Клуб одиноких вдов бесплатное чтение

Глава 1

Марина проснулась от того, что кто-то ходил по комнате, натыкался на мебель и ронял вещи. Она приоткрыла глаза и в предрассветном бледном сумраке рассмотрела неясные очертания мужчины, который пытался что-то найти, но не мог. При этом он сквозь зубы проклинал пропажу, стараясь не шуметь, чтобы не потревожить ее. Разумеется, ему это не удавалось, и он злился еще сильнее, разражаясь градом ругательств всякий раз, когда опрокидывал стул или спотыкался о какой-нибудь предмет.

– Олег, это ты? – спросила Марина, больше для того, чтобы показать, что она проснулась, чем желая рассеять свои сомнения. Никто, кроме ее мужа, не мог бы оказаться в их супружеской спальне в столь ранний час и, уподобившись слону в посудной лавке, крушить все, что попадется под руку.

– А кто же еще? – раздраженно удивился он. – Надеюсь, ты не думаешь, что к нам забрался вор-домушник. А жаль!

– Почему? – произнесла она, улыбнувшись.

– Да потому что только он смог бы найти поводок Черри, который я пытаюсь разыскать уже добрые полчаса. И скажи мне, пожалуйста, зачем этот пес с таким упорством приносит свой поводок в нашу спальню и прячет его здесь? Хотя прекрасно знает, что я каждый раз трачу на его поиски уйму времени. И это сокращает время нашей с ним прогулки. Ну, он же не глупый пес!

– Ты хочешь выгулять Черри? – сонно произнесла Марина. – Так рано?

– Он так не думает, – буркнул Олег. – Видимо, Черри считает, что чем раньше он пометит свою территорию, тем меньше кошек забредет на нее.

– Так он по-прежнему не любит кошек? – спросила Марина. – Ничего не изменилось?

– А, вот он! – радостно воскликнул муж вместо ответа. Он наконец-то нашел то, что искал. – Притаился и лежит, помалкивает!

Он направился к дверям. На пороге комнаты обернулся и виновато произнес:

– Прости, что я тебя разбудил.

Марина хотела сказать что-то ласковое, чтобы успокоить его, но муж уже вышел. Она услышала его шаги по коридору. Затем едва различимый звук открывшейся и закрывшейся входной двери. Потом еще менее слышный радостный лай, которым Черри оповещал окрестности о своем появлении. После этого все звуки стихли. И сумрачная тишина воцарилась в доме и в мире. Только бледный лунный свет беззвучно лился в комнату сквозь щель между штор на окне. Марина протянула руку к прикроватной тумбочке, где у нее лежал мобильный телефон, чтобы узнать, сколько времени ей еще можно поспать. Спросонок неловко задела его, и телефон с громким неприятным стуком упал на пол…

От этого звука Марина проснулась, теперь уже на самом деле, а не во сне, как чуть раньше. И долго лежала без движения, стараясь не забыть, как это часто бывает с пробудившимся человеком, ни одной, даже мельчайшей подробности своего сновидения. Покойный муж снился ей редко. И каждый раз она узнавала о его нынешнем существовании что-то новое. На этот раз это был Черри. Верный пес все-таки нашел своего хозяина и в том мире. И теперь они снова вдвоем, как и прежде. Черри было восемнадцать лет, когда он умер. Муж сильно переживал из-за его смерти, стараясь скрывать от нее свои чувства. Длинноухий английский спаниель, которого он купил еще слепым щенком, был для него почти как ребенок, которого у него не было. Бог не дал им детей, одарив только взаимной любовью. Черри умер без мучений, во сне. А некоторое время спустя точно так же, во сне, умер и Олег. Прилег на диван в своем кабинете после ужина и уже не проснулся. «Благая смерть», – сказал отпевавший его митрополит Филарет. Марина не простила ему этой фразы, ни тогда, ни годы спустя. Ее изводила мысль, что она не успела сказать мужу всего того, что должна была.

Если бы ей дали время…

Если бы она знала, что он умирает, и скоро его уже никогда не будет с нею…

Марина почувствовала, что слезы, обжигая глаза, потекли по ее щекам. Так случалось всегда, когда она вспоминала о смерти мужа. Поэтому она старалась не думать об этом. Но сновидения были ей не подвластны. И в ее снах муж всегда был живой. Иногда она говорила с ним, как в эту ночь. Но еще ни разу ей не удалось прикоснуться к нему. А ей так этого хотелось. Она любила своего мужа, когда он был жив, и как человека, и как мужчину. И сейчас ей очень не хватало его рук, его мужской ласки. Днем было проще, дела и суета становились щитом, спасавшим ее от тоски. Ночью она становилась беззащитной и уязвимой. Поэтому, вероятно, боялась засыпать. Врач, к которому она обращалась по этому поводу, говорил, что подсознательно она боится умереть во сне, как ее муж, поэтому ее и мучает бессонница. Но это было не так. Ей не давал заснуть не страх смерти, она страшилась в очередной раз испытать изнуряющий ее и душевно, и физически приступ горя. Она как будто каждый раз заново прощалась с мужем, когда он приходил к ней во сне, а потом исчезал при пробуждении. Это было чересчур. Ожидание смерти страшнее самой смерти. Когда-то муж сказал ей это, но поняла она его мысль только сейчас. Как и многое другое. И не знала, что с этим делать. Как ей с этим запоздавшим знанием жить…

Но во всем остальном ее жизнь была хороша по любым меркам. Марина была еще сравнительно молода, чуть за сорок, привлекательна той красотой, которая, по меткому народному выражению, в определенном возрасте делает бабу ягодкой опять, богата, благодаря мужу и собственным стараниям, любимая работа приносила ей радость. Большего, казалось, нельзя было бы и желать. Она и не желала. В этом – в отсутствии каких-либо желаний, – и был, возможно, изъян, губивший все. Червоточина внутри нее не давала ей возможности наслаждаться жизнью и чувствовать себя счастливой. «Жизнь коротка, бери от нее все, что можешь» – этот девиз, которым Марина руководствовалась в молодости, до того, как вышла замуж за Олега, поблек, как выцветшая от времени ткань, и стерся, словно старая монета. А нового не было. Тот, который ей предложил митрополит Филарет, когда она пришла к нему за утешением, ей не подходил. «Блаженны нищие духом, ибо их есть царствие небесное», – сказал митрополит и потребовал: – «Смирись!» Смирение было не для нее. Она не желала покорно ждать своей смерти в надежде на посмертное вознаграждение, которого, быть может, и не будет. Ее муж не верил в загробное существование. Она сомневалась. Но после смерти хотела бы оказаться там же, где и он. Поэтому ее обрадовало, что Олег в ее сне отправился на прогулку со своей любимой собакой. Значит, это было возможно, если такое вообще возможно. В конце концов, чем она хуже собаки?

Марина невольно улыбнулась при этой мысли. Слезы уже давно высохли. Рассвело, и в комнате стало светло и уютно. Пришел новый день. Пора было вставать и начинать жить.

– Еще один бесконечный день в раю, – произнесла она, откидывая одеяло.

С этой фразы начиналось каждое ее утро. А затем, мягко ступая босыми ногами по ковру ручной работы, привезенному из Испании, Марина подходила к огромному, во всю стену, шкафу с зеркальными дверями. Здесь она скидывала ночную пижаму и критически осматривала себя, словно полководец, производящий смотр войскам перед ожидаемой битвой.

Этим утром, а это случалось не часто, она осталась довольна тем, что увидела. За ночь Марина выспалась, сон освежил ее, и мрачные тени под глазами поблекли. Сами глаза, омытые слезами, сияли. Полная, далекая от увядания грудь никогда не рожавшей женщины ровно и высоко вздымалась после каждого вздоха. Мощные бедра танцовщицы были привлекательны для самого требовательного мужчины. Ноги средней длины, но очень стройные и соразмерны телу, которое могло бы соблазнить и святого мученика.

– А все-таки ты на диво красива, чертовка, – удовлетворенно констатировала Марина, закончив осмотр. – Только кому все это надо?

Не затрудняя себя ответом на этот риторический вопрос, она, по-прежнему оставаясь обнаженной, сделала несколько танцевальных движений, импровизируя. Иногда по утрам ей удавалось создавать композиции, которые позже она с царской щедростью дарила своим ученицам, довольствуясь уже не своими, как раньше, а их успехами на сцене. Одно из движений ей понравилось, и она запомнила его. Но истинного вдохновения в это утро не было, и вскоре Марина пошла в ванную, где встала под душ и включила сначала горячую, потом холодную воду, а затем теплую, под которой стояла дольше всего, наслаждаясь ощущением текущей по телу воды, схожим с прикосновениями ласковых пальцев. После этого насухо вытерлась и надела легкий шелковый халат, ниспадающий мягкими складками до щиколоток. Из ванной Марина вышла уже совсем другой женщиной, мало похожей на ту, что проливала слезы в кровати. Она была свежа и бодра и не испытывала ни малейшего сомнения в ценности жизни и предстоящих ей дневных забот. Все сомнения она загнала в темную каморку, затерявшуюся где-то в бездонных глубинах ее подсознания, и надежно заперла замок, а ключ спрятала под подушку в своей спальне, куда не собиралась заходить до наступления ночи.

По утрам Марина пила чай в столовой, выходящей огромными, во всю стену, окнами в сад. Сад был осенний и пестрел разноцветьем, напоминая ей танцовщицу фламенко, взметающую широкой юбкой опавшие с деревьев листья. Марина любила это время года. Осень возвращала ее к дням юности, когда она выступала на сцене во всем блеске своей красоты и нарядов. Эти воспоминания не тяготили ее и не печалили. Не будь их, Марина была бы намного несчастнее. Прошлое казалось ей лучше будущего. А в настоящем она была счастлива настолько, насколько это было возможно, учитывая все обстоятельства.

В столовой ее уже ожидала горничная Таня. Это была очень опрятная и настолько же общительная девушка лет семнадцати, чрезвычайно гордая тем, что работает в доме знаменитой Марины Туковой. Отблеск славы хозяйки словно освещал и ее саму, превращая обычную смешливую девчонку в звезду пусть не первой, но далеко и не последней величины в их городе. Многие заискивали перед ней, добиваясь расположения ее хозяйки. Сама Таня была искренне предана ей, считая если не божеством, то идеалом женщины, и стремясь во всем походить на нее, начиная от манеры говорить и заканчивая походкой. Иногда она даже брала «на время» некоторые вещи из гардероба хозяйки, отправляясь на свидание или на прогулку с подружками. Марина это знала и частенько подтрунивала над девушкой, напоминая ей о десяти библейских заповедях, неизменно начиная с «не сотвори себе кумира».

– Мариночка Львовна, – защебетала Таня, едва увидев хозяйку, – а что я вам скажу, вы прямо-таки ахнете! Помните, вчера в саду я нашла дохлую ворону? Вы подумали, что это нашему соседу, Антону Павловичу, удалось, наконец, подстрелить одну. И еще порадовались за него. Так вот, ничуть не бывало! Это она от старости сдохла, а вовсе не потому…

– Сделай такую милость, подари мне полчаса молчания, – произнесла Марина, садясь за стол и наполняя чашку чаем из небольшого серебряного самовара. Чай был зеленый, с жасмином, а чашка большой, как она любила. Первый глоток она отпила, закрыв глаза и чувствуя, как живительное тепло медленно разливается по ее телу, даря блаженство.

– Ну, и пожалуйста, – ответила Таня, старательно поправляя ослепительно белый кружевной передничек, который в этом вовсе не нуждался. – Могу и помолчать. Мне это раз плюнуть, между прочим. Однажды я на спор молчала целых два часа. Никто не верил, что я на это способна, а я смогла. Но уж после этого они мне…

Марина открыла глаза и почти взмолилась:

– Таня!

Девушка смолкла. Но вид у нее был такой несчастный, что Марина невольно сжалилась.

– Хорошо, пока я пью чай, можешь рассказать мне последние сплетни, которые волнуют наш богоспасаемый городок, – сказала она как можно мягче. – Только не обижайся, прошу тебя. Ты же знаешь, я этого не выношу.

Лицо Тани расцвело счастливой улыбкой.

– Насчет богоспасаемого – это вы в самую точку, Мариночка Львовна, – снова затараторила она. – Намедни в наш город прислали нового митрополита. Так вы представить себе не можете, какой это урод…

– Стоп! – прикрикнула на нее Марина, отставив чашку. – А то я совсем запуталась. Давай я буду спрашивать, а ты отвечать.

– А давайте, – охотно согласилась Таня. – Так оно и веселее будет. А то сидите, как бука, смотреть жалко, на глаза слезы наворачиваются.

Марина пропустила эту вольность мимо ушей, заинтересованная новостью о новом митрополите. В разговоре с Таней ей всегда приходилось отделять зерна от плевел, и это было не так просто.

– Во-первых, что случилось с владыкой Филаретом?

– Да откуда же мне знать? – искренне удивилась девушка. – Говорят, его отправили на пенсию, или как там у них в церкви это называется. Уж больно владыка Филарет стар. Чуть ли не ровесник Мафусаилу, а тот, говорят, дожил до таких преклонных лет, что старее его никогда никого и не было…

– Допустим, – Марина снова прервала девушку, слова из которой лились так же легко и бесконечно, как воды Ниагарского водопада. – Но почему новый митрополит урод? Это как надо понимать – в прямом или переносном смысле?

– Так ведь он один в один Петр Первый, такой же длинный, что твоя каланча, а в плечах узкий, словно…., – Таня замялась, подыскивая сравнение. Ее взгляд метался по столовой, как будто отыскивая подходящий предмет, годный для этого. Но ничего не находил. – В общем, место ему в кунсткамере, а не среди обычных людей. Однако, говорят, он чуть ли не святой. Такой молодой, и сорока нет, а уже митрополит. Это по-нашему, по мирскому, то же, что в девять лет окончить школу, в одиннадцать университет, а в пятнадцать…

– Святой, говоришь, – в раздумье произнесла Марина. – Добро бы так оно и было. Хуже, если просто святоша. Какой-нибудь Тартюф в рясе.

– А, может, и врут люди, – покачала головой Таня. – Язык ведь что ботало, к зубам не привязан. – И, помолчав, вдруг заявила: – А хорошо, наверное, быть митрополичихой!

– Кем-кем? – от неожиданности Марина даже поперхнулась чаем.

– Ну, женой митрополита, – пояснила Таня. Ее взгляд затуманился. Она явно представляла себя в этой роли.

– И почему же? – поинтересовалась Марина, вытираясь салфеткой и едва сдерживаясь, чтобы не рассмеяться.

– Да вы сами посудите: все тебе кланяются, ручку целуют, матушкой величают, – перечисляла Таня, загибая пальцы. – И это все в будний день! А по праздникам…

– Замолчи немедленно, – потребовала Марина. – И не болтай ерунды. Не быть тебе никогда матушкой митрополичихой, и не мечтай зря. Митрополитам жениться нельзя. Они черные монахи, дают обет безбрачия.

– Вот оно как, – разочарованно произнесла девушка. Вздохнула с сожалением. И непоследовательно добавила. – А владыку Филарета жалко. Старенький такой, голова уже трясется, как у китайского болванчика. И кому он будет нужен теперь? Ни жены, ни детей… Что его ждет?

– Благая смерть, – жестко произнесла Марина. – Как он любит.

Таня с удивлением посмотрела на нее. Но ничего не сказала, поразившись мстительному выражению лица хозяйки. Оно редко бывало таким. И казалось сейчас почти некрасивым.

Но взгляд Марины уже смягчился. От мыслей о Филарете она перешла к новому митрополиту.

– Епархии нужна свежая кровь, – сказала она. – Посмотрим, чем все обернется.

– А и смотреть не надо, – откликнулась всезнающая Таня. – Люди говорят, что новый митрополит в наш город прибыл ненадолго. Вот только построит кафедральный собор, да и переедет в Москву. Он то, что называется «птица высокого полета», далеко метит.

– Так есть же кафедральный собор, – удивилась Марина. – И десяти лет не прошло, как построили. Столько денег потратили!

Она точно знала сколько. Ведь главным спонсором этого храма был ее муж. По сути, на его деньги кафедральный собор и был выстроен. Это произошло незадолго до его смерти. Он как будто чувствовал ее неотвратимое приближение, и все время торопил строителей, словно боясь не успеть. Пытался получить прощение за свои грехи, неведомые ей? Но об этом Марина никогда не спрашивала. Значит, так ему было надо, этого требовала его душа. А она, как умная жена, не спорила с ним. Ну, или почти никогда, дура-баба…

Размышления Марины прервал звонок. Кто-то стоял у ворот дома и пытался привлечь к себе внимание.

– Кто бы это мог быть? – спросила она, с недоумением взглянув на Таню. – Я никого не жду.

– А сейчас узнаем, – откликнулась та. – Если добрые люди, то впустим. Ну, а недобрых поганой метлой выметем!

– Только не вздумай грубить, – предостерегла ее Марина. – А то знаю я тебя!

Но девушка уже вышла из столовой и не слышала последних слов, на которые непременно бы обиделась.

Вернулась Таня только через пять минут, когда Марина извелась от ожидания и собиралась уже выйти сама. В руках у девушки был золоченый поднос, на котором лежал большой красивый конверт с нарисованным на нем плачущим ангелом, обнимающим крыльями надгробие.

Взгляд Марины невольно затуманился. Она знала, что это за конверт. Внутри него находилось приглашение, от которого она не могла отказаться, как часто делала с другими в последние годы.

– Посыльный принес, – сказала Таня, всем своим видом выражая неодобрение. – Сказал, что должен передать лично в руки. Даже настаивал, нахал! Но я ему ответила, что в столь ранний час вы никого не принимаете, и если он хочет личной аудиенции, то пусть ждет за воротами, а в дом мы незнакомого мужчину ни за что не впустим…

Марина не слушала девушку, а потому и не прерывала. Ее мысли были далеко отсюда и во времени, и в пространстве. Обычно она не выносила почти физически, когда ее принуждали к чему-то, и яростно сопротивлялась любому насилию над собой. Но когда-то она сама захотела этой кабалы, в первые месяцы безысходной тоски и отчаяния после смерти мужа, и была даже рада, что есть место, где она может выплакать свое горе в компании таких же безутешных женщин. Ей так казалось тогда. Но со временем выяснилось, что это оказалось заблуждением. «Видимо, на миру красна бывает только смерть, а горе надо выплакивать в одиночестве», – думала она. – «Я влипла, как муха, возомнившая себя пчелой, в мед. Или пчела, возомнившая себя мухой, во что-то похуже. Но винить в этом некого, кроме себя. А потому, если насилие неизбежно, то расслабься, голубушка, и получи удовольствие».

– Конверт, – сказала Марина. – Распечатай его.

Таня охотно выполнила распоряжение.

– Прочитай, – велела Марина.

Девушка, словно прилежная ученица, отвечающая урок, начала громко, с выражением, читать послание, отпечатанное крупным шрифтом на плотной, очень дорогой бумаге.

– Клуб одиноких вдов…

Голос Тани дрогнул, она с немым вопросом взглянула на хозяйку, но та только кивнула, предлагая ей продолжать.

– …приглашает Марину Львовну Тукову на очередное заседание, которое состоится…

– Это можешь пропустить, – махнула рукой Марина. – Такого-то числа, в такое-то время, по такому-то адресу… Это все как обычно. Переходи сразу к главному – к повестке. Чем будут угощать на этот раз?

Но Таня ее не поняла, воспринимая по своему обыкновению все слова буквально.

– Здесь нет меню, – растерянно сказала она. – Наверно, голодом будут морить. Вам бы хорошенечко поужинать дома, Мариночка Львовна, перед тем как отправиться в этот, как его…

– Клуб одиноких вдов, – звучно и четко произнесла Марина, словно вынося приговор самой себе за недавние невольные мысли. Она уже раскаивалась в них. Это была минутная слабость, вызванная сожалением о том, что уже никогда не вернется.

Она встала из-за стола и прошла мимо удивленной ее официальным тоном Тани. В дверях остановилась и, не оглядываясь, бросила через плечо:

– Кстати, приготовь мне на вечер платье – то, черное, которое висит в шкафу, с накладным вышитым воротничком. Я заеду после работы переодеться.

И добавила, уже почти выйдя из столовой:

– А ты сегодня вечером свободна. Сходи в кино, в театр, в кафе. В общем, развлекайся. И за меня тоже. Счет я оплачу.

И быстро ушла, чтобы не видеть осветившееся радостной улыбкой лицо девушки и не выслушивать ее благодарность. На душе у Марины скребли кошки. Даже разноцветные краски сада за окном разом поблекли, словно небо обволокла грозовая туча, отбросив мрачную тень на весь мир.

Подобное случалось каждый раз, когда она получала приглашение от Клуба одиноких вдов. Впрочем, так было не всегда. Однако Марина упустила тот момент, когда она начала относиться к этому именно так. И, как ни старалась, не могла припомнить. Быть может, потому что подсознательно сама этого не хотела. Ведь, весьма вероятно, это началось, когда она решила заказать свой портрет. Но думать так означало бы оскорбить память мужа. А потому она гнала от себя эти мысли, тем самым не давая ни единого шанса прозрению.

В такие дни она хорошо понимала волков, тоскливо воющих на луну. Если бы она была не человеком, а волчицей, то выла бы тоже. Быть может, это принесло бы ей облегчение, как верующему – его молитвы. Если только волкам это помогает избавиться от тоски. А вот в этом Марина не была уверена. Поэтому она никогда и не молилась, даже заходя иногда в церковь, построенную на деньги ее мужа. Как говорил при жизни Олег, котлеты отдельно, а мухи отдельно.

И Марина была с ним согласна, хотя какое отношение это имело к религии, она так и не смогла понять.

Глава 2

Джип, тихо урча мотором, выехал за ограду, автоматические ворота медленно закрылись за ним. Шоссе, ведущее в город, начиналось в ста метрах от коттеджного поселка, в котором она жила. Домов здесь было немного, виднелись только крыши, возвышающиеся над высокими заборами. Но даже по крышам можно было понять, что жили в этих домах солидные, респектабельные люди, если в чем и нуждающиеся, так это лишь в уединении и покое.

Вскоре Марина осторожно встроилась в поток машин, пока еще редкий в этот час. При этом она в очередной раз подумала, что неплохо было бы установить светофор, чтобы не рисковать каждый раз, выезжая с второстепенной дороги на главную. Иногда ей не хватало терпения дожидаться, пока кто-нибудь уступит ей дорогу, и она нарушала все правила, отвоевывая себе место в бесконечном ряду стремительно двигающихся автомобилей. Все спешили, и мало кто из мужчин проявлял галантность, видя женщину за рулем. Но женщины были еще хуже. Они никогда не уступали ей дороги, а вдобавок издевательски сигналили, проезжая мимо. Ее джип ярко-красного цвета бесил их, как красный плащ матадора – быков. Марина искренне ненавидела всех женщин за рулем, оправдывая саму себя только насущной необходимостью.

Каждое утро Марина начинала свой рабочий день, объезжая принадлежащие ей студии танца фламенко. Почти два десятка их было разбросано по всему городу, в разных районах. Клиентами были в основном женщины, но встречались и мужчины, считающие себя «мачо» и не видящие ничего зазорного в увлечении древним испанским танцем. Марина не могла бы поручиться, что в карманах они не носили навахи, непременного атрибута истинного махо, которых любил рисовать Гойя – жителя мадридских трущоб и зачастую бандита. Возрастных ограничений в ее студиях не было, обучали всех, от детей до пожилых людей, которых деликатно называли «сеньорами».

Когда-то Марина, решив закончить карьеру профессиональной танцовщицы, создала первый и единственный на тот момент в городе театр танца фламенко, дав ему звучное и интригующее имя «Бэсо дель фуэго», что в переводе означало «Поцелуй огня». Она была в своем театре и директором, и хореографом, и всем, в ком только возникала нужда, иногда даже бухгалтером. Сначала было непросто, новое всегда приживается с трудом, а потом ей повезло – в Россию пришла мода на фламенко с его жгучими, волнующими кровь танцами, песнями, музыкой. И пока другие только пытались осознать этот факт, она не упустила свой шанс и начала открывать филиалы по всему городу, занимая пустующие ниши. К тому времени, когда конкуренты опомнились, в городе для них просто не осталось места – как в прямом, так и в переносном смысле. Ее имя – «Марина Тукова», напечатанное на доброй трети рекламных щитов в городе, стало фирменной маркой, символом, знаком престижа и жизненного успеха. Ни один городской праздник не обходился без танцовщиц и певцов фламенко, которые обучались в ее театре.

Сама Марина уже почти не выступала на сцене и только изредка давала концерты, где в основном представляла зрителям новые юные дарования, радуя и потрясая публику одним или двумя танцами в собственном исполнении. Она была лично знакома с мэром и губернатором, а также со всеми, кто имел высшую власть и наибольшее влияние в городе, включая правоохранительные структуры и депутатский корпус. Ей не раз предлагали пойти на выборы от той или иной партии, но она неизменно отказывалась, заявляя, что депутатов много, а Марина Тукова – одна. Ей прощали эту дерзость, считая легкомысленным enfant terrible несмотря на ее возраст и просто одной из тех красивых и необыкновенных женщин, которым во все времена прощалось многое. По слухам, нашлось бы немало желающих, готовых, только объяви она об этом по примеру легендарной Клеопатры, купить ее ночь ценою своей жизни. Но она не пустилась во все тяжкие, а вышла замуж за того, кого полюбила, и кому хранила верность после его смерти. Многие не понимали ее, считая женщиной-загадкой, подобной тем, которые загадывал путникам мифический сфинкс, считая их неразрешимыми. Ее это устраивало. Она смеялась над своими поклонниками, порхала по жизни, словно бабочка, вызывала всеобщую женскую зависть и скрывала все свои горести под занавесом, который опускается на сцену по завершении спектакля, скрывая смертельно уставшего актера и оставляя зрителям воспоминания только о сыгранном им искрометном беспечном персонаже, которому удается все, что он задумал.

Сама же Марина по прошествии некоторого времени начала считать себя паяцем, кривляющимся на потеху публики, своеобразным персонажем площадного уличного театра, перенесенным с чужеземной почвы на российскую.

Это случилось где-то за полгода до смерти ее мужа. Они путешествовали с Олегом по Италии, и однажды в Риме, на одной из площадей этого многоликого древнего города, попали на представление уличного театра кукол. Пьеса оказалась незатейливой, в ней было много грубых шуток, рассчитанных на самого неприхотливого зрителя. Куклы, пытаясь достичь своей цели, проявляли чудеса находчивости, и при этом хитрили, лицемерили, обманывали, лжесвидетельствовали. Она весело смеялась над проделками марионеток. Олег грустно смотрел на происходящее, а потом, когда спектакль закончился, спросил:

– А ты никого не узнала в этих куклах?

Она удивилась, но, сколько потом ни расспрашивала мужа, он ничего не сказал ей. И только после его смерти, вспоминая этот эпизод, как и многие другие из их прошлой жизни, она поняла, о чем он промолчал. И выбрала тот персонаж, который, как ей казалось, более всего соответствовал роли, которую она играла в жизни. Это была Коломбина. Неунывающая субретка, неизменно противостоящая старику Пульчинелле и разрушающая все его планы единственно из своей прихоти, любящая меланхолика Пьеро, но не щадящая его чувств, вечная кокетка, не приносящая никому счастья.

Эти горькие мысли пришли к ней не сразу. Долгое время Марине нравилась ее жизнь. А потом оказалось поздно что-либо менять. И она просто продолжила плыть по течению.

На окраине города шоссе раздваивалось. Марина сбавила скорость, словно раздумывая, куда повернуть руль. Но, как обычно, свернула на трассу, ведущую к городу, оставив в стороне дорогу, уходящую по направлению к лесному массиву, постепенно взбирающемуся по склонам гор, туманной дымкой колеблющихся у горизонта. Там, через много километров, начиналась terra incognita, о которой Марина знала только то, что она существует. Марина была городской жительницей, и вся ее жизнь от рождения была неразрывно связана с городом. Дикую природу она боялась, и лишь иногда грустила о ней, как заблудшая душа о земле обетованной. Но, подобно библейскому старцу, никогда не хотела достигнуть этой земли, довольствуясь тем, что имела. В заботах о насущном она забывала о дне завтрашнем, полагая, что тот сам позаботится о себе. Когда же ее упрекали в этом, обвиняя в недальновидности, она ссылалась на библию, прикрываясь высшим авторитетом. Вычитав когда-то эту мысль в Нагорной проповеди, Марина поразилась ее созвучности своей душе и приняла на вооружение, нимало не заботясь скрытым в ней глубинным истинным смыслом.

Город привычно встретил ее шумом, гарью и суетой. Лавируя в густом и суматошном автомобильном потоке, Марина уже не могла предаваться праздным мыслям и мечтам. Она мгновенно преобразилась, и сама не заметила этого. Черты ее лица заострились, стали жесткими. Теперь это была рационально мыслящая деловая женщина, рассчитывающая каждый свой шаг и верующая в то, что время – деньги. Подобное превращение происходило каждый раз, когда она оказывалась в городе по делам своего театра. Уже давно ее взаимоотношения с искусством переросли из бескорыстной любви в приносящую выгоду привычку, как это часто бывает с затянувшимися и изжившими себя супружескими браками.

Когда-то муж, видя это, говорил ей, словно в шутку, что, видимо, всемогущая злая колдунья наложила на нее заклятие и обрекла на вечную бессмысленную суету, не сказав об этом никому, чтобы никто и никогда не смог ее расколдовать. Марина только смеялась над его словами. Она не воспринимала всерьез его предложение уйти от дел и продать свой театр. В деньгах они не нуждались, у мужа был собственный бизнес, он владел несколькими крупными предприятиями. Она опасалась не бедности, а скуки. Когда муж сравнивал ее с белкой в колесе, бегущей неизвестно куда и зачем, она соглашалась с ним, обещала подумать над его словами, но тут же забывала об этом, откладывая решение на неопределенное будущее. А потом уже никто не говорил ей об этом, и она перестала даже задумываться над смыслом своего существования.

Смысл ее нынешней жизни был в том, чтобы решать проблемы, возникающие в театре. В первой же студии, куда Марина заехала этим утром, ее встретили известием, что хореограф, которая должна была вести занятия, внезапно заболела, а клиентов не успели об этом известить. Это был час, когда занимались дети. Несколько матерей с девочками от семи до десяти лет пришли в назначенное время, и теперь все они толпились в фойе в ожидании начала занятий, оживленно переговариваясь. Увидев и узнав Марину Тукову, они сразу притихли, глядя на нее кто с немым обожанием, как на своего кумира, а кто оценивающе. Некоторые достали телефоны и начали ее фотографировать. Марина сделала вид, что ничего не заметила. Она привыкла к тому, что привлекает внимание, где бы ни появилась. Это не раздражало ее, но давно уже и не радовало.

За стойкой у входа ее встретила растерянной улыбкой администратор, светловолосая девушка лет двадцати. Она явно не читала инструкции, разработанной самой Мариной, в которой были описаны подобные случаи и даны рекомендации, как разрешать конфликты. Поэтому теперь она не знала, как ей поступить, и была очень напугана появлением хозяйки. Девушка долго и путано объясняла Марине, что произошло, с ненужными подробностями, в которых не было никакой необходимости.

– И что теперь делать, Марина Львовна? – взволнованно спрашивала она, глядя на нее большими и глупыми, как у коровы, глазами.

Марина досадливо морщилась, но не потому, что ее расстроила ситуация. Такое случалось, жизнь есть жизнь. Ей не нравилась девушка, вернее, как она одевалась. На той была короткая юбка, казавшаяся непозволительно крохотной в сравнении с ее бесконечно длинными стройными ногами. Несомненно, девушка выглядела чрезвычайно привлекательной в глазах мужчин. Однако, на ее беду, мужчин сейчас не наблюдалось, да и вообще они были редкими гостями в студии танца, rara avis. Это было первое, о чем подумала Марина, увидев девушку.

– Вернуть деньги и извиниться, – коротко сказала она. – А тебе переодеться. Сними эту непристойную юбку. На все даю полчаса.

– Ой, а что же мне одеть? – в глазах девушки появилась паника. Все сотрудники Марины Туковой знали, что ее приказания должны выполняться беспрекословно. Те, кто спорили или высказывали сомнение, увольнялись немедленно.

– Магазин одежды в соседнем здании, – сказала Марина. – Вот тебе деньги, сходи и купи что-нибудь более подходящее.

Она протянула девушке пятитысячную купюру.

– Да, кстати, как тебя зовут?

– Виолетта, – дрожащими губами едва выговорила девушка. Она едва сдерживала слезы. – Виолетта Смольякова. – И спросила, от страха уже ничего не понимая: – Так мне идти?

– Иди, Виолетта, а я пока поработаю за тебя, – сказала Марина тоном заботливой матери. – Заодно извинюсь перед клиентами, коли уж ты не успела.

Все, кто знал ее, поняли бы, что гроза, от которой нет спасения, вот-вот разразится. Но Виолетта приняла насмешку за чистую монету. Просияв благодарной улыбкой, она почти выбежала из фойе. Покачав головой, Марина достала телефон и позвонила своему начальнику отдела кадров.

– Скажи-ка мне, Оленька, – ласково сказала она, – кто принял на работу Виолетту Смольякову?

– Вы, Марина Львовна, – после короткой паузы ответила та. В ее голосе просквозила нотка недоумения. – Вы забыли, что беседуете со всеми претендентами на вакансию, а потом отдаете распоряжение?

– А зачем тогда мне ты? – задумчиво спросила Марина. – Как ты думаешь, Ольга Петровна?

– А, в самом деле, зачем? – хмыкнула ее собеседница. Они работали вместе уже много лет, со дня основания театра, и та, с молчаливого разрешения Марины, имела право на некоторую вольность в общении с хозяйкой. – Давно ломаю над этим голову. Вы могли бы прекрасно обойтись и без меня.

– А затем ты мне нужна, чтобы исправлять мои ошибки, – доброжелательно пояснила Марина. – Именно за это я и плачу тебе так много, а вовсе не из-за нашей старой дружбы.

– Шутить изволите, Марина Львовна, – недоверчиво произнесла та. – Вы никогда не ошибаетесь.

Невольно Марина почувствовала себя польщенной. Она не сомневалась, что ее собеседница сказала то, что думала. В ее тоне не было и намека на иронию.

– Значит, и на старуху бывает проруха, – хмыкнула Марина.

– Это, видимо, я уже из ума выжила, – сказала Ольга. – Так что не так с этой Виолеттой?

– Инструкций не читает, – пояснила Марина. – И одевается, как портовая шлюха.

– Уволить? – деловито спросила Ольга.

Это было именно то, за что хозяйка платила ей зарплату, и они обе это знали. Сотрудников принимала на работа сама Марина, но увольнять их, дорожа своим спокойствием, она поручала начальнику отдела кадров. В театре та была своего рода вышибалой, о чем они договорились еще в начале своего делового сотрудничества. Ольга когда-то тоже увлекалась фламенко, но танцевала только в массовке, не претендуя на сольные партии. Поэтому Марина ей доверяла.

– Я перезвоню, – подумав, ответила она. – Дам ей еще один шанс.

Увидев, что Марина перестала разговаривать по телефону, к ней направилась одна из женщин, одетая пестро и безвкусно. Испанские мотивы в одежде чередовались с восточными, но разницы, вероятно, она не понимала. За руку женщина вела девочку лет восьми, которую, подойдя, она выставила перед собой, словно щит. А, быть может, она хотела, чтобы Марина Тукова запомнила ее дочь, считая, что в будущем это может способствовать ее карьере танцовщицы в театре. Все эти мысли Марина легко прочитала в ее глазах. Молодая женщина была выше ее ростом, но смотрела на нее будто снизу вверх, и голос, когда она заговорила, был слегка заискивающим.

– Марина Львовна, доброе утро, – сказала она, – меня зовут Маргарита. У нас к вам огромная просьба.

– Какая просьба? – с недоумением спросила Марина. – Деньги вам вернут, не беспокойтесь.

– Да что вы, какие деньги! – воскликнула женщина. – Разве о деньгах речь!

– Тогда о чем? – нетерпеливо спросила Марина. Она не любила говорить с клиентами. Они всегда на что-то жаловались или просили у нее автограф. И то, и другое раздражало ее.

– Мы просим вас провести занятие у наших детей. Все просим!

В доказательство своих слов Маргарита обернулась к остальным женщинам, от которых была, по всей видимости, делегирована. Те дружно начали что-то говорить, каждая в отдельности. Голоса сливались в общий шум, но смысл был понятен.

– Я не веду занятий в группах, – ответила Марина. – На это есть хореографы.

– Но вы лучше любой из них, – заявила Маргарита. – Для наших девочек это было бы просто…

Она замолчала, подыскивая сравнение. Но, так и не найдя, предпочла высказать свой главный аргумент.

– Мы вам заплатим вдвойне!

Марина едва не рассмеялась. Когда-то и она думала, как эта молодая дуреха, что деньги решают все. И была готова всю ночь танцевать в каком-либо второразрядном ресторане буквально за гроши. Но те времена давно прошли. Теперь она охотно заплатила бы сама, лишь бы ей не досаждали глупыми просьбами, подобными этой.

– К сожалению, уже через полчаса я должна быть в администрации, – сказала она, для убедительности посмотрев на часы. – У мэра есть ко мне вопросы по празднованию юбилея города. Так что я вынуждена отказаться от вашего щедрого предложения.

– Понимаю-понимаю, – кивнула молодая женщина. И, склонившись к девочке, начала ей объяснять, говоря слишком громко, вероятно, желая, чтобы ее слышала и Марина: – Дашенька, милая, Марина Львовна не может заниматься с тобой, она сегодня очень занята. Мы придем к ней на концерт, как в прошлый раз. Помнишь? Ты еще подарила ей букет цветов.

Девочка слушала, не сводя восторженных глаз с Марины. И кивала головой на каждое слово, почти как ее мать. Они были очень похожи друг на друга – обе рослые, черноволосые и некрасивые. Марина чувствовала себя неловко под взглядом девочки, в котором сквозило разочарование. И она даже обрадовалась, увидев входящую Виолетту, чье появление избавляло Марину от тягостной для нее сцены.

Девушка глубоко дышала, запыхавшись от быстрой ходьбы. Марина критически оглядела ее. И едва сдержала новую вспышку раздражения. Крохотную юбку девушка сменила на узкие брюки из экокожи, которые, казалось, готовы были вот-вот лопнуть на ее пышных бедрах, обрисовывая их во всех анатомических подробностях. На вкус Марины, выглядело это еще более непристойно, чем прежнее одеяние.

– Вам нравится, Марина Львовна? – спросила Виолетта, заискивающе улыбаясь.

Это стало последней каплей, переполнившей ее чашу терпения. Марина чуть не заскрежетала зубами.

– Займись клиентами, – бросила она, проходя мимо ожидающей ответа Виолетты. Марина спешила уйти, чтобы не наговорить лишнего в присутствии посторонних людей, которые потом разнесли бы слухи об этом по всему городу. Эмоциональная вспышка могла дорого обойтись ее репутации, которую Марина создавала годами и очень ею дорожила. Для всех окружающих Марина Тукова была доброй и милой женщиной, лишь немного уступающей в добродетели матери Терезе. Сотрудники ее театра в счет не шли. Им бы все равно никто не поверил, вздумай они утверждать обратное. Подчиненные всегда плохо отзываются о своих начальниках, когда их увольняют. А те, кто работал и получал солидную зарплату, предпочитали держать язык за зубами. Болтать им было себе дороже.

Но, еще не дойдя до своей машины, Марина позвонила начальнику отдела кадров.

– Уволить, – коротко бросила она в трубку и отключилась, ничего не объясняя. Все знали, что когда Марина Тукова в гневе, ей не следует задавать лишних вопросов. Она настолько привыкла к этому, что уже и не ждала их.

Садясь в джип, Марина подумала, что день начинается с неприятностей. А если так пойдет и дальше, то к вечеру она вымотается и морально, и физически настолько, что и в самом деле станет похожа на старуху, или будет чувствовать себя старухой, что, в сущности, одно и то же. Она была категорически не согласна с английской пословицей, утверждавшей, что женщине столько лет, на сколько она выглядит. Марина считала, что женщине столько лет, на сколько она себя ощущает. Кому-то разница между этими банальными истинами могла показаться несущественной, но для Марины она была принципиальной.

А еще Марина придерживалась мнения Марка Твена, что добродетель намного раньше превращает женщин в старух. Но пока был жив муж, она предпочитала это скрывать, взамен охотно цитируя Флобера: «Женщина молода до тех пор, пока ее любят». Обычно муж отвечал ей на это цитатой из Свифта: «Все люди хотят жить долго, но никто не хочет быть старым». А она отшучивалась, ссылаясь на авторитет Оскара Уйальда, что нельзя доверять женщине, которая не скрывает свой возраст. И все это было смешно и не страшно, потому что они любили друг друга и не думали, что однажды, когда еще будет очень далеко до старости, смерть может разлучить их…

Марина резко встряхнула головой, словно прогоняя эти неожиданно нахлынувшие мысли. Она боялась расплакаться.

– Только этого мне не хватало, – пробормотала она. – Да пропади она пропадом, эта Виолетта с ее толстым задом…

Девушка была не виновата, и Марина это слишком хорошо знала. Истинной причиной ее плохого настроения было приглашение Клуба одиноких вдов на этот вечер, от которого она не могла бы отказаться, даже превратившись по мановению волшебной палочки в настоящую старуху. Но, обвинив Виолетту, она почувствовала себя несколько лучше.

Неожиданно Марине пришла в голову идея, которая была способна изменить ход событий и на первый взгляд показалась ей удачной.

– А вдруг получится? – спросила Марина себя. – Говорят же, что клин клином вышибают.

И, поддавшись, как истинная дочь Евы, соблазну незримого змия, она направила свой джип туда, куда зарекалась ездить, полагая, что к добру это не приведет. Это была мастерская художника, которого звали Сергей Колокольцев.

Их отношения были непростыми. Несмотря на разницу в возрасте, он просил называть себя Сережей и обижался, что она так и не смогла этому научиться. Сергей Колокольцев был намного старше ее и получил звание заслуженного художника еще в те годы, когда Марина только делала первые шаги по сцене. Однако это не помешало старому художнику влюбиться в нее, как юнцу. Понимая, насколько он смешон со своей запоздалой любовью, он пытался скрывать свои чувства даже от нее, не говоря уже обо всех остальных. Но она знала это, и он знал, что она знает. Однако, несмотря ни на что, они продолжали играть свои роли, не желая решительного объяснения, после которого им пришлось бы или расстаться, или сблизиться окончательно. Ей, во всяком случае, не хотелось ни того, ни другого. И она тоже молчала.

А все началось с того, что Марина решила заказать свой портрет в образе танцовщицы фламенко, чтобы повесить его копии во всех филиалах театра. Как-то муж посоветовал ей это, и идея Марине неожиданно понравилась. Она выбрала лучшего в городе художника. Его возраст и репутация не предвещали никаких сюрпризов. Однако жизнь полна неожиданностей, и Марине пришлось в этом в очередной раз убедиться. Во всем она винила только себя, и много раз давала себе обещание прекратить визиты в мастерскую художника. Но после смерти мужа в ее душе было слишком пусто и холодно, и даже слабый отблеск пусть даже чужого чувства приносил облегчение от опустошающего одиночества. Ее тяготило понимание, что она играет роль Кармен, заранее зная трагический конец этой истории. Но, в сущности, что такое жизнь, если не драма с заранее известным финалом?

Утешая себя этим софизмом, Марина продолжала изредка встречаться с художником в его мастерской под предлогом того, что он должен закончить ее портрет. Это длилось уже несколько лет. Оба они полагали, что все должно разрешиться само собой, как в известной притче о Ходже Насреддине, который взялся обучить осла падишаха говорить. Но молчали об этом, благоразумно находя другие темы для разговора.

Глава 3

Мастерская художника располагалась в мансарде девятиэтажного дома. Это было большое, напоминающее склад, помещение, заставленное по углам картинами разного размера без рам. Все они были написаны уже давно, и холсты, повернутые лицевой стороной к стене, покрывал густой слой пыли. На стенах висели те картины, которые Сергей Колокольцев считал наиболее достойными. В основном это были портреты знаменитых людей, когда-то известных всем, но ныне забытых, чьи имена и заслуги остались в памяти только самого художника.

Один из узких простенков занимали эскизы и наброски с картины, на которой была изображена Марина Тукова, танцующая фламенко. Сам холст был установлен на мольберте, который стоял под единственным в мастерской узким, словно бойница, окном, находящимся под самым потолком. Дневной свет, падавший из окна на картину, освещал яркие краски платья танцовщицы, которая замерла в горделивой позе, чуть выставив одну ногу вперед, так, что был виден черный башмачок, и высоко подняв руку с раскрытым веером. Гибкая фигура, светло-фиолетовое, усыпанное крупным белым горошком платье, ярко-красный веер и прочие аксессуары были прописаны тщательно и с мельчайшими подробностями, как и фон всей картины. А вот лицо танцовщицы в ореоле заколотых большим черепаховым гребнем волос было смазано, оно словно проступало из туманной дымки, не давая возможности разглядеть его черты и позволяя только догадываться о том, кто изображен на холсте.

Войдя в мастерскую, Марина долго стояла у картины, придирчиво рассматривая ее. Наконец повернулась к художнику, безмолвной тенью замершему за ее спиной и, казалось, боявшемуся даже вздохнуть, чтобы не привлечь к себе внимания. Это был высокий, благообразного вида мужчина, на вид лет шестидесяти, но в действительности намного старше, щеки и подбородок которого обрамляла аккуратно подстриженная рыжеватая бородка, казавшаяся позолоченной, когда ее освещал тусклый свет из окна. Он мало походил на художника в общепринятом представлении – ни широкой блузы, ни растрепанных волос, ни перепачканных краской рук. И только глаза, зоркие, цепкие, словно постоянно что-то ищущие, оценивающие и запоминающие, выдавали в нем творческую натуру. Под его взглядом Марина часто чувствовала себя неловко, словно тот проникал под ее одежду. Но иногда ей это даже нравилось. Она не стыдилась своего тела и могла бы, как легендарная Мата Хари, без смущения станцевать обнаженной на сцене перед переполненным зрительным залом, а вынуди к тому обстоятельства, то даже на городской площади. Однако обнажаться только для одного зрителя, да еще и в захламленной пыльной мастерской художника, она не собиралась. Это оскорбило бы ее чувство собственного достоинства. Она была танцовщицей, а не гетерой. Лавры Таис Афинской ее не прельщали.

– Перестаньте раздевать меня взглядом, Сергей Павлович, – насмешливо, по своему обыкновению, сказала она. Этот тон в общении был принят у них уже давно, он позволял им быть откровенными под маской иронии. – Это, в конце концов, даже неприлично.

– Тогда разденься сама, Марина, – предложил художник, показывая улыбкой, что он тоже шутит. – Но не для меня, а ради искусства. Я с великой радостью написал бы тебя обнаженной. Эта картина, я уверен, прославила бы нас обоих.

– Сдается мне, что вас не оставляет в покое слава Франсиско Гойи, – усмехнулась она. – Вам мало написать «Маху одетую», вы хотите изобразить и «Маху раздетую». Признайтесь, вы просто завидуете великому испанцу?

– Еще бы, – кивнул Сергей Колокольцев. – Особенно его успеху у женщин. Те не отказывали ему в такой малости, как позировать обнаженными. Они ценили в нем не только художника, но и мужчину.

– Я бы поменяла определения местами, – съязвила Марина. – Не только мужчину, но и художника. Так будет вернее.

Но шутка, учитывая возраст художника, вышла слишком грубой и обидной, она и сама это почувствовала. Поэтому Марина сгладила ее улыбкой, которая давала понять, что в своем собеседнике она ценит и то, и другое. Ей не надо было говорить об этом, она знала, что Сергей – так она называла его только мысленно, вслух неизменно обращаясь по имени и отчеству, – понимает ее без слов. Они были, что называется, родственные души, разделенные только разницей лет и прошлым. Но именно это последнее обстоятельство и смущало ее. Разницы лет она не замечала и не считала это серьезной преградой в их отношениях.

Сергей Колокольцев улыбнулся в ответ, давая понять, что не обиделся. После этого Марина решила избрать более безопасную тему для разговора, которая, к тому же, интересовала ее намного больше.

– Вы мне лучше скажите, Сергей Павлович…, – начала она.

Но художник перебил ее.

– Сережа, – произнес он почти жалобно. – Называй меня так. Ведь я же просил тебя! Иначе я чувствую себя глубоким старцем, соблазняющим юную деву.

– Не пытайтесь улизнуть от ответа, – покачала головой Марина, избегая называть его по имени. Этот барьер в их взаимоотношениях ей также никак не удавалось преодолеть. – Вы прекрасно понимаете, о чем я хочу вас спросить. Это уже просто даже возмутительно, как вы ловко изворачиваетесь каждый раз. Но сегодня я настроена серьезно и намерена добиться от вас правды.

– Клянусь говорить правду, только правду и ничего, кроме правды, – сказал Сергей Колокольцев, приложив руку к сердцу, словно произнося клятву в суде.

– Тогда клянитесь на библии, как положено, – потребовала Марина. – А вообще-то, как утверждал древнегреческий поэт Хилон, это только о мёртвых говорят либо хорошо, либо ничего, кроме правды. Сдается мне, вы к этому и ведете.

– Я тебя не понимаю, Марина, – огорченно вздохнул Сергей Колокольцев. – Ты слишком умна для бедного старого художника. Я просто поражаюсь твоим поистине энциклопедическим знаниям!

«Да, о смерти я знаю очень много», – подумала Марина. Было время, когда она буквально взахлеб читала обо всем, что связано со смертью. Тогда она хотела умереть, и ей было интересно, что ждет ее в загробном мире, если тот существует. А главное, встретится ли она там со своим мужем, и узнают ли они друг друга. Сведения на этот счет были самые противоречивые. А владыка Филарет, к которому она обратилась за разъяснениями, посоветовал ей внимательнее читать Священное писание, в котором есть свидетельства о жизни после смерти. Марина так и сделала, перечитала евангелие, и уяснила, что душа человека бессмертна и она, в отличие от тела, существует вечно. Однако это не был ответ на мучившие ее вопросы. После этого она охладела к этой теме. Мысли о самоубийстве со временем тоже перестали ее посещать.

Сергей Колокольцев неверно истолковал ее молчание.

– Пожалей меня, не заставляй заниматься поисками библии и задай, наконец, тот вопрос, который тебя мучает, – сказал он. – Ведь я так понимаю, что только ради этого ты сегодня и пришла ко мне? И едва ли надолго. Ты уже очень давно не посещала мою скромную обитель.

– Нет, почему же, – сжалилась над ним Марина, видя невысказанную мольбу в глазах собеседника. – У меня есть время.

– Так в чем же дело? – обрадовался художник. – Тогда иди в свой закуток и переодевайся! А все вопросы и ответы будут потом. Поверь, все неважно перед искусством. Суета сует, все суета.

– Искусство вечно, люди нет, – возразила Марина. Но ее возражение прозвучало неубедительно. Она и сама долгое время исповедовала ту же истину. И настолько недавно подвергла ее сомнению, что сама еще не была уверена, права ли она, отрекаясь. Требовалось время, чтобы осмыслить это.

– Вы еще не выбросили мое платье? – спросила она с улыбкой, показывающей, что сама не верит в подобное.

– У меня все по-прежнему, – ответил художник, вкладывая в свои слова потаенный смысл. – Свое платье, как и себя в моем сердце, ты найдешь там, где оставила.

Когда-то Марина, только начиная позировать для картины, принесла в мастерскую одно из своих платьев, в которых танцевала, а потом решила не забирать его каждый раз после очередного сеанса. Оно хранилось за ширмой в дальнем углу мастерской. Здесь же были и туфли, веер, гребень и прочие атрибуты, без которых танцовщицы фламенко не выходят на сцену. Марина быстро переоделась. Она давно уже не одевалась так, и сейчас почувствовала себя сразу помолодевшей, как будто сбросила десяток лет, вернувшись в прошлое. Даже выбила дробь подкованными гвоздями каблучками. В гулкой тишине отозвалось звонкое эхо, постепенно затерявшееся под высоким сводом мастерской.

– Есть еще порох в пороховницах, – с удовольствием констатировала она. И подумала, что уже давно не танцевала на сцене, не слышала восторженных возгласов и аплодисментов, которые давали ей ощущение счастья в прошлом.

«К чему заживо хоронить себя?» – промелькнула крамольная мысль.

Внезапно она испытала искушение скинуть с себя всю одежду и, выйдя из-за ширмы голой, предстать в таком виде перед старым художником. И потребовать, чтобы он написал ее не хуже, чем Гойя – свою возлюбленную Марию Каэтана де Сильва, тринадцатую герцогиню Альба, которая, как утверждают, послужила ему натурщицей, не испугавшись кары Святой инквизиции, особенно свирепствующей в Испании…

Но это длилось всего какое-то мгновение. Темная кровь, прихлынувшая к голове и сердцу, так же и отхлынула, оставив только тягостное ощущение где-то внизу живота и легкую дрожь в руках. Марина едва не рассмеялась, представив себе выражение лица хозяина мастерской, если бы она осуществила свое безумное намерение. В его возрасте подобные сильные впечатления чреваты непредсказуемыми последствиями. Ей не следует забывать об этом, если она не хочет потерять еще одного близкого ей, пусть даже духовно, человека. А для своих экспериментов следует поискать кого-нибудь другого, если уж пришла такая охота…

Так мысленно нещадно бичуя себя, Марина вышла из-за ширмы и прошла к небольшому возвышению в центре мастерской, которое было изготовлено специально для нее. Мольберт с незавершенной картиной стоял напротив, в некотором отдалении. За ним расположился старый художник, казалось, не обращавший на нее никакого внимания и занятый только своими красками и кистями. Сергей Колокольцев никогда не начинал писать ее сразу. Сначала он входил в состояние, которое называл творческим трансом, и только потом приступал к работе. Марина знала это и терпеливо ждала, когда он скажет ей, что готов. Пока же она пыталась принять ту же позу, в которой безликая танцовщица фламенко была изображена на картине. Ей иногда казалось, что поза слишком вычурна и претенциозна, и она предлагала другие варианты, но каждый раз художник так яростно протестовал, что она покорялась его видению. Марина понимала, в чем причина этого разногласия: старый художник смотрел на нее влюбленными глазами, а она сама на себя – критически. Он был сторонником застывших форм, она – апологетом импровизации, без чего не может существовать танец фламенко. Если бы ей дали волю, то каждый раз, позируя, она принимала бы другую позу, иначе держала бы руки, меняла наклон и поворот головы. Но это было невозможно, и она смирилась. Марина давно уже поняла, что совершила ошибку, когда выбрала художника вместо фотографа. Снимки, на которых она танцует сарабанду, сардану или сегдилью, украсили бы ее студии танца и придали бы им необходимый колорит, а портрет превратит их в унылый мемориальный комплекс имени Марины Туковой. Но об этом она никогда не сказала бы старому художнику. Она подозревала, что для него это будет потрясением гораздо более сильным и фатальным, чем лицезрение ее голой.

Но Марина перепробовала уже все позы, которые только пришли ей на ум, а Сергей Колокольцев все еще не приступал к работе. В этот день вдохновение упорно не приходило к нему. Он бросал на натурщицу сердитые взгляды, словно это она была виновата в его творческом бесплодии, что-то недовольно бурчал себе под нос. Иногда подносил кисть к холсту и даже делал мазок или два, но сразу же резким движением замазывал наложенную краску. По сути, он уже работал, но Марине казалось, что она только напрасно теряет время. Наконец она решилась нарушить тяготившее ее молчание.

– Сергей Павлович, – произнесла она тоном избалованной девочки, – поговорите со мной. Мне скучно.

Художник бросил на нее гневный взгляд, который мог бы испепелить Марину, если бы обрел материальность молнии. Было видно, что он едва не разразился проклятиями, но ему удалось сдержаться.

– И о чем же? – сухо спросил он.

– Как вы все это время жили без меня? – спросила Марина. – Чем занимались?

– Читал Сапфо, – после недолгой паузы сказал он. – И думал о тебе.

– О, я понимаю, – рассмеялась Марина. – Но вы ошибаетесь, я вовсе не из этих. – Помолчав, она добавила: – А вы, оказывается, можете быть злым и мстительным. Вот уж не думала! С виду вы такой…

– Какой? – машинально спросил художник. Он почти не слушал ее, занятый своей работой.

– Мне всегда казалось, что так мог бы выглядеть Иисус Христос, если бы дожил до глубокой старости, – произнесла Марина. И едва не прикусила себе язык, сообразив, что сказала. Попыталась исправиться: – То есть не до глубокой, а до… Преклонных лет.

Но вышло только хуже, она сама понимала это.

– Ну, в общем, будь он вашего возраста, – упавшим голосом закончила она.

И снова надолго воцарилась тишина. Художник если и обиделся, то не показал вида.

– И что такого интересного вы вычитали у Сапфо? – снова первой нарушила молчание Марина. – Поведайте мне.

Сергей Колокольцев сделал еще один мазок, бросил на нее быстрый взгляд и снова перевел глаза на картину. Не поднимая головы, произнес, словно говоря сам с собой:

– Что тебя печалит и приводит в безумие?

Скажи мне! Сердце томится любовью?

Кто он, твой обидчик?

– Это вы о чем, Сергей Павлович? – настороженно спросила Марина.

– Это не я, это Сапфо, – пояснил он, мимолетно улыбнувшись. – Ты же сама просила прочесть.

– А я-то подумала…, – с облегчением рассмеялась она. – Уже все свои девичьи тайны собралась вам поведать. И чем сердце томится, и кто обидчик…

– Так что же тебя печалит, девочка? – спросил, не меняя тона, старый художник. И пояснил: – Это уже не Сапфо, а я тебя спрашиваю. Я же вижу, что-то с тобой не так. Доверься мне.

Подумав, Марина кивнула.

– Доверюсь, но с одним условием. Вы честно и без утайки ответите на один мой вопрос. По рукам?

– По рукам, – согласился Сергей Колокольцев. Он отложил кисть и теперь уже не сводил взгляда с нее, словно пытаясь прочесть ее потаенные мысли. – Спрашивай.

И она спросила, чувствуя себя так, словно прыгает в ледяную прорубь:

– Почему вы не можете закончить картину? Вы боитесь, что после этого я уже никогда к вам не приду?

Художник ответил не сразу.

– И этого тоже, – сказал он наконец. – Но не �