпсихоры
- Милее чем-то для меня.
И поэт сетует на нехватку стройных ног:
- …. едва ль
- Найдёте Вы в России целой
- Две пары стройных женских ног.
- Ах, долго я забыть не мог
- Две ножки…
Но народное творчество уделяет этому критерию заслуженное внимание.
Как-то Анка, Петька и В. И. занимались помывкой в бане.
Баню окружили враги. Спасение было только через трубу-дымоход.
Петька и В. И. быстро оказались на крыше, но Анка замешкалась.
– Ты чего там, давай живее!
– В. И., не получается, таз не пролазит.
– Да брось ты его к чёрту этот таз и скорее сюда!
Редко, но такой типаж вдохновляет и поэтов:
- Крутая линия бедра
- И к горлу подступает ком.
Или вот ещё:
- О, «начерталка», где ты ныне,
- Прямые и et cetera?
- Но мне милей всех линий в мире
- Крутая линия бедра.
Женившись, наш Д. остепенился, стал грузным, вальяжным, утратил гибкость и резвость и более ни разу не хвастался мне своими похождениями.
- Девчонки, милые зазнайки,
- Науку страсти я прошёл,
- Мой идеал теперь хозяйка,
- Да щей горшок, да сам большой!
Эта хозяйка, она же жена моего Д., однажды позвонила мне и сообщила о смерти мужа, что случилось, по её словам, год назад. Это меня удивило: мы не были знакомы, Д. не приглашал меня домой, а жена выжидала целый год, чтобы сообщить об этом.
Когда я был в командировке в его городе, он пришёл ко мне по месту службы, держался нервно и напряжённо, к себе не пригласил. Я предложил прийти ко мне в гостиницу, чтоб вспомнить студенческие времена.
Он не пришёл: непростой был человек мой студенческий приятель Д., он же- бывший бабник.
Вавилонская блудница и поэт
Кто же кого: тот ту или та того
«…мадам Керн с помощью Божией
я на днях уе…ал».
А. Пушкин /из письма другу/
Заспорили Пушкинист и Оптимист: кто кого наепал: А. Керн – А. Пушкина или наоборот? Первый придерживается второй версии на основании письма А. Пушкина, второй – первой на основании письма А. Керна.
Письмецо это к подруге Виолетте случайно обнаружено в её старом сундучке.
Вот оно без отточий и купюр.
«Милая Летточка, на днях я с помощью Божией уепала самого Пушкина: это 40-й номер в моем Манонлесковском списке. Поэт, как ты знаешь, весьма слаб на передки: завидев мою крутую линию бедра, начал прикалываться изысканно до неприличия.
Два дня я косила под невинную недотрогу /как выражается моя дворовая девка Дуняшка, строила из себя целку. О, the vulgar!/. На третий прогнулась и оттянулась по полной. Ты же знаешь, in position «амазонка в седле» мне нет равных во всей Курляндии.
Как говориться в одной из этих terrible дуняшкиных припевок:
- Мы с милёнком целовались
- Ночью, днём и вечером.
- Целовались бы ищо,
- Да болит влагалищо.
Как у тебя с 41-м, помниться он из кавалергардов.
Уложился ли он в твой малый норматив непрерывности: «ночь – день – ночь штрих». Отпиши. Целую.
Твоя Нюрочка. 12. 06. 29. Vale.»
Пришли ко мне.
– Мужики, – говорю, – что тут спорить: оба хуже. Суть не в том – кто был «сверху», а в том, что растрепались на весь свет.
Задумались мужики.
И то верно. Никто ещё не избежал соблазна похвастаться своими успехами «в этом». Даже А. Пушкин. И… А. Керн.
Три грации и племянники
Жизнь надо прожить так, чтоб было что вспомнить, но стыдно рассказать.
Народная мудрость
Роясь в давних интим-историях нашего большого села, нельзя пропустить историю трёх двоюродных сестёр, трёх граций: Полины, Клавы и Дуни, – и их племянников: Вани Ласанкина, Жени Шарова и Сани Шамшина.
Сёстры были замужем в трёх разных сёлах: Левашове, Круглово и Саваслейка, что на реке Велетьма, – и нередко собирались в семейном кругу в большом двухэтажном доме у Дуни. И они удумали помочь своим недорослям, окончившим школу, расстаться с девственностью с помощью их самих, а не за счёт самоудовлетворения. Чтобы закрепить у юношей в голове, что заниматься интимом с женщиной на порядок приятнее, чем суррогатом и паллиативом и спускать своё интим-желание в анал, орал или в руку.
Сами-то они потеряли невинность в 15 лет с 35-летними мужланами, а теперь договорились проделать это с 15-летними племянниками, а самим-то уже 35. Да так, чтобы в том же месте, где был их первый интим-опыт, и более этого с племянниками не повторять: сделали дело, направили их на правильный путь – и дальше пусть сами, со сверстницами, разведёнками, вдовушками, ну а повезёт – и с замужними, но с другими.
Дуне целку сломал случайный купальщик на реке Велетьма. Она загорала на одном из многочисленных речных песчаных диких пляжей.
Ох уж эта речка моего детства: она тянется на 100 километров от Выксы до Навашино и впадает в Оку где-то под Муромом. В начале пути это сосновые боры, интимом пропитан воздух, природа шепчет… Молодёжь из прилегающих сёл назначает там романтические свидания, взрослые приходят за разовыми любовными приключениями.
Краеведы пока не могут подсчитать, сколько на её берегах сломано целок.
Туда заходила и известная нам Светлана Ивановна, устраивалась чуть в сторонке, чтоб побыть одной. Но вот поблизости расположился подходящий партнёр. Она снимала лифчик и трусы, купалась и медленно выходила из воды прямо на него, проверяя неотразимость своего тела. Тот вставал, снимал трусы, и его член торчал ей навстречу. Она опускалась перед ним на колени и на миг касалась члена губами; она не брала в рот, ей это было противно, но делала это, чтобы подчеркнуть согласие и укрепить его уверенность, к тому же член становился твёрже…
Там бывал и я, но был ещё молод и глуп и ни разу не воспользовался ситуацией, когда оставался один на один с незнакомкой. Я полагал, что надо познакомиться, поухаживать, и, может быть, через год дойдём до этого, а сразу – боялся опозориться, не встанет в нужный момент…
Одна, видя мою робость, предложила познакомить с мамой. У неё такая же фигура и манда. Ей нравятся робкие, неумелые, молоденькие, не целованные, не допускающие небрачного интима. Она их терпеливо раскрепощает, развращает, и когда наконец они отваживаются её пое…ать, то краснеют и сгорают от стыда, а она испытывает двойное удовольствие – и от самой несмелой е…ли, и от их смущения, – наблюдая за их лицами. Они зажмуриваются и отворачиваются, но она постепенно приучает их смотреть ей в глаза.
– В глаза мне смотри. Что сейчас со мной делаешь?
– Ну, занимаюсь любовью.
– А точнее, как в народе говорят?
– Ну, е…у тебя.
– А поконкретнее: что куда вставил?
– Ну, свой х… й тебе в п…ду…
– О боже, наконец-то! Клещами из тебя правду вытаскиваю. Какая же я дура! Учишь-учишь иного неумеху, а он потом всю ночь с меня не слезает…
Но как только они смелеют и е…ут её по-хозяйски, она их бросает, ну а наглым и самоуверенным вообще не даёт: я, мол, не такая, я жду трамвая…
Другая:
– Я в залёте. Дай денег на аборт – и е…и сколько хочешь…
Третья:
– Дам, но пообещай, что женишься.
– Не могу обещать, живу от стипендии до стипендии…
– А ты соври.
– Как можно?
– Тогда иди в жопу!
Вот Дуня лежит на песочке, и почему-то ей вспоминается срамной детский стих. В нём говорится, что как-то к девице на песочке подошёл заезжий бандит и предложил отдаться за полтора рубля, и она, дурёха, согласилась. А он:
- …Е…ёт, е…ёт – устанет,
- На камушек присядет,
- Газетку почитает
- И снова начинает…
«Разве так можно, я бы убежала…» Но вот рядом с юной Дуней расположился мужик (то ли лесник, то ли грибник, но скорее прапорщик с Саваслейского военного аэродрома) и голым пошёл в реку. Выходил медленно, уже напротив Дуни, пристально смотрел на её юное тело, и у него, о боже, торчал длинный толстый писун. Такое она видела впервые, и вместо того, чтобы убежать, оцепенела; ляжки раздвинулись, трусы как-то сами снялись, лохматая промежность открылась, половые губы замерли в предвкушении и ожидании непонятного, ноги согнулись в коленях, лифчик расстегнулся…
В 1955 году на Саваслейский военный аэродром пытался совершить посадку терпящий бедствие гражданский Ту-104, недотянул два километра до полосы, и мы, студенты Кулебакского техникума, всей группой ездили зимой посмотреть на это чудо, застрявшее на просеке.
Вот так и Дуня лежала расхристанная, распластанная на песке, как этот лайнер. Теперь она женщина, а виновник исчез, будто и не бывало.
«Ну как так можно? Неужели ему не понравилось? Мог бы поговорить после этого, познакомиться, предложить встречаться. Через год я получу паспорт, и мы бы подали заявление…» И у неё полились слёзы. «Это глупое детство прощается с тобой…»
Минуло 20 лет, теперь Дуня лежит под тем же кустом, и рядом Саня Шамшин.
– Санёк, ты воспринимаешь меня как женщину или только как родственницу?
– Дуня, что ты говоришь! Да я хочу тебя чуть ли не с первого класса. Ты моя богиня чистой красоты. В третьем классе ты стала мне сниться по ночам, и мы с тобой занимались любовью. По окончании четвёртого ты последний раз мыла меня в бане, я надеялся, у меня впервые встал, но ты не дала, плеснула на член холодной водой – и он упал, и себе плеснула между ног. Я заплакал, а ты поучала меня: мужчина не должен огорчаться, когда женщина отказала, а должен переносить это мужественно и достойно. – Продолжай, мне приятно слышать, как ты меня любишь.
– Когда ты была у нас в гостях с мужем, я слышал ночью через стенку, как он тебя е…ёт, кровать долго скрипит, 26 и ты стонешь от сладострастия; а я плакал в подушку, хотел быть на его месте, царапал стенку… Вы затихали, скрип прекращался, и я засыпал. Ан нет, ещё за ночь два-три раза. Вы будили меня своим скрипом, а утром кошмар начинался снова, снова целый час у вас скрипит кровать… Сколько же можно тебя терзать?! Но ты счастливо хихикаешь, а я, несчастный, снова в слезах… Если сегодня откажешь, не заплачу, подожду ещё…
– Вон какие дела открываются. Но сознаюсь: так долго он «терзал» меня в ту ночь потому, что в чужой кровати, в чужом доме, в другой обстановке и воображал, что е…ёт твою мамку, шептал её имя – весь вечер на неё зыркал, а желание вые…ать сестрицу сорвал на мне. А дома обычно раз в неделю, по субботам… Эх, откровенность за откровенность: мамаша твоя признавалась, что у неё с моим было, и с Клавиным тоже было. Чего уж там скрывать, были мы моложе, и как-то остались с твоим отцом вдвоём. И как ты думаешь, он упустил момент? Ещё чего! Не слезал с меня полночи. Что было в остальное полночи? Ну как что: уговаривал меня… А как-то и Полинин муж уговорил меня, уже на всю ночь. Должен ты знать: каждый из этих трёх мужиков хотя бы раз попробовал каждую из моих сестёр, и, соответственно, каждая сестра хотя бы раз переспала с каждым мужем сестры, а семья только прочнее, такова жизнь…
Такой периодический «обмен» мужьями оказался полезен для сестёр: только муж охладел – как «случайно» оказался наедине со свояченицей. Полночи её уговаривает, она отталкивает его: «Нет, нет, так нельзя. Да не лапай ты и не целуй. Убери руку с лобка, потрогал – и хватит, а х… й мне в п…ду вставить не дам. Так сильно встал у тебя, так сильно меня хочешь? Тебе сестры мало, что ли? Только один раз, говоришь, и угомонишься, оставишь меня в покое? Ну. ежели обещаешь… Ты действительно считаешь, что я самая красивая из сестёр? С этого бы и начинал. Полине так не говорил, когда её три месяца назад уговорил… Ох, Парис ты мой, где твоё яблоко? Ну ладно, давай вставляй, какой горячий. А у меня погорячее, чем у Полины… Ну, теперь-то всё, успокоился? Нет? Ещё хочешь? Зачем поворачиваешь меня на живот? Через жопу хочешь? О-хо-хо, коготок увяз – всей птичке пропасть… Что, ещё? Бог троицу любит… Хочешь, чтоб я сверху? Вот так свояк! За одну ночь во всех позах меня поимел…»
И вспомнился ей её первый опыт и первый мальчик, по прозвищу Хохон. Прозвенел последний школьный звонок, они шли домой из Личадеева в Левашове через рощицу, и он начал читать ей стихи:
- Шли мы лесом-просеком,
- У ней п…да с волосиком.
- Попросил всего разок,
- А наё…ся как бычок!
Она села на пенёк, сняла трусики, раздвинула ножки: смотри, у меня уже есть волосики… И они начали отмечать окончание восьмилетки…
– Ох уж эти мужики! Какие все вруны и обманщики, что Хохон, что свояк, что первый, что последний: обещали всего «разок», а е…ли меня один весь день, другой – всю ночь. Ни стыда, ни совести… Через два-три месяца они забывают об обещании: больше ни-ни, – и всё повторяется, и Клава – снова новая, чужая жена, и у них всё впервые. А налево сходить уже ни у кого ни желания, ни сил, ни возможностей, остаётся – только крепче любить свою жену.
А тебе совет: не будь однолюбом, не зацикливайся на мне, не обедняй интимную жизнь, попробуй и другую мою сестру, ну, бывают сверх продвинутые – и мамку не пропускают, но я б не советовала, замучают угрызения совести… Ну а самые хитрые мамки дают сыну втёмную, обустраивают всё так, что он думает, что отьепал, а отье… ал соседку…
– Нет-нет, сегодня я твоя, я просто хотела это сделать с тобой под этим кустом… Тебе осталось выполнить мою последнюю просьбу – и твоя мечта детства исполнится: я буду твоей первой женщиной… И можешь «терзать» меня целый день. Ну, а чтоб всю ночь, это у тебя всё впереди, с молодой женой, а сейчас надо пройти в воду голышом и вернуться ко мне.
Когда Саня возвращался, она расстегнула лифчик, медленно сняла трусики, раздвинула ляжки, согнула ноги и показала ему промежность, половые губы её затрепетали, соски титек затвердели… У него встал, она увидела, что это не меньше, чем тогда у прапора, и просияла, а он опустился на колени перед царицей Велетьмы…
Повторив, они искупались и покинули пляж. Он шёл чуть сзади, смотрел, как она виляет попою, и у него встал снова. И он ткнул его ей в попу через платье. Она оголила великолепную попу, нагнулась, ухватилась руками за сосенку и отклячила попу. Яйца застучали по ягодицам, его живот шлёпал ей по упругой жопе… Дважды спереди на пляже, на песке, и дважды через жопу в сосновом бору, под пение щеглов – так отметил он расставание с девственностью…
Клава потеряла невинность в бане. Ей пошёл шестнадцатый. Она напросилась в баню с двоюродным дядюшкой Петей, 35-летним верзилой – мол, похлещу тебя веничком…
– Ну, пойдём, да без глупостей, мала ещё для этого, хотя у тебя вроде уже всё есть…
Как там в детском стихе:
- Истопила Дуня баню,
- позвала соседа Ваню
- Париться с собой…
- «Ваня, что торчит меж ног такое,
- Толстое большое, – просто чудеса?»
- Отвечает Ваня: «Это «колбаса».
- Если хочешь «пообедать»,
- Колбасы моей отведать,
- На спину ложись, ляжки раздвигай,
- Вкусно ль – отвечай!..»
Клава закусила губу: «Мала ещё, говоришь? Ну, я тебе покажу…» Помылись, она встала напротив, подставила п…ду – нет реакции; взяла обвисший его член в нежные девичьи ручки и провела залупой по волосикам на кунке… Встал как железный.
Последнее время жена ему поднадоела; она потолкает его в бок, он вроде хочет, да не может – не встаёт. Идёт в ванную, берёт лохматую мочалку, трясёт перед членом – чужая-чужая, пощекочет мочалкой залупу – член встал; проткнул и нанизал мочалку, идёт к жене, е… ёт через мочалку и шепчет:
– Чужая-чужая жена…
– Петюша, ты чего мне мочалку на п…ду пристроил? А, понимаю, фетиш, вроде возбуждающего белья… Ну и молодец, довольна я…
Между тем, пока Петя удивлялся, чего это у него так крепко встал, Клавочка вставила его здоровенную стоячую х…ину себе в п…дёночку, поднажала и сама себе сломала свою мембранку. И, не останавливаясь, продолжала нанизывать и дрочить его х…й своей п…дой стоя, пока он не кончил… Теперь ему ничего не оставалось, как поиметь юную женщину, лёжа на банной лавке и на карачках через жопу… Сразу весь ассортимент при потере девственности.
Минуло 20 лет, и теперь тётя Клава пригласила племянника Женю Шарова в баню, якобы веником похлестать, а на самом деле инициировать в мужчину. Помылись, у Жени встал.
– Тёть Клав, что делать-то?
– А ты не знаешь? Не придуряйся. Объясняли тебе мужики, куда его вставлять, чтоб он упал.
– Говорили, да я стесняюсь, стыдно мне, ты вроде родня. Ой, мочи нет как хочется е…ать, прости, Клава, раздвигай ляжки… иль умру…
– Ну-ну, не дури, забудь про стыд, это святое дело. Какая я тебе родня – седьмая вода на киселе. Я твоя первая женщина, а это на всю жизнь… Ещё хочешь пое…аться? Понравилось? Ну, значит, сделала тебя мужчиной, как и обещала твоей мамане… Нет-нет, это первый и последний раз, такой был уговор, на завтра у меня муж есть… Ну а сегодня я твоя, е…и сколько сможешь…
У Полины первым мужчиной был дядя Вася: его жена ушла по делам и попросила Полю посидеть с ребёнком. Она укачала малыша в кроватке, постояла под душем, надела халат, застегнула его на одну пуговку, забыла надеть трусы и уселась в кресло рядом с детской кроваткой читать старинный роман С. Ричардсона «Кларисс»: «Это как же так? Сэр Ловелас овладел юной леди Клариссой, когда она спала. Как интересно, мне бы так».
Она задремала, прикрыв лицо раскрытой книгой. Пришёл с работы дядя Вася, умылся, зашёл в гостиную – что такое? В кресле у кроватки спит юная красотка леди Поля, титьки вывалились из халата, ляжки обнажены до лобка, видна шёлковая шёрстка. У дяди Васи сработал мужской инстинкт; он осторожно, чтоб не разбудить, загнул ей «салазки» и вставил свой стоячий х…й ей в п…ду. Поняв, что стала женщиной, Поля открыла глаза: что это было – сон или явь?
– Если тебе понравилось, можем повторить.
– Дядь Вась, жена твоя скоро придёт, не успеем…
– Это мои проблемы…
Поля закрыла лицо книгой и притворилась спящей… Жена их застукала, но сцену устраивать не стала: она выходила замуж не целкой и, хотя муж её ни разу не попрекнул, считала себя виноватой и подстроила так, чтоб муж в качестве компенсации сломал целку племяннице…
Минуло 20 лет и Полине предстояло совратить племянника Ваню Ласанкина на том же месте и в тот же час… Она пересеклась с Ваней у колодца и прошептала:
– Заходи вечером, буду одна, будем кушать мёд. Вижу, давно хочешь… Мой подарок тебе по окончании школы…
Ваня знал, что значит есть мёд с женщиной… Пришёл, она читает роман Ричардсона, закрыла лицо, вроде спит, развалилась в кресле, титьки вывалились, ляжки оголились до лобка, видна манящая шёрстка, раздвинула и согнула ноги, промежность открылась, виден вход в и… ду… Совершая соитие, Ванюша потихоньку читал детский стих:
- К тебе пришёл я, ты читала,
- Мой взгляд упёрся в твой перёд,
- Моё дремавшее шептало,
- На боевой вскочило взвод…
- И твой канал моим затвором
- Надёжно, плотно запер я!
Заперев её канал ещё два раза – она постоянно закрывала лицо книгой, даже когда он имел её через жопу, – он спросил:
– А как насчёт завтра?
Полина неожиданно ответила стихами, знала, видать, этот стих:
- Теперь вдвоём мы изучали
- Курс подготовки боевой
- И каждый день в лесок ходили
- Канал ствола прочистить мой!
– Нет, дорогой Ванюша, это невозможно, муж не позволит, да и зарок я твоей мамаше давала: только раз тебе дать. Хотя на то они и интим-обещания, чтоб их нарушать… Очень уж хорошо ты прочистил мой канал, а лесок манит… Ой, пропадаю я…
Если женщина говорит «нет», это значит «может быть», если она сказала «может быть», это значит «да»; ну а если она сразу сказала «да», то какая же это женщина…
Но любопытно, как сложились дальнейшие отношения этих трёх пар – трёх граций и трёх юношей: Саня и Дуня, Женя и Клава, Ваня и Поля.
Саня с детства был пылко и страстно влюблён в Дуню, но, овладев ею, тут же забыл, и больше у него с ней ничего не было. Женя вообще считал интим с Клавой недоразумением и более не пересекался с ней нигде, тем более в бане.
Длительные и странные интим-отношения завязались только у Вани с Полей. Конечно, не на любви к поэзии и не потому, что Поля воспылала («пропадаю я»), В этом случае Ваня попросту бы избегал её и ничего бы у них не было, перебесилась бы и всё, муж бы её окоротил. Но у них возникла «химия» – взаимное притяжение, непостижимое для ума: умом интима не понять, аршином общим не измерить. Они не стали любовниками, не назначали свиданий, не искали встреч, но мир на селе тесен: они пересекались на свадьбах, гулянках, на полевых работах, на сенокосе, даже на похоронах, и их неудержимо тянуло друг к другу, они молча уединялись в укромном уголке, каковых на селе предостаточно, и тихо и счастливо предавались краткому совокуплению.
Даже зимой, минус тридцать: она в шубе, тёплых шерстяных рейтузах, валенках; он в полушубке, в стёганых ватных брюках, подштанниках с начёсом, тоже в валенках, – невозможно представить, что это возможно в таких условиях. Но она распахивает шубу, он – полушубок, прижимаются друг к другу и падают в сугроб; метель-завируха пытается их остановить, но тщетно, и Ванин х…й непостижимым образом находит щёлку, лазейку, дырочку среди всех её одёжек – прореху в рейтузах в самом нужном месте – и прорывается прямёхонько в Полинину п…ду, чтобы там погреться… и получить – в который уж раз – неоценимую награду за свой нелёгкий труд… В этих условиях Ванюше удаётся вставить в п…ду Полине
Васильевне только половину х…я, но оба они всё равно счастливы, получив райское наслаждение…
Насколько же велико желание заполучить эту награду, что даже такие экстремальные условия не останавливают Ивана Петровича; Полечка это понимает и всячески способствует, чтобы х…й Петровича пробрался ей в и…ду.
Интим в сугробе – наивысшее достижение Вани, достойное занесения в книгу рекордов в этом виде спорта. Но заявку никто не подавал, только Полина похвасталась сёстрам, но те не поверили. Известно ведь, что в области интима все врут даже больше, чем рыбаки и охотники.
Что было дальше?
Скорее налейте стакан мне вина, рассказывать нет больше мочи…
На этом можно было бы и закончить рассказ о трёх грациях нашего района и трёх их верных поклонниках, если бы не было третьего сезона этого сериала…
Неугомонные сестрицы решили устроить совместный праздник, то ли яблочный Спас, то ли 8 Марта, и с мужьями и племянниками собрались в большом доме у Дуни в Саваслейке.
Они хорошо напоили своих мужей самогоном, те быстро заснули, и сестрицы, зная, что не проснутся сутки, принялись плясать, целоваться с племянниками, и каждая со своим «крестником» уединились на приготовленных лежанках в сенях, на втором этаже и на сеновале и занялись любовью. Ровно в двенадцать, по уговору, во всех трёх местах ритмично заколыхались лежанки, послышались стоны сладострастия, шёпот, робкое дыханье:
– Да не спеши ты так, на всю ночь я твоя… Не успела прилечь, а х…й уже в п…де… Целый год, говоришь, ждал, после первого раза… тогда у речки… Ох и сладкое было времечко… Ну, дождался, зачем же так частить? Не успеваю я подстроиться под ритм…
Всё бы ничего, но они затеяли «чейндж» – обмен партнёрами: одна уходила, чтоб якобы подмыться, а другая занимала её место. Утром всё стало на свои места, и Ваня, Женя и Саня обнимали своих Полину, Клаву и Дуню, не заподозрив подмены, и доё…вали их утренним стояком. А девочки спохватились:
– Бабоньки, что мы наделали? Ведь, возможно, племянники е…ли своих мамок.
– Да не может быть! Это невероятно. Будем считать, что этого не было. С другой стороны, фигуры у нас одинаковые, манды тоже одинаковые, а у них х…и одинаковые. Но на всякий случай в очередной праздник, на Троицу, никаких обменов.
– А я думаю, что мы просто перепутали лежанки и из трёх раз у нас два раза было с «крестником», так что успокойтесь, инцеста не было, а если и был, это ж нечаянно и это не считается. Да и чего, собственно, страшного случилось, если сынуля в темноте перепутал и мамулю отье…л? Так что в следующий праздник я за «пересменку»: так приятно воссоздать проделки юности.
– Ой, девоньки, дайте и мне сказать: я заметила, что наши юноши тоже менялись, когда мы их покидали, поэтому понять, у кого с кем было за ночь, кроме первого раза, невозможно. Известно, к примеру, что Ваня е…ёт тебя, Поля, уже год в самых неподходящих местах, в крапиве, в сугробе, на мешках с чечевицей – все знают об этом, кроме мужа. Поэтому Ваня, возможно, провёл ночь только с тобой, может для разнообразия с мамулей, а она сейчас скажет, что у них ничего не было, спала как с ребёнком в детстве.
– Да что ты говоришь? Я точно заметила, что лежала на разных лежанках, нигде не засыпала, во всех трёх местах меня е…ли одинаково страстно и азартно, а уж кто – не могу сказать, темно, но никто не целовал, не тискал титек, только шуровал в моей и…де своим х…ем. И сознаюсь, сестрицы, за ночь посетила двух ваших мужей, они крепко спали; я потеребила их пиписьки, они затвердели и поднялись вверх, я на них села кункой и попрыгала, мужики так и не проснулись.
– Ой, девки, что же это было: ночь любви или ночь ужаса? Получается, что, возможно, сынуля всю ночь е…ал мамулю втёмную, а думал, что е…ёт любимую двоюродную тётушку, по сути чужую женщину, а мамуля всю ночь думала, что е…ётся с любимым двоюродным племянником, по сути с чужим мужчиной, активно подмахивала и отклячивала попу… А по мне – у меня была ночь сладострастия, я чувствовала, что мне всего семнадцать лет и меня всю ночь любили попеременно трое незнакомых юношей. Теперь мне заряд на весь год, до следующего раза…
Тут Полина загадочно улыбнулась, предчувствуя, что ежели до вечера не уедут с мужем домой, то Ваня сегодня же зажмёт её где-нибудь в курятнике или в хлеву… И сердце почему-то сладко таяло в груди…
(Предчувствие не обмануло Полину, и она после этого осторожно спросила Ваню:
– Мог бы ты проделать то же самое, что со мной, со своей мамашей?
У Вани округлились глаза.
– Полина, ты очумела что ли? Это абсолютно исключено, хотя я видел мам ан и неглиже, и полуодетой, но никогда и мысли не было, и член не поднимался, и не поднимется никогда, в отличие от тебя, стоит тебе расстегнуть две пуговки на халате и показать чуть грудь или ляжку – х…й мгновенно напрягается, просится в полёт и вот уже летает у тебя в и… де, торопя последний сладкий миг. А ты что чувствуешь?
– Ага, так тебе и скажу, разбежалась, в краску меня вогнал… Ещё разок будешь?. А если жопу покажу?)
– Ох, девоньки, а со мной что было – ни в сказке сказать, ни пером описать: эти сорванцы сегодня ночью е…ли меня одновременно втроём во все дырки, в три х…я, они мне везде совали… В рот никогда не брала, мужу в попу никогда не давала, а тут в темноте и суматохе кто-то засунул. Сначала-то я на его х…й сама села сверху п…дой, нагнулась, отклячила попу, а другой сзади пристроился и уже в попу сует. Повернула голову, а третий в рот вставил… Ну и пьяна уже была… Пришлось уважить… Очень волнительное дело. Я чувствовала, как их х…и везде меня трут, а с вами они это проделали? Чего молчите? Стыдно признаться?.
– Позвольте и мне вставить свои три копейки: все мы были поддатые, поэтому кто с кем лёг и кто с кем встал, точно никто не скажет. Возможно, втроём навалились на одну; все мы ровесники и похожи, поэтому исключать вариант, что всю ночь каждый сыночек е…ал и спереди, и сзади только свою мамашу, нельзя. А теперь сознавайтесь: было ли у кого за ночь раком, через жопу? Меня так е…ли только раз, а кто не знаю… Было так клёво, приятнее, чем спереди, потому что жопы у нас клёвые, загляденье просто (см. фото), посимпатичнее передка, полюбить через них всякий не прочь…
И то правда: что х… й, что п…ду менять – только время терять. А то, что меняли х… й мужа на х… й племянника, так это – один х… й…
Так они себя уговаривали, а нам остаётся только им поверить и позавидовать смекалке… в деле оправдания своих проделок.
Ты уже понял, уважаемый читатель, что в своих текстах я ратую за утоление своих интим-желаний с дальними и ближними родственницами (кроме кровных, конечно) любого возраста – конечно же, по уговору. Подойдёт и золовка, и сватья, и тёща, и свояченица, тётушки, племянницы, сёстры двоюродные и троюродные, и даже бабушки, ежели молоды и полны желаний, и пр. и пр.
Ежели родная пассия чрезмерно упрямится и не даёт, иногда допустимо принудить её к совокуплению наполовину силой: реже пойдёт в органы с заявлением, чем чужая давалка. Это надёжнее и спокойнее, чем познакомиться с партнёршей на улице, на корпоративе, в ночном клубе, в соцсетях и т. д. Поэтому прошу принять собранье моих рассказов про Эрота…
- «…полусмешных, полупечальных,
- простонародных, сексуальных, —
- небрежный плод моих забав…»
- «…Три сестрицы под окном
- Сели как-то вечерком…»
(Продолжение следует…)
Генка и богомолки
К числу интим-курьёзов Геннадия Ивановича – Генки (а про нормальный интим мы не говорим) отнесём его интимы с тремя богомолками, случившиеся в Личадееве в доме тёти Клавы, разумеется, в разное время. Через Личадеево ведёт дорога в село Дивеево, по которой идут богомольцы на богомолье, чтобы в Дивеевском монастыре замолить грехи. Некоторые оставались переночевать у тёти Клавы.
Одна богомолка, Надя, была весьма хороша на мужской взгляд, но очень стеснительна и набожна. Она познавала мужчин крайне редко, разве что пару раз в год: один раз давала мужу исключительно для зачатия, как и предписывала ей вера, второй раз – на сенокосе, когда, отложив в сторону грабли, она как бы дремала на свежей копне у дальнего овина, подол сарафана высоко задрала, выставила приманку для своего сенокосного любовничка и поджидала своего героя сенокосного романа – косца Тимоху.
Тимоха увидел у неё то, что мог видеть ещё Адам у Евы в Эдеме, остановился, загляделся, залюбовался… воткнул косу-литовку в землю и… как это было не раз в прошлом году, был пленён её прелестями…
Нежелание богобоязненной богомолки Надюши видеть срамное дело, которое вытворяют с ней мужчины, и особенно их мужской инструмент (поэтому она отдавалась зажмурившись), привело её к ошибке. Она полагала, что дала три раза одному косарю Тимохе, а на самом деле её поимели трое по разу. Тимоха предал её и предложил двум приятелям: она с закидоном, не хочет видеть, кто её пользует, заранее зажмуривается. Причём последний из троицы повернул её на живот и поимел сзади, в просторечье «через жопу», это ей понравилось только потому, что можно было не зажмуриваться, а только не оборачиваться, и она лишь удивилась:
– Тимоша, ты чего меня раком поставил? Вроде за тобой этого не водилось? В прошлом году мы с тобой занимались любовью в нескошенной траве, и в скошенной, тоже, только лицом к лицу, хотя я твоего лица и не видела и ты мне трижды «загибал салазки».
– Захотелось разнообразия, – глухо ответил последний охотник до чужих жён, и она голос приняла за Тимошкин.
Этому, видите ли, нравилось, чтоб жопа была перед глазами и как бы участвовала в процессе, он тискал её вместо грудей… Задница возбуждала его ярче, чем передок, он воображал, что суёт в обе дырки одновременно… Когда он имел дело с Варварой, то сначала совал в верхнюю дырку, вынимал и кончал в нижнюю; с Надей на это не решился, боясь разоблачения – поднимет крик.
Историки и летописцы нашего села сомневаются, что Надя не заметила подмены, члены-то у всех были разные и она по-разному их чувствовала. Возможно, она не подала виду, решила подыграть или вообще эти хулиганы её позабавили? Но, поразмыслив, Надя решила порвать с Тимохой: он нарушил негласный договор – перепоручил её двум приятелям, а сам встречался с Варварой. В прежние сенокосные страды он соблюдал правило: сенокосный роман только для них двоих, они раз в году отводили душу, отдаваясь свободной страсти. А желающих заменить Тимоху достаточно.
Но главный просчёт Нади в том, что она считала, что согрешила всего один раз в году с Тимохой, а на самом деле трижды, ибо этих «Тимох» было трое. Поэтому она теперь на всякий случай ставит три свечки. Это сложный вопрос – как посчитать число грехов: по числу партнёров или сколько раз тебя поимел за ночь или за месяц один партнёр? Справедливости ради заметим, что в этот сезон она больше не ходила отдохнуть к дальнему овину и никому больше не дала, к неудовольствию этой троицы, которые жаждали повтора: у неё очень горячая и тесная, член ходит туго, с натягом, не то что с Варварой – у той свободная, член движется с люфтом, с зазором, порхает как по сараю воробей.
Ах этот сенокос! Июнь, жара, зной, запах скошенной травы, жужжанье шмелей, трели перепелов… разомлевшие бабы, распластавшиеся на сене… И скоротечные любовные приключения среди мужиков с «литовкой» и баб с граблями… Казалось, все эти бабы легкодоступны, но это не так: большинство как раз недоступны. Но были на сенокосе и другие: дам любому, кто очень хочет, мы пришли на луга, а заодно и… траву покосим. Но даже давалки на сенокосе требовали ласкового и уважительного подхода, грубиян и хам не получал ничего. У некоторых, как у Нади, был постоянный партнёр на сенокосе, они ждали сенокоса всю зиму, чтобы отвести душу, но посторонние не должны были иметь доступа к её прелестям.
Впрочем, опытные бабники-косцы утверждают, что ни одна баба на сенокосе не устоит, нужен лишь индивидуальный подход, прежде всего уважение и ласка, непременно нужно сказать: «Ты здесь самая красивая». Важно время – в смысле, даст не в первый день. Сенокоса век недолог, всего месяц. Один терпеливый бабник рассказывал: «В первый день красотка твёрдо сказала: «Нет, не дам, и не надейся, в этот сезон я решила не давать», – а в последний – сама подошла: «Ну ладно, уговорил», – хотя за весь сенокос я ей не сказал ни слова, лишь в первый день одно слово: дай!»
Ещё бы, подружки хвастались, что им довелось возлежать не только на луговом, но и на лесном, степном, полевом и даже на горном сене, да так, что птицы разлетались и звери разбегались, – а её стыдили за воздержание.
- Улетай с испугу птица,
- Зверь в чащобу уходи:
- Дайте парню порезвиться
- У девицы на груди!
Редкие исключения, конечно, случались, когда самую неприступную, добропорядочную матрону, многодетную родительницу мог попутать бес. Но у Димона и Лизы кое-какие предварительные контакты были, соседи всё же, но это случилось на сенокосе…
«А как вы хотели: сенокос, интимом пропитан воздух, природа шепчет… А тут юный косец прилёг рядышком на пахучее сено, кругом вроде никого, но в соседней копне, слышу, бурно занимаются любовью, и это меня заводит и склоняет к блуду. А он, паразит, нежно пощекотал травинкой мне за ушком, и я поплыла, и ляжки сами раздвинулись, хотя умом я была несогласна, какое-то наваждение, я словно в забытьи… И я испытала нечто, ранее неиспытанное, а мальчонка (или это бес-искуситель?) уже шепчет слова любви и называет меня красоткой, и я для него неоценимая награда, и он запомнит этот миг на всю жизнь… И вот уже под трели перепелов запретная любовь ликует, и мы как голубки воркуем:
– Хватит уже, довольна я…
– Нет-нет, дай ещё разок…
– Да не успеешь ты… Люди уже идут в нашу сторону…
– Видишь, свернули они в другую сторону… Завтра дашь мне ещё?.
– И не мечтай, сегодня же обо всём забудь. Сплетен и слухов ещё мне не хватало. А завтра можешь подвалить к Варваре, она помоложе… Не хочешь её? Ну, тогда… может быть, завтра… пойду на вечернюю дойку, и лови меня на тропинке во ржи… И больше ни слова, а то передумаю… Если тебе надо так много, надо жениться на молоденькой: будешь с ней каждую ночь много раз, а со мной – раз в неделю, днём, украдкой и ежели повезёт… Хорошо, что муж у меня не ревнивый и всего раз в месяц меня хочет…»
Вот так вроде бы случайное сенокосное приключение между Лизой – Елизаветой Петровной, 33-летней дамой, и Димоном, юным косарём, вдвое моложе, переросло в деревенский роман. Лиза завела себе любовничка, с которым встречалась хоть редко, но даже зимой. Но Дима к ней прилёг на копну не случайно, давно приглядывался к очаровательной замужней соседке, во сне она уже приходила к нему, и он на неё залазил. Она тоже примечала его взгляды, но думала: взгляды платонические, молод ещё. Может, комплекс Мадонны. Но стал он сниться: вот она соблазняет его – и он овладевает ей.
Впрочем, молод-то молод, но на выпускном по окончании десятого одноклассница попросила его проводить, у её дома начали дурачиться, обниматься, целоваться, и как-то нечаянно получилось, что он сломал ей целку. Они оказались в какой-то хозпристройке, в сарае, на соломе, обжимались, как бы ненароком потрогали друг друга за интимные места, она хихикала и под утро поцеловала его по-женски, а не по-дружески. У него встал, ткнулся ей в коленки, заскользил выше по ляжкам – трусов нет (и когда она успела их снять, или забыла надеть?), ляжки раздвинулись, залупа потыкалась по промежности в поисках входа. Член проник в ямку и остановился. Он поднажал, и член проник до упора. Она: «Ах», – и замерла, и стала очень серьёзной и молчаливой…
И тишина… Лишь хрустела солома под девичьей попой, превращаясь в труху, да под стрехой удивлённо прочирикал воробей…
А поутру они расстались, кругом измельчённая солома… и помятые выпускное платьице и девичья краса…
А на реке Нуче…в это время шумел камыш…
Но мысль о Лизе не покидала Димона. Как-то ехали в автобусе стоя, прижался к ней сзади, положив плашмя член ей между ягодиц, и она поегозила попой и посигналила: Дима, не шали, убери помеху сзади, обещала же, дам, но не в автобусе же.
В другой раз оказались рядом на сиденье автобуса, и она просунула руку ему в ширинку и подержала член.
В колхозном амбаре прижал её к мешкам с пшеницей, она чуть приподняла подол, трусы снять не было возможности – вот-вот войдут, у него никак не получалось ввести член куда положено, и он кончил ей в ляжки, она невозмутимо, осторожно подмахивала.
Они были назначены на ночное дежурство в коровник, он задремал на соломе, она наклонилась к нему, он схватил и опрокинул её, она была без трусов и молча отдалась. Он пригляделся: мать честная, да это же её тётя, почти вдвое старше, но интимная плоть показалась ему молодой, чувственной и активной. Тётя была весела и довольна, он мрачен и недоволен. Оказалось, она подменяла Лизу на дежурстве, но утром предложила повторить:
– Юноша, ты проспал всю ночь, а я надеялась, мне покоя не дашь. Давай повторим на прощанье, или тебе не понравилось?
– Ну, не знаю, получится ли у меня…
– Здрасьте, да у тебя утренний стояк, из ширинки вывалился, тебе сейчас обязательно нужна женщина для здорового образа жизни. Вишь, залупа-то красная, напряглась, дрожит от желания… Взялся за гуж – не говори, что не дюжь… По Лизке моей сохнешь. Как же давно это у тебя! Лиза призналась мне: только четыре класса закончил, уже подвалил к ней. Она: «Нет, мал ещё, не дам». После седьмого пообещала: «Может быть, надейся и жди». И только после десятого: «Дам летом, на сенокосе». Она меня и послала проверить, на что ты годен, прежде чем с тобой любовь крутить. А что я ей скажу: один раз за ночь… Мне-то хватает мужского внимания со стороны и мужа, и других мужчин, женатых предпочитаю… Да ладно, не кручинься, буду тебя рекомендовать, всё же пять раз с тобой кончила. Я так и мужа её проверяла, потом ещё были двое, набивались в любовники к моей племяннице, да проверку не прошли… К Лизке подвали на сенокосе, там она тебе даст, там нравы попроще: любая желающая может расслабиться и раздвинуть ножки столько раз, сколько захочет, и никто её не осудит… Ну а пока со мной… Вижу, как ему невтерпёж… У меня такая же, как у неё, – королёк…
После таких откровений Дима поимел тётушку ещё раз на соломе и предложил встречаться постоянно. Она отказалась:
– Постоянной любовницей у тебя будет Лиза, ну а со мной… может быть… иногда… случайно… Можно и не случайно: издали подашь знак, я подойду в условное место, обратно – врозь, ну и чтоб Лиза не узнала…
Всё это было предчувствие любви с Лизой.
«Вот что сенокос-то, животворящий делает, и я не ожидала, что юношу так околдуют мои «райские кущи», моя ничем не примечательная (как я думала), уже не юная кунка, что он будет самозабвенно всю ночь выделывать моей пышной попой агроглифы (круги на ржаном поле, происхождение которых утром не могли разгадать лучшие уфологи страны и ломали головы, почему пришельцы забыли подойник со скисшим молоком).
Вот так порой полжизни ждёшь встречи с принцем на белом коне, а этим принцем оказался соседский юноша с «литовкой», который ни разу до этого не посмотрел на меня нескромным взглядом. Другие-то нагло раздевали меня глазами, но я ни разу не откликнулась. А он, уловив мой телепатический сигнал: «Да согласна я уже, оставь в покое моё ухо и пощекочи мои «райские кущи», мой клитор – заметив, что я задрала юбку, показала лобок и раздвинула ляжки, набросился на меня, как матёрый хищник на молодую волчицу… И тогда я целу ночку не спала, и всю ночь опять молодушкой была».
Курьёз этого сенокосного приключения в том, что он, скромный, застенчивый юноша, без серьёзного опыта с женщинами, повёл себя как опытный, бывалый любовник, а она, опытная, бывалая дама, вела себя как робкая, застенчивая девочка, впервые почувствовавшая в себе мужское орудие, смущалась, краснела и приговаривала:
– Что это со мной? Что я делаю? Неужели я такая развратная?
И при повторе он заново её уговаривал, а она отнекивалась:
– Нет-нет, не будем ещё раз, не уговаривай, ты же всё уже получил. У тебя на меня снова встал? Да что ж такое, не буду я на него смотреть, и в руки не возьму. Почему? Потому что стесняюсь… По лобку мне залупой стучишь… Ну ладно, уговорил… Вставляй уж, циник!
Так исповедовалась дама-пышка, поддавшаяся чарам сенокоса, не устоявшая пред искушением… Теперь у неё один путь – в Дивеево, замолить эти грехи. Если бы не захотела заночевать в Личадееве, у тёти Клавы, и на неё не запал десятиклассник Гена…
Увы, от судьбы не уйти…
«Вишь, пора-то сенокосная: вся деревня на лугу», – восторгался поэт.
«Ну-ка, дайте косу, я вам покажу…» – вторил ему другой поэт.
А в моей деревне некоторые рисковые бабы даже хвастались, сколько косцов они соблазнили за краткую сенокосную пору на заливных лугах реки Нучи… И скольким отказали за грубое поведение и неуважение…
(И я там бывал… Какие вкусные, сочные травы там вырастали: щавель, столбунцы, опестыши, клевер, косматики, дягили, дикий лук!).
Ну а иной мужик, естественно, всю зиму вспоминал, сколько ему в этот сенокос удалось завалить баб под стожком и сколько его огрели граблями по спине, когда хотел поиметь без согласия…
Стеснительность нашей второй героини состояла в том, что она никогда не видела и не хотела видеть мужской орган и даже срамное дело – зажмуривалась. Генка запал на неё во время вечерней трапезы: он, конечно, не видел то, что косец, зато видел ланиты Флоры и грудь Дианы. Миссия Генки была почти невыполнима, хотя ему и удалось забраться к ней под одеяло – мол, есть непонятные вопросы веры, – но она полагала, что ещё взять на душу второй грех за год (согрешила уже с косарём) – это лишнее, и не соглашалась на Генкины просьбы:
– Нет-нет, только полежим рядом и поспим, и не показывай мне его. Можно ли потрогать мои груди? Ну, право, не знаю я. Можно ли поцеловать мои губы? А я почём знаю. Так сильно меня захотел, бедняжечка, да уж заметила я: за столом-то «не пил, не ел, всё на меня одну глядел…» Так меня хочешь. А сколько тебе? Ого, моему сыну ровесник, ну как я тебе дам, такому молоденькому? Что ты мне в ладонь-то вложил? Ого, такой у тебя толстый, да как он в меня войдёт? У меня такая узкая, такая тесная, ой, пропадаю я…
А греховодник уламывал её полночи, ссылаясь на Старый и Новый Завет: не согрешишь – не покаешься; Мария Магдалина грешила, но причислена к лику святых после раскаяния.
Она сдалась от последнего довода, когда Генка вложил ей в ладошку свой твёрдый член и обещал, что она его не увидит, только пожмёт… И стало ей жарко, как тогда на сенокосе, и истома разлилась по всему телу… И ляжки её, плотно сжатые, стыдливо сами раздвинулись, и открылись для Гены врата рая… И в тот же миг грешник оказался в раю: видно, правду говорят, что рай для мужчин находится между ног у женщин…
Вторая богомолка, напротив, была весьма раскрепощена и изощрена в интиме, фанатка Марии Магдалины и очень на неё похожа, как её изображают Hayez или Lefebvre, и, хотя мужу давала редко, другим мужчинам – часто, лишь бы случай позволял. Она запала на Генку тоже во время вечерней трапезы, пожимала своей ножкой его ногу. Но Генка ушёл спать в свой угол, она забралась к нему под одеяло – мол, не могу заснуть без мужика, – взяла его ладонь и положила себе на лобок, Гена ощутил шелковистость её шёрстки, его чуть-чуть ударило статическое электричество, и он сдался…
Она тотчас уселась на него, бесстыжая, и принялась строгать его член своим женским органом…
Третья богомолка оказалась крепким орешком, но и Гена был уже опытным ловеласом. Увы, от судьбы не уйдёшь…
Наутро наш юный ловелас Гена увидел во дворе дома третью богомолку, Лизу, в юбке и лифчике, пытающуюся умыться с помощью уличного рукомойника, и воспылал. Какие плечи! Какая шея! Нельзя упустить.
– Уважаемая богомолка, милая девушка, позвольте вам послужить и полить из ковшика.
– Благодарю за службу, добрый самаритянин, чем могу отплатить?
– Если позволите, помогите разобраться в богословских вопросах.
– Чего-чего? Да не пялься ты так на мой лифчик. Женскую грудь не видел? Да, пятый номер у меня, и чо? Отвернись, надену кофточку.
– Вот сказано: человек предполагает, а бог располагает…
– Ну и?.
– Чему быть, того не миновать.
– Эт ты, юноша, к чему? Чего мне не миновать?
– Вам, красавица, не миновать позволить мне поцеловать ваши пятки.
– Это как? А на чём же я стоять буду, коли ноги подниму.
– Вам, сударыня, не нужно стоять, а прелестные ножки нужно положить мне на плечи…
– Вона как! Да ты, сударь, нахал. Для этого у меня муж есть, хоть и старый, зато бойфренд тебе ровесник, с ним грешу и иду в Дивеево поставить свечку заступнице нашей Марии Магдалине, а х… й на х… й менять – только время терять…
– Можно и две свечки поставить… В чужих руках х… й толще.
– С какой стати? Хотя дело такое… Я планировала искупаться в Тёше, наша речка Нуча совсем пересохла; если согласишься быть моим пажом-слугой, поцелую по-дружески в щёку, ну и будешь гордиться перед односельчанами, какая у тебя шикарная подружка. В бикини я неотразима, особенно для тех мужчин, которые предпочитают полненьких. У тебя с хозяйкой Клавой что-то есть? Ты на неё так посматриваешь, словно она твоя женщина. А она пополнее меня и постарше. Ничего нет? Я тебе верю. Я, возможно, дам тебе шанс, если сильно удивишь меня…
Гена попросил помощи у Клавы, та истопила баню и пригласила Лизу попариться. В баню завалился Гена.
– Лиза, не беспокойся, это мой юный квартирант, похлещет нас веником.
Гена веником их похлестал, Клава встала на четвереньки, и Гена занялся с ней любовью на глазах у Лизы. И та не выскользнула в предбанник, а вытаращила глаза. В предбанник вышла Клава. Они остались вдвоём. Гена окатил себя водой из ушата, уставился на её кудрявый золотистый лобок, и у него снова встал. Лиза полюбовалась на его мужской инструмент, подержалась за него руками, покраснела. Он подержался за её сиськи, прильнул губами к её губам, она опустилась на карачки и отклячила попу…
Есть три объяснения её поступку.
Она давно хотела посмотреть, как это делают другие, но не довелось.
Она впервые увидела такую позу: ни муж, ни любовник так не делали, – и захотела так же.
У неё был синдром интим-подражания. Если кто-то этим занимается где-то поблизости, она возбуждается: «И я так хочу».
Ну и наконец, оценила его поведение на пляже: там он к ней ни разу не прикоснулся и успешно отгонял ухажёров.
– Лиза, милая, не плачь, я люблю только тебя. Мне теперь уйти?
– Нет-нет, милёнок, не уходи, побудь со мною, ты ещё не поцеловал мне пятки… Я тоже люблю только тебя…
И он любил её всю ночь. У него быстро закончились «снаряды», но член продолжал вставать на неё и раз за разом обстреливал её «воронку» холостыми. «Воронка» не увеличивалась, а, наоборот, уменьшалась в диаметре, плотнее обхватывала Генкин «ствол» орудия и в ответ на холостой посылала свой встречный «снаряд» в залупу: в женском-то «погребке» «снарядов» всегда поболе, чем на мужской «батарее».
…С опытной бесстыжей богомолкой всё обошлось благополучно, а вот со скромницей, стыдливой и совестливой Наденькой, не совсем. Точнее, с ней тоже всё в порядке, а вот Гена на ней погорел.
Как уже сказано, она отдалась только утром, Гена провозился с ней всю ночь впустую и поэтому выпустил её из объятий только к полудню. Она, кстати, немного огорчила его при расставании, сказав, что дала ему не по любви, а всего лишь притворилась, что любит, а на самом деле просто пожалела беднягу и уважила его настойчивость. В итоге Гена прогулял школу (а был он уже в десятом), оправдывался, мол, пропустил уроки по уважительной причине: провожал родную тётю на богомолье, но выговор схлопотал – справку-то не представил.
– Как мне замолить грех? – советовалась каждая у Генки утром.
– Грех этот прощёный, – наставлял новоиспечённый богослов, – достаточно поставить свечку заступнице нашей Марии Магдалине, а лучше три, ибо бог троицу любит и у нас с тобой было три раза за ночь…
Нюра и Вова, Марфа и Федя с Колей
Когда совокупление не одобряется обществом, когда оно вне брака, то партнёр, уговаривая партнёршу, обещает, что никто не узнает, никому он не расскажет, ибо она опасается огласки и осуждения. И всегда партнёр, а иногда и партнёрша, нарушает обещание, хочется похвастаться хоть кому-то.
В нашем городке в те годы соблюдалась традиция: знакомые, родные и не очень тётушки и даже молодые ядрёные бабушки (рано вышли замуж и рано овдовели), поздравляя своих отпрысков с окончанием школы, награждали их интимом. А тоже хвастались или оправдывались друг перед другом: «Бабоньки, я его не совращала, не соблазняла и не обольщала, вот те крест. Сам меня совратил, так настойчиво требовал отдаться. Школу, мол, закончил, положено, чтоб дала, так просил, так умолял. П…да ведь не камень, как не порадеть родному юному человечку. И не устояла, а он такое вытворял, что ни с мужем не бывало, ни с другими мужиками не позволяла. А с внуком что могла поделать, не думала и не гадала, как всегда, спали вместе на печке, прижавшись спинами; просыпаюсь, а он у меня на груди и е… ёт во всю прыть, аж полати трещат, откуда что взялось, никто ведь не учил».
Школяры тоже ждали последний звонок и знали, что знакомые тёти будут в этот день подобрее, не скажут, как уже было: «Рано тебе давать разок, школу хотя бы закончи, тогда посмотрим на твоё поведение, какими словами будешь уговаривать». А школяры предвкушали, как это будет, почему из-за какой-то е…ли всякие драки, дуэли, убийства и даже войны.
В этот день Фёкла под выдуманным предлогом уложила своего вроде непонятливого, но послушного юного школьника-выпускника (сам ростом невелик, но достоинство-акселерат выросло с опережением) спать вместе с дальней родственницей, двоюродной тётей Лизаветой.
– Сын, тётя навестила нас, спать ей негде, пусть с тобой на твоей кровати поспит, и ты её не беспокой, с роднёй это не положено, да и рано тебе об этом думать, понял? Как зовут? Знать тебе не обязательно, завтра уедет.
– Хорошо, ма, как скажешь.
Так начались хождения Миши по лабиринтам запретной любви.
Утром, посмотрев на их рожи, она поняла, чем они занимались всю ночь. Хотя понять было нетрудно: в соседней комнате сразу, едва голубки улеглись и накрылись одним одеялом, заскрипела и затряслась кровать.
Она было зашептала:
– Да погоди ты, парень, не сдёргивай с меня трусы, не расстёгивай лифчик… не знаю, как тебя звать. В соседней комнате мамаша вроде ещё не спит, а она хотела, чтоб мы просто полежали рядом и без этого, ещё, не дай бог, вмешается и разлучит нас.
– Не могу больше терпеть, весь день на тебя смотрел. Мамка предупредила, что вместе спать будем и чтоб я тебя не трогал, да разве тут удержишься, ты такая красивая, а я истомился весь. Неужели такое богатство на всю ночь моё? Неужели сегодня ночью она будет моей, и я впервые почувствую женщину и узнаю, почему мужики так страстно этого хотят? И вот ты рядом, такая красивая, такая большая и… Без одежды… Весь день я смотрел на тебя и не спускал глаз с треугольничка джинсов между ног, где у тебя лохматый лобок, и так хотелось снять с тебя джинсы и погладить там шёлковую шёрстку; и я прелюбодействовал с тобой в мыслях моих.
– Ох, какой же ты, милёнок, говорливый и нетерпеливый. Я, видно, у тебя первая, и ты не знаешь, что это будет у нас очень шумно, поэтому, пока мамка твоя не заснёт, подождём, потихоньку погладь меня пока, пожми сиськи и подержи за лохматку-пипиську, нежно поцелуй, наконец; а ты сразу хочешь туда… где рай для мужчин, где море огня, сладострастия и блаженства… А чтобы ты немного успокоился и не дрожал от нетерпения и страха, я тебя, милый мой мальчик, за х…й подержу… У меня в молодости был случай: с одним юношей начали, а сосед-бугай ещё не заснул; только юноша кончил и вынул, а сосед тут как тут и с ходу мне засадил… Добрейшей был души мужик, мог юношу прогнать, но они всю ночь только менялись… Ну ладно, начинай… За стенкой дяди нет, только твоя мамаша… О-го-го, с таким большим достоинством ты у меня первый… Чувствуешь, какая у меня тугая, плотная и горячая; гордись, е…ёшь первую красавицу района…
«…И дикие странные звуки всю ночь раздавалися там…» А утром, естественно, оба божились: «Ничего не было, тебе показалось», – но глаза отводили.
Но мать не поверила Елизавете:
– Разговоры она, видите ли, разговаривала. Может, мысленно, а так: я всё слышала, кровать сразу заскрипела и половицы зашатались, не успели вы прилечь, и до утра с перерывами. И откуда у мальчика засосы на шее и царапки на спине? И кто там громко стонал?
– Ох, Феклуша, права ты, конечно, всё у нас было, кроме разговоров и слов, и кровать сразу заскрипела, как только к нему легла, и даже орала несколько раз. Смущаюсь от того, что впервые такая большая разница в возрасте и в весовых категориях. И у меня впервые девственник, а это очень волнительно. И не познакомила ты нас, и он просил его не выдавать, поэтому не выпытывай подробностей, может, потом… А в общем, я очень довольна… Показала ему три позы: легла на живот и отклячила попу, затем поперёк кровати, ноги ему на плечи, и наконец, «амазонка в седле», – и он со всем справился. Феклуш, да ты вроде ревнуешь… Странно, ты вроде хотела, чтоб я лишила его невинности, а утром хочешь, чтоб у нас ничего не было. Совсем меня запутала, уж не сама ли с ним хочешь?
– Лизка, ты сдурела, типун тебе на язык!
– А как ты это себе представляла? Первую ночь мы просто полежим, он привыкнет к моему телу, на вторую будем целоваться, и только на третью… Он же молодой мужик, а я не кукла деревянная. Он сразу, едва прилегли, распустил руки: одна его рука уже у меня в трусах, ухватил главную приманку для мужчин, главное моё богатство, второй рукой сорвал пуговку лифчика и моё второе богатство вывалилось наружу – тут уж ни один мужик и до него не мог устоять… Парень прекрасно понимал, зачем я в гости пришла, я поймала его взгляд: захотел меня с первого взгляда, иначе я б с ним не легла. Он уже днём пытался мной овладеть, едва ты вышла, да я отговорила: не сейчас, не здесь, у нас с тобой вся ночь впереди…
Ну а дальше понятно: у этой пары то была разовая ночь, а у иной ночь растягивалась на год-другой, и уж совсем редко – надолго…
История о Лизавете, Фёкле и сыне её Мише имела необычное продолжение. По селу гуляли непроверенные слухи, что Фёкла после этой ночи преобразилась и помолодела, что завела себе полюбовничка и даже вроде у неё что-то было с Мишей.
Я, как добросовестный летописец, за что купил, за то и продаю: можно верить, можно нет.
Фёкла была недурна собой, того же возраста и комплекции, что и Лиза, и на неё заглядывался Ермолай, сосед, объездчик двадцати трёх лет, колхозник. Фёкла отвергала его намёки: «На интим-фронте я уже не игрок», – после смерти мужа строго блюла себя.
А случай с Лизой что-то в ней перевернул, она сделала знак Ермолаю, которого тот ждал лет десять, и хотя он уже был женат и любовница у него была, но о Фёкле продолжал мечтать; и ночи через три Миша услышал, что у мамки через стенку весело и радостно заскрипели и запели пружины кровати, чего не случалось давно, послышались сладострастные звуки; и к рассвету всё замерло.
Утром лик Фёклы, вечно мрачный и угрюмый, просиял, глаза излучали умиротворение и огонь желания: вот что скрип-то кровати животворящий делает. Фёкла вела себя необычно раскованно и весело, как и положено вести себя немолодой женщине после верного свидания с молодым любовником. Она даже игриво толкнула бедром Мишу: мол, знай наших, не только у тебя с Лизой всё было. Затем как бы невзначай показала сиськи, мол, Ермолай всю ночь их сжимал, а они всё равно распрямились, потому что упругие.
И случилось невероятное, непредсказуемое и запретное.
Миша поплыл, ему померещилось, что перед ним Лиза, по телу пробежала ломота, и член встал. «Боже, свят-свят! Что же со мной творится? Совсем сдурел, мамку вые…ать хочу, и даже сильнее, чем Лизу». Он выскользнул в сени, плеснул на член холодной водой и погасил греховное постыдное желание.
Через две-три ночи громкий скрип кровати, тихие нежные вздохи и робкий шёпот за стеной повторились, потом ещё и ещё… Миша плохо спал, ворочался за стенкой и упорно гнал греховную мысль: «А ведь на его месте мог бы быть и я. Я тоже хочу е…ать эту женщину каждую ночь, это днём она мать, а ночью просто баба, и я её хочу».
Но через месяц Ермолай собрался в областной центр по делам и попросил Мишу: «Передай мамке, месяц меня не будет», – а он не передал. У него появился шанс заменить Ермолая, чем он не преминул воспользоваться. Злые языки заявляют, что Фёклина кровать всё равно по ночам продолжала скрипеть, хотя Ермолая не было, и даже громче и продолжительнее… Но вздохов и шёпота слышно не было.
По утрам Миша был весел и доволен, Фёкла хмурилась, на Мишу старалась не смотреть, глаза были на мокром месте.
Фёкла ночами была в нирване и упоительно наслаждалась весёлым скрипом кроватных пружин, которые она сама же заставляла петь и скрипеть своей пышной задницей, а утром её не отпускал комплекс Марии Магдалины:
«Зачем же я Мише-то даю? Неправильно это. Почему я стала такой развратной и похотливой? Первый раз, когда он в темноте навалился на меня и вставил свой юный х…ишко мне в п…здину, я подумала, Ермолай пришёл, потому что точь-в-точь так же е…ёт, и всю ночь шептала его имя; потом поняла, что это не он, но было уже поздно, а потом просто притворялась, что меня е…ёт только Ермолай. Я грешу, но велик ли мой грех и почему я не в силах остановиться? Ведь нам обоим хорошо и приятно, иначе бы он не приходил каждую ночь за этим, и никому мы не делаем вреда.
Если люди не прознают про наши шашни, должна ли я раскаиваться и молить высшие силы о прощении за мою слабость? А пока я укладываюсь спать и хочу, чтобы это повторилось, чтобы он тайком пришёл и овладел мной.
Чтобы его молодой член проник в мой канал и долго-долго там ёрзал и тёр, гладил, ласкал мою плоть; а мне становилось бы всё приятнее и приятнее, пока наконец всё моё тело не задрожит от наслаждения и сладострастия – и я в нирване, я в улёте, я на облаках…
Такого пика блаженства я не достигала ни с мужем, ни с другими, ни с Ермолаем, хотя у него толще и длиннее и он целует, и ласкает, и шепчет слова любви. Миша ничего этого не делает, а только е…ёт меня, причём несмело, робко, стыдится, смущается – и вот поди ж ты, разный результат… Видно, в этом всё дело.
Поэтому я выбираю греховодство, запретную любовь в надежде на прощение, наслаждаюсь не любя, но черту не перехожу, пока не понесла, а случится – избавлюсь от греха…
И ещё очень волнительно и любопытно сравнивать два члена: нежный, меньше среднего размера, Мишин, и грубый, толстый, пятивершковый Ермолая. Член Ермолая входит в меня туго, плотно, и он получает максимум приятности, заверяет, что когда меня е…ёт, то получает больше, чем с женой и любовницей, – ещё бы, ведь я умею управлять мышцами вагины, но я не получаю от него вершины экстаза.
А от скромного Мишиного члена, который гуляет по моему каналу довольно свободно, я не решаюсь подмахивать, моя вагина не «целует» его член, я всё равно получаю максимум наслаждения, чего не скажу про Мишу, который явно хочет Лизу. Похоже, они больше подходят друг другу в плане интима, а меня е…ёт он всё равно робко, молча, стесняется и стыдится, всё время называет Лизой, кончив, сразу уходит в свою комнату, правда, раз-другой за ночь возвращается, чтобы нае… аться до отвала, а утром шатается.
Понимает, греховодник, мамку во грех ввёл, мамулю е…ёт чуть не каждую ночь. Мог бы на тот конец к Лизке сбегать. Далеко? Тогда Фрося. Правда, она сестра его, но троюродная, седьмая вода на киселе, да и считает он её чужой, моложе меня, дом напротив, – нет, надо на дому, прямо через стенку желанная женщина есть.
А ведь сама спровоцировала: с Ермолаем е…ёмся, а он через стенку слышит… Вот и дое…лись… А теперь, к чему лукавить, я никому не отдана и готова пуститься во все тяжкие ради экстаза с ним…»
Миша быстро понял, чего от него хочет Фёкла, и стал ей подыгрывать: мол, к скрипу её кровати я непричастен, это всё Ермолай. И Фёкла довольна: ещё бы, хорошо и на х…й сесть, и рыбку съесть. Правда, Миша никогда её не целовал, не ласкал, не шептал ласковых слов, сразу туда и давай-давай…
И это её устраивало, видно, поцелуи не главное, иногда вообще не нужны, и это как раз тот случай.
Кровать вскоре сломалась. Фёкла положила матрас и перину прямо на пол. Скрип прекратился, остальное продолжалось:
- Эх, раз – на матрас,
- На перину белую:
- Не возись, япона мать,
- А то косого сделаю!
А когда Ермолай вернулся, Фёклина кровать по ночам заскрипела чаще, почти каждую ночь… Хотя Ермолай приходил ночевать всё реже, и Фёкла ожила… И комплекс её отпустил…
На перине свидания проходили инкогнито, в полной темноте: Миша воображал, что е…ёт Лизу, и шептал её имя; Фёкла убеждала себя, что отдаётся Ермолаю, и шептала его имя. Утром оба были довольны, легко общались и делали вид, что ночью не встречались.
Бывали совсем небывалые случаи, когда Фёкла тайком приглашала Лизу, укладывала её на свою постель, а сама уходила спать на сеновал.
Кто тогда навещал Лизу на перине, история умалчивает. Некоторые летописцы считают, что Лиза в одну и ту же ночь досталась и Михаилу, и Ермолаю. Ей понравилось, и она стала навещать этот дом чаще. Впрочем, за одну ночь и Фёкла иногда доставалась обоим, и у неё потом дня два болели голова и влагалище.
И всё смешалось в доме Фёклы Облонской: великолепная разновозрастная четвёрка занималась любовью по ночам то вместе, то поврозь, а то попеременно.
Ермолай и Лиза стали догадываться, что между Фёклой и Мишей что-то есть; и она, опасаясь огласки, решила свести Мишатку с Фросей.
Фёкла легко переключила Мишатку на Фросю, просто предложив ей заночевать на своей кровати.
К её удовольствию, они в первую же ночь легко поладили, и Миша даже собирается сделать Фросе предложение.
Когда я расспрашивал Мишу об этой истории, он признавал, что у него было с Лизой и Фросей («Обеих хорошо у…б, обе классно е…утся»), но отрицал инцест с Фёклой:
– Сплетни распускает Вовка Тихомиров, мой ровесник. У него как раз первый интим-опыт и был с мамулей, он пробирался ночью к двоюродной тёте, что у них гостила и днём дала ему понять, что ночью его ждёт, и перепутал кровати. Утром они опомнились, и он перебрался на кровать к тёте; разумеется, она ему поспать не дала…
Некоторые, правда, говорят, что дамы намеренно легли не на своих постелях, чтобы запутать Вову…
Ох, уж эти ошибки молодости. Грешник Вовка Тихомиров во время инициации в мужчины за одну ночь поимел обеих граций, обеих сестёр, но проснулся в объятьях младшей тёти Катерины Масловой и полагал, что у него было только с ней. Сестрицы планировали, что будет разовый интим, а затем Владимир найдёт девушку-сверсницу и с ней будет удовлетворять свои интим-желания.
Но всё пошло не так. Девушку не нашёл. На сестёр смотрел равнодушно, староваты, никаких желаний, не возбуждают. Всё изменилось, когда Катюша в выходные снова пришла в гости и осталась ночевать.
Вовка не мог заснуть: по обе стороны на двух кроватях спят две женщины в возрасте «жаркая Африка» и он понимает, немного наглости и нахальства и можно ими овладеть: ведь неделю назад всё получилось ко взаимному удовольствию. Сказано-сделано: и в него вселился бес, вот уже он, грешник, поочерёдно е. т двух граций, якобы спящих, переходя с кровати на кровать. И воображает, и шепчет про себя, что занимается любовью с Надей Тиллер и королевой Шантеклера.
А утром после бурной ночи все трое делают вид, что было у него только с Катей, проснулся ведь у неё на груди, лицо между сисек, а член у неё в п. де.
Так возник курьёзный «любовный» интим-треугольник: втроём всё получалось отлично, а вдвоём ничего не получалось. Вовка и хотел заниматься ЭТИМ только с Катей, но не получалось, попросту не вставал, а вот ежели сначала по…ёт старшую сестрицу, т. е. мамулю, то, как бы получал одобрение и благословление на соитие с Катей. При этом делами с Катей он мог смело хвастаться перед сверстниками, а что было перед ЭТИМ скрывал и отрицал, тут хвастаться, нечем- греховное дело. Но постепенно он воспринимал обеих сестриц за одну и разницы не чувствовал и это всех троих устраивало. Одна бурная ночь и заряд бодрости всем троим на неделю.
Года три это продолжалось, пока Вовка на срочную не ушёл. Спустя годы, Владимир был давно женат, собутыльник мог спросить:
– Правда, что у тебя первой женщиной и первой любовницей была родная тётя и старше тебя втрое.
– Что было – то было, – отвечал, – ошибки молодости, мне только 15 стукнуло, а ей лет 45, да Катя была несравненна в постели, хоть и старше втрое, но горяча и активна, потом случалось с молодкой, красива, лицом – что полная луна, фигура, что Надя Тиллер, втрое моложе, но в постели никакая, фригидна, пассивна. Такие, брат, дела.
- Что за бестолочь такая:
- У меня ж другие есть,
- Только Катю, мою тётю,
- Из судьбы, брат, не известь!
Я постоянно отвлекаюсь, вернёмся к рассказу Миши.
– Я, конечно, не монах, – продолжал Миша, – если есть возможность, случай не упускаю. Всем – и Лизе, и Фросе – говорю: ты у меня первая. Но первой-то, стыдно признаться, была бабуля Прасковья. На селе так принято: в баню дамы приглашают кавалеров, разница в возрасте без ограничений, отказаться нельзя, неприлично, засмеют, считается, чтоб спину друг другу потереть. А я только школу закончил, бабы считают, что выпускник достоин приза натурой.
Моемся, думаю, не получится с ней, не встанет, старая, несимпатичная. Она попу отклячила, тру мочалкой спину, и вдруг попа показалась мне молодой, симпатичной, упругой, как потом и манда, а всё потому, что у меня встал. Она попой мне по причиндалам егозит, он и встал – и понеслось… до утра… Баня шатается, половицы скрипят… Я как с цепи сорвался, а всё потому, что впервые испытал необычные ощущения близости с женщиной, «снаряды» у меня закончились, а член всё вставал и вставал, и устремлялся туда, в женское лоно. Вот тебе, бабушка, и банный день.
Потом мне сказали: «Баба Параша – твоя бабушка». Ну, не знаю, обеих родных давно нет в живых. Получается трижды я занимался запретной любовью.
А вот с Фёклой у меня не было этого и быть не могло, и никакая кровать не скрипела, вон она, целёхонькая, а то, что у мамки было с Ермолаем, не моё дело, и ничьё.
.. То же утверждала и Фёкла: поклёп это.
Осуждать их нельзя. Ты уж, наверное, знаешь, в те годы мужики не вернулись с войны, бабы одиноки. А на селе принято мыться в бане вместе. Мамка (тётя, бабуля) привыкла, что сынуля (племянник, внучек) ей спинку трёт и не ожидает чего-то иного, а ему уже 14, у него впервые встал, а она на карачках, и он вдруг увидел, что перед ним голая женская жопа, о которой так много говорили взрослые. А дальше всё на автомате, само собой: он и спинку ей трёт, и через жопу е… ёт… А как иначе?
И ни один не поступил иначе в этой ситуации, и ни одна не отвергла, а ведь без спроса, без согласия. Более того, пришли из бани, в доме люди, – парочка, не сговариваясь, уединяется в тёмный закуток и продолжают грешить и любить друг друга… Но это крайне редко, пары, которые продолжили тайком грешить, на селе известны, и я о них рассказал.
Большинство тех, у кого был первый контакт с роднёй, говорят, что вышло случайно и только раз, желание повторить не возникло, и потом делали вид, что ничего не было. Некоторые уверяли, что долго отбивались, прежде чем это случилось, зато потом возвращались из бани домой под утро поврозь, оба опустошённые, растерянные и в прострации.
Объясняли наваждением и любопытством. Партнёрша говорила о неожиданности и сочувствии: думала, он ещё мал, не сможет, рано ему, член висит; пока успокаивала себя, батюшки, глядь, а он уже засадил и е…ёт, – пришлось инстинктивно подмахивать.
Я продолжал допытываться у одного юноши, который был посвящён в мужчины в бане своей взрослой родственницей:
– Когда ты решил, что пора количество превратить в качество – хватит, мол, шуровать, пора вкалывать? Ведь вы и раньше шалили, плескались водой, толкались, хихикали и похлопывали друг друга.
– Решил всё же не я, – объяснял он, – а она. Я думал, как всегда, разойдёмся – и спокойной ночи; пять лет вместе мылись – и ничего не было, считалось, что она меня моет как ребёнка, а я спину ей потру.
Она впервые, как бы ненароком, потрогала меня за писун, он встал, я в ответ впервые ухватил её одной рукой за мохнатый лобок, а другой – за сиськи, мы затаили дыхание и замерли. Как говорится, смех смехом, а и…да уж кверху мехом. Дальше несколько сумбурных, суетливых взаимных движений – и вот уже я ей овладел, и мой х…й у неё в п…де. Она, конечно, как и положено женщине, немного посопротивлялась: «Нет-нет, не надо, ты не так понял, мне просто захотелось подержать тебя за х…й, давай сделаем это в следующую субботу, не сегодня, не сейчас. Хочешь прям сейчас? Потом не пожалеешь? Ну ладно уж, вставляй и е…и, бесстыжий нахалёнок…
И прощай беззаботное детство, теперь я обречён постоянно думать, как добиться этого у другой женщины, родственница больше не даёт и в баню не берёт.
Вот такая история про славные эти дела, про банные приключения рассказана мне была Васей Кругловым. Он потом, после банного опыта, активно промышлял до самой армии среди одиноких возрастных сельских тётушек. С ровесницами ничего не получалось: надо долго ухаживать, писать письма, ходить в кино, а она в ответ: только после свадьбы.
- Мальчик просит проводить,
- Проводить можно,
- А попросит: дай разок, —
- Это невозможно!
Другое дело со вдовыми селянками, они, конечно, не модельной внешности, все как на подбор грудастые и пышнозадые, зато можно сговориться в первый же вечер и даже в первый час, – а что ещё надо пятнадцатилетнему шалопаю.
– Настёна, у тебя вчера огонёк вечером горел, вроде чай пили с Васяткой Кругловым, а потом свет потушили… Было дело?.
- У Настёны огонёк:
- Знать, Настёна пьёт чаёк!
– Ну что ты выдумываешь, Марковна, типун тебе на язык! Какой он кавалер, во внуки мне годится! Ну, поговорили за жизнь, ну, поцеловались, может, пару раз, позволила ему титьки потискать, очень страстно меня обнимал, аж кости хрустели, но до этого не дошло, выпроводила его за дверь: ищи бабу для этого помоложе, в свою постель не положила. И то из любопытства, как это такой молоденький, а хочет меня целовать и даже потоптать, но вряд ли он это может…
– Ну не скажи, Ксюха Мякишева хвасталась, что он её в бане три раза «помыл». Но коли ты с ним не хочешь, присылай его ко мне: у меня чай точно будет с мёдом…
– Нет ты не спеши, он сегодня ещё раз обещал заглянуть на огонёк. Кто знает, может, всё у нас сладится, на первом свидании я как-то не могу сразу отдаться, но, похоже, он очень серьёзно хочет меня… А я уже предвкушаю, как это у меня может быть с таким молоденьким кавалером… Может, и в постель положу, разделим интимное ложе, а может, прямо на столе ему дам, был такой случай у меня до замужества… Тогда поделюсь…
Единственный раз на столе у меня случился в юности, лет 35 тому назад. Только что поступила в МГУ, на факультет почвоведения. Мне всего 17, меня пригласил на чашку кофе мужчина вдвое старше, представился лётчиком-космонавтом. Я уже не была невинной овечкой, знала, что надо мужикам: после чашки кофею наверняка попытается затащить меня в постель.
Невинность потеряла два года назад с ровесником, Славиком Каленовым, на берегу речки Велетьмы: июль, жара, бегали по песочку, целовались, решили искупаться нагишом, прижались в воде друг к другу… И вот оно! О, этот сладкий миг между прошлым и будущим… Вода под нами забурлила, волны от нас кругами, испуганно вспорхнула стая диких уток, с другого берега неодобрительно смотрит семейка бобров…
Так вот, попиваем с космонавтом кофей, он не спускает глаз с моего глубокого декольте, не выдерживает, прихватывает за талию и сажает на стол. Думала, будем целоваться, а он сразу засадил до упора, и стол затрещал и зашатался. Он стоит передо мной, а я сижу, такая странная поза, кофейный сервиз полетел на пол – и вдребезги…
А теперь вот беспокоюсь, как у нас получится с Васей: как его юный х…й будет чувствовать себя в моей далеко не юной п…де, правда, давно не знавшей мужчину, значит, в сохранности. Но если ему понравилось с Мякишевой, а она старше лет на пять…
Значит так: чайный сервиз убираем, на стол – новую скатерть… нет, лучше простыню. Я в лёгком халате на голое тело, глубокое декольте, дразнящие зовущие ляжки видны, усаживаюсь на дубовый стол, должен выдержать, и жду гостя Василия… Ой, что-то будет… Хоть ночь, да мой, а повезёт – заведу себе юного любовничка…
Вот и пойми этих мужиков, чего они хотят: я такая толстуха, втрое старше, ему бы девочку-ровесницу стройненькую, а он меня хочет. Впрочем, возможно, у него синдром первого раза, такую же захотел: Ксюха-то полнее меня, старше меня, жопа у неё о-го-го, габаритнее моей, как брякнется на кровать, пружины чуть ли не до пола, а он её и после бани захотел, подкрался ночью к кровати: «Ксюша, дай ещё». А она: «Вась, ты сдурел, пружины заскрипят, весь дом разбудим, меня осудят. Пока думают, что я тебя мою, всё в порядке, а узнают, как ты меня «помыл», не приведи хосподи что начнётся: совратила малого, такая-сякая… Прекрати, не суй руку мне меж ног… Ну ладно, выходи из дома в сад, в беседку, я накину тёплую накидку, а ты возьми одеяло, постели там, и я мигом к тебе. И заруби на носу: эта ночь у нас последняя…»
Вася Круглов остался в истории нашего села как главный специалист по пышкам, охотник исключительно за толстухами. Он до ухода в армию поимел всех грудастых и пышнозадых одиночек на селе. Уверял, что ему с ними легко и приятно. Как раскинет ляжки пошире, п…да открыта, х…й легко входит, и сразу понятно: сама дама большая, на две головы выше, втрое шире, а п…да маленькая, тесная, плотная, горячая. И вот уже она орёт, вся дрожит от блаженства и шепчет слова любви.