Жизнь и страх в «Крестах» и льдах (и кое-что ещё) бесплатное чтение

Глава

Я хочу выразить особую благодарность моему сыну, Жене, который не только настаивал на написании этой книги, но также за его неоценимую помощь в технических вопросах и поддержку на протяжении всего процесса её написания и особенно её второй редакции.

Детям моим посвящается,

Жене и Кристине

«Судьба меня качала,

Да и сам я не святой, -

Я сам толкал её на поворот,

Я сам толкал её на поворот.»

Юрий Визбор

Об авторе

Исаак Гилютин, рождённый случайно третьим ребёнком в 1939 году в Ленинграде в бедной еврейской семье утильщика и швеи с фабрики “Красное Знамя”, вспоминает о своём детстве и юношестве как о кошмарном сне. Выпускник ЛИТМО (Ленинградский Институт Точной Механики и Оптики), кандидат технических наук по вычислительной технике, кандидат в мастера спорта и инструктор по альпинизму, обладатель знака «Спасательный отряд альпинистов СССР» (№448), один из трёх (из 12 начавших восхождение) достигших вершины Хан-Тенгри (самый северный семитысячник мира) в высотно-техническом классе чемпионата СССР 1970 года. Узник Ленинградских “Крестов”, “дважды еврей Советского Союза” (кличка, данная уголовниками Мордовского лагеря для иностранцев), успешно эмигрировавший в США только со 2-й попытки в 1976 году. Практически с нуля начав свою профессиональную карьеру в США в 1977 году, в 1984 году фирма IBM приглашает его на работу программистом, а ещё через 5 лет повышает его статус до программиста-консультанта. За 9-летнюю службу в фирме IBM побывал с лекциями и докладами во многих штатах США от Нью-Йорка и Флориды, до Калифорнии и Аляски, а также в Европе. Успешно вырастивший двоих детей, после чего также успешно развёлся со своей женой в 1990 году.

Прожив 16 лет в штате Нью-Йорк, в 1993 году осуществил свою давнюю мечту и перебрался в Калифорнию, город Сан-Хосе, столицу Кремниевой долины, в качестве программиста-консультанта фирмы IBM, но уже через 9 месяцев успешно пополнил ряды американских безработных, что, в свою очередь, ещё через 9 месяцев заставило его стать бизнесменом – президентом своей компании GILKOS International, Inc. в течение следующих 20 лет. Здесь же, в Калифорнии, в 1995 году после 20-летнего перерыва возобновил занятия альпинизмом вместе с российскими аспирантами-физиками из Стэндфордского университета. Начиная с 1987 года и до 2019 дважды в год возвращался в Питер, каждый раз проводя там целый месяц. В 2004 году перенёс рак и 7-месячную химиотерапию после чего дважды, в 2007 и 2008 годах, съездил (спустя 40 лет!) в родной а/л “Безенги”, где работал инструктором альпинизма со студентами ЛЭТИ. В 2010 году перенёс ещё одну операцию по удалению рака, что не мешает ему продолжать кататься на горных лыжах, бегать и раз в году совершать восхождение на гору Шаста (4,368 м) в северной Калифорнии. В 2016 году в возрасте 77 лет, никогда в жизни не участвовавший ни в каких формальных забегах, впервые поучаствовал в знаменитом Сан-Франциском Марафоне в дисциплине 5 км, где занял 1-е место среди участников старше 75 лет. Этот результат повторился в 2017 и 2018 гг. А свой 80-летний день рождения 26 июля 2019 года встретил, стоя на Западной вершине Эльбруса (5,642 м) – высшей точке Европы.

Прожив одну половину жизни в Советском Союзе, а другую в США, в своей книге он проводит параллели и меридианы, сравнивая их между собой, высвечивая плюсы и минусы каждой страны.

Предисловие автора

Существенная часть этой книги должна была быть написана и опубликована ещё 27 лет назад моим альпинистским другом, питерским профессиональным писателем – эстрадным драматургом Игорем Виноградским, который пожелал написать историю моей неудавшейся эмиграции из СССР в 1975 году и последовавшие за этим суд надо мной и отсидка в мордовском лагере для иностранцев. Для этого, в один из моих частых приездов в Питер, Игорь пришёл на нашу встречу в ресторане, в котором мы с ним всегда встречались, принёс магнитофон и несколько часов записывал моё интервью. После чего он сказал, что будет писать книгу. Однако через пару месяцев он сообщил мне что, поразмыслив, передумал, поскольку к этой тематике гонения на инакомыслящих и желающих вырваться за «железный занавес» был большой интерес в конце 80-х – начале 90-х годов, во время перестройки, а теперь, т. е. в 1997 году, она уже потеряла свою актуальность. Я думаю, что Игорь был прав, поскольку, как профессиональный писатель, он был нацелен на стандартное издание книги типографским способом с дальнейшим её коммерческим распространением через сеть книжных магазинов.

В течение следующих 20 лет я продолжал получать многочисленные просьбы от своих друзей и знакомых о написании моей документальной книги и не только о вышеупомянутом сюжете, который Игорь сначала «загорелся» описать, а потом передумал, но и о других событиях моей непростой жизни как в Советском Союзе, так и в США. Пожалуй, самым неожиданным в этих просьбах было то, что большинство из них исходило вовсе не от людей моего поколения, как это логично было бы предположить, а от моих молодых друзей, которые являются ровесниками моих детей, а иногда и внуков. Именно этот факт заставил меня серьёзно отнестись к этим просьбам, что и привело к решению написать книгу самому, как только я закончу свою трудовую деятельность, хорошо понимая, что совмещать обязанности успешного бизнесмена и «писателя» я не в состоянии.

Пять лет назад такое время наступило и, наконец, я взялся за «перо», т. е. за компьютер. У меня, в отличие от профессионального писателя Игоря Виноградского, нет никакой коммерческой цели и потому я не вынашиваю планов на типографское издание книги, а вместо этого пишу, имея в виду распространять её только в виде электронной копии.

Смею заверить читателя, что здесь я пишу, как этого требуется в судах первой инстанции, правду, одну только правду и ничего, кроме правды, какой бы горькой, а порой и беспощадной она ни была. Этот же подход, конечно, относится и ко мне лично. Естественно, это будет та правда, которая известна мне. За редким исключением, все имена и фамилии людей подлинны, даже тех, которые совершают неприглядные поступки. Вот что недавно я вычитал у Владимира Войновича в его книге «Автопортрет»: «Писать о человеке только хорошее, умалчивая о плохом, – это такая же ложь, как если писать только плохое, не говоря о хорошем».

О писательстве вообще и о моём, в частности, никто не сказал лучше Булата Окуджавы:

Каждый пишет, как он слышит,

Каждый слышит, как он дышит,

Как он дышит, так и пишет,

не стараясь угодить…

Книга написана в виде отдельных рассказов, которые по возможности представлены в хронологической последовательности. Она содержит довольно подробное оглавление, что позволяет читателю легко и быстро ориентироваться в тексте книги. Таким образом, если читателю покажется не интересным или скучным один из рассказов, он / она безо всякого ущерба может его пропустить и перейти к любому другому по своему усмотрению.

Книга адресована, в первую очередь, тинэйджерам, которые ощущают комплекс неполноценности от принадлежности к семье низкого сословия и / или чувствуют свою ущербность по сравнению со своими сверстниками как в школе, так и на улице, а также тем, кого родители унижают просто от непонимания как или неумения воспитывать. Она ни в коем случае не даёт рекомендаций родителям, как надо воспитывать детей, однако хорошо показывает, как этого делать нельзя. Читатель также сможет ознакомиться с тем, как сам автор боролся со своими комплексами неполноценности, которые как раз и были следствием такого неправильного воспитания.

В книге нет советов, но довольно много жизненных неудач и ошибок, на которых кое-кто кое-чему при желании может научиться.

Декабрь 2021 года

Предисловие автора ко второму изданию

Прошло около трёх лет с тех пор, как в январе 2022 года была опубликована эта книга. За это время её прочитало около 350 читателей совсем незнакомых мне людей, потому что мои знакомые и друзья читали её по отдельным частям по мере их написания и, конечно, задолго до опубликования в библиотеке ЛитРес.

За это время я получил много отзывов и пожеланий как сделать книгу лучше и более удобной для чтения. Среди них были жалобы о том, что некоторые из многочисленных ссылок на документы не открываются. Именно эта последняя проблема заставила меня приняться за переделывание книги. В этом втором издании все документы помещены в новый облачный Google Drive, который я, надеюсь, будет работать безотказно и бесконечно.

Помимо этого, книга была значительно отредактирована в смысле орфографии и знаков препинания. Текст книги тоже претерпел изменения – что-то добавлено, что-то удалено.

Ноябрь 2024 года

Предисловие автора к третьему изданию

Прошёл ещё год с того дня, когда в декабре 2024 года было опубликовано 2-е издание этой книги. За это время появилась новая глава под названием «Жизнь после восьмидесяти пяти», которая помещена в самом конце 5-й части книги. В неё вошёл рассказ о моём участии в 5 км дистанции в Сан-Францисском Марафоне 2025. Как только эта 3-я редакция будет опубликована, я планирую заняться её переводом на английский язык, после чего книга будет опубликована в этой же библиотеке ЛитРес в качестве отдельной книги. В дополнение к этому я ещё раз прочитал всю книгу и выправил все грамматические ошибки, которые удалось выявить.

Декабрь 2025 года

Часть 1. Детство, отрочество, юность

Война и эвакуация

Довоенных лет в моей жизни было чуть меньше двух, так что я ничего о них помнить не могу. Уже после Второй Мировой войны (тогда нам её называли Великой Отечественной Войной Советского Союза) из разговоров взрослых я слышал, что мой отец участвовал в Советско-Финской войне 1939—1940 гг., но никаких подробностей никогда не обсуждалось. Могу объяснить это двумя обстоятельствами: во-первых, эта война была сравнительно короткой, и он вернулся с неё невредимым, а во-вторых, последующая, «главная» война в нашей семье, как, впрочем, и во всей стране, затмила первую своим масштабом и длительностью. Отец исчез из нашего поля зрения практически с первых её дней и появился уже инвалидом только через четыре года, когда его уже давно «похоронили». История моего отца во время главной войны нашего поколения заслуживает отдельного рассказа, к которому я, конечно, приступлю чуть ниже.

Итак, отца призвали в действующую армию буквально на следующий день после начала войны – 23 июня 1941 года. Мама осталась одна с тремя детьми – 5, 4-х и чуть меньше 2-х лет – это как раз я. Выше я уже упоминал о её низком образовании, а теперь могу ещё добавить, что до замужества она работала швеёй на швейной фабрике «Красное Знамя», совсем рядом с нашим домом на Барочной улице и излишне говорить, что к моменту начала войны она, имея «на руках» трёх малых детей, вообще нигде не работала. И если бы не тётя Аня, родная сестра моей мамы, маловероятно, что кто-нибудь из нашей семьи остался бы в живых. Так случилось, что в июне 1941 года тётя Аня закончила Металлургический факультет Ленинградского Политехнического института и в связи с тем, что на таком факультете учились в основном мальчики, которых почти всех сразу призвали в армию, она, получив диплом инженера-металлурга, приобрела особую ценность для тыла страны.

Пользуясь правом автора, мне хочется здесь высказать одну мысль, которую мне не удалось обнаружить ни в одной из прочитанных мною книг о той войне. А именно, я нигде и никогда не слышал осуждения того факта начала войны, что Советское правительство позволило многим молодым мужчинам с высшим техническим образованием записываться в добровольцы, которых часто без соответствующей военной подготовки довольно быстро отправляли прямо на фронт. Больше того, из кинофильмов и книг нам хорошо известно, что этот факт широко рекламировался в качестве патриотического порыва народных масс, который усиленно поддерживался советской властью. А на самом деле это было серьёзным преступлением перед народом и страной – ведь в тылу, на Востоке страны, куда были эвакуированы тысячи военных заводов, так не хватало образованных специалистов любых отраслей. Если бы все эти технические специалисты, которым позволили уйти добровольцами на фронт, появились в тылу одновременно с заводами, которые туда были эвакуированы, производство танков, самолётов, кораблей и пр. необходимое «всё для фронта, всё для победы», появилось бы на фронтах сражений много раньше и в большем количестве, чем это оказалось на самом деле. В то же время помощь от таких добровольцев на фронтах в первые дни войны была равна практически нулю. Хорошо известно, что не каждому из них доставалась винтовка, даже и образца 1891 года. Я сейчас говорю именно о добровольцах, а не о регулярной армии, в которой, хочется думать, каждый солдат был обеспечен винтовкой и, думаю, более позднего образца, чем 1891 года. Тут к месту заметить, что немцы то вступили на Советскую землю уже с автоматами Шмайссер, так что и винтовка против автомата – всё равно, что конь против танка.

Как бы там ни было, но из книг о войне известно, что иногда (а может и часто) добровольцы были вынуждены ждать пока немцы убьют или ранят товарища, чтобы получить его винтовку. Одним словом, назначение этих добровольцев, что с образованием, что без него, было одинаково – они служили пушечным мясом и не более того. Поэтому мне кажется, что «институт» добровольцев был преступным сам по себе и вдвойне преступным в отношении технических специалистов с высшим образованием. В общем и целом, вина за этот фарс лежит на Советском Правительстве и на Комитете Обороны, в частности. Здесь уместно заметить, что подобное отношение было и к профессиональным альпинистам: их тоже не выделили из общей массы добровольцев, а надо было немедленно создавать специальные горные войска для потенциальной защиты горных районов Кавказа. Конечно, установка гения генералиссимуса и великого стратега всех времён и народов была совсем другой: он ведь готовился не к защите рубежей страны, а к нападению на Европу. В результате получили то, что получили. Кстати, Гитлер, хоть и не был великим стратегом всех времён и народов, но в течение многих лет перед войной посылал своих офицеров на Кавказ как для спортивного совершенствования, так и для детальной рекогносцировки наших горных районов Кавказа. Как хорошо известно, ему это очень даже пригодилось, когда он отдал приказ водрузить флаг со свастикой на вершине Эльбруса.

Однако вернёмся к моей тёте Ане. Она очень быстро получила направление на один из военных заводов, который в срочном порядке эвакуировался в г. Казань. Она, в свою очередь, поставила условие, что без нашей семьи фронтовика она не поедет. В тот момент решения принимались очень быстро и её условие сразу было принято. Вот так мы оказались в эвакуации в Казани.

Мало того, что тётя Аня нас привезла с собой в Казань и уже одним этим спасла наши жизни, так она ещё умудрилась устроить нашу маму ночным сторожем в столовую на заводе, где сама работала. Ведь она была там не самым последним человеком – начальником литейного цеха. Можно с уверенностью сказать, что этим она спасла нас второй раз, теперь уже от голодной смерти в самой Казани, т. к. в столовой скоро узнали, что у мамы дома голодают трое малых детей, и часто отдавали ей остатки еды. О том, что голод был взаправдашний, я хорошо помню по послевоенным воспоминаниям. Так, мама любила рассказывать эпизод, который непосредственно был связан со мной. Я часто кричал «хоцу цаю, дайте цаю». В ответ мне говорили: «так ведь нет сахара», на что я отвечал «ну тогда дайте цаю без сахара».

О голодных годах военного времени в Казани лучше меня рассказал очень знаменитый и модный в 60-70-х годах прошлого века писатель Василий Аксёнов, который в военные годы тоже жил в Казани, при том, что жил в семье, которая была местной в отличие от моей семьи – эвакуированной из Ленинграда. Наши семьи подселяли в квартиры к местным жителям насильно и потому отношение к нам, мягко говоря, не всегда было благосклонным со стороны местных жителей. Однако самая большая разница между мной и настоящим писателем Аксёновым состояла в том, что он был старше меня на целых 7 лет – так что, в отличие от меня, ему можно доверять со значительно большей степенью достоверности.

Итак, обратимся к книге Василия Аксёнова «Ленд-лизовские. Lend-leasing», из-во Эксмо, 2010 г. Там на стр. 33 находим следующее повествование, где он поёт дифирамбы американской продовольственной помощи СССР во время 2-й Мировой войны:

«К 1943-му положение чуть-чуть изменилось в лучшую сторону. По продовольственным карточкам стало возможным иногда получать невиданные доселе продукты: белое мягкое (для намазывания на хлеб) сало – лярд, яичный порошок для омлетов или просто для посыпки поверх сала, мясные консервы, ветчинные консервы с ключом на мягкой металлической ленточке (шофер генерала Мясопьянова показывал нам, как правильно наматывать ленточку на ключик), сгущенное молоко, сухое молоко в пакетах с непонятными английскими надписями, пакетики чаю на одну заварку… и т. д.

Поставки продовольствия в рамках lend-lease («в-долг-с-рассрочкой») не только уберегли миллионы детей от истощения и рахита, они также подняли общее настроение. Еда прибывала к нашим желудкам, в общем-то, в мизерных количествах, однако народ вроде бы стал понимать, что он не одинок, что о его детях пекутся в далеких странах, как тогда говорили, «свободолюбивого человечества» . . .

Вдруг Акси-Вакси почувствовал подъем человеческого достоинства. Нет-нет, мы не просто подыхали! Мы выдержали!

В пятых классах знаменитой девятнадцатой школы, что расположена была по соседству с клиниками мединститута, народ донельзя волновался судьбой северных конвоев союзников, что упорно продвигались к нашим берегам с грузом обогащенного витаминами яичного порошка. Все дальше и дальше к Мурманску и Архангельску через необъятные просторы, где за каждой волной дежурили нацистские перископы, а воздушные перехватчики готовы были выпрыгнуть из-за каждой тучи.

Холмский сказал Акси-Вакси, что конвои теряют по пути пятьдесят процентов своего состава, в том смысле, что половина кораблей идет ко дну. Уцелевшая половина сразу идет в ремонтные доки, а уцелевшие моряки Англии, Америки, Канады, Австралии, Индии и Польши в советских морских госпиталях теряют руки, ноги, фрагменты лиц и приобретают только стручковидные свисающие трансплантанты.

Пронзительное чувство общности охватывало пятые классы.

Повальная голодуха отодвинута. Запад снабжает нас хоть и минимальным, но все-таки реальным количеством белков, жиров и углеводов, а также витаминных кислот.

В начале 1960-х, будучи уже молодым писателем, я написал рассказ «Завтраки 43 года». Мне вспомнился тогда ежедневный школьный завтрак, представляющий из себя ломтик ржаного хлеба, смазанный лярдом и присыпанный сверху яичным порошком.

Слава морякам северных конвоев и пилотам воздушных эскортов! Так советская наглухо заколоченная держава понемногу, хоть и со скрипом, приоткрывала свои ворота.

Одновременно с глобальными поставками еды и снаряжения большое оживление и оптимистический настрой приносили вещевые посылки рядовых граждан англосаксонских стран.»

По понятным причинам писатель Аксёнов упомянул в своей книге лишь продовольственную и одёжную часть американской помощи (по пословице «у кого что болит, тот о том и говорит»), но куда более важными были совершенно колоссальные поставки из США для советского фронта, как в воздухе, так и на земле.

Что же касается нашей семьи, то моя память совсем ничего не сохранила о тех американских вкусняшках, о которых пишет Аксёнов, хотя разговоры о них доходили и до моих ушей.

Уже после войны мама любила рассказывать, что своей жизнью лично я обязан нашей соседке по квартире, Циле, детскому врачу из Москвы, которая не имела своих детей и была очень «привязана» ко мне. Не удивительно, что из троих детей она больше всех любила меня – ведь мне не было и двух лет, когда мы приехали в Казань. Поскольку она работала детским врачом, она иногда приносила мне рыбий жир, чтобы хоть немного поддержать организм ребёнка, которому не хватало не только витаминов, но даже простой обыкновенной еды. Я хорошо помню вкус этого противного рыбьего жира, от которого тошнило, но уже понимал, что без него будет хуже. Ещё помню совсем неплохой вкус жмыха, которым кормили лошадей, но и мы, дети, грызли его с не меньшим удовольствием, чем это делали лошади. А как он попадал к нам на стол я понятия не имею. Конечно, недостаток еды и витаминов не мог не сказаться, в первую очередь, на мне. Доказательство этому очень простое – мои брат и сестра и в подростковом и во взрослом возрасте оба были самого что ни на есть среднего роста (Аркадий 175 см, Нэля 166 см) в то время как я всю жизнь был много ниже среднего роста – всего 165 см, что меня сильно угнетало, правда только в подростковом и юном возрасте. Забегая вперёд, скажу, что в школьные годы это был ещё один из моих главных комплексов неполноценности, с которым я совершенно не имел понятия как можно бороться.

В дополнение ко всем нашим бедам мама очень скоро получила извещение с фронта, что наш отец пропал без вести. И больше мы о нём не имели никаких сведений в течение всех четырёх лет войны.

Учитывая мой малый возраст во всё время нашего пребывания в Казани – от 2-х до 6 лет – я мало что запомнил из той поры. Помню только, что вскоре после нашего приезда в Казань, к нам присоединился дедушка по маминой линии Абрам Аронович Горелик. Он с бабушкой Славой успел убежать из своего города Быхова Могилёвской области Белорусской ССР от стремительно наступавших немецких войск. Добирались они до Казани очень долго и трудно. Бабушка не выдержала всех этих трудностей и по дороге умерла. Поэтому дедушка добрался до нас один и лишь спустя два месяца после того, как они покинули Быхов. Очевидно, что с появлением дедушки жизнь в Казани сильно облегчилась, конечно, не материально, а только социально и морально: пока мама и тётя были на работе, он «пас» нас, троих детей. Дополнительным бонусом присутствия дедушки было то, что он водил Аркадия и меня раз в неделю в баню. Хорошо помню, что один раз Аркадий вывалился из шайки (круглое корыто, куда при желании может поместиться маленький ребёнок вместе с водой) и серьёзно ударился затылочной частью головы о каменный пол. Его пришлось срочно вести в больницу, где ему зашили рану, след которой остался у него на всю жизнь. Не знаю, как бы нас мыли хотя бы и раз в неделю, если бы не было дедушки.

Тем не менее, судьба моих родственников по маминой линии оказалась куда менее трагичной, чем по отцовской линии, из которых никто не успел эвакуироваться, и все, кроме его брата Романа, погибшего на фронте, были расстреляны фашистами сразу после взятия ими г. Могилёва.

У моего дедушки по маминой линии было пятеро детей – старший сын Соломон и четыре девочки, моя мама Фира, Нина, Аня и Рима. Про двух сестёр я уже упомянул. Нина со своим мужем и двумя детьми войну встретила в Севастополе, где её муж Яков Борисович Гутин после окончания Матмеха Ленинградского Университета заведовал кафедрой математики в Севастопольском Высшем Военно-морском училище. Оттуда они вместе с училищем были эвакуированы сначала в Ростов, затем в Красноводск, что около Баку, и, наконец, в Красноярск. Рима, самая младшая в семье (рожд. 1917 года), осталась в Ленинграде совсем одна и прожила всю блокаду, совмещая работу телефонистки на городской телефонной станции с рытьём оборонительных рвов по периметру города. Единственный мужчина из их пятерых детей, Соломон после того, как его военная часть была разгромлена стремительно несущимися по Белоруссии немецкими войсками, ушёл в партизаны, где и провоевал до конца войны, при том остался целым и невредимым. После войны за свои партизанские заслуги он был назначен директором лесопильного завода в г. Барановичи Могилёвской области, где вполне успешно проработал до самой пенсии. Его жена Соня, которая имела среднее образование провизора, оставив двоих малолетних детей, 5 и 3-х лет на попечение своих родителей всё в том же Быхове, ушла на фронт санинструктором, где и прослужила до самого конца войны. Уже будучи на фронте, она узнала, что оба ребёнка, её родители и все остальные родственники были расстреляны фашистами. Таким образом, у неё не осталось никого из близких родственников, кроме мужа, о судьбе которого она тоже ничего не знала до самого конца войны.

Однако вернёмся к Казанскому периоду жизни. Почему-то я запомнил вой сирены воздушной тревоги, хотя это и было, как мне кажется, всего-то один раз. Ещё запомнился, пожалуй, только один эпизод. Как-то раз я исчез из дома (мне тогда было 4 года!) и, как только это обнаружилось, всё взрослое население дома бросилось меня искать по всей округе. Через какое-то время я объявился сам. На вопросы взрослых «где ты был?» я ответил, что был там, где трамваи живут. Дело в том, что в одной остановке от нашего дома был трамвайный парк. Вот я и отправился туда, чтобы узнать, где и как они, трамваи, живут. Погуляв по трамвайному парку (заметьте, что никто на меня не обратил там никакого внимания) и убедившись, что трамвайчики там действительно живут и никто их там не обижает, я благополучно вернулся домой и был очень удивлён реакцией взрослых на моё появление. С тех пор к трамваям у меня особо трогательное отношение.

Ещё мне запомнился забавный эпизод, который произошёл во время нашего возвращения в Ленинград через Москву. В Москве мы переехали с Казанского вокзала на Ленинградский и там нам пришлось сидеть на перроне дожидаясь поезда на Ленинград несколько часов. Всего нас было пять человек – тётя Аня, и мама с тремя детьми. В какой-то момент подходит к нам цыганка с предложением погадать. Какое-то время удавалось от неё отмахиваться, но ведь это цыганка – от неё не так просто отмахнуться. Наконец, тётя Аня сдаётся и соглашается на гадание. Тогда мама незаметно подзывает меня и говорит, чтобы я шёл обнимать и целовать тётю Аню, делая таким образом вид, что она моя мама. Мне тогда было уже пять с половиной лет, и я вполне понимал мамину задумку и был очень горд, что мне доверили участвовать в серьёзной взрослой игре. Не исключено, что я даже перестарался в этой игре. И вот что интересно: мамина задумка полностью провалилась. Карты цыганки «сказали», что тётя Аня не замужем, детей у неё нет и ни того, ни другого в её жизни не будет. Всё именно так и оказалось. Вот как тут не поверить в то, что цыгане обладают даром предвидения.

Возвращение в Ленинград

Вернулись мы в Ленинград в конце мая 1945 года в нашу комнату в коммунальной квартире №23 дома №4 по Барочной улице. В это время маму не покидала мысль о том, как она будет теперь выживать в чуть менее страшные послевоенные годы без образования и серьёзной специальности с тремя малыми детьми на руках. Напомню, что до замужества она работала швеёй на фабрике «Красное Знамя» и всё, чему она там научилась – это шить байковые перчатки.

Однако судьба была милостива к нам, потому что буквально через пару дней после нашего прибытия, совершенно неожиданно в дверях квартиры появляется отец, которого все «похоронили» почти четыре года назад, поскольку от него все эти годы не было ни слуху, ни духу. Оказалось, что он приехал инвалидом – без левого глаза. И теперь самое время рассказать историю его пропажи с его собственных слов, но без деталей, которые я, конечно, уже не помню.

Отец

Я уже говорил, что отец наш был «шибко» грамотный, имея за плечами целых 10 (!) классов средней школы. А теперь добавлю, что он был ещё и членом той партии, которая в то время была единственной и беспорочной, т. е. ВКП(б). У меня нет сведений, когда и зачем его угораздило в неё вступить, могу только предположить, что, поскольку он даже и после войны был очень коммуникабельным и доброжелательным, то вполне искренне мог верить, что партия эта большое благо для страны, а он, её верный боец, поможет ей строить коммунизм в одной отдельно взятой стране. Удивляться такой наивности вовсе не стоит, т. к. нам известно очень много советских людей с куда более высоким образованием, которые искренне верили в идеалы партии и коммунизма. Более того, мне известно, что до войны он служил инструктором райкома партии, вот только не знаю какого именно, т. к. на эту тему в нашей семье было наложено табу и она практически никогда не обсуждалась. Почему так, вы поймёте буквально через несколько минут чтения. Что же касается уровня его образования, то, очевидно, что в то время этого было достаточно и даже, наверное, удобнее руководить и проводить линию партии с такими инструкторами, которые всё легко принимали на веру. С другой стороны, он, похоже, приехал в Ленинград в возрасте 24 лет, в 25 женился, а в 26 у него уже родился первенец и, таким образом, было уже не до продолжения учёбы. Вполне допускаю, что он решил делать свою карьеру по партийной линии. Никакие чистки 34-го и 37–38 годов его не затронули, что я как раз и связываю с низким образованием и служебным положением, т. к. инструктор райкома партии – слишком мелкая «сошка» чтобы он мог что-либо делать самостоятельно или от него могло что-либо зависеть. Как говорится, «нет худа без добра»: очень низкое образование и такое же социальное положение спасло всю нашу семью от катка репрессий всех советских времён.

Тут уместно упрекнуть последнего Российского царя Николая II, который, как известно, был не очень умным царём, и во многом обе революции, как Февральская, так и Октябрьская, обязаны его убогому правлению. Одна из его серьёзных ошибок – это то, что он не разглядел необходимость, а значит и не осуществил (а может просто не хотел?) освобождение еврейского народа от черты оседлости, да и с еврейскими погромами, в первую очередь, на Украине, боролся «спустя рукава», всё больше для вида. Если не из моральных соображений, то, хотя бы, из понимания потенциала еврейского народа, ему следовало дать эту свободу и, таким образом, включить потенциал еврейского народа на пользу России, а не во вред, как это произошло на самом деле. В отличие от царя, большевики «просекли» революционные настроения и потенциал еврейского населения России и прекрасно использовали их в своих целях, пообещав ему полную свободу на место проживания. Обещание это они немедленно провели в жизнь, после чего еврейская молодёжь «хлынула» в большие города, в первую очередь, в Москву и Ленинград. По этой причине еврейское население России безоговорочно поддержало большевиков, а затем сыграло существенную роль во всех без исключения сферах государства. Если бы царь повёл себя иначе в «еврейском вопросе», очень может быть, что никакой революции и не было бы. Вот так народы расплачиваются за тупость своих правителей.

Для сравнения напрашивается другой исторический пример, который имел место в США в начале 60-х годов прошлого века, когда президент Кеннеди инициировал десегрегацию негритянского населения Америки и тем самым погасил тлеющий огонь назревающей гражданской войны. Очевидно, что Кеннеди поплатился своей жизнью за эту инициативу, но, вне всякого сомнения, спас свою страну от катаклизма.

Однако вернёмся к рассказу о моём отце. В первые же дни войны он оказался на передовой линии Ленинградского фронта, но пробыл там совсем недолго. Уже в сентябре 1941 года во время очередного боя под Лугой (небольшой город в Ленинградской области), когда он, прищурив левый глаз, правым брал на мушку приглянувшегося ему немца, пуля от ружья другого немца, а может и того самого, точнёхонько попала ему в левый прищуренный глаз и прошла на вылет через левую щеку. Естественно, он тут же потерял сознание. Он не помнит сколько времени был без сознания, но достаточно долго, а когда оно к нему вернулось, фронт был уже далеко на востоке. Первое что он сделал, это закопал все свои документы, среди которых был партбилет и всё, что могло выдать его еврейское происхождение. Читателю уже должно быть ясно, что таким образом он очутился в немецком плену. В этой ситуации важно, что ему не пришлось менять своё имя – оно было, в отличие от моего, вполне благозвучным даже и для немцев – Борис Григорьевич Гилютин. Ну а что касается национальности, то немцам он представился белорусом, что было естественно, т. к. место его рождения – город Могилёв в Белорусской ССР. Тот факт, что он остался полностью под своим именем, сыграло очень важную роль в положении пленного. Ведь одновременно с ним в плен попало много солдат и офицеров из его военной части. Если бы он поменял имя, то с большой вероятностью, кто-нибудь из сослуживцев его части мог об этом доложить немцам (известно, что такие факты имели место), что неизбежно привело бы к его допросам с большим пристрастием, чем остальных. По словам отца был случай, когда один украинец из его части стал приставать к нему, чтобы он сознался перед немцами, что еврей, но несколько других пригрозили ему убийством, если тот донесёт на отца.

Так началась его почти 4-летняя жизнь в немецком плену. Сначала он попал в немецкий госпиталь, где немецкий хирург сделал ему операцию на прострелянном глазу, т. е. вычистил ему глазное отверстие и наложил повязку. Тут следует отметить, как много раз ему повезло в эти дни:

Во-первых, он попал в плен в самые первые месяцы войны, когда немецкие фронтовые госпитали ещё не были заполнены своими солдатами; в те дни фронт двигался на восток по советской территории с огромной скоростью, а раненых немецких солдат было ещё мало. Если бы это произошло с ним значительно позже по времени, мало вероятно, что немецкому госпиталю было бы дело и время до моего отца.

Во-вторых, его ранение было на голове, что не потребовало его раздевания до гола во время операции – ведь он был из г. Могилёва, где всем без исключения еврейским мальчикам делали обрезание.

В-третьих, попав в плен в самом начале войны, он всё-таки остался в живых. Впереди было ещё почти четыре года войны и вероятность того, что, находясь на передовой линии фронта, он останется в живых, была близка к нулю.

Итак, из немецкого госпиталя в течение всего следующего года он попадает один за другим в несколько пересыльных лагерей, с каждым разом приближаясь к границе Германии, пока не оказывается в ней самой. Вот немецкий документ из одного из таких пересыльных лагерей датированный 27 ноября 1942 года (документ этот состоит из 3-х страниц: 1-я – это титульный лист от Советского Мемориала, а 2-я и 3-я страницы как раз и есть копии оригинала немецкого подлинника; чтобы открыть 3-ю страницу надо нажать на значок «>» в правом верхнем углу 2-й страницы):

https://obd-memorial.ru/html/info.htm?id=916133590

Из этого документа я впервые узнаю настоящий день рождения отца (18.10.1910) и точную дату его пленения 6 сентября 1941 года, а также звание, в котором он пребывал в Советской армии – ст. сержант (а я-то думал, что он был простым солдатом!). Кроме этого, на 3-й странице документа я легко узнаю его почерк и читаю там две абсолютно лживых информации: 1) имя его матери Пукарева (не мог же он написать настоящую фамилию его еврейской матери) и 2) его профессия токарь, о которой я не имел никакого понятия, но не мог же он написать, что в гражданской жизни был инструктором одного из Ленинградских Райкомов партии. И ещё в одном месте анкеты я вижу намеренное лукавство, которое, похоже, тоже сошло ему с рук – в графе «Адрес ближайших родственников» он пишет «жена Гилютина» без имени и отчества (не мог же он написать Эсфирь Абрамовна).

Наконец, в этом последнем лагере происходит сортировка пленных: их всех выстроили на плацу и стали выкрикивать профессии, которые были нужны местным фермерам. Когда выкрикнули профессию сапожника, он решил, что это его шанс на выживание и назвался таковым. Вы, конечно, понимаете, что никаким сапожником он никогда не был, но в детстве видел, как работали сапожники на улицах его родного Могилёва, и решил, что «не боги горшки обжигают». Таким образом, он вместе с ещё несколькими пленными попадает на немецкую ферму, где работает сапожником у зажиточного фермера вплоть до марта 1945 года. В этот период ему очень помогает знание языка идиш, языка всех европейских евреев–ашкенази, который, если кто не знает, вообще произошёл от немецкого.

Летом 1944 года по каким-то намёкам он начинает понимать, что фронт движется в направлении Германии и значит появляется надежда на освобождение. С этой мыслью он живёт там ещё несколько месяцев, пока в марте 1945-го не становится слышна орудийная канонада приближающегося фронта. В это время он с другим пленным, татарином, начинает готовиться к побегу через линию фронта. В конце марта они убегают с фермы и несколько дней прячутся в заброшенном свинарнике – дожидаются прихода Советской Армии. Кое-какую еду им удалось с собой захватить, но вот с водой дело обстоит плохо – выйти из свинарника боятся, чтобы не дать обнаружить себя раньше времени и не попасть обратно в руки немцев. Им повезло: в одном из свинячьих корыт под слоем льда они обнаружили немного воды, которую давно исчезнувшие свиньи не допили. Можно сказать, что эта, оставшаяся от свиней вода, спасла их жизни. На 4-й день они слышат музыку русской гармошки и всё равно боятся выйти. На этот раз они боятся угодить в руки власовцев. И только когда они смогли разглядеть форму одежды и погоны военного формирования, они вышли из своего укрытия и сдались расположившейся по близости военной части.

Там их быстренько переправили в ближайший фильтрационный лагерь. Таким образом он попадает в руки ГУКР «СМЕРШ» (Главное Управление Контрразведки «Смерть шпионам»), которое занималось фильтрацией солдат, вернувшихся из немецкого плена. Отец, по его словам, уже был наслышан «подвигами» этой организации, а, может быть, кое-что усвоил со времён страшных 37-38-х годов. Как бы там ни было, но он понимал, что вот сейчас наступает самый ответственный момент в его жизни. Как и следовало ожидать, допрашивавший следователь из СМЕРШа многократно спрашивал его:

– Как вы можете объяснить, что вы, еврей по национальности, остались живы в немецком плену?

Ответы отца по существу никак не могли удовлетворить следователя, который, после каждого очередного объяснения, продолжал повторять один и тот же вопрос. Наконец, эту игру в кошки-мышки не выдержал отец, и психанул – ударил кулаком по столу и произнёс следующую фразу:

– Вам, очевидно, жаль, что несмотря ни на что, какое-то количество евреев всё-таки осталось в живых?

Конечно, такое поведение было рискованным, но отец в этот момент уже плохо владел собой. Он слишком хорошо понимал, что грозит ему ГУЛАГ и не 4-е года, как в немецком плену, а, как минимум, все десять.

Как ни странно, но выходка эта подействовала на следователя отрезвляюще, и он отправил отца в пересылочный лагерь, где следовало ожидать отправки на родину. Но это совсем не означает, что он сразу поедет к семье в Ленинград. Родина так просто своих сыновей не отпускает на вольные хлеба. Ведь СМЕРШевцы орудуют и на родине, а ГУЛАГ готов принять всех их подопечных. Я думаю, не последнюю роль в решении СМЕРШевца сыграло низкое образование отца: кому как не ему знать, что в шпионы, как правило, вербуют людей образованных, а он к ним как раз и не относился. В который уже раз отсутствие образования спасает отцу жизнь! И тогда возникает законный вопрос: что же это за страна такая, в которой живётся надёжнее без образования?

Следующие несколько дней, которые он провёл в этом лагере, отец усиленно ищет выход из создавшегося положения. Он прекрасно понимает, что благополучно прошёл лишь первый, но далеко не последний, этап проверок. Впереди их будет ещё много и тот факт, что он возвращается из плена, теперь и всегда будет работать против него. Это пятно позора смыть уже будет невозможно. А это значит, что угроза ГУЛАГа его вовсе не миновала.

После долгих раздумий он идёт к начальнику лагеря и со словами «немцы убили всех моих родственников, я остался совсем один, терять мне больше нечего», просит отправить его в действующую армию, тем самым дать ему возможность поквитаться с ними. Он хорошо понимает, что с одним глазом на передовую его всё равно не пошлют, а присутствие его в действующей армии может перечеркнуть позор плена. И на этот раз ему опять повезло: его патриотический порыв услышан и его направляют в действующую армию. А уже середина апреля 1945-го и война стремительно идёт к своему завершению. В каком именно статусе он успел послужить там я не знаю, но ясно, что он не был на передовой.

Недели через три приходит такая долгожданная ПОБЕДА и начинается демобилизация солдат. Совершенно естественно, что в первую очередь демобилизации подлежат инвалиды. Таким образом отца демобилизуют уже в середине мая. Теперь он с документами инвалида войны и демобилизованного из действующей армии возвращается на родину.

Что такое возвращение солдат из Германии на родину в мае 1945-года хорошо известно из сотен кинофильмов, в которых были показаны документальные снимки поездов, вагоны которых были обвешаны со всех сторон возвращающимися домой солдатами. По рассказам отца, каждый солдат прихватывал из Германии всё, что мог унести на своих руках и плечах, в отличие от офицеров и генералов, которые увозили машинами и даже ж.-д. вагонами. Отец умудрился достать мешок муки и две картины из заброшенного немецкого дома и с этим багажом добрался до поезда, который к этому моменту уже был полностью забит солдатами. С большим трудом ему удалось забраться на крышу вагона, которая уже тоже была почти полностью забита демобилизованными солдатами. В таком положении он ехал целые сутки, пока не понял, что сопротивляться сну больше не может и решил более свою судьбу не испытывать. Пришлось ему расстаться с самым драгоценным грузом – мешком муки. Он отдал его проводнику вагона за то, что тот впустил его внутрь.

Не могу не привести здесь данные Главного трофейного управления СССР, опубликованные в 1990-е годы, согласно которым в СССР из Германии было вывезено около 400 тыс. железнодорожных вагонов, в том числе 72 тыс. вагонов строительных материалов, 2885 заводов, 96 электростанций, 340 тыс. станков, 200 тыс. электромоторов, 1 млн. 335 тыс. голов скота, 2,3 млн тонн зерна, миллион тонн картофеля и овощей, по полмиллиона тонн жиров и сахара, 20 млн литров спирта, 16 тонн табака.

По утверждению немецкой стороны, в России и странах СНГ в настоящее время находятся около 200 тысяч вывезенных после войны музейных экспонатов и два миллиона книг. Вот ссылка на Википедию:

https://ru.wikipedia.org/w/index.php?h2=%D0%A0%D0%B5%D0%BF%D0%B0%D1%80%D0%B0%D1%86%D0%B8%D0%B8&stable=1

«У немецких жителей советской зоны оккупации Германии официально конфисковали 60 тыс. роялей, 460 тыс. радиоприёмников, 190 тыс. ковров, 940 тыс. предметов мебели, 265 тыс. настенных и настольных часов, которые в основном были распределены за небольшую плату между советскими номенклатурными чинами и старшими офицерами. В документах трофейного ведомства числятся также 1,2 млн мужских и женских пальто, 1 млн головных уборов и 186 вагонов вина» (та же ссылка). Спрашивается: почему страна голодала в первые послевоенные годы, если продуктовые репарации были совсем не маленькими?

Итак, отец появился в нашей Ленинградской квартире ровно через два дня после нашего приезда из эвакуации и привёз нам из Германии свою часть репараций – две картины размером 45х35 см. Обе в красивых рамках и под стеклом, и на обеих одна и та же тема – охота на фазанов с легавыми собаками в лесах Баварии или Тюрингии. К большому сожалению всей семьи, отцовская часть немецких репараций была несъедобной. Зато картины эти висели на двух противоположных стенах нашей комнаты всю мою жизнь в ней и изображения на них я всё ещё сохраняю в своей памяти. Это были единственные предметы искусства в нашей комнате на пять человек и на многие годы вперёд. Зато с другими предметами «искусства» нам с вами ещё предстоит познакомиться в этой книге и будет это весьма трагичная история, из-за которой, собственно говоря, эта книга и получила своё воплощение в жизнь.

Однако вернёмся к нашему отцу. Ему необходимо было легализоваться и «похоронить» своё недавнее прошлое так, чтобы никто и никогда до него не докопался. Поэтому первое, что он сделал – это явился в районный военкомат и встал там на учёт, как инвалид войны, демобилизовавшийся из действующей армии. В результате получилось так, что он ушёл на фронт из этого военкомата и вернулся с фронта в этот же военкомат. Такая же картина получилась и с пропиской по месту жительства. С тех пор для государства он никогда не был в немецком плену. Но рассказывать об этом ему приходилось множество раз родственникам и хорошим знакомым, коих у нас в то время в Ленинграде было немало. И каждый раз это происходило шёпотом вокруг стола, который стоял в середине нашей комнаты. Только для молодых читателей я должен пояснить, что шёпотом – это потому, что, не дай бог, какая-нибудь из соседок услышит содержание разговора через дверь или стенку и донесёт куда надо. А поскольку такой разговор происходил шёпотом, для нас, детей, это означало, что он и есть наиболее интересный из всех разговоров. Вот почему я так хорошо запомнил детали отцовских злоключений. Конечно, мы, дети, каждый раз предупреждались о том, что об этом нигде и никогда нельзя промолвить ни слова. Вот только теперь, спустя 70 лет я нарушаю наказ отца.

Теперь мне хочется рассказать совсем курьёзный случай из военной биографии отца. Когда в 1945 году отец вернулся из Ждановского районного военкомата, где вновь встал на учёт, теперь уже в качестве инвалида войны, он принёс оттуда единственную в своей жизни военную награду – медаль «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941—1945 гг.». Эту медаль давали абсолютно всем солдатам, которые служили в армии в эти годы и совершенно неважно, где это было и какие функции они там выполняли. Короче, цена (моральная, конечно) этой медали была равна нулю. Отец это отлично понимал и относился к этой «награде» соответственно и потому с тех пор я этой медали никогда не видел. Думаю, что он её просто выкинул, поскольку места в нашей комнате на пятерых и так всегда не хватало. На самом деле, он мог повесить на стену рядом с немецкой картиной и тогда там был бы полный набор всех предметов, «заработанных» им на войне. А вот теперь я расскажу вам в чём же заключается курьёз.

Готовясь к написанию этой книги, я заглянул на вебсайт Центрального Архива Министерства Обороны (ЦАМО) СССР и вот что я там обнаружил: оказывается, отец награждён ещё и Орденом Отечественной войны 1-й степени. Я не мог поверить своим глазам – ведь это один из почётных орденов, которым во время войны награждали за действительно серьёзные заслуги в боевых условиях. Меня очень заинтересовало: за какие такие заслуги и когда он получил такой «весомый» орден? Начал я копаться и выяснил, что орденом этим он был награждён 06.04.1985 года. Дальнейшее расследование прояснило, что это было юбилейное награждение в честь 40-летия победы и награждались этим орденом определённые категории военнослужащих, в том числе инвалиды войны. По крайней мере стало понятно, что это не было ошибкой. Вот ссылка на наградной лист:

https://pamyat-naroda.ru/heroes/podvig-chelovek_yubileinaya_kartoteka1513070214/

Ещё один эпизод, связанный с военными годами отца. После постановки на учёт в военкомате ему предстояло получить гражданский паспорт. В связи с этим, я был свидетелем разговора отца и мамы, когда он обсуждал с ней, чей день рождения детей следует ему указать в паспорте в качестве своего дня рождения, поскольку свой настоящий день рождения он забыл. Тогда я серьёзно поверил в то, что он мог забыть свой день рождения. В мои шесть лет мне тогда и правда казалось, что пережитое им за четыре военных года вполне могло вычеркнуть из памяти его день рождения. Конечно, такое объяснение могло прийти в голову только ребёнку. Как бы там ни было, но с того времени у отца и у меня один и тот же день рождения, наверное, потому, что я был младшим в семье. Правда, этот факт никогда более не обсуждался хотя бы потому, что в нашей семье ни чьи дни рождения никогда не отмечались, по крайней мере, я ничего подобного не помню.

Сейчас, когда на дворе 2018 год и я пишу эти заметки в своём доме в Кремниевой Долине Калифорнии, меня естественно заинтересовал этот вопрос: теперь-то я уже не 6-летний ребёнок и поверить в то, что отец тогда мог не помнить свой день рождения, уже невозможно. А вот и ответ, к которому я довольно быстро пришёл: это было частью его плана по «изъятию» из его биографии 4-х лет немецкого плена. Я напомню, что до войны он был членом партии и инструктором одного из её Ленинградских райкомов. За четыре года плена у него была возможность очень многое увидеть и ещё больше обдумать. Вернувшись на родину, он твёрдо решил никогда более не возвращаться ни в эту партию, ни, тем более, в её райком. С этим должно быть покончено навсегда. С тех пор он стал пассивным антисоветчиком. А мне только теперь стал понятен этот акт изменения его дня рождения. Так, на всякий случай, если кто-нибудь, когда-нибудь захочет сверять его паспортные данные с теми, которые он имел до войны, – тогда он вовсе не тот Гилютин Борис Григорьевич, а совсем другой. Кстати, в наградном акте ЦАМО СССР значится только год его рождения, а день и месяц отсутствуют.

Продолжая работать с Интернетом, информацию на отца помимо ЦАМО СССР, я совершенно неожиданно обнаружил ещё и в немецком источнике, который называется Центр документации «Сопротивление и история репрессий в эпоху нацизма и в советской зоне (ГДР)», исторический исследовательский центр Фонда саксонской памяти жертв политической тирании, базирующийся в Дрездене. Среди прочего там есть раздел по советским военнопленным, где я и обнаружил информацию о своём отце. Под номером 929656 значится Гилютин Борис Григорий, место рождения Могилёв, национальность белорус. Вот эта запись:

http://www.dokst.ru/main/node/1118?suchwort=%D0%93%D0%B8%D0%BB%D1%8E%D1%82%D0%B8%D0%BD

В записи самое ценное для меня это то, что в ней имеется настоящая дата рождения отца, 18.10.1910. Очевидно, что для немцев менять эту дату не имело никакого смысла. И вот только теперь, благодаря немецкому источнику, впервые за свою жизнь я, наконец, узнал эту дату, которую отец так хорошо скрывал от всех. Какая ирония, что я узнаю эту информацию не из советского источника, а из немецкого!

А ещё из этого же источника я почерпнул следующую любопытную информацию: Германский Бундестаг 21 мая 2015 года принял решение о том, что бывшие советские военнопленные, находившиеся в период Второй мировой войны с 22 июня 1941 г. по 8 мая 1945 г. в качестве военнопленных под властью Германии, могут получить единовременное пособие в размере 2,500 евро. Конечно, поздновато для моего отца, зато моему восхищению немцами нет предела – вот уже 70 лет, как они каются за своих отцов и дедов, и всё не могут �