Ольф. Книга пятая бесплатное чтение

Глава 1

Никакой политики. Сохранять многообразие. Наводить мосты.

Отличная повестка дня на каждый день до конца жизни. Когда не надо заботиться о проживании и пропитании, а весь мир лежит у ног и просит отведать его на вкус, вопрос возникает единственный: не станет ли скучно? Ответ зависел от крылатой спутницы. С ней можно хоть в огонь, хоть в воду, хоть в трубу с крышкой в виде медного тазика. С Эльф мне ничего не страшно, а от предвкушения более тесного сотрудничества ныло в животе.

Утром я долго нежился в постели, Эльф не торопила. Стоило проснуться и открыть глаза, как стены стали прозрачными. Пейзаж за окном изменился. Оказалось, что ночью мы перенеслись в новое место, чертог стоял на россыпи круглых валунов, они усеяли русло и берега извилистой бурной речки, которая протекала среди горных громадин. Громадинами горы казались снизу, от воды, а в реальности не были гигантскими, их верхушки не покрывал снег. Просто горы. Обычные, без экзотического выпендрежа вчерашних скал Хуаншань. Но какие же красивые…

В первую очередь в глаза бросилась не красота гор, она оказалась как бы заднем плане, как фон для главного вида. Везде, насколько хватало взгляда, на горных склонах парили маленькие белые облака, словно пушистые воздушные шарики, привязанные к камням. Сначала я принял их за дым от множества костров, но людей, которые развели костры, не видно, как не видно и огня, источника дыма. И на туман не похоже, он более расплывчат, стелется понизу и по-настоящему напоминает облака. И еще факт: дым и туман унесло бы ветром, а местные белые облачка твердо держались определенных мест, словно были привязаны к ним, будто они деревья, чьи корни вросли в почву и скалы.

Это оказался пар. Из камней били горячие фонтаны, окутанные белым туманом. Вода взлетала на разные высоты, паровые облака пенились и бурлили, где-то похожие на клубы дыма из печной трубы, а где-то на грибы ядерных взрывов. Глаз радовали сочетания цветов: белый пар, полупрозрачные сверкающие фонтаны, яркая зелень травы и коричневые, желтые, оранжево-горчичные и темные, почти черные камни горных склонов. И серо-синяя бурливая река. И белесые валуны вдоль реки.

Когда я встал и привел себя в порядок, первым вопросом к появившейся в проеме Эльф было:

– Где мы?

– В Кроноцком заповеднике.

– Никогда не слышал. Это в какой стране?

– Родину надо знать. Мы на одном из крупнейших гейзерных полей в мире. Каньон реки Гейзерной.

– Камчатка, долина гейзеров? – всплыло в голове однажды слышанное по телевизору. – Странно, что не видно туристов. Погода располагает.

– Сейчас летний «месячник тишины», у животных и птиц начался брачный сезон, заповедник закрыт для посещений. А с посетителями здесь всегда негусто. Попасть сюда сложно, дороги непроходимы, местами их вовсе нет, горячие выбросы опасны, а в пути много шансов встретиться с медведями. Позволить себе экскурсионный вертолет могут единицы. Здесь идеальное место для курорта мирового класса, на небольшой территории собраны уникальные источники, водопады, озера, грязевые котлы, гейзеры с жутким кипятком, фантастические пейзажи, которых не увидишь больше нигде, ландшафты нескольких географических поясов…

Я слушал, восхищенно следя за гейзерами, бурлящими и взрывающимися потоками воды и пара. Величественная панорама.

– В мире осталось мало нетронутых мест, где не пасутся стада сэлфящихся туристов. Я люблю здесь бывать. Тихо, спокойно. Хочешь искупаться в горячем озере?

– А если поджарюсь в кипятке из выбросов? Медведи едят вареное мясо?

– Медведи едят все и всех, но без причины не нападают. И я буду рядом.

– Комары снаружи есть?

– Конечно.

– Тогда отложим купание на следующий раз. Здесь у нас тоже дела? Неизвестные науке камчатские дикие племена? Местные «Агафья Лыкова и компания»?

Эльф покачала головой:

– Захотелось проснуться в красивом месте, в безлюдной тишине. А работать мы с тобой отправимся в Европу.

– Тоже лечить?!

– Как я не раз говорила, чертог лечит только тело. У нас будет другое дело. Увидишь.

Мы полетели в ночь. Через две-три минуты чертог опустился из светлых небес в темноту начинающегося дня. На востоке день давно властвовал как время суток, сверкая над океаном и материками ослепительным солнцем, а здесь едва приближался к рассвету. Мы зависли над незнакомым мне городом. Никаких ориентиров. Увидеть бы какой-нибудь Биг-Бен, Колизей, Эйфелеву башню или другую древность или мировую достопримечательность, и все стало бы на места.

До размеров известных мне столиц городок не дотягивал. Обычный европейский город средней величины, он стоял на слиянии двух широких рек, пересеченных мостами, как тельняшка полосами. Высотных зданий было много, но до звания небоскребов им еще расти и расти.

– Что за город? – не выдержал я.

– Рованиеми.

Ударение в пятисложном слове было где-то в начале, отчего длинное название показалось невыговариваемым набором букв, повторить я не смог бы при всем желании.

– Это где?

– Столица Лапландии. Здесь живет Йоулупукки, финский Дед Мороз.

– Для меня родина Деда Мороза – Великий Устюг.

– Могу перечислить еще с десяток его вотчин в других российских городах, и еще одна есть в Белоруссии, в Беловежской пуще.

– Мы прилетели в гости к Деду Морозу?

– Не совсем, но направление мыслей правильное.

Наш визит должен быть как-то связан с заказом костюмов у старого китайца. А если нет, то новогодняя тематика слишком часто фигурирует в моей судьбе в течение последних суток. Фантазия выдала вариант, что может случиться дальше: Эльф отправит меня, переодетого Санта Клаусом, в усадьбу местного Йоулупукки, где я подменю его, чтобы…

Чтобы что? Выдать себя за сказочного волшебника и, под мудрым руководством Эльф, с помощью чертога творить чудеса? А смысл? Местных деток порадовать?

Глупости в голову лезут. Но изготовленный для меня костюм и посещение столицы Лапландии, несомненно, как-то связаны.

Чертог мягко подрулил к крыше одного из высотных офисных зданий. Высотка не представляла собой ничего интересного. Скучный вертикальный параллелепипед, почти сплошь застекленный. На крыше свободной от непонятных технических конструкций оставалась площадка размером с вертолетную, в ее центре кто-то умудрился поставить железнодорожный контейнер. Чертог завис прямо над контейнером. Судя по тому, как Эльф тщательно всматривалась вниз, она хотела здесь припарковаться. В таком случае, чтобы выйти наружу, придется прыгать вниз, и прыгать придется именно мне. Моя крылатая спутница из чертога почему-то не выходила – за исключением одного случая у окна Любы. В очередной раз возник вопрос: на фига ж ей в таком случае крылья? Слетала бы, куда надо, и не пришлось бы гонять туда меня, совершенно не желавшего этим заниматься.

Освещение мягко мигнуло – не больно для глаз, но достаточно, чтобы заметить.

– Проблемы с энергетической установкой? – предположил я.

Надо бы узнать, на каком топливе работает чертог и как часто ему следует заправляться.

– Чертог не ломается и сам заботится о подпитке энергией, проблемы в этой сфере невозможны. Мигание – введенный в настройки сигнал о том, что обнаружены средства визуального контроля.

– То есть, чертог предупредил, что снаружи включено видеонаблюдение и нас могут запечатлеть?

– Именно. – Эльф объявила в пустоту салона: – Режим подавления. Обстановка номер пять, ангар, под разгрузку.

Чертог раздулся, опустился на контейнер и поглотил его, окружив со всех сторон невидимыми стенами.

– «Режим подавления» – отключение систем слежения?

– Чертог ставит помехи всем направленным на нас техническим устройствам, отключает датчики и видеокамеры, или, как вариант, подает с камер последнюю картинку, которая была до нашего появления, вплоть до того, как мы улетим – это в том случае, если кто-то наблюдает за мониторами прямо сейчас.

Замечательная функция. Спецслужбы мира отдали бы за такое все золото мира.

– А если сюда посмотрит человек, например, спрятавшись где-нибудь там? – Я указал на непонятные кабинки, пристройки и стальные конструкции, выполнявшие в здании роль вентиляции, антенн и еще много чего.

– В режим подавления чертог автоматически применяет Сонный луч ко всем лишним свидетелям. А если кто-то посмотрит издалека, он увидит пустоту, контейнер сейчас находится внутри чертога. Пойдем, нужно физически поработать.

Нашей задачей оказалось быстро перегрузить содержимое контейнера в стенки чертога. Грузом были разноразмерные коробки в праздничной упаковке. Похоже, мы похищали подарки местного Деда Мороза, не зря же Эльф обмолвилась, что упомянув его, я мыслил в верном направлении.

– Воруем? – прямо спросил я, бросая коробки в отворенные стальные створки, где они исчезали в невидимой кладовке.

Интуиция подсказывала, что содержимое контейнера пойдет на благое дело, но то, каким способом оно добывалось, давило на совесть.

– Груз изначально предназначен для нас. Скоро все объясню.

«Изначально предназначенный для нас груз» с неизвестным мне содержимым мы перекидывали в два приема: я стоял в распахнутых створках, Эльф из глубины контейнера бросала коробки мне, я отправлял их дальше в невидимое чрево чертога. Едва последняя коробка перекочевала на борт, Эльф заперла контейнер и скомандовала взлет. Обстановка вернулась к обычному виду, но внешние размеры чертога, наверняка, увеличились, объемному грузу следовало где-то разместиться.

– Пока темно, нужно успеть как можно больше. – Эльф вынула из стены одну из коробок и глянула на бирку, приклеенную поверх яркой подарочной упаковки. – Здесь адреса, нам нужно доставить подарки по назначению.

Вскрылась великая тайна. Не зря дети верят в Деда Мороза. Он существует. Правда, вопреки здравому смыслу, до сегодняшнего дня «он» был «она», роль деда-волшебника играла Эльф. Как в старом анекдоте: «Вы видели Бога? – Да. – Расскажите! – Начнем с того, что Она негритянка…»

– Если ты Дед Мороз, то я, получается, его олень?

– У Деда Мороза нет оленей, он со Снегурочкой ездит на тройке лошадей. Олени и эльфы – спутники Санта Клауса. Теперь скажи, кто из нас двоих больше подходит на роль Деда Мороза?

До сих пор мне думалось только о функции Деда Мороза, но не о нем самом. Стало понятно, для чего понадобился костюм. В таком случае, красавица-Эльф идеально подходила на роль Снегурочки. Крылья спрятать под серебристо-голубую шубку, на голову надеть отороченную белым мехом шапку…

А как Эльф маскировалась под Деда Мороза раньше? Костюм сшит только что, конкретно для меня. Она раздавала подарки в своем истинном виде, как ангел? Или Эльф может обратиться в кого угодно? Невеселый вывод. Надеюсь, он неверный, иначе мне придется многое переосмыслить и еще больше держать в уме при новом развитии событий.

– Переодевайся, – распорядилась Эльф. – Как говорил мой… кхм, как говорил один мой знакомый, корпорация «С Новым Годом!» начинает работу.

Когда в образе Новогоднего деда я вышел из своей половины, Эльф ничуть не изменилась, она не собиралась менять образ или не могла. Повторюсь: хорошо бы правдой оказалось последнее.

Итак, наш истинно сказочный Дед Мороз обойдется без компании, то есть мне придется работать в одиночку.

Чертог отлетел недалеко от Рованиеми, даже к облакам не поднимался. Судя по всему, мы по-прежнему находились над Финляндией.

– Во всех странах, где есть резиденции Деда Мороза и его зарубежных аналогов, в сети существуют особые странички, – говорила Эльф, пока мы медленно снижались к скромному частному дому в затерянном между лесов и озер маленьком городке, – там публикуются детские письма с заявками на подарки. Каждый желающий может выступить в роли доброго волшебника – за свой счет исполнить чью-то мечту. Дети счастливы, а взрослые получают удовольствие от того, что смогли сделать кого-то счастливым. Но не все так просто, как кажется. С библейских времен известно, что людям нужно давать не рыбу, а удочку, иначе они привыкают получать, а не зарабатывать. Среди детей есть много увечных и больных, часть из них больна неизлечимо – с точки зрения современной человеческой медицины. Помочь всем я не в состоянии, и такую помощь люди не оценят. Силу дает борьба, а где нет борьбы, не будет и сил для новых свершений. У тебя есть знакомые параолимпийцы?

– Нет. Параолимпиада – это которая для инвалидов?

Спорт – единственная область жизни, которой я не интересовался и потому не разбирался в ней настолько же глубоко, как во всем остальном. Развивать не голову, а мышцы – очевидная глупость. Так я думал всегда, кроме случаев, когда моей голове доставалось от чужих мышц. Развитый ум может успешно руководить развитыми телами, но в прямом столкновении не может себя от них защитить. Иногда возникала крамольная мысль: если в столкновении ума и мышц побеждают последние, то все ли верно в моем мировоззрении? К счастью, почти всегда ум помогал избежать ситуаций, когда столкновение неизбежно, и задумываться над вопросом настолько глубоко, чтобы сделать новые выводы, у меня не было необходимости.

– Можно сказать и так, – кивнула Эльф, – хотя слово «инвалиды» мне не нравится. Параолимпиада – соревнование сильных духом. Инвалидами раньше называли отставных военных, а новое наполнение этот термин обрел позже, «инвалид» стало синонимом человека убогого и, фактически, списанного со счетов. Поверь, на самом деле все совершенно не так. Я знаю множество людей, кого болезнь или отсутствие частей тела не сломали, они начали жизнь заново и добились большего, чем большинство других моих знакомых. Дело не в здоровье и не в количестве глаз или конечностей, дело в нас самих, в том, что внутри нас и что нельзя замерить научным путем или удалить. Человек – с руками-ногами-глазами или без них – сам кузнец своего счастья. С просьбами к Деду Морозу и его иностранным собратьям обращается много детей из тех, кому в жизни, как считают окружающие, не повезло. Подачка подарками в виде сладостей или новых игрушек – это именно подачка, она никого ни к чему не подвигнет и не приведет к нужным мыслям. Она выступит в роли временного заменителя реальности. Подталкивание к уходу из грубой настоящей реальности в прекрасную мнимую равносильно подсаживанию на наркотики. Маленькие люди, еще не знающие жизни, стараниями взрослых убеждаются, что чудес не бывает. А если невозможное невозможно – зачем что-то делать и к чему-то стремиться? Я ломаю неправильную систему и делаю особую и, как мне кажется, чрезвычайно важную работу – доставляю подарки «волшебным» способом, чтобы сохранить у детей веру в реальность того, что все вокруг считают невозможным. Я поставила условием, что подарки должны быть только развивающими и подвигающими узнавать что-то новое, делать усилия… В общем, жить дальше.

– «Поставила условием» кому?

– Работникам благотворительных фондов, которые распределяют подарки.

– Ты им открылась?!

– Правду обо мне знает единственный человек в мире. Ты. А те, кто занимается обеспечением, не знают обо мне ничего кроме главного – что в течение оговоренных нескольких дней подарки исчезают из контейнера, а через некоторое время в соцсетях дети в разных странах мира пишут об осуществлении мечты.

«Правду обо мне знает единственный человек в мире. Ты». Лестно, и все же чистой воды вранье. Правды я не знаю. Меня кормят обещаниями рассказать правду, но не рассказывают.

Спросил я, конечно же, про другое:

– Почему «нескольких дней»?

– Чтобы никто не знал, в какой день и час я прилетала. Контейнер заполняют, закрывают, и конкретный момент, когда из него исчезает содержимое, никому не известен. Ответственные лица вечером идут домой, на выходных и по праздникам отдыхают, на работе периодически сменяют друг друга… Им проще думать, что кто-то забирает груз в их отсутствие. Никому не придет в голову считать, что они имеют дело с чем-то сверхъестественным. Позже я электронным письмом отчитываюсь о сделанной работе. Естественно, не упоминая часть, связанную со здоровьем.

– То есть, ты все же лечишь больных детей?

– Некоторых. Когда сердце не выдерживает смотреть на их муки. И стараюсь не излечивать полностью. Как с туземцами. Бесплатное, повторю в очередной раз, не ценится. Пора вручать подарок, а то время идет, а ночь не бесконечна.

Я взял в руки перевязанную бантиком коробку размером с упакованный ноутбук.

– Просто положить перед домом?

– В этом нет ничего волшебного, под дверью может оставить и почтальон. Каждый раз придется играть спектакль вроде того, как я являлась тебе – с неземным светом и сиянием, чтобы привлечь внимание. Или разбудить, если ребенок спит.

– А если он не один?

– Должен быть один, это одно из условий моей работы: родители и, если есть, другие дети должны жить в соседних комнатах. Я понимаю, что чуда достойны и миллионы других детей, но на всех меня не хватит. Пришлось выставить удобные для себя рамки, в них мне работать комфортно, и я успеваю больше, чем могла бы, если бы попутно решала лишние проблемы. От того, что кажется ограничениями и даже дискриминацией, выигрывают все.

– Кроме больных детей, у которых нет своей комнаты.

– Не дави на мозоль, мне и так не по себе от невозможности разорваться, чтобы успеть все. Если бы я могла клонировать себя и чертог…

– Он такой функцией не обладает?

– К сожалению, нет.

– То есть, ты пробовала, и ничего не получилось? Это ничего не значит, настройки – дело тонкое. Может быть, ты чего-то не знаешь или неправильно формулируешь? Как выставляются настройки?

Выставляются они, скорее всего, голосом, как обычные команды, но догадки – не факты. Мне хотелось конкретики.

Никаких новых знаний ответ Эльф мне не добавил:

– Я знаю достаточно, чтобы понять главное. Главное – это поступать в соответствии с совестью. Совесть заставляет меня брать на себя больше, чем могу унести, от этого мне плохо. И плохо от того, что от чего-то приходится отказываться из-за нехватки времени и сил, а это «что-то» – жизни и судьбы огромного количества людей. Думаешь, мне их не жалко?

Еще немного, и прольется дождик местного значения. Пора сменить тему, а то мои слова станут поводом плохого настроения, причинно-следственная связь запомнится, и в будущем во мне станут видеть источник негатива. Оно мне надо?

– Какие еще выставлены условия, кроме тех, что одариваемые обязаны проживать в отдельном помещении, а подарки обязаны прививать интерес к жизни?

– Это должны быть больные дети, которые не могут ходить или движения опасны для их здоровья. Еще – запрет на слежку.

– Судя по тому, что нам пришлось включать режим подавления…

– Я требовала, чтобы за мной не следили, но всякий раз, когда в резиденциях меняется персонал, каждый новый работник, пришедший на смену уволившемуся, делает попытку заснять разгрузку контейнера. Я сообщаю, что подобное недопустимо и при повторе сотрудничество будет прекращено. Угрозы оказывается достаточно, контейнер с подарками оставляют в покое.

– Это все условия?

– Еще одно – достаточно долгий срок выполнения работы, вплоть до Рождества и Нового года. Иначе кто-нибудь давно догадался бы, что с доставкой что-то нечисто.

– Я тоже собирался спросить на тему сроков: ничего, что до Новогодних праздников еще полгода, а Деда Мороза заставляют работать внеурочно?

– Доставка подарков работает круглогодично, как и сами резиденции сказочного деда.

– Ясно. Вернемся к вопросу о сроках. Я понял, что особой срочности никто не требует и она даже вредна. Почему же ты меня торопишь?

– Мы только что говорили об этом. Совесть. Она умоляет успеть сделать как можно больше. Контейнер загружен несколько дней назад, и если ребенок похвастается подарком сразу же, к срокам никто не придерется, службы доставки переправляют посылки и быстрее.

– Чтобы я сделал что-то правильно и, главное, чтобы понимал, что делаю, мне нужно знать о планирующейся работе все, что возможно. Прости, но задам еще пару вопросов. Как с тобой связываются?

– Со мной нельзя связаться, я – никто, меня не существует для официальных лиц. Некоторые работники благотворительных фондов и Новогодних резиденций знают, что существует тайный добровольный помощник с доказанной хорошей репутацией, но кто он и как работает – никто не в курсе. Связь у нас односторонняя, от меня к ним. Я ставлю условия и определяю сроки. Их принимают, потому что это выгодно. Все довольны.

«Кроме больных детей, у которых нет своей комнаты», – очень хотелось сказать. И добавить про миллионы других, тоже оставленных за бортом из-за непопадания в установленные рамки.

Глава 2

Всю ночь и рассветные часы мы играли в Деда Мороза – метались по Европе, как закоротившие электровеники. Чертог зависал около дома, который указан в адресе на подарке, Эльф находила комнату больного ребенка, направленным лучом туда посылался яркий свет, после чего я, в образе Новогоднего деда, возникал перед окном – в неземном сиянии, прямо в воздухе, как бесплотный дух, не знакомый с гравитацией.

Языков я не знал, поэтому для подстраховки позади меня появлялась Эльф – в обычном для нее виде, то есть с крылышками ангела и роскошной грудью, что не соответствовало рождественским традициям, но детям от этого, как мне кажется, не было ни тепло, ни холодно. Они глядели во все глаза на чудесное зрелище, я улыбался спрятанным в бороде ртом и показывал коробку с подарком. Эльф что-то говорила на незнакомых мне языках, при этом, наверняка, включая Голос. Объяснив, что подарок будет лежать у двери, мы опускались перед домом, оставляли коробку перед входом, чтобы вышедшие по зову ребенка взрослые принимали наши действия за работу обычной службы доставки, и улетали. Если в доме было включено видеонаблюдение или рядом оказывались лишние глаза и уши, мы активировали подавление. Некоторых детей все же лечили – не до конца, а облегчая страдания, чтобы дальше недавний инвалид работал над собой сам. Чтобы без помех перенести его на чертог для лечения, приходилось пользоваться Сонным лучом, и когда случалось, что Голос не срабатывал, а окна и двери оказывались закрыты намертво, мы отказывались от лечения. Ломать окно, к которому обычному человеку нельзя подобраться снаружи, Эльф запрещала. Наши посещения должны оставлять ощущение чуда, но не его следы. В результате мое недовольство спутницей росло, мне хотелось вылечить каждого, в чьи погасшие или, наоборот, надеявшиеся глаза я смотрел. Мочь, но не делать – разве это правильно?

А что на месте Эльф сделал бы я? Вылечить всех невозможно, для этого действительно надо клонировать себя и чертог. И незачем лечить всех, Дарвин не зря придумал естественный отбор. Выживает сильнейший. Кто у нас сильнейший? Тот, кто хозяйничает в чертоге. Сейчас таких в мире двое – Эльф, как основной участник неизвестной мне игры, и я, как помощник с прицелом на большее, поскольку Эльф – это, скорее, играющий тренер, чем просто игрок. Иными словами, я в настоящее время сижу на скамейке запасных, и, как мне хочется надеяться, достаточно скоро…

Меня кидало из крайности в крайность – от желания вмешаться во все, что вижу, и, соответственно, помочь каждому, до полной отстраненности. Я понимал правоту Эльф: бесплатное не ценится, а помощь может привести к непоправимым последствиям для окружающих. Допустим, поставлю я на ноги больного детским церебральным параличем, а он, обиженный на окружающих, посвятит жизнь мести ненавистным сверстникам со двора, где над ним насмехались, или отравит благополучных детей в садике, куда не получилось ходить самому, или расстреляет колледж, где учатся бывшие обидчики. Чтобы узнать, к чему приведет вмешательство в чужие судьбы, нужно быть Богом, а чертог предоставлял только врачующие и карательные функции, без объяснений что и почему.

Возможно, Эльф знала больше того, что говорила, но не похоже. Она сама едва сдерживалась, чтобы не разреветься и не выдать себя как существо не от мира сего, когда приходилось улетать от очередного больного ребенка.

– Осчастливленные ребята, наверняка, рассказывают на своих страничках в сети и, конечно же, родителям, что подарки доставлены волшебным способом… – начал я, но Эльф перебила:

– Кто и когда верил детям?

Не поспоришь.

– Благотворителям от детей приходят письма с благодарностями, там демонстрируются фото с полученными подарками, – продолжила Эльф, глянув на ярлычок очередной коробки и передавая ее мне, – и с историями, как некоторые подарки изменили жизнь. Письма выкладываются на сайте фондов, это привлекает новых участников-меценатов.

Все это интересно, но понятно даже без объяснений. У меня созрел более насущный вопрос:

– Откуда чертог знает, куда лететь?

Не может быть, чтобы оказалось как в истории с дикими племенами. Вряд ли Эльф дважды посещает одних и тех же детей.

Эльф, державшая в руках очередную коробку с наклейкой, где была надпись мелкими латинскими буквами, объяснила:

– Я читаю адрес, он считывается из моей головы, чертог отправляется в нужное место.

– Сам?

– У меня в голове навигатора нет.

А у чертога, значит, есть. Кхм. Факт, который стоил, чтобы его запомнили.

А теперь кое-что не менее важное:

– Как ты выходишь в интернет?

– Не я, это делает чертог. Смотри. – Одно из панорамных окон помутнело, его матовая поверхность превратилась в большой экран. На экране быстро мелькали имена и адреса. – Все, что мне нужно, у меня появляется само, достаточно мысленного приказа.

Имена и адреса. Разве личная информация не считается конфиденциальной?

– Чертог умеет обходить защиту?

– Созданная людьми киберзащита для него не существует, она как воздух для летящего камня.

Сравнение, конечно, сильное, но с точки зрения физики некорректное.

– Метеорит в атмосфере сгорает, а он тоже камень в воздухе. Значит, что-то подобное может произойти и с чертогом?

– Никогда. Скорее, сгорит воздух. – Эльф улыбнулась. – Всемирная сеть для меня – открытая книга, ничего не спрячется, и если понадобится… Понимаешь, возможность прочитать все – не привилегия, а тяжкая обуза. Интернет – в основном это грязная помойка, она пахнет отвратительно, и ничто, кроме крайней необходимости, не загонит меня туда, куда мне не надо.

– То есть, к примеру, отсюда можно войти во внутреннюю сеть Пентагона?

– Хоть ЦРУ или Агентства по кибербезопасности, и никто не узнает, что я туда заходила. Но какой смысл взламывать секретные файлы? Переиграть мировую политику в пользу других сил? Напомню еще одну вечную истину, как историк ты должен знать ее назубок: перевороты и революции задумывают идеалисты, устраивают фанатики, а плодами пользуются отпетые негодяи. Заодно напомню китайскую мудрость про обезьяну, которая с холма наблюдает за дракой двух тигров. Политика – дело не менее грязное, чем интернет, поэтому «Никакой политики» – первое правило нашего с тобой существования, мы только помогаем, не больше. Помогаем всем в равной степени. Например, вот это, – Эльф кивнула на возникший на огромном экране не менее огромный список, – перечень больниц и клиник с архивом данных на страдающих бесплодием и больных раком. Миллионы имен и адресов. Хочется помочь каждому человеку.

Я вздохнул. Именно. Хочется, но не получается. И не получится ни при каких условиях. Да и не хочется по-настоящему, если быть честным. Первый порыв быстро прошел, представилось количество будущей работы, и я понял, что не стану излечивать миллионы, если придется делать это в порядке очереди. Вот если бы оптом, сразу списком, по взмаху волшебной палочки…

О второй и третьей части моих размышлений Эльф, естественно, не узнала. Зато ей понравилась моя печаль после ее слов «Хочется помочь каждому».

– Приходится чем-то жертвовать, – Эльф с дружеским участием взяла меня за руку, – и сердце обливается кровью из-за того, что «чем-то» подразумевает «кем-то». Но по-другому не получится. Чтобы не потеряться в бесконечном океане работы, приходится думать о глобальном, на первое место ставить не человека, а человечество.

– Любой диктатор расцеловал бы тебя за эту фразу.

– Добавь: и любой фашист, подразумевая под человечеством определенный любимый им социум. Но приходится делать выбор, достойный, пожалуй, только Бога – кого лечить, кому дать умереть. Трудно жить с такой тяжестью на плечах.

Под утро мы прилетели к болгарской девочке из сельской глубинки, отчего-то написавшей далекому лапландскому волшебнику. Деревенька больше напоминала хутор, всего пять домов, нужный нам – самый хлипкий. Скорее, хибарка, а не полноценный дом. Жили здесь бедно, и это мягко сказано. Прозябали, а не жили. По глазам бил невероятный контраст с сытой Западной и Северной Европой, где мы носились по городам и поселкам в предыдущие часы. На месте Эльф я добавил бы к условиям составления списков на наши услуги еще один пункт: «только для нуждающихся по-настоящему». Зачем помогать богатым?

Начинаю понимать, почему Эльф предпочитает летать к дикарям. Самый богатый дикарь нескончаемо беднее самого нищего европейца. Если у дикаря случится нечто, что от него не зависит, ему никто не поможет. Только мы.

У меня созрело решение: отдам подарок и попрошу Эльф на время сменить вид нашей деятельности. Подарки легко потерпят до конца года. Срочно захотелось в тропики, к нагим африканкам, которым кроме нас надеяться не на кого.

Эльф заглянула в окно домишки.

– Я же просила… – У нее навернулись слезы.

– Что просила?

Я вгляделся в подсвеченную рассветным заревом темень. Захламленное помещение оказалось до невозможности маленьким, но поставленное организаторам доставки условие здесь было выполнено: уголок с деревянной кроваткой отделяла от соседней «комнаты» фанерная стенка.

Эльф не выдержала, из глаз у нее потекло.

– Я писала им: неходячих – можно и нужно, безногих – нельзя…

У девочки не было обеих ног. В кроватке лежал обрубок, он напоминал не человека, а разобранный манекен с вещевого рынка. Полчеловека. Чертог, как я понимаю, девочке поможет, но как быть с условием тщательно выстроенной конспирации? Наплевать?

Люди – не ящерицы, ноги сами у нас не отрастают. О чуде заговорят, начнутся проверки, слухи дойдут до спецслужб… Девочка, наверняка, получает какие-то пособия, а для этого она должна проходить обследования. Если ноги потеряны в автоаварии или по каким-то жизненно важным показаниям отрезаны в больнице, факт должен быть задокументирован. Если мы вмешаемся, шум будет стоять на весь мир. Как заставить девочку не рассказывать, что новые ноги ей подарил волшебник, которому она написала?

Дать ей ноги, но отрезать язык?

Любое чудо в современном мире – повод для расследования. Не удивлюсь, если во многих странах есть секретные отделы особой тематики, где изучают «чудеса» и делают соответствующие выводы. И, что самое главное, принимают необходимые меры.

Чертог казался всемогущим, он давал ощущение безопасности и безнаказанной вседозволенности, но люди коварны, человеческая фантазия изощренна. Пока одни пашут на лошадях, другие расщепляют атом и летают в космос, это происходит в одно и то же время. Где гарантии, что чертог выстоит в войне с возможностями тайных служб? А если нам действительно предъявят ультиматум – отдать чертог в обмен, скажем, на жизнь моих родителей? Как в таком случае поступит Эльф? Я ничего не решаю, главный у нас – она.

Девочке было лет семь-восемь, не больше. Светлые кудряшки. Тонкие ручки. Сосредоточенное личико с закрытыми глазами.

Если глаза откроются, я пошлю конспирацию к лешему.

Эльф не знала, что делать. Она плакала.

– В богатой семье без ног прожить можно, а в такой, как здесь, это будет не жизнь. – Я погладил Эльф по волосам, и на этот раз она не отстранилась. Похоже, ей хотелось броситься мне в объятия и разрыдаться в голос. Она знала, что делать этого нельзя, и я знал. Но было жаль, ведь я мог бы ее успокоить, даже несмотря на то, что сам не находил себе места. – Девочка еще мала, она сможет начать новую жизнь в другой стране. Выучит язык и со временем станет считать его родным. Найдет новую семью. Давай сделаем из нее полноценного человека и перенесем на другой континент.

– Нет. – Эльф вышла из оцепенения и отстранилась. – Нельзя.

Она вынула из стены тонкий золотой слиток, пальцем пробила дырку в коробке с подарком и запихала слиток внутрь.

– Нельзя, – повторила она. – Подумай о ее родителях, у которых украли ребенка. Они бедны, но дочку не бросили. Помочь материально – это все, что мы можем. Ей купят электроколяску, закажут протезы.

А если родители пьющие? Или наркоманы? На что пойдет подаренное золото?

Но дочку они, в самом деле, не бросили, это внушало надежду.

– Искусственные ноги – тоже ноги, – продолжала Эльф убитым голосом. Верила ли она в то, что говорила? – Мы не имеем права поступить по-другому. Если не думать о безопасности, все рухнет, и тогда мы больше никому не поможем. Даже себе. Мы не имеем права делать то, что делать нельзя. Не ради себя, а ради огромного количества других, кто не выживет без нашей помощи.

По-моему, она убеждала не меня, а себя.

Вспыхнуло направленное в комнату сияние. Девочка открыла глаза. Голубые. Большие. Наивно-восторженные.

Эльф что-то сказала. Голос дрожал.

Я показал коробку. Чертог отлетел от окна и, едва коробка упала на землю перед дверью, унесся из деревеньки в светлеющую высь.

– Подарков на сегодня хватит. – Эльф пришла к той же мысли, что и я.

Она так же эмоционально перегорела. Перед глазами по-прежнему стояло лицо безногой девочки. Маленький носик. Губы, что готовились растянуться в улыбку. Большие, наивно-восторженные глаза.

Тяжела работа волшебника. Нужно быть сволочью и не обращать внимания на чужие страдания, иначе психика не выдержит. Псих со сверхъестественными возможностями – еще хуже, чем волшебник с окаменевшим сердцем.

Мы неслись навстречу солнцу. Под нами мелькали страны и континенты. Солнце быстро оказалось позади, намереваясь вскоре закатиться. Внизу показались острова посреди океана. Как понимаю, Тихого океана.

Когда мы лечили дикарей Меланезии, я спросил, откуда чертогу известны координаты племен. Эльф ответила: «Их заложил тот, кто был до меня». То есть, чертог ей достался, скажем так, в наследство. Может быть, она – «тот, кто был до меня» для меня, и я стану следующим владельцем?

А если нет? Вечно быть мальчиком на побегушках?

Если чертог можно передать, то его можно и забрать. Силой. Или хитростью. Все что мне нужно – пульт.

– Пульт от чертога – твой кулон? – спросил я, прямо глядя в глаза Эльф.

Однажды она ушла от похожего вопроса. Сейчас я воспользовался ситуацией. В расстроенном состоянии спутница могла сказать больше, чем обычно.

Эльф ответила не сразу.

– Ты очень наблюдателен. – В голосе чувствовались волнение и некая душевная борьба. – Это хорошее качество, оно нам пригодится. Смотреть могут все, видеть – немногие, делать выводы – единицы. Я в очередной раз убеждаюсь, что сделала правильный выбор.

«Сделала»? Еще одно свидетельство, что Избранным я стал именно по ее решению. То есть, никаких других высших сил за моим назначением не стоит.

Если так, то обидно. А с другой стороны… Эльф говорила, что она одна в своем роде. Похоже, дело и вправду идет к тому, чтобы нас стало двое. Крылатый альтруист, спаситель человечества – вот будущее, которое мне светит. Радоваться или огорчаться по этому поводу, я подумаю позже, когда информации станет больше. Сейчас меня устраивало настоящее.

– Можно посмотреть? – Я протянул руку к кулону.

Дубль два. В прошлый раз я просто спрашивал. Мне отказали. Сейчас я настаивал.

– Попробуй, – ответила Эльф.

Стоило пальцам приблизиться к висевшему на ее груди пульту, как чертог принял меры. Мышцы у меня одеревенели, тело отказалось слушаться, я рухнул на мягко принявший меня пол.

– Прости. – Эльф помогла мне подняться. – Мне показалось, что лучше продемонстрировать, чтобы запечатлелось в мозгу, чем раз за разом повторять на словах. Пульт нельзя передавать, это опасно для всех – как для передающего, так и для принимающего. И для всего человечества.

Сама того не понимая, Эльф совершила непростительную ошибку – сказала больше, чем собиралась. Минуту назад за мной признали умение глядеть в суть, и вот, пожалуйста, я использовал его на полную катушку. Сказанное последним привело к любопытному выводу. Получалось, что миниатюрный укротитель чертога, как ключ от автомобиля, передать другому все же можно, несмотря на заявление, что «Пульт передавать нельзя». Фраза «Это опасно для всех» перечеркивала первую часть сообщения.

Мы с Эльф занялись прежним занятием – лечением тех, кто не такой, как мы. Выполнялась вторая часть триединой задачи, «Сохранять многообразие». Про «Никакой политики» недавно мы опять говорили, и я полностью согласился с опасностью лезть в идеологические дрязги и межгосударственные дела, согласился как внешне, так и внутренне, что бывало со мной нечасто. Доводы были сокрушительными. По-настоящему убийственными. Для всех.

Третья часть задачи – «Наводить мосты». Имелись в виду цивилизационные, чтобы развившееся многообразие в очередной раз не устроило войну за приведение планеты к обожаемому любой властью однообразию. Для меня же, приглашавшему к алтарю очередную туземную красотку, в требовании «Наводить мосты» виделся и другой смысл. Будь моя воля, я навел бы своеобразный цивилизационный мост с каждой смазливой аборигенкой, тем более, что некоторые были не прочь взаимно цивилизоваться. Стремление перекинуть мостик было обоюдным.

К сожалению, рядом со мной находилась Эльф, и мне приходилось держать мысли и желания при себе.

Про доставку подарков Эльф больше не вспоминала. И хорошо. Я тоже.

Глава 3

До позднего вечера мы посещали отдельные семьи на россыпях островов, разбросанных в Тихом океане. Сверху маленькие кусочки суши напоминали редкие песчинки на паркете бального зала, их было легко не заметить. Между группами островов (а иногда от одного острова до другого) пролегали тысячи километров волнующейся водной глади.

– Не так давно у островов было неофициальное второе имя, их называли Благословенными, – рассказывала Эльф. – В прошлые века сюда убегали от тягот и лишений европейской жизни, от докучливой викторианской морали и религиозных ограничений, от надоевших жен и отсутствия денег. В раю деньги не нужны.

Новые впечатления притупили и вытеснили недавний кошмар, настроение если не поднялось, то немного выровнялось, лечение туземцев с параллельным просвещением моей скромной персоны отвлекали нас обоих от ненужных мыслей. Мы посещали микроскопические, состоявшие из нескольких хижин, деревеньки, где жители придерживались старинных традиций. На островах, где мы останавливались, не было ни городов, ни других поселений знакомого нам вида. Современная цивилизация существовала где-то далеко, сюда ее веяния добирались в виде посуды и предметов первой необходимости. Островитяне жили в овальных хижинах с глухими стенами из бамбука и двускатными крышами из сплетенных листьев кокосовой пальмы. Хижины располагались далеко друг от друга, все жители были родственниками разной степени, связанные между собой сложной системой взаимоотношений с перекрестными обязательствами, основанными на хитросплетении местной обрядовости.

Сейчас чертог, в котором из видимого остались только алтарь и мы с Эльф, стоял на белейшем коралловом песке, неподалеку шуршал о берег пенистый прибой. По другую сторону от океана на пригорке среди кокосовых пальм виднелись крыши двух хижин, за ними высилась скала, обрамленная поясом густого леса. Ровно посередине между хижинами и чертогом стояли местные жители – одиннадцать взрослых и столько же детей. Дать им мячик, и можно проводить футбольный матч.

Лечение шло обычным порядком, я приводил и уводил темнокожих очередников, Эльф говорила мне монотонным голосом, со стороны походившим на чтение заклинаний:

– А вот так местную жизнь описывали добиравшиеся сюда европейские путешественники: «Под сенью хлебного дерева между хижин живописными группами сидели мужчины и женщины, они распевали песни или беседовали друг с другом. По утрам женщины, будто знатные европейские дамы, много часов тратили на свой туалет. Проснувшись, они прыгали в море или ближайшую речку и часами ныряли, плавали и играли в воде. Наконец, выходили на берег, чтобы ветер обсушил их тело и длинные волосы. Особенно они пеклись о своих черных мягких волосах, восхитительно красивых. Они заплетали две косы и натирали их "монои" – кокосовым маслом с благовониями. Завершая свой туалет, женщины собирали в лесу дикие цветы и сплетали из них венки и гирлянды»… Просто идиллия. За вдохновением и славой сюда приехал из Франции знаменитый художник Поль Гоген. Прижизненной славы он не добился, зато обрел здесь новую семью. Ему сосватали девочку, по таитянским понятиям вполне созревшую для замужества. Ей было около тринадцати лет, ее звали Техаамана, у нее были черные волосы по пояс, полные губы, большие выразительные глаза, плоский нос, крупные руки и ноги – внешность чистокровной полинезийки. Но Техаамана была удивительно красива даже по европейским меркам. По местным обычаям, спутников жизни детям выбирали родители. Дети, как правило, не возражали. А зачем, если брак не закреплялся никаким гражданским или церковным актом? Разводись, когда захочешь. В случае с Гогеном мать юной невесты попала впросак, она считала выгодной партией любого европейца, а будущий знаменитый художник, которому в то время было за пятьдесят, оказался беден и совершенно незнатен. Зато Гогену страшно повезло. В письмах друзьям он писал: «Я снова начал работать, и мой дом стал обителью счастья. По утрам, когда всходило солнце, жилье наполнялось ярким светом. Лицо Техааманы сияло, словно золотое, озаряя все вокруг, и мы шли на речку и купались вместе, просто и непринужденно, как в садах Эдема, фенуа наве наве. В ходе повседневной жизни Техаамана становилась все мягче и ласковее. Таитянское ноаноа пропитало меня насквозь, я не замечал, как текут часы и дни, я больше не различал добра и зла. Все было прекрасно, все было замечательно». Упомянутое им «Ноаноа» означало «благоухание», «наве наве» – чувственное наслаждение, сладострастие. Дальше он добавлял о молодой жене: «Она – Ева, которая пережила грехопадение, но все равно без стеснения может ходить без одежды, такая же чувственная и прекрасная, как в день творения». Сначала Гогена обескуражило, что местные жители не похожи на диких обнаженных перволюдей, для встречи с которыми он обогнул земной шар в мечтах писать с них картины и разделить с ними райскую жизнь. Для женщин миссионеры как норму одежды ввели длинные широкие платья-мешки, скрывавшие фигуры, мужчин обязали носить что-то вроде юбочек из цветастого набивного ситца и белые рубахи навыпуск. Местных жителей не смогли приучить только к обуви.

Сейчас навязанный островитянам европейский костюм, и соответствующая климату исконная одежда, больше напоминавшая ее отсутствие, канули в прошлое, местные мужчины и женщины одевались в яркие парэо – пару метров материи, которой оборачивались вокруг тела. Внешне полинезийцы разительно отличались от посещенных нами ранее меланезийцев. Они были высокорослыми, с волнистыми волосами и смуглой кожей с желтоватым оттенком. Я знал, что ученые даже выделяли их в отдельную малую расу, промежуточную между австрало-негроидной и монголоидной.

– Здесь еще придерживаются традиционных верований в духов, – рассказала Эльф, – а на большинстве островов полинезийцы смешивают древнюю веру с христианством, и в их сознании два несовместимых мировоззрения прекрасно уживаются. Между религией и моралью местные жители не видят связи, они уверены, что достаточно выполнять ритуалы и читать положенные молитвы, чтобы долг перед Всевышним был исполнен, после чего можно поступать так, как век за веком поступали предки. Один путешественник оставил описание религиозных чтений. Несколько островитян сели, скрестив ноги, на циновках, один из них, учившийся в городе, вслух зачитал отрывок из Библии. Началось обсуждение сцены изгнания из рая. Грамотный туземец произнес слово «яблоко», его спросили: «Яблоко – это что?» Он говорит: «Плод вроде нашего ахиа». «Значит, Бог прогнал Адама и Еву из-за яблока? – Да. – Почему? – Если бы их не прогнали, они съели бы все яблоки, и Богу ничего не досталось бы».

Я поморщился:

– Путешественник, который оставил записки, был европейцем, поэтому аборигены выставлены у него идиотами. Чтобы такое сочинить, не обязательно посещать Полинезию, можно сидеть где-нибудь в собственном поместье перед камином, курить трубку и клепать «записки путешественников» в любом количестве на любой вкус.

– Еще нужно знать слово «ахиа», – Эльф едва не улыбнулась. Ее голос быстро выровнялся и вновь зазвучал монотонно. – Тебе знакомо понятие «мана»?

– Я играл в компьютерные игры.

– Термин «мана» произошел отсюда, это важнейшее понятие местных верований, магическая сила. А красивое слово «манава», которым нас приветствовали, означает готовность открыть гостям дом и сердце. Местные языки звучат как песня. Замечу, что языки полинезийцев настолько близки, что таитяне, например, легко понимают гавайцев, хотя их разделяют тысячи километров. Еще интересно, что правящий класс на местных языках именуется «арии». Намек на владычество древних арийцев? Альтернативные историки были бы счастливы.

Эльф умолкла, я проводил излеченного туземца и привел на алтарь очередника. Рассказ продолжился:

– Европейцы считают островитян лентяями. Доля правды в этом, наверное, есть, хотя лучше бы местный образ жизни назвать собственным взглядом на жизнь. Куда спешить на острове размером в несколько квадратных километров? Торопиться просто некуда, и безбрежный океан располагает, скорее, к задумчивой медлительности, а не к суете. Я бы здесь никуда не спешила.

– Что тебе мешает поселиться здесь и никуда не спешить?

– Совесть.

– Прости, я имел в виду не сейчас, а потом, когда эстафету примет другой… эльф. Эльфы выходят на пенсию?

Эльф снова едва сдержала улыбку.

– Скоро ты узнаешь все, потерпи еще немного. Ты не устал?

– Даже если я устану, совесть не даст мне сказать об этом.

Ответ правильный. Он полностью удовлетворил Эльф.

– Если я когда-нибудь выйду, как ты говоришь, «на пенсию», – продолжила она с ноткой мечтательности, – то поселиться на Благословенных островах было бы высшим счастьем. Здесь можно пить воду из любых источников, здесь не надо бояться хищников и ядовитых насекомых, которых просто нет. Посмотри вокруг. Невероятные горные пики, фантастическая растительность, роскошные водопады, черный и снежно-белый песок побережий, пестрое изобилие флоры и фауны… Легко согласиться с Гогеном в том, что на южные острова сложно приехать, но уехать отсюда неизмеримо сложнее. Он любил эту, как писал в письмах, «страну, где нет зимы, где островитянину достаточно протянуть руку, чтобы сорвать плоды и насытиться». По словам Гогена, для местных жителей «жить – значит петь и любить». Знаешь, как великий живописец-импрессионист закончил свои дни?

– Если когда-то знал, то забыл.

– Он исполнил свою мечту – переселился на Благословенные острова, но здесь, на просторах Тихого океана, его ждали разочарование, сифилис и смерть. У островитян не было иммунитета к большинству завезенных болезней. Грипп, корь и ветрянка выкашивали целые народы. Еще более страшные последствия произвел сифилис, которого до прихода европейцев здесь тоже не знали. Местные нравы способствовали быстрому распространению заразы. До вступления в брак молодежь не ограничивала себя в интимных отношениях. Верность здесь ценилась, но неверность не осуждалась. Французский мореплаватель Бугенвиль называл местные острова «новой Киферой». Кифера у древних греков была царством Афродиты, страной любви и наслаждений. Вернувшийся в Великобританию Джеймс Кук поведал, что «в танце островитянки изображают совокупление», а плававший с ним биолог Форстер добавил, что «местные жители без конца тешат друг друга нежностями и ласками». Польский исследователь Малиновский жил в палатке посреди туземной деревни, он оставил запись: «Целомудрие – неведомая аборигенам добродетель». Он описал, как достигшие брачного возраста юноши и девушки уходили заниматься нескромными играми в специальное строение в стороне от родительского дома, оно называется букуматула. Еще одна давняя традиция – девушкам всем вместе ходить в соседнюю деревню, чтобы провести ночь с тамошними парнями. А незамужние женщины по обычаю гостеприимства должны были накормить пришедших издалека мужчин и отдаться им.

Мне вдруг тоже захотелось жить на Благословенных островах. Если описанные традиции сохраняются до сих пор, то я знаю, куда отправиться в отпуск, а гораздо позже, возможно, и на пенсию. Надеюсь, уроженец северной страны подходит под определение «пришедшего издалека мужчины»?

Понятно, что такие мысли я держал при себе, а на лице изображал хмурое недовольство местной распущенностью. Эльф бросала на меня быстрые взгляды, мой вид ее радовал, она продолжала:

– Здесь, на островах, существовала, пожалуй, самая шокирующая традиция отмечать свадьбу. Брачную ночь молодожены проводили не наедине друг с другом, а в кругу друзей. Женщины под пение песен танцевали вокруг мужчин, а те, как считает местное поверье, изгоняли демонов из тела новобрачной – самым безобразным образом. Невеста лежала головой на коленях без пяти минут мужа, и «демона» из нее изгоняли по очереди все мужчины, от самых уважаемых до, собственно, жениха в финале. А что творилось во время возделывания садов, чтобы урожай не подвел…

Я еще раз поменял очередника на алтаре на другого, теперь это была очередница. Высокая, выше меня на полголовы. Статная. Стройная. С широкими бедрами и острой грудью. Ее взгляд прыгал с меня на Эльф и обратно, рука судорожно схватилась за мою и крепко сжала. На крылатое чудо островитянка глядела восхищенно-испуганно, на меня – с чувственной поволокой, словно облизывая мороженое в жаркий день. После рассказа о местных нравах очень хотелось уединиться с ней в каком-нибудь букуматула, где нас не увидит Эльф и, желательно, где нет сородичей прекрасной туземки. А то, не дай Бог, примут за жениха.

Чтобы глаза не выдали настроя, я опустил взгляд в прибрежный песок. Честно говоря, в голову все чаще лезла крамольная мысль, что под бочком у Маши было лучше, чем, высунув язык, скакать по планете дрессированным супербобиком, чтобы в далекой перспективе стать неким Избранным. Каждый новый день показывал, что, кроме тяжкого труда во благо человечества, участь Избранного ничем не примечательна.

Пожизненная работа в поте лица – не то, о чем мне мечталось. Такая работа, если она не приносит радости, называется другим словом. Рабство. Кто хочет стать Избранным-рабом? Ау, люди, к вам обращаюсь! Не вижу очереди.

Если ситуация не переменится в ближайшие дни, я потребую вернуть меня домой. Или пусть мне тоже дадут пульт от чертога. Или, в крайнем случае, пусть Эльф не строит из себя недотрогу, отменит разделение чертога на половины и конкретными поступками докажет хорошо известный мне факт, что ее тянет ко мне физически, как она ни старается скрыть появившееся с момента встречи странное влечение. Тогда чудесные ночи придадут сил посвящать дни другим людям.

– Европейцы считали островитян распущенными, их нравы – аморальными, – продолжила Эльф повествование о местах, куда нас занесло чувство долга у одного члена команды и желание быстрее получить повышение у второго.

– Наверное, туземцы о европейцах тоже были не лучшего мнения, – буркнул я.

– Мягко сказано. Но полинезийцы никогда не были воинственными, они привыкли жить в райских условиях и любого встречного считали посланным небесами желанным гостем. Про аморальность можно говорить, если бы в мире существовала единственная мораль. В библейском раю тоже не было одежды, но никто не назовет живших там Адама и Еву аморальными личностями. Любое человеческое сообщество существует по своим правилам, традиции полинезийцев не лучше и не хуже европейских, они просто другие. Те правила, что установлены здесь, соблюдаются намного строже, чем в той же Европе соблюдаются собственные. Как бы ни обвиняли островитян в половой распущенности, но, например, брат и сестра с детства лишены возможности вместе играть и даже разговаривать друг с другом. Кстати, слово «табу» в большой мир пришло тоже отсюда. Среди традиционалистов Полинезии табу выполняется строго, а в «цивилизованном» мире выгода и удовольствия выходят на первое место, там даже придумали невероятное по цинизму оправдание: «Если нельзя, но очень хочется…»

Последний очередник отправился к сородичам, мы распрощались и покинули деревню, несмотря на то, что нас активно приглашали остаться посмотреть местные танцы. Я бы, конечно, не отказался, но я отказался – вместе с Эльф. Так было надо, если мне хочется перейти на следующий уровень, чем бы тот ни был.

Солнце клонилось к закату, лететь куда-то и собирать на лечение еще одну деревню мы не успевали. Чертог перенесся через простор океана куда-то, где росла тропическая зелень, а пейзаж состоял из гор и озер несусветной красоты. По глазам били дикие сочетания цветов: изумрудные и лазурные воды в обрамлении красно-коричневых, оранжевых, желтых берегов и серо-белых камней.

– Мы на северном острове Новой Зеландии, – ответила Эльф на мой немой вопрос, – на вулканическом плато рядом с городом Роторуа и одноименным кратерным озером. Что ты знаешь о Роторуа?

Ротор – вроде бы что-то из техники. Я пожал плечами:

– Слышу впервые.

– Роторуа – одно из красивейших мест на планете, воплотившаяся в жизнь игра воображения дизайнера инопланетных пейзажей. Невероятные цвета камням и воде придают разноцветные туфовые отложения и минеральные инкрустации. Кипящие грязевые ямы, туфовые террасы, фонтанирующие гейзеры, термальные источники, парящие участки, горячие озера… Чем-то напоминает Долину гейзеров на Камчатке, но здесь достопримечательности разбросаны по большей территории, а доступность для туристов, к сожалению, перечеркивает, как минимум, половину прелести этих мест. В нескольких километрах отсюда находится гейзер Похуту. – Эльф указала левее и медленно повела чертог в том направлении, чтобы я успел насладиться видами. – Пятнадцать раз в день он стреляет водой на высоту под тридцать метров. Около него ежедневно проходит бесплатное представление для туристов, маори исполняют национальные песни и танцы. Однажды я посмотрела. Выглядит зрелищно, но ничего общего не имеет с настоящими песнями и танцами местных жителей. То, что показывают на таких представлениях – не часть традиции, а обычная «жвачка для глаз» ради денег приезжих любителей экзотики. Деньги портят людей. Одних – своим отсутствием, других – количеством. – Чертог, следуя за рассказом, достиг расположения гейзера и завис над тем местом, куда указывала Эльф. Внизу ничего не происходило, там были просто вода и камни, хоть и поражавшие природной красотой. Дожидаться водяного выброса мы не стали, чертог снова переместился. – Совсем неподалеку находится терраса Варбрик. Кажется, что она состоит из жидкой породы. Смотри.

Здесь было на что посмотреть. Я глядел во все глаза, Эльф продолжала давать попутные пояснения:

– Поразительная волнистость появилась после извержения вулкана, а особый состав получился от сочетания водорослей и химических соединений. Это создало буйство красок, знакомых, пожалуй, только по работам художников-импрессионистов. В природе такое практически не встречается. Окрестности Роторуа – редчайшее исключение. – Чертог опять сместился на небольшое расстояние. – Изумрудные пруды образовались тоже в кратере вулкана, извержение произошло сравнительно недавно, в конце девятнадцатого века. В неестественный ярко-зеленый цвет воду окрашивают сфагновые мхи. Летим дальше. В нескольких километрах от Изумрудных прудов находится термальная зона Вайотапу с источником «Шампанское».

Откуда взялось название, объяснять не требовалось, в вулканическом кратере под нами сверкали и переливались оттенками золотого, желтого и оранжевого цветов неповторимые по красоте величественные пруды.

– Вода в них горячая, – сообщила Эльф, отправляя чертог дальше. Мелкие озера остались позади, впереди раскинулось огромное горное озеро, не меньше десятка километров в диаметре. – Озеро Роторуа. Оно дало название всей местности. Переводится просто как Кратерное озеро. Посреди него находится священный для аборигенов вулканический остров Макойя. По древней легенде, Хинемоа, прекрасная до�