Золотая рыбка бесплатное чтение
Глава 1
Ничто не предвещало. Все было как всегда. Утром надежда на то, что вечером будет не как всегда, вечером – надежда на утро. Но утром машины также ехали в ту же самую сторону центра, чтобы вечером устремиться из него под влиянием центробежной силы соцсетей, пива и любовниц. Я же просто смотрел на это из окна, из последних сил отказываясь участвовать в карусели бесполезных телодвижений.
Имея 3 высших образования, не так легко найти себя в жизни. Иметь одно высшее образование необходимо для общего развития, второе – престижно, полезно, разумно, третье – идиотизм. Если ты за первые два раза так и не понял, что хочешь и не научился сам выбирать и читать нужные книжки, значит, ты психбольной и нестабилен, что крайне неудобно нормальному работодателю. А посему – путь тебе или в бизнесмены, где самое место нестабильным психам, или в госорганы, где дурдом по определению. Но пакость ситуации в том, что в обоих случаях ты вынужден руководить или подчиняться, ломать людей или ломаться сам, и самое противное – постоянно вступать в контакт с людьми, так и норовящими подпортить тебе карму. Карма – это удобно, если в нее верить.
В последние годы СССРа мы просто шли и учились, куда пошлют папа–мама. Так было проще и удобнее. А еще так было «правильно». Сохранялись семейные традиции и связи. Так я стал астрофизиком. Проблема была в том, что в начале 90-х звезд на небе внезапно стало меньше, чем астрофизиков. Пришлось искать нестандартные подходы к вопросу выживания. Именно ими, с мелко уголовным уклоном, я грешил с малолетства.
То зажигательное и искрометное время прошло в Питере. Для нас Питер оставался Питером, даже когда назывался Ленинградом. Васильевский остров всегда был особенным местом и чуть ближе к загранице, благодаря иностранцам, высаживающимся с красивых круизных лайнеров в морском порту. Запах гниющего запада доходил до нас первых. Нам доставались самые сливки.
Я бурно цвел под влиянием толсто-намазанного культурного слоя, доставляемого в морской порт иностранными кораблями. В набор любимых музыкальных групп интеллигентного мальчика из хорошей семьи обязательно должны были входить Pink Floyd, Led Zeppelin, Deep Purple и Modern Talking. Считалось, что слушать Modern Talking «полная сифа», но слушали его все и все под него колбасились на «дискачах».
Дискотеки казались единственным лучезарным смыслом существования. Под них подстраивалась вся жизнь. Их вожделели. Специально для них покупали или шили одежду. Дискотеки нельзя было пропускать, даже если на смертном одре агонизировала любимая бабушка.
Но в стране дефицита не могло было не быть дефицита с дискотеками. Пожалуй, мы могли бы отказаться от еды, но только не от скачек под музыку.
Поиски “дискача” в субботу вечером стали рутинной процедурой, часто безнадежной в результате. Но мы хотели! А хотелки с гормонами вперемешку в юном возрасте творят чудеса. Мозг подсказывал, что процесс необходимо инициировать и впоследствии возглавить.
Я был адептом классического «дискача»: подготовить аэродром для посадки «после» заранее, разогреться «шмурдяком» за углом на входе, помяться у стенки для загадочности, пока не «вштырит» и музыка не очень, дождаться выхода девчонок на танцпол, сфокусировать прицел на двух-трёх экземплярах, устроить показательные пляски с бубенцами, чтобы тебя заметили, дождаться «медляка», оттанцевать одну–другую–третью, оценить реакцию на «обжим» и касание ее бедер пониже спины, пригласить прошедшую отсев к продолжению банкета на заранее приготовленном аэродроме с обязательным провожанием к отчему дому с прощальным поцелуем на лестничной площадке около ее двери. Далее – как карта ляжет. Иногда ложилась.
С такой концепцией прохождения пубертатного периода были согласны все участники процесса, кроме держателей контрольной акции. Организациям, связанным с молодежными делами, не очень нравилось то, что творилось в темных уголках дискотек, и участившиеся случаи беременности среди школьниц. Они думали, что виной всему буржуазная музыка, вызывающая мощный выброс половых гормонов в неокрепших советских организмах, и старались всеми силами минимизировать пагубное влияние и распространение дискотек среди нас. Но мы не собирались сдаваться без боя. На кону стоял главный вопрос человечества – вопрос основного инстинкта.
Единственной значимой силой, способной противостоять дуэньям из ГОРОНО, мог быть только комсомол. Я подумал, если мутить это предприятие под сенью комсомольской организации школы, все могло очень даже элегантно оформиться. Запишем «дискач» в актив комсомольских дел под видом культурного проведения досуга. Первое время, конечно, придется потерпеть завуча Олимпиаду Степановну, фанатки товарища Сталина и поборницы чистоты помыслов. Зато потом… Дело было за малым: самоделегироваться в комсомол и стать главарем школьной ячейки. Дальше вопрос техники.
В тот момент как раз выпускались из школы комсомольские вожаки. Шансов никаких. Не комсомолец, только заканчиваю 8–й класс, зато спортсмен, почти отличник и любимчик половины преподавательского состава школы. За исключением Олимпиады. Спинным мозгом она чувствовала во мне диссидента и при любой приватной встрече ласково именовала меня не иначе как засранец. С таким раскладом стоило попытать счастья. Впереди два лучших года жизни! Я решил стать большим другом Василия Петрова, уходящего секретаря комсомольской организации школы.
Когда тебе пятнадцать, два года разницы с другим человеком кажутся пропастью в миллион лет. Кроме того, Василий слыл идейным комсомольцем и видел свое будущее в самом центре идеологической войны за советский образ жизни. Задача усложнялась еще и тем, что я не был даже пионером. Вернее, был, но давно. В общем, когда–то под дробь барабанных палочек меня «расстригли» из пионеров в связи с осквернением символа пионерии – красного галстука. Не то, чтобы я его осквернял злонамеренно, рвал на кусочки или сжигал под ритуальные песнопения. Просто однажды я в него высморкался. Ну достал насморк, а бумажных носовых платков в «совке» не было. Не таскать же с собой по десять обычных! Вот и пришлось проявить смекалку. Только Олимпиада Степановна наблюдала этот акт очищения от носовой скверны в прямом эфире. Далее – общее пионерское собрание, большая школьная линейка, барабанная дробь и куча времени, свободного от пионерских обязанностей. Было не грустно, девчонки во все времена любили засранцев. Кроме того, учился я всегда только на 5, и отсутствие красной повязки на шее очень выгодно отличало меня от остальных школяров советской эпохи. Однако теперь это становилось проблемой. Чтобы стать комсомольцем необходимо носить–таки красную повязку на шее, класса эдак с третьего постоянно, не снимая.
Но цель определена, отступать некуда, на карту поставлено мое реноме главного раздолбая–отличника.
Мы все смотрели Штирлица и знали, информация решает все. Подключив все возможные источники, я выяснил, что Василию для продолжения успешной карьеры функционера за пределами школы необходимо иметь в своем активе какой–нибудь комсомольский кипеж. Мол, он прекрасный организатор, прирожденный лидер и альфа–комсомолец. Между нами и положа руку на сердце, лидер он был никакой, скорее теоретик, что доказывала полудохлая комсомольская активность в форме регулярных скучных отчетных собраний с монотонным зачитывание каких–то общих фраз, сродни молитве и стенгазета давностью в пару лет. Товарища нужно было выручать.
Неуемное желание выпендриться, которое, как я узнал позже, правильно называть «креативным мышлением» подсказало мне план, за который я самозабвенно вцепился на потеху моего юношеского либидо.
Восьмой «бэ» был интеллигентным классом. Среди нас учились дети из приличных и образованных семей. В родителях одноклассников числились директор магазина «Океан», какой–то функционер из администрации города, несколько инженеров, один даже главный, но самое важное – отец моего лучшего друга Борьки – директор целого спортивного комплекса.
План был такой: силами комсомольской организации школы при поддержке спорткомплекса папы моего друга организовать фестиваль советской молодежной песни где–то на просторах Ленинградской области с видом на Финский залив, палатками, гитарами, кострами, ночными посиделками и всеми вытекающими последствиями. Папа в козырях, он записывает на свой счет шефскую помощь школе сына и получает бонусы от партийной организации района, Вася в козырях, он молодец, а я просто в дамках и на два года становлюсь королем диско всей округи.
С папой друга Борьки Георгием Рониковичем проблем не возникло.
– Па, можно с тобой Жорик поговорит, у него к тебе есть какой–то вопрос, – Борька любил папу, но боялся. Поэтому сразу бросил меня под танк. А вообще Борька был верным другом, просто он знал, что с танками лучше умею договариваться я.
– А, тезка, давай, тащи сюда свою задницу. Что там у тебя? – дядя Жора распылял интеллигентность. Его лысина с прожилками вен выдавала в нем мощную мозговую активность, квадратная челюсть – боксерское прошлое, а брюхо над поясом – сытое настоящее. Дорогой финский костюм и итальянские мокасины указывали на свободный доступ к заграничным товарам.
– Дядя Жора, имею к Вам интерес, – начал было я, начитавшись книжек про то, как говорят в Одессе, откуда, по словам Борьки, происходил его отец.
– Слышь, сопля ушастая, давай без этого, не дорос еще до интересов. Что хочешь? – дядя Жора был конкретно интеллигентным мужчиной, без сомнений. Его деловой тон и моя врожденная тяга к конкретике не оставили мне выбора:
– Хочу стать секретарем школьной комсомольской организации. Для этого мне нужно стать другом Васьки Петрова, чтобы он порекомендовал меня, для этого я должен помочь ему провести что–то массово–полезно–комсомольское, например загородный слет–фестиваль молодежной песни, – выпалил я на одном дыхании и сам поразился, как все складно получилось сказать.
Это был понятный для дяди Жоры язык. Он быстро прикинул плюсы для себя, сына и своей организации и просто сказал:
– Что с меня? – Слегка не готовый к такому развороту в свою сторону, я судорожно и заикаясь стал говорить что–то про палатки, снаряжение и автобусы.
– Харе мять кал, – снова интеллигентно заметил дядя Жора. – Завтра список, что нужно. Передашь с Борькой. А сейчас оба за стол! Пожрем чего–нибудь кошерного.
«Time, it needs time» в двадцать пятый раз за тот вечер пели Скорпы. Тогда я поцеловался в первый раз: двадцать минут, не разжимая губ. Не забуду этого никогда, сначала я не понял, почему столько суеты вокруг этого, если просто сохнут губы и ничего не чувствуешь. Но она была опытнее меня – через двадцать минут протиснула свой язык сквозь два ряда обороны моих зубов и ее язык стал выписывать танго в полости моего рта. Понемногу я поймал ритм и вскоре повел в танце.
«Still loving you» лучше всего подходит для первого поцелуя. Волны вселенской тоски накатывают на вас и вы, не в силах сдерживать порывы, думаете, что это навсегда.
– Тебе хорошо? – внезапно спросила она.
Я не знал с чем сравнивать. И как говорить. Но на всякий случай с небольшим вызовом изрек: «А как сама думаешь?»
Все–таки девчонки определенно любят засранцев. Загадка природы, но я знал уже тогда, что веду себя правильно. Немного грубый, но безмерно нежный, из меня фонтаном вырывались эмоции, которые я передавал движениями пальцев, губ, языка. Это было во мне всегда. Оказалось, что мне не нужно этому учиться. Что–то животное открылось во мне. Но я мог обуздать зверя. Позже это сыграет со мной злую шутку. Я умел контролировать эмоции. Даже когда их нужно отпускать на волю.
Но тогда было еще очень далеко до понимания таких фундаментальных основ. В тот вечер я имел все шансы стать мужчиной.
Уже почти 2 часа мы облизывали друг другу лица.
– Если люди любят друг друга, я не считаю это… безобразным, – выпалила она внезапно.
У меня внезапно свело язык и мысли застыли в голове как каменные изваяния.
– Что ты имеешь ввиду? – только и смог выдавить я, очевидно пытаясь выиграть время, чтобы взять ситуацию под контроль.
– Так и знала, что ты так ответишь, забудь, – она отстранилась. – Проводи меня, – в ее голосе не было и следа от страсти, пылающей еще минуту назад.
В тот вечер я не стал мужчиной. Но многое понял про себя. Понял, что не люблю ее, понял, что начался отсчет чего–то нового и главного.
А еще в тот вечер дико болело между ног. Было трудно ходить и невозможно вместе свести ноги.
Василий Петров сидел в своей каморке недалеко от туалета и с тоской думал о конце своей комсомольской карьеры.
Единственная стенгазета свидетельствовала об угасании комсомольского порыва в нашей школе. Но в мои планы не входило безучастно смотреть на то, как чахнет мой старший товарищ. Я решительно толкнул дверь Васькиной обители.
– Привет, Василий, – начал я как можно увереннее, пытаясь в будущем разговоре встать с ним на один уровень. Он вскользь знал о моем существовании. Вообще–то, я был школьным антигероем. Мной стращали младшеклашек, которые много шалили. Красный галстук должны были носить все.
– А, ты, что тебе нужно? Имей ввиду, инструменты не получишь, Олимпиада Степановна четко сказала на счет тебя, – безучастно сказал Василий и тут же попытался потерять ко мне интерес.
Инструменты, о которых говорил Петров, были набором музыкальных инструментов для школьного ВИА. Я несколько раз покушался на них, но попытки не увенчались. Однако моя деятельная натура не оставляла надежд.
– Да нет, Василий, я не за этим, – Василий все еще не смотрел в мою сторону.
– Слушай, ты же выпускаешься в этом году? – сразу в карьер начал я. Вечером накануне, обдумывая этот разговор, было решено атаковать в лоб.
– Ну да, – стало видно как заболела его мозоль.
– Василий, я знаю, как тебе дорог комсомол.
Наконец он посмотрел на меня! Но как–то странно. Наверное, болела не только мозоль. В глазах Васи поселилась боль всей вселенной. Комсомольская карьера – единственный шанс в его жизни. Вася был не то, чтобы глуп. Скорее не очень умен.
– Василий, ведь до выпуска пара месяцев осталась?
– Ну да, а что?
– Понимаешь, мне твоя помощь нужна.
– Какого хрена?
– Чувствую себя оторванным от жизни школы, товарищей. Ты же знаешь, как мне в детстве не повезло с пионерией?
В этом месте нужно вспомнить историю нашей с Олимпиадой любви.
Классе в первом школы мы с еще одним моим другом Гришкой Ручкиным любили ставить эксперименты с разными предметами и продуктами питания. Одной из первичных форм опытов был запуск с балкона пятого этажа наполненных водой полиэтиленовых пакетов и швыряние куриных яиц в проходящие под домом автомобили. На людей мы не решались.
В один из прекрасных зимних дней, купив предварительно десяток яиц, мы, возомнив себя профессионалами–баллистиками, изготовились к метанию. Техника простая: один из нас, стоя на балконе, мечет яйцо в цель и мгновенно прячется от последствий за стенкой. Второй, находясь в соседней комнате, глядя в окно из–за тюля наблюдает за исполнением и определяет, поражена ли цель. Потом происходит ротация. Мечем по 5–10 яиц и определяем победителя. Смысла ноль, зато не скучно.
Первым метать выпало мне. Дождавшись подходящую мишень в виде снегоуборочного шнеко–ротора, я уверенным движением послал снаряд в цель. По счастливому стечению обстоятельств, рядом с техникой гордо шествовала с работы Олимпиада. Жила по–соседству. Женщина сильно выдающихся вперед достоинств, она по размеру мало отличалась от первичной цели. Видимо, ее тело обладало большей массой и как следствие – большим притяжением. Яйцо вдребезги разбилось о ее массивную грудь. Молчание Гришки раздражало, я хотел знать результат и высунулся из–за укрытия. Наши с Олимпиадой глаза встретились. Это была любовь на всю жизнь.
– Вася, это случай, я ж без задней мысли, – и выложил Василию мою версию правды про яйца с галстуком.
– По–моему, ты просто круто облажался, сынок, – по–отечески и с какой–то внезапной теплотой в голосе сказал Вася.
– Вот и я говорю, ошибка молодости. Понимаю, что жизнь мимо меня проходит, народ на собрания ходит, в кино, песни вместе поют, – я, конечно, лукавил. Песнопения про прекрасное далеко были мне до лампы. Меня интересовали только прекрасные юные школьницы и возможность почаще их лапать.
– Что ты от меня–то хочешь?
– Если честно, я хочу занять твое место, – Вася чуть не подавился собственным языком, было видно, как вибрации его мозга входят в резонанс со вселенной и голова вот–вот отвалится от шеи.
– Ты с какого дуба рухнул? – еще немного и голова Васи выдала бы полный круг на 360 градусов. Тогда я еще подумал, что доктора явно недоглядели.
– Да ты послушай. Все же знают, что ты хочешь продолжить с комсомолом после школы, – надавил я на святое. – Вот я и хочу помочь тебе, а ты поможешь мне, – и выложил Василию свой план.
Живописуя все прелести грядущего мероприятия, я так увлекся, что чуть не дошел до Нью–Васюков из «12 стульев», ставших моей настольной книгой, прочитанной к тому времени вместе с «Золотым теленком» не менее четырнадцати–пятнадцати раз. Скорее всего, именно эти произведения вдохновили меня на план «Фестиваль». В дальнейшем зависимость от Ильфа и Петрова только усилилась.
Василия долго уговаривать не пришлось. Он не терял ничего. Вообще. Просто терять было нечего. Я же рисковал только потраченными усилиями и возможным унижением в случае провала. Но провала не должно было случиться. У меня был План Б. План в Плане.
Не знаю, откуда, но я всегда знал, что нужно иметь План Б. А лучше еще и В. Так было всегда и во всем. Если возникали сложные ситуации, разрабатывалось два плана выхода из них. Девушки исключением не были. Более того, на них я тренировал навыки. Запасной аэродром был всегда наготове и пути отхода прирабатывались досконально. Права была Олимпиада. Я был засранцем. В то время я не разделял такой взгляд на свою персону. Позже, признал ее правоту и усилил эпитет.
План Б подразумевал организацию подпольно–альтернативного шабаша в стиле брейк данса. Я был отчаянным брейкером с элементами нижнего брейка, полным отсутствием техники нижнего брейка и полным отсутствием комплексов по поводу отсутствия техники нижнего брейка.
Брейк широкими самшитовскими штанами шагал по Питеру и Москве. Я стал его верным адептом, при первой возможности меняя школьную форму на брейкерские шаровары и фуфайку. Не чужд мне был и heavy metal, но классовые разногласия не позволяли играть на два фронта. Приходилось выбирать, и с брейкерами было задорнее. В отличие от угрюмых металлистов мы зверски танцевали, и за это нас любили девчонки.
Все брейкеры Питера знали друг друга. Это была наша тайная ложа. Имелся специальный знак – волновое движение правой руки – как запрос «свой-чужой».
С Василием мы договорились совместными стараниями сотворить что-то вроде доклада по теме фестиваля. На себя я взял «пробитие» фестиваля на административном уровне с помощью еще одного одноклассника, того, у которого родитель работал в ГОРОНО. От Васи требовалось только представить доклад на смешанной городской комиссии по молодежным мероприятиям. Петрова любили за смирение в глазах и жалели за скудость ума. Все должно было получиться.
Но план как-то быстро вышел из-под контроля. В ГОРОНО решили, что фестиваль молодежной советской песни должен быть общегородским.
Почему-то, когда тебе двенадцать, учиться в музыкальной школе считается не круто. Это занимает много времени и отвлекает от шатаний по улицам. Кроме того, в музыкалке не учили ничему, кроме Майкапара, Гедике и Баха. Какой, на фиг Бах, когда ты уже вкусил Pink Floyd и Modern Talking?
К тому времени я уже учился в шестом классе районной музыкальной школы. Мама сказала, что у нас в семье играть на фортепиано – наследственная традиция, папа не возражал, хоть в его семье о фортепиано знали как о большой деревянной штуке, которую хрен затащишь на 9 этаж без бригады алкашей.
Наличие в жизни музыкалки раздражало. Вспоминалось предыдущее лето, убитое на репетиции. Мама почему-то решила, что именно летом мне необходимо набирать форму на поприще музицирования и дрессировала меня каждый день по два-три часа. Она угробила свой отпуск, я – каникулы. Результаты огорчали.
Я всячески боролся с фортепиано. Мало того, что оно портило мое реноме среди шантрапы района, так оно еще стояло в моей комнате и занимало собой почти все жизненное пространство.
Наверное, всему виной была Ольга Владимировна. Эта училка по классу фортепиано. На людях и тем паче при родителях это был великолепный педагог и чудесный человек с великосветскими манерами. Но оставаться с ней в классе наедине было экстремальным приключением в стиле древнегреческого эпоса: Ольга Владимировна превращалась как минимум в Медузу Горгону. Каждое занятие с ней становилось битвой на выживание. Подзатыльник был самой нежной формой выражения ее восторга за неудачно сыгранную гамму. Она практиковала поощрительное лупцевание рук дирижерской палочкой и не брезговала хвалебным брызганьем слюной со словами, которые в приличной питерской семье можно говорить только по большим семейным праздникам, когда папа с мамой швыряют друг в друга мелкие предметы домашнего обихода. Я не любил Ольгу Владимировну. Она не любила меня. Я не любил пианино. Она не любила тех, кто не любил пианино. Напряжение росло и не могло не вылиться в физическое насилие. Кто-то должен был кого-то покалечить. Она сорвалась первой. С криком «Фальшивишь, паршивец!» на мои пальцы с эффектным щелчком опустилась крышка, закрывающая клавиши. Позже, в тот же день, мне выпало счастье сыграть гамму собственным лицом, ибо руками у меня больше не получалось – они дрожали от боли и вибраций, передаваемых эмоциональными страданиями. Ольга Владимировна тыкала меня лицом в клавиши и приговаривала: «Ты будешь у меня гаммы играть нормально!»
Такое простить невозможно. Ответить ей физически я был не в состоянии, но знал её слабое место. Фортепиано. С того дня во всей музыкальной школе началась эпидемия поломанных инструментов. Один за другим они отказывались играть и выдавали странные неправильные звуки.
Как любая женщина, Горгона Владимировна ничего не понимала в техническом устройстве механизмов. А так как фортепиано все-таки механизм, у меня было эволюционное преимущество в этом вопросе. Сначала я просто подкладывал газетные полосы между молоточками и струнами пианино. Эффект невысокий, но направление правильное. Такой ход быстро нейтрализовали, и мои мучения продолжились. Но теперь я жил местью, и поход в музыкалку становился сродни набегу викингов на Британию. Я чувствовал себя берсерком, жаждущим мщения. Последствия не страшили, наоборот. В худшем случае меня бы выгнали из школы. Я вожделел худшего случая. Поэтому я стал надламывать молоточки, ударяющие по струнам. За несколько минут до начала занятий с Горгоной воровал в «мучительской» ключ от класса, невидимо проникал в него, с блеском в глазах совершал злодеяние и полный предвкушения так же анонимно возвращал ключ на место. В результате при первых аккордах молотки отламывались, и музицирование становилось невозможным. Ольга Горгоновна не терпела фальши, и мы мытарствовали с ней по школе в поисках свободного исправного инструмента. Время летело незаметно. Странно, но спонтанные поломки почему–то упорно списывались на старость инструментов, что послужило поводом для закупки новых. Виновных не искали, и это удручало. Пришлось пойти на крайние меры. Удар был нанесен в самое сердце – в деку инструмента. Небольшое шило, долото и молоток – вот оружие настоящего борца с унылыми, тухлыми гаммами. Пианино трещали по швам, Горгоновна гневалась и метала молнии, работа всей школы по классу фортепиано была саботирована. В этой неравной борьбе незаметно подкралась весна и на носу оказался экзамен–концерт, традиционно устраиваемый в школе, на который приглашались родители учеников и руководители шефских организаций. Поняв бесперспективность анонимных акций, я решил выйти из тени. Но ломать инструменты уже стало не смешно, сколько можно повторяться? Свежие идеи не посещали голову.
Перед экзаменом каждому ученику предписывалось выучить несколько произведений скучных классиков наизусть, вытянуть билет с одним из них и с блеском исполнить на радость папам-мамам во время концерта. По его результатам выставлялись оценки за год и ученик переводился в следующий класс. Естественно, я ничего не выучил. Это и был мой план. Торжественно и без музыки. Великое произведение «Пять минут тишины».
Накануне по телеку показывали последнюю серию шикарного «Место встречи изменить нельзя». Что-то перемкнуло в подсознании, и случился План «Б». Только я этого еще не знал.
В белом бадлоне, форменных синих брюках и черных лакированных ботинках я стоял на главной сцене музыкальной школы рядом с чёрным роялем. В нескольких метрах от сцены разместили стол с раскинутыми веером экзаменационными билетами. Той ночью не было сна. Я продумывал, как поведу себя, как буду идти за билетом, объявлять какой билет мне достался, все, вплоть до походки. Но получалось не как планировалось. Нервная походка, прерывистое дыхание, потные ладони. Я знал, что мой план дерьмо, но не знал, что у меня есть запасной.
Это был кусок какой-то пьесы Листа, о которой я знал только то, что Лист это мужик, которого звали Ференц и он венгр. Ватные ноги с трудом вознесли мою тушку на сцену. Готовый к позорному провалу, заикаясь, я зачитал из билета автора и название произведения.
В тот день я узнал, что такое присоединиться к вселенскому информационному потоку. В голове взорвалась сверхновая, и я, под раскрытые рты и обалдевшие глаза 100 человек, с упоением сыграл «Мурку»! Мужская часть зрителей улыбалась и мысленно аплодировала стоя.
Через 2 месяца подпольно-официальной активности комсомольский шабаш с двойным дном состоялся.
С завидной настойчивостью пиная Василия в пятую точку, я добился того, что формальная часть фестиваля должна была выглядеть минимум на «четыре балла». Я не любил работать на «три». «Три» – оценка для бездарей, с которых нечего взять, «четыре» – когда лень тратить время, но голова работает отлично, мозг не перегревается, а «пять» – значит работа сделана отлично и не важно, как ты ее сделал. Прочитал, проанализировал, выдал ответ. Но в советской школе отличники говорили то, что от них хотели слышать. «Пять» они получали за хорошую память. Хорошисты говорили то, что хотели говорить они. Одному Бог дал, другому – извини, подвинься. Я был круглым хорошистом, включая автодело, но исключая физкультуру, русский язык и литературу. Писать и говорить из принципа всегда нужно только на «пять». А физкультура – святое. Руки-ноги есть и работают? Они и без головы на 5 справляются.
Мы нашли шикарное место неподалеку от Репино, на берегу Финского залива. Май давил на мозг, заставляя гипофиз работать в стахановском режиме и выдавать на гора двойную норму половых гормонов. Белые ночи обеспечили восхитительные полузакаты на фоне Балтийского залива. Все получилось.
Фестиваль вознес тупоголового Василия на вершину комсомольской жизни района. Он пообтерся и стал проявлять личную инициативу. Через несколько лет Петров станет одним из первых питерских миллионеров.
Я же, почти не умея танцевать брейк, стал признанным вожаком брейк-движения во всем городе и одновременно секретарем комсомольской организации школы. Василий сдержал слово. Олимпиада сопротивлялась, но доводы комсомольской верхушки города были весомее. История с галстуком была признана ошибкой и чуть ли не вымыслом, меня экспрессом сделали комсомольцем и за активную комсомольскую позицию возвели сначала в ранг Васькиного зама с правами преемника, а когда он выпустился – Нью Васькой. Фестиваль принес и еще один бонус, на который я надеялся с дрожащими коленями. Там, в палатке на берегу Финского залива, в ритме брейк-бита отбиваясь от комаров, я стал мужчиной.
Странное ощущение. Тогда я еще подумал, какого черта об этом столько говорят и все этого хотят? Ничего особенного и проблема как дальше общаться с девушкой, только что сделавшей тебя мужчиной, а ты ее женщиной. Нужно было говорить какие-то слова. На ум пришло гениальное: «Тебе было хорошо?» Она бедняжка пыталась что-то сказать, но, видимо, обманывать не хотела, а честный ответ был не кстати. Что-то сказала про «хорошо, но немного больно». Потерпев тотальное взаимное фиаско, мы робко отвернулись друг от друга и всю ночь пытались уснуть. Через пару часов она выскользнула из палатки и на фестивале мы больше не встречались.
Прошло лето, с началом учебного года я рьяно взялся за правое дело организации в нашей школе нелегального дискоклуба. На одной из первых дискотек мы с ней снова увиделись. Пара дежурных улыбок, «сколько лет, сколько зим»… Глядя в пол, она тихо спросила:
– Почему ты не спрашиваешь, как у меня дела… После Этого?– меня окатило холодным душем, как-то сразу дошло, что она имеет в виду. – Мне кажется, тебя должно это интересовать.
С улыбкой идиота, которая должна была выражать радость встречи, но на самом деле означала окаменевшие мышцы лица и шок от возможной новости, я, глотая воздух, с глухим хрипом выдавил из себя:
– Как твои дела?
Ответом мне был ее дикий смех:
– Да все в порядке, я не залетела, просто хотела посмотреть на твою реакцию!
Вот скажите, где их этому учат?
– Ты не хочешь продолжить наши отношения? – весело и с чертиками в глазах спросила она.
После этого я долго-долго не хотел никаких отношений с обязательствами и без нежевательной резинки. Тем более подошёл момент становиться астрофизиком.
Идея личного обогащения никогда особенно меня не привлекала. И не оттого, что денег было много или я был ленив. Просто не привлекала и все. Я не думал об этом. Мне было интересно реализовывать свои безнадежные планы из любви к завистливым взглядам друзей и знакомых. Дитя энтропии. Состояние упорядоченности угнетало. Нестабильность и шаткость положения были моей стихией. Спокойствие деморализовало и повергало в уныние.
Но кушать надо всем. Институтская стипендия в тридцать девять рублей обеспечивала неделю сытого существования, дальше крутись как хочешь. Приходилось работать ночным грузчиком на складах или помогать обмывать и одевать трупы в морге. Прибыльное дело, между прочим. В то время как раз в моду вошли интеллигентные встречи джентльменов с наколками и без, которые часто заканчивались появлением некоторых из этих джентльменов в свежих могилах на кладбищах города. Перед тем как навсегда попасть в могилу, покойный джентльмен ненадолго поступал в морг, где его следовало прилично одеть и напудрить носик, дабы тот предстал перед Создателем в лучшем виде, «по-пацански». Друзья свежеукокошенных обычно денег не жалели и платили за старания изрядно.
С учетом ночных смен в морге и на складах выходило рублей 350–400 в месяц. Этого хватало на кабаки пару раз в неделю, джинсы Леви Страус, ботинки хакинги, черные кроссовки Рибок и кожаные куртки. Не стыдно было и девушек выгуливать. Но я не фарцевал. Принципиально. Работников торговли в нашей семье уважительно называли «торгашами». Мама бы этого не пережила.
Периодически появлялись мысли об автомобиле. ВАЗ 2108, «восьмерка», желательно в «прибалтийском» тюнинге. И Вселенная сжалилась над моими мольбами в форме ушастого Запорожца желтого колеру, отданного мне в счет уплаты двухсот пятидесятирублевого долга одним знакомым. Лучше бы совсем не отдавал. Эта хреновина стояла во дворе около дома уже месяца два и портила мой имидж. Машина могла двигаться, но использовать ее по назначению сродни самоубийству. Репутация не подлежала реанимации.
Мной предпринимались попытки продать это чудо советских технологий, но безуспешно. 250 рублей в форме кучи железа с колесиками продолжали раздражать. Самолюбие требовало срочно снять петлю с его шеи, вплоть до торжественного жертвоприношения автонедоразумения где-то в лесу или простого сбрасывания с обрыва прямо в Финский залив. Оставался один последний шанс – авторынок. Было большим «западлом» тащить это железо в такое приличное место, но еще больше не хотелось терять деньги.
В администрации авторынка работал свой человек, Вадик Демин, мы вместе делили горшки в детском саду и не теряли этой святой мужской связи с тех времен.
Я договорился встретиться с ним и приехал на авторынок.
– Привет, Старый, как сам? – нам было почти по двадцать, мы считали себя старожилами планеты.
– Здорово, Бродяга, все девок охмуряешь? – Вадик женился полгода назад, его песенка была спета, и он явно завидовал моему вольному положению.
Приобняв друг друга и на этом закончив ритуальные танцы, я вкратце обрисовал Вадику весь ужас создавшегося положения.
– Нет, не вариант, не уйдет эта кастрюля тут, – подвел итог расчетливый Демин, почти лишив меня надежды на счастливое избавление. – Вот если ты ее «оттюнишь» хоть как-то, то еще можно подумать. А так – голяк, только время потеряешь.
Не доверять Вадику резона не было. Человек свой в доску, он не стал бы мне «загонять» за просто так, тем более, что с молодой женой его познакомил я, и в тот момент он все еще был благодарен мне за это. Всего-то полгода прошло… Ну кто же знал, что она вскоре полюбит всех мужчин как вид?
– Твою мать, придется мне ее расколотить к чертям, все-таки, может полегчает! – вдохновенно вырвалось из моего рта. И тут случилось преждевременное просветление в виде подключения на мгновение ко вселенскому информационному потоку, из которого в голове моей явились нужные образы.
– Слушай, Старый, а что, если колотить машину буду не я? – загадочный тон должен был придать немного мистического обаяние моему образу.
– Пока не вкурил, – Вадим по молодости часто «вкуривал» и даже был знаком с некоторыми рок-идолами нашей юности. – Расшифруй для пролетария.
Я изложил ему свой план за пятнадцать секунд. Демин пообещал устроить мне бесплатное место на авторынке.
В следующую субботу на авторынке появился желтый «Запор» с рукописными надписями на всех деталях кузова. Надписи значились цифрами в рублях. Около машины стоял небольшой стол, на котором лежало несколько кувалд разного размера. Цифры означали стоимость удара кувалдой по конкретной части многострадальца.
Три часа и четыреста рублей прибыли минус стоимость кувалд и аренды стола. До сих пор жалею, что в те времена отсутствовали массовые цифровые технологии. Такие штуки нужно снимать нон-стоп и делать из этого сетевой мегахит. Эти четыреста рублей обеспечили мне два месяца зажигания звезд в Крыму и три месяца регулярных визитов к венерологу. Стыдно рассказывать, зато приятно вспоминать.
На развалинах собственной жизни не принято стоять просто так. Полагается испытывать какие–то эмоции, расстраиваться, отчаиваться и впадать в депрессию. Но мне было совершенно все равно. Высшая форма пофигизма. Раздражали подростки, плюющие семечки себе под ноги и уверенные в том, что гастарбайтеры существуют именно для того, чтобы по утрам убирать за ними шелуху; бесили кретины и кретинки в дорогих и не очень машинах, считающие, что дорога построена специально для них; вызывал рвотный рефлекс телевизор, причем самим фактом своего существования. По поводу своего будущего я был спокоен. Я чувствовал, что решение вот-вот придет и знал, что в определенный момент настроюсь на волну вселенского информационного потока и получу из него необходимую для прорыва в историю информацию. Дело за малым, настроиться. Но антенна упрямо отказывалась ловить нужную волну.
Секрет в том, что решения не всегда приходят в виде откровений. Иногда это просто возможность, которую нужно увидеть. А использовать ее или нет это уже личный выбор. Я не верю в слепую судьбу. Я верю в выбор. Судьба дает шансы, а мы выбираем использовать их или упустить. Так и складывается наш жизненный путь, о котором мы любим говорить, что он предначертан. Нифига подобного! Каждую секунду мы выбираем, каждую секунду несем ответственность за то, что будет дальше. Иногда, кстати, это не трудно понять без экстрасенсов.
У меня была странная способность притягивать странных людей, легко находить с ними язык и комфортно существовать в одном информационном поле. Это касалось и девушек, которых мне посылала Вселенная, и друзей. А так хотелось простого, человеческого счастья без распила мозга. Но не судьба!
Однажды в июле я припарковал свою машинку около большого и бестолкового торгового центра. Дел не было, клиенты на лето позабыли о моем существовании. Я жил в предвкушении поездки в Венесуэлу, на остров Маргарита, о котором грезил последние полгода, и с которым связывал огромные надежды на отлов вселенской волны и приход мощнейшего шквала вдохновения. В нескольких метрах от меня стоял припаркованный роскошный белый Мерседес, очевидно принадлежащий девушке, судя по Тэдди Биру на торпеде. Машина не в моем вкусе, но безусловно достойная стремления обладать ее владелицей. Может быть даже не один раз. Я смотрел на шикарный зад Мерседеса и представлял, какую шикарную инопланетную задницу он мог бы возить с немецким комфортом. Вдруг сзади выехала простая человеческая машина Газель с синим пошарпаным кунгом и эстетикой кирпича. В планы водилы Газели очевидно входила парковка прямо перед Мерседесом обладательницы гипотетически прекрасной фигуры. Говорят, что противоположности притягиваются. Святая правда! Сам видел, как Газель бортом притянуло к Мерседесу, и они несколько мгновений сливались в порыве страсти, после чего Газель быстро ретировалась, а Мерседес остался с разбитым левым боком. Первым порывом было догнать гада, но что бы я мог ему сделать, кроме кровопускания? Решив действовать в рамках правового поля, я позвонил в полицию. Там милым и дружелюбным голосом, не вызывающим сомнений в их чувствах к моей персоне, дали понять, что приезжать по такому пустяковому случаю им не досуг и вообще «пусть хозяин Мерседеса решает вопрос через страховую компанию». Получив мощную поддержку правоохранителей и почувствовав уверенность за судьбу прекрасного Мерседеса, после небольшого ожидания я отчалил в магазин, на всякий случай оставив на лобовом стекле белого красавца клочок бумаги со скупым описанием события и номером своего телефона. Через полчаса это приключение почти стерлось из моей памяти. Грезилась Маргарита.
На следующий день звонок с неизвестного номера немного вывел меня из равновесия. Не люблю незнакомые номера. Я думать забыл про любовь Газели и Мерседеса, а потому ничего хорошего от этого звонка не ожидал. Деловой мужской голос произнес:
– Алло, это Георгий? – нехорошие предчувствия становились явью.
– Да, – в тон ответил я.
– Я по поводу вчерашней аварии с Мерседесом, – произнес голос, разрушив мои надежды на знакомство с инопланетянкой. Огорчение добавило холодного железа в голос.
– Представьтесь, – не знаю, откуда это, но я с детства знал, что невежливо начинать разговор по телефону, не назвав себя прежде.
– Простите, меня зовут Евгений Романович Барский. Я отец владелицы машины, которую вчера повредили на парковке, – луч надежды заставил меня почувствовать некоторое сожаление о холодном начале беседы. Появилось даже подобие чувства вины. Но только на мгновение.
– Да, здравствуйте, слушаю Вас, – шарик на твоей половине поля, Евгений Романович, проси и да воздастся.
– Георгий, чтобы урегулировать вопрос компенсации ущерба со страховой компанией мне потребуются Ваши показания в автоинспекции. Я думал удастся обойтись без Вашей помощи, но машина дорогая, и сумма ущерба приличная. Страховщики делают все сами, но с Вами меня попросили связаться лично. Надеюсь, Вы не откажете мне в этой услуге? – вежливость моя слабость, если бы я поймал маньяка и он вежливо меня попросил, я бы дал ему возможность застрелиться самому.
– Да, конечно, о чем речь?! Особенно, если это поможет найти того козла на Газели. Не люблю трусов и мелких пакостников. Хотя, мне кажется, искать его они не станут.
– Спасибо Вам, не каждый повел бы себя как Вы в подобной ситуации, – знал бы ты мои мотивы, наивный Евгений Романович.
– Не стоит. Уверен, Вы повели бы себя точно так же, – я стал совсем кисонька и лапочка.
– Вы не против завтра закрыть этот вопрос? Я бы мог прислать за Вами свою машину в любое удобное для Вас время, – в любое удобное для меня время за мной еще никогда ничего не присылали. Добрые дела окупаются?
– Я не против. В десять часов, – и назвал ему свой адрес.
Человек стремится к стабильности. А мне кажется, что она убивает. Стабильность – это спокойное доживание отпущенного срока. Увы, как правило, жизнь становится стабильно скучна. Перестает радовать даже секс, если он стабильный. Стабильно вкусная, но одна и та же еда больше не ублажает твои вкусовые рецепторы, стабильно красивая, но все-таки давно уже жена не возбуждает твои низменные инстинкты.
Порождение энтропии, хаос был моей колыбелью, только в состоянии неопределенности и полного раздрая я чувствовал себя живым и в полной гармонии со вселенной. Именно в этом состоянии чаще всего удавалось подключаться к вселенскому информационному потоку, вылавливать искры прозрения и добывать самородки тайного знания. Главным оставалось мгновенно использовать полученную манну. Какого дьявола строить планы, если никто не торопится их реализовывать и наличие планов для многих уже есть результат? Да и что толку, если план реализуется? Как правило, спланированное мероприятие всегда протекает занудно и без задора. Сам процесс построения планов уже есть переживание будущего события. Поэтому само событие давно уже пережито, пережевано и выплюнуто миллион раз.
Спасти положение может только спонтанное изменение плана, какая-нибудь жесткая нахлобучка или полный отказ от раннего планирования. Завтра может не наступить никогда, помните? Поэтому живите сейчас, сегодня, сию минуту. Действуйте спонтанно, не так как всегда, избегайте стереотипов. И тогда вы снова почувствуете вкус жизни, ее пульс и дыхание. А те, кто читает мантры о стабильности и уговаривает нас жить по этим правилам, просто лгут. Удобнее управлять толпой, которая ходит строем.
Стабильность выгодна лентяям. Она чудно оправдывает их отвисающие зады и кисельные мозги. Спонтанность – это свобода, это то, что все декларируют, но никто не обладает. Позволить себе быть спонтанным это привилегия, удел одиночек. Про них снимают фильмы и пишут книги. Но в жизни их сжигают на костре.
Евгений Романович оказался человеком пунктуальным. Ровно в десять ноль-ноль следующего утра его шикарный огромный Мерседес тихо подкрался к моему подъезду. Я говорил, что не люблю Мерседесы? Врал, нагло врал! Это как с красивой женщиной: мы ее не любим за то, что не можем обладать. Дверь открыл водитель и со спокойной улыбкой, но очень однозначно предложил водрузить мой зад на борт этого сухопутного дредноута.
В салоне сидел сам папа инопланетянки. Он улыбался и сканировал меня вдоль, поперек и заодно насквозь. Я решил не давать ему возможности делать выводы о моей персоне исключительно по рваным джинсам и майке в облипочку.
– Евгений Романович, кого нужно убить, чтобы ездить на такой машине? – вместо здрасьте нанес удар ногой в живот. Это образ. Я прямой парень. Как стрела. Друзья любили меня за это. Остальные предпочитали не связываться.
– Скорее сколько, – ого, господин Барский не чужд юмора, а может просто честен. В любом случае дорогу скоротаем за беседой двух умных, но приятных людей.
Сначала я не узнал его. Не очень следил за жизнью страны в целом и деловой жизнью в частности. А между тем, Евгений Романович был совсем не безызвестен в мире больших и сверхбольших доходов. Эпитет олигарх вряд ли ему подходил. Но теневой воротила определенно. Хорошо быть одноклассником Правильного человека! А если вы еще и спали в одной палате на соседних кроватях в пионерлагере, то жизнь автоматически удалась. Женя Барский спал рядом с правильным мальчиком. В пионерлагере. На соседних койках. Лет через сорок правильный мальчик станет руководить одной шестой частью планеты и его имя будет поизноситься с придыханием и желательно восторгом. В общем, если Правильный человек испускал воздух, то вся страна в едином порыве вдыхала и восхищалась запахом. Перевожу: что бы не произносил Правильный человек в период своего царствования, все было правильно, гениально и божественно. Господь совершенен, Правильный человек был богоподобен. И как приличный бог, он окружил себя апостолами. Только было их не совсем двенадцать. Или совсем не двенадцать. И были они странным образом небедные люди. Это те, которых знали все. Они были узколобы, подобострастны, имели сальные глазки и лощеные лица. В школе и институте учились строго «на три», гнобили ботанов, отличников и просто талантливых детей, но были высоко адаптивны и социально-ориентированы. Они создавали активные группы и таким образом продвигали себя в этой жизни. Были среди окружения Правильного человека и другие персонажи. Наверное, архангелы. Сущности бестелесные, почти незаметные, но суть рука Божия. Эти тоже были родом из детства. Но другой породы. Умные одиночки. Серые кардиналы. Женя Барский был Архангел. Если о нем знали, то видели редко. Он был серый. Почти прозрачный.
– Чем вы занимаетесь, Георгий? – не то, чтобы я не был готов к этому простому вопросу. Просто я сам искал ответ на него уже лет десять и не знал, как ответить одним словом. Проще было соврать.
– Я астрофизик, – весь мой вид убедительно говорил в пользу этого утверждения.
– И как нынче живут астрофизики? – что за дебильный вопрос, папа–инопланетянин? Хотя… Не этому ли меня учили в альма-матер? Найти инопланетную цивилизацию и установить с ней устойчивый контакт есть предел мечтаний любого астрофизика!
– Регулярно, – вырвалось автоматически и нелепо повисло в воздухе. Контакт сорвался? Разочарование самое привычное чувство. Интересно, сколько возможностей я упустил, благодаря своему циничному юмору, который так симпатичен дамочкам?
– Ха–ха–ха… – лошадиный гогот Евгения Романовича заставил меня подумать, что он с планеты замаскированных кентавров.
– Да вы шутник, Георгий! – ну точно инопланетянин, причем с юмором у них там кисло.
– Хорошая шутка, одним словом, но как емко! – мнение о себе любимом неожиданно стало расти как на стероидах.
– Разрешите мне использовать ее? – Кентавр Борисович не унимался. Издевается! Отыграться желаете, дяденька? Втягиваете меня в словесную дуэль? Ну так извольте! Живым из-под катка моего остроумия еще никто не уходил! И даже наличие СуперМерина под вашей сытой задницей не увеличит ваши шансы, ибо для меня все всерьез. Я все всегда делаю всерьез или не делаю вовсе.
– Нет, в самом деле, спасибо вам за непосредственность, – каналья, тысяча чертей, он соскакивал с дуэли, а я уже обнажил шпагу! Как теперь это остановить?
– Знаете, так редко удается поговорить с нормальным непосредственным человеком. – Ах вот оно что, на планете гогочущих кентавров все лижут папа-кентаврину попу, и он мало-мало устал от этих упражнений.
– А просто мне от вас ничего не нужно, – прямой, как стрела. – Я даже не знаю, что могу от вас хотеть. А вот вам я сегодня нужен. Представляю нас на равных. – Мы оба понимали, что это не так, но обоим было наплевать. Контакт уже состоялся. Иногда достаточно одной фразы, одной реакции на эту фразу, и ты понимаешь, твой ли это человек в широком смысле или так, пролетающая мимо экспрессом ракета на Луну.
– Смело, – открыл Америку Евгений Борисович. – Я уже позабыл, когда со мной так разговаривали.
– Интересно, что останавливает людей быть с вами прямыми и откровенными? – знал бы я ответ заранее, мозг бы включил.
– Жить хотят, наверное, копытами затопчете, стесняюсь спросить? – Хорошо, что вслух не сказал.
– Что толку жить, если лизать жопу кому-то, – как будто про себя, но так, чтобы было слышно.
– А вы, значит, никому ничего не лижете? – слава Богу, неужели оживает мумия кентавра?
– Ну почему же, по большой любви не брезгую, – всегда говорил: по любви хоть в хвост да в гриву. Борисыч шутку снова оценил и заржал в стиле своей планеты. Если его дочура ржет так же, ну её в сад.
На самом деле я чувствовал масштаб личности сидевшего рядом человека и понимал, что интересен ему примерно как муравей большегрузному самосвалу. Но мне был не интересен его интерес. Мне было важно продержался с ним на равных и не урониться до подобострастия. Было тяжело. Мощь его авторитета перла из всех щелей и витала в воздухе в форме запаха безумно дорогого парфюма, который продавали по цене изотопа Калифорния–252 за грамм.
– Итак, чем Вы занимаетесь, Георгий? – вот пристал, как жвачка к волосам. И ведь отшучиваться и врать дальше не выйдет. Сейчас я невольно заинтересовал его, буду повторяться – потеряет интерес. Нужно было идти дальше и держать планку.
Проклятая планка. В папином завещании была одна фраза: «Держи планку!» То есть, однажды оседлав мустанга, на ишака снова не садись. Или если что-то делаешь, делай лучше всех или не делай вовсе. Или будь первым или никаким. Это проецируется на все в жизни. И как с этим жить?
Представляете, однажды вы встречаете девушку как две капли Деми Мур. Она имеет глупость влюбиться в вас и допустить ваше присутствие на своей орбите. Вы, как порядочный астероид, вращаетесь вокруг под действием ее гравитации и начинаете думать о себе, как о мощном небесном теле. И вот однажды ваше ускорение плюс самомнение и уверенность в том, что дальше будет много других планет, сносит вас с орбиты Деми Мур и уносит в космос. Только вы не успеваете подумать о том, кто должен быть после Деми Мур, чтобы удержать вас на своей орбите. Так и начинается бесконечный полет в открытом пространстве, как будто жить вам миллион лет. Только в отличие от астероида, жить вам не так долго. Отчасти это компенсируется возможностью повидать новые миры и вступить в контакт с его обитательницами. Но если это как минимум не Деми Мур, обратный отсчет неизбежен. Вселенная бесконечна. Бесконечен и Полет имени Задранной планки. И я не знаю, как его остановить.
Я давно подозревал, что люди вроде Барского живут в параллельной вселенной. И сегодня будто открылся портал, через который он прорвался в наш мир, чтобы понять, что не фиг тут делать и правы те индусы, утверждающие, что Земля и есть ад. Просто некоторые умудрились тут устроиться как в раю.
За окном Мерседеса мелькала действительность. Автомобили стояли в ошеломительной пробке, призванной лишний раз убедить стояльцев в том, что ад это здесь и сейчас, гастарбайтеры рыхлили почву на газонах и высаживали новую траву, чтобы завтра приехал экскаватор и из газона сделал парковку для автомобилей, из окон стоящих рядом в пробке автомобилей летели окурки, обертки от жвачек и даже использованные гигиенические прокладки. Каменные лица автовладельцев светились надеждой, что кто-то кому-то вставит гигантскую клизму, и все рассосется. Причем все знали задницу, в которую нужно ее вставлять и выражали готовность сделать это лично.
Мой мир был там, за окном. Я привык к нему, но не принял. Как и он меня. Это был мир белок в колесе. Смешно, но бесполезно. Кентаврин мир казался поинтересней. Хотя, скорее всего это эффект новизны. Диваны Мерседеса зловеще прошептали, что я занимаюсь самоуспокоением. Если к чему-то и стремиться, то к тому, чтобы покинуть колесо и перестать быть грызуном.
– Я занимаюсь креативными технологиями, – пауза, жду с надеждой, что отвяжется, но ведь знаю же, что все равно придется расшифровывать. Не вяжутся эти слова вместе, но это единственное короткое объяснение тому, чем я занимался.
– Рекламой? – вот она реакция на проклятое слово «креатив».
– Подходами, – сейчас начну пижонить.
– Не понимаю, не могли бы пояснить, а то иногда чувствую себя динозавром, столько всего нового появляется, что не успеваю отследить, – не один ты такой, новое никто не понимает, поэтому и платят мне мало такие, как ты.
– Все просто. Я придумываю нестандартные подходы к решению стандартных задач. И нестандартных, конечно. Но там еще проще, любой подход к нестандартной задаче по определению нестандартен, – выпендрился, наконец! – Хотя, иногда нестандартные задачи хорошо решаются стандартными способами. Главное удачно подобрать решение и не морочить себе голову тем, что это уже делали и не сработало. Скорее всего неправильно делали и не в тот момент.
– Как интересно, – не врет ведь, промелькнул бесенок в глазу. Сам жду его всегда с нетерпением в своем. – Не могли бы Вы привести мне пример для полного понимания.
– Конечно. Представьте себе выборы в небольшом северном городе. Не важно куда или во что. Есть кучка кандидатов, и, как правило, один из них верхний чиновник, которого власть хочет сделать опять козырным. Денег у него пропасть, весь город в его агитках, мол, прошел путь от нормального человека до самого верха, но все еще такой же, как все и сделает всем хорошо, хоть до этого как-то не случилось. И не важно, что город снегом завален, ходить невозможно и никто его не убирает. А среди кандидатов есть действительно хороший парень, денег есть немного, но голова работает, невзирая. О людях думает – такая патология иногда случается. Искренне хочет родной город из задницы вытащить. Находит меня. Задача простая: его мало кто знает, надо сделать так, чтобы заметили и узнали. Что бы сделали Вы, Евгений Борисович, если денег у Вас только на то, чтобы напечатать тираж агиток и накормить пару раз несколько бабушек обедом?
– Скорее всего, не втягивался бы в процесс. Шансы слишком призрачны по Вашему описанию, – ну да, ну да, мы стреляем только по неподвижной мишени, не так ли, господин Барский?
– Наверное, я быстро говорил, и Вы не отметили одну важную деталь, – не каждый день удается олигарха учить жить. – Я сказал, что город северный и завален снегом.
– Да, да, припоминаю, – мой знакомый бесенок засел в Барском глазу и хищно светился.
Той поздней осенью в Москве было хронически холодно и также хронически мне не везло с заказами. Большую часть времени я проводил дома, в объятиях жгучей красотки, каждое утро просыпаясь с надеждой, что немного потеплеет и красотка, наконец, отправится домой к маме. Но скорое отправление не входило в ее планы. Она напрочь загнездилась в моей холостяцкой обители и уже начинала ворчать по поводу качества утреннего кофе в постель, несбалансированности питания и нерегулярности упражнений в постельно-прикладном искусстве. Врожденный гуманизм и человеколюбие не позволяли мне гнать пусть и сварливое, но все же живое существо в чулках на мороз. Вызвать такси банально не было денег.
Холодный город и теплая постель вынуждали меня принять естественный ход вещей и погрузиться в ненавистное состояние статического равновесия. Как записной шизофреник со стажем я знал, если ничего не делать, внешний хаос окажет влияние на ситуацию и выведет ее из равновесия. Мне было немного за тридцать. Тогда я был уверен, что можно ужиться с любой девушкой, главное, чтобы она была жгучей темпераментной брюнеткой или нежной податливой блондинкой. Чуть ли не в первый раз в жизни мне случилось провести почти две недели под одной крышей с одной и той же девушкой. В те дни пришло понимание, что я не готов делить свое жизненное пространство с кем-то еще.
Спасительный звонок телефона застал меня в момент, когда я продумывал хитроумный план освобождения моей законной территории от чуждого существа. Рассматривались банальные варианты от внезапного приезда-прилета родственников-друзей, необходимости их встречи и предоставления им жилплощади до срочного вызова экзорциста с кадилом.
Дисплей сотового телефона высветил имя звонившего. Николай Матаев. Когда–то мы считались друзьями. Познакомились на одном проекте, сдружились, вместе кутили, было весело. В какой-то момент он встретил девушку и забыл всех друзей. А некоторых просто подставил. Я был среди некоторых. Дело прошлое, я все простил, но не желал слышать о нем. Тем более его самого