Металлический Ген бесплатное чтение
![](/img/b/124555.jpg)
Anne Dar
Металлический Ген
Глава 1.
Я затаилась за широкостволой осиной. Внизу, в ложбине, засыпанной прошлогодней листвой, мертвенно-коричневый цвет которой теперь тонким резным узором покрывает мороз, пасётся годовалая лань. Она роет копытом у трухлявого пня, в надежде найти первую зелень, но до полноценной весны ещё далеко, поэтому ей приходится довольствоваться старыми кореньями.
Здесь только мы: я, лань, вырывающийся из наших лёгких рваными лоскутами пар и скрипучий шаг старого в этом году мороза, заполняющий собой предрассветную лесную тишину, прозрачную и едва уловимую, как сама жизнь.
Я прицеливаюсь в последний раз, чувствую замерзшим пальцем холод изогнутого курка, чувствую пульс… До весны ещё далеко. До неё необходимо дожить. Я доживу. А эта лань нет.
***
Дождь смыл почти весь снег. В Кантоне его совсем не осталось, но в лесу то тут, то там ещё виднеются белоснежные островки, покрытые толстой ледяной коркой. Эта корка неприятно хрустит под ногами, поэтому я стараюсь обходить стороной снежные проплешины. И всё же в мартовском лесу, мороз в котором будет царствовать ещё несколько недель, постепенно сокращая свои владения до ночных и сумеречных часов, сложно скрывать своё присутствие – каждый неосторожный шаг разлетается по округе с десятикратно преувеличенным треском. Однако сейчас я уже могла не переживать об этом. Разделанная лань за моими плечами ознаменовывала окончание охоты.
Лань попалась небольшая, но сам факт того, что она мне встретилась, говорил о том, что скоро начнётся оттепель – животные возвращаются к стенам Кантона, а это значит, что голодный период скоро закончится. Официально находиться за стенами Кантона запрещено, не то что охотиться, но ликторы этим правилом, естественно, пренебрегают. Кантон-А самый бедный из всех десяти Кантонов в Дилениуме, и ликторов сюда присылают соответствующих. Если в Кантоне-J ликтор мечтает служить, Кантон-А – это страшный сон любого военнослужащего. Можно сказать, что сюда ссылают на службу “неугодный” Дилениуму ликториат. Поэтому среди этого сброда иногда можно отыскать толковых парней, сосланных в “А” за политические или иные личностные взгляды, противоречащие режиму Дилениума, однако среди них, конечно, больше отморозков и настоящих головорезов, угнетающих и даже терроризирующих местное население. Разные случаются истории с участием этих парней. К примеру, в прошлом году один из них по-любви женился на местной девушке, чем буквально спас её и её немногочисленное семейство от голодной смерти во время очередной голодной зимы, а его кузен, известный нечеловечески высоким ростом и неестественно ровной первой сединой на висках, спустя месяц после этого радостного события до смерти забил бездомного ребёнка, попытавшегося своровать у него буханку хлеба. Хлеб остался у ликтора, а забитый до смерти несовершеннолетний вор остался лежать в центре города, пока труп не убрали по приказу его убийцы. Никто словно ничего и не заметил. Потому что в этих краях всегда прав тот, у кого в руках оружие…
Я машинально поправляю винтовку за плечами. Старая, с приделанным к ней самодельным глушителем из масляного фильтра, она уже который год спасает нас от голодной смерти. Пока оголодавшие ликторы отстреливают дичь с южной стороны Кантона, иногда рыща в поисках добычи у западных и восточных стен, мы с Эльфриком орудуем с северной стороны стены, непроходимой и действительно опасной части леса. Здесь можно найти всё: болота, ядовитые растения, ядовитых насекомых и непроходимые дебри из вьющихся кустов. Но еще здесь водится добыча. И её здесь, что очевидно, больше, чем в тех частях леса, в которых ликторы бродят десятками и шумят громкими пулемётными очередями.
Не опасно ходить по опасной части леса, если ты знаешь тайные, годами проверенные и проторенные собственными ногами тропы. Однако я всё равно начеку. Голод – страшная сила, способная отключить в человеке чувство самозащиты. На пороге весны, не менее голодной, чем её предшественница зима, какая-нибудь пара ликторов (обычно они не ходят по одному – страх всегда сильнее их) может отважиться направиться со своими шумными пулемётами чуть севернее от привычной им территории – и что тогда?
Опасное это время года. Очень опасное. Голодные звери начинают просыпаться после зимней спячки, голодные люди начинают звереть…
Я резко оборачиваюсь из-за хруста ветки, раздавшегося приблизительно в ста метрах за моей спиной. Ничего не вижу. Только предрассветная синь, с каждой минутой всё более равномерно рассасывающаяся между черными стволами деревьев. Поправляю на плече мешок с разделанной ланью, стою еще тридцать секунд и, убедившись в тишине, продолжаю движение по направлению к стене.
Лань вышла килограмм на двадцать пять, не больше. С собой я забрала около десяти кило, остальное подвесила в переделанном перед зимой мной с Эльфриком убежище, устроенном на старом дубе. Убежище получилось неплохим: подобие небольшого домика, способного вместить двух человек, только без высокого потолка и полноценных окон, через которые внутрь могли бы пробраться такие животные, как, например, рысь. Одна пыталась, за что мы сказали ей искреннее спасибо, подстрелив кошку с земли – благодаря этой встрече в январе у нас появились мука и масло: выменяли на мех. И всё равно этого уже тогда было мало. Теперь, когда за нашими спинами стало больше голодающих ртов, мы с Эльфриком напрочь забыли о том, что какую-то часть добычи можно хранить про запас – всё добытое нами расходилось в течение суток.
Одним декабрьским вечером, после суточного шатания по лесу в очередной раз вернувшись домой с одним лишь хворостом для растопки камина, мы с Эльфриком не сговариваясь одновременно произнесли слово “троллей”. К тому времени все звери в округе словно сговорясь ринулись вглубь леса, явно почуяв наступление суровой зимы, и мы начали по-настоящему голодать. Поэтому уже спустя сутки после принятия решения мы по-дешевке толкнули шестьсот двадцать метров пусть и тронутого ржавчиной, но всё еще хорошего стального троса старику, заведующему сбором металлолома и утилизированной тары. Благодаря этому обмену на протяжении двух последующих недель мы могли позволить себе отварной картофель, а позже нам попалась рысь, безнадёжно пытающаяся проникнуть в наше пустующее убежище на дереве… В общем, мы смогли пережить три месяца зимы. А как минимум одна рысь, три лисицы, три кабана, пара десятков перепелов, дюжина зайцев, приблизительно около сотни белок и одна лань её не пережили. И это без учёта вырезанного нами кустарника, который мы с Эльфриком ежедневно выносили на себе из леса целыми снопами – нашим подопечным нельзя было болеть, тем более после их тяжелой осенней простуды, побороть которую удалось отчасти благодаря своевременно найденному мной и безжалостно разорённому пчелиному дуплу. Однако троллея у нас больше нет, поэтому крупную дичь мы теперь вынуждены забирать за несколько подходов – прежде было очень удобно спускать её через лес по тросу к старому каштану, от которого до входа в наш подземный тоннель оставалось всего каких-то сто метров… За остатками лани придется вернуться сразу после поспешного завтрака, чтобы свежая кровь не успела привлечь плотоядных животных…
Я снова останавливаюсь, разворачиваюсь и оглядываюсь по сторонам. Справа, вдоль всего фиолетового неба, всё ещё мерцающего замерзшими звёздами, ярко-желтой полосой, обрамленной красными рубцами, начинает брезжить рассвет. С каждым днём он наступает на несколько минут раньше. Хорошо. Уже совсем скоро в лес вернётся тепло. А пока я пытаюсь спрятать свои замерзшие пальцы в длинных рукавах кожаной черной куртки, на размер больше необходимого моей фигуре. Куртку Эльфрик по-глупости – вернее из заботы, которую я сочла глупостью, но о чём, естественно, промолчала – выменял для меня в октябре у одного из человечных ликторов. Совершенно новая, утеплённая, всего на один размер больше необходимого, она обошлась Эльфрику в целых пять белок, двух куропаток и одного бобра. Я не могла на него злиться… Конечно не могла. И не только потому, что им этот подарок был преподнесен мне в честь его дня рождения. Еще потому, что девочкам он подарил по паре персиков, а Дельфине декоративный кулон, которому та обрадовалась гораздо больше, чем я своей куртке, хотя я изо всех сил старалась улыбаться через зубы. Пять белок, две куропатки и бобёр… Но не только из-за королевского подарка на фоне скромных подарков Дельфины и девочек, которых вообще не должно было быть, я не могла злиться на Эльфрика. В последнее время нам эмоционально сложно друг с другом…
Не дойдя до куста можжевельника, растущего на крышке, ведущей в подземный лаз, я снова осматриваюсь по сторонам, но на сей раз скорее чтобы насладиться рассветом, нежели чтобы убедиться в том, что я нахожусь здесь одна. Ранние птицы только начинают распеваться, где-то в кронах замерзших до самых сердцевин деревьев шепчет северный ветер, над головой догорают звёзды… Начало марта: всегда красивое и всегда жестокое. До “настоящей” весны рукой подать, а с учётом того, что у меня за спиной висит десять кило свежего мяса и еще около пятнадцати подвешено на дереве приблизительно в двух километрах отсюда – шансов на выживание у нас теперь точно больше пятидесяти процентов. Половину первой части добычи отдам на приготовление Дельфине, остальные килограмм пять разнесу по Кантону: у булочника выменяю пару буханок хлеба, у знакомого воровщика попытаю удачу с мылом, у бакалейного процентщика вырву беспроцентный чай и хотя бы по сто грамм дрожжей и бобов, и еще соседям нужно оставить хотя бы полкило свежатины, в конце концов у них скоро на один голодный рот станет больше. И о чем только думают люди, заводящие детей в подобном месте? Эльфрик с Дельфиной хотя бы предохраняются посредством травяного настоя, ингредиенты для которого я запасла для Дельфины на год вперед – не хватало мне еще о её растущем животе переживать.
Интересно, о чём думали мои родители, рожая меня здесь…
Я ничего не имею против Дельфины. Она действительно хороший человек. Именно та, кто нужен Эльфрику. Рассудительная, красивая, умеющая вкусно готовить из минимального набора ингредиентов, знающая и практикующая медицину, а эти её пышные волнистые волосы длиной до лопаток, в которых, благодаря настою из полыни и болотной мяты, никогда не заводятся блохи… Живи Эльфрик с этой женщиной в другом месте, более счастливом и сытом, они бы могли быть по-настоящему счастливой и неприкрыто красивой парой. Хотя они и в Кантоне неплохо смотрятся, только немного затравленно из-за этого постоянного страха перед голодом, холодом, съехавшими после долгой зимы с катушек ликторами и смертью, не важно кого: её, его, моей или девочек. Какое “другое” место я могу иметь в виду – я не знаю. Другой Кантон? Например “J”?.. Нет, по-моему, ни в одном из Кантонов человеку невозможно обрести счастье. Может быть в Кар-Харе, но я не уверена, что счастье обитает именно там.
Я не бывала ни в других Кантонах, ни в Кар-Харе, однако я почти была уверена в том, что счастье не может существовать в полноценном виде в пределах Дилениума.
Пределы… В последнее время я слишком много о них думаю. По крайней мере так недавно сказал мне Эльфрик, когда я в очередной раз заговорила с ним о том, что, по его мнению, может лежать за пределами известных нам земель. Конечно, мы оба не видели ничего кроме Кантона-А, но я имела в виду нечто более масштабное: за пределами Кантонов лежит Кар-Хар, Кар-Хар – граница Дилениума, его сердце, но что лежит за ним? Не может ведь Дилениум быть всем миром, мир в принципе не может быть настолько маленьким. “Единственные пределы, которые ты должна преодолевать – это пределы своих возможностей. Каждый день, каждый час, каждый миг…”, – уверенно начинал отчеканивать в ответ уже известные мне мысли Эльфрик, но, встречаясь со мной взглядом, вдруг осекался, как осекался последние полгода во время всех подобных этому разговоров со мной.
Прошло уже полгода. Полгода, как я вернулась в Кантон-А… За полгода ясность так и не наступила. Никто не знал, где я пропадала и что за время моего отсутствия со мной случилось. Больше остальных не знала я.
Глава 2.
Шестью месяцами ранее
Слишком яркий свет вытянул мою душу на поверхность обессиленного тела. Стоило мне только приоткрыть глаза, как он беспощадно вре́зался колкими лучами, казалось, прямо в мой взнервованный мозг. Люминесцентные лампы были особенно жестокими на фоне отражающих их белоснежных стен. Мерное пищание оксиметра, закрепленного на моём указательном пальце правой руки, отдавалось неприятной пульсацией в висках.
С силой зажмурив глаза, я дотронулась головы правой рукой и в эту же секунду из моей груди вырвался невольный стон. Ощущение, будто мою руку что-то оттягивает в сторону, заставило меня повторно разомкнуть глаза и, на сей раз, оценить обстановку более обстоятельно. Мой лоб был перебинтован, правая рука утыкана одновременно пятью иглами, поставляющими через прозрачные трубки в мои страшно раздувшиеся вены жидкость пяти разных оттенков алого цвета.
Продолжая оглядывать незнакомую мне комнату, через невероятные усилия заставляя свои веки не опускаться темным занавесом между мной и миром, я вдруг начала вспоминать о том, как после столкновения с Платиной, во время прохождения в Руднике испытания с подвешенным канатом, оказалась в медицинском крыле…
Платина!
Воспоминания нахлынули на меня ледяной волной, всего в одну секунду отрезвив моё сознание. За эту секунду перед моими глазами пронеслись невероятно яркие картины минувших кошмаров и мой пульс мгновенно участился, о чем не преминул засведетельствовать оксиметр, издав истошное пищание, которое вдруг начало еще более беспощадно въедаться в подкорку моего головного мозга. Одновременно вырвав из болящего предплечья все пять игл, венчающих угрожающие трубки, я попыталась вскочить на ноги, но тут же рухнула на прохладный пол, задев левой рукой стоящий рядом жестяной столик с разноцветными бутылочками на нём.
Мои ноги недвусмысленно отказывались со мной сотрудничать, прозрачно намекая мне на мою немощность и беззащитность, и, плюс к внезапно ослабевшим ногам, перед глазами у меня вдруг всё закружилось и покрылось пульсирующими точками с искрящимися, неровными краями.
Предпринимая попытки остановить тяжелую одышку, я заодно сорвала с пальца оксиметр, чтобы наконец оборвать назойливое, предательски учащенное пищание своего взбунтовавшегося пульса.
Кроме бледно-голубой медицинской рубашки, едва прикрывающей мои подозрительно костлявые колени, на мне больше ничего не было, отчего моему неожиданно истощенному телу сейчас было прохладно находиться на блестящем и каком-то неестественно стерильно-чистом кафельном полу.
Опираясь о койку, я постепенно заставила своё тело подняться при помощи дрожащих рук. В который раз выхватив взглядом кровоподтек на изгибе локтя, посиневшего от игл, я вдруг неожиданно резко поняла, где именно я нахожусь и что со мной происходит. Последнее, что в этот момент я смогла вспомнить – это сжимающиеся кулаки Платины, находящегося в финишной капсуле напротив меня в Ристалище. Да, точно, мы выбрались из той мясорубки… Выходит, я в Руднике… Значит… Воткнутые в мои вены иглы могут означать только одно: меня, как носителя пятой группы крови, осушают!
Ужас сковал мои ноющие мышцы, но мой ступор продлился всего лишь несколько секунд. Недолго думая, я подтянула к себе одну из трубок капельниц, лежащих на измятых простынях, и сжала в кулаке толстую иглу, прикрепленную к её концу. Ресницы почему-то стали мокрыми. Я почувствовала это, быстро заморгав из-за внезапно помутнившегося взгляда.
Поднеся иглу к сонной артерии, я сделала несколько глубоких вдохов, после чего зажмурилась и… Призвав всю силу своей предательски дрожащей руки, полоснула себя по шее.
…От резкой боли, отлетевшей куда-то вверх моего многострадального черепа, мои ноги снова подкосились. Обрушившись на пол, я инстинктивно зажала рану левой ладонью, правой продолжая держаться за сморщившуюся простынь, свисающую с койки. При падении я во второй раз задела жестяной столик, и на сей раз установленные на нем цветные пузырьки сорвались на пол. С дребезгом разбившись, они врезались в мою левую ногу мелкими осколками, но я почти не чувствовала этой боли. По руке, судорожно прижимающей рану на шее, стекал горячий кровавый ручей, на моих глазах окрашивающий надетую на меня светло-голубую, почти выбеленную рубашку в бордовый цвет.
Не прошло и пяти секунд после моего громкого падения, как дверь, расположенная в пяти шагах напротив изножья моей койки, распахнулась, и в палату буквально вбежал некто в белоснежном халате – доктор?..
– Она порезала себя! – прокричал мужчина, кудрявые волосы которого выглядели нечёсанными как минимум несколько дней. Сначала я прочла на бейдже, болтающемся на его худой шее, словно ошейник на породистом псе, имя Вёрджил Ф., и только после этого заметила, что он пришёл не один.
Вслед за доктором в палату ворвалась Скарлетт, лысина которой показательно отражала свет люминесцентных ламп. Сразу за её спиной находилось еще две фигуры, но из-за ослабевающего сознания я не смогла рассмотреть их лиц. Моя рука, резко потерявшая последние остатки сил, соскользнула с зияющей раны на шее, и доктор, рухнувший передо мной на колени, в эту же секунду больно наложил на открытую рану свою холодную ладонь.
Прежде чем окончательно провалиться в темноту, я успела увидеть, как Скарлетт падает на колени рядом с доктором. В момент, когда её вытянутое лицо нависло надо мной – неужели она была напугана? – моя голова неестественной дугой запрокинулась назад и из моего горла вырвался жуткий хрип, после чего перед моими глазами неожиданно возникло бледное лицо Золота и… Я почти была уверена в том, что сразу за ним стоял Платина, но у меня больше не осталось сил на зрение – мои глаза закатились и захлопнулись, словно остекленевшие шары, угодившие в бездонные норы. Я погрузилась в темноту.
Еще некоторое время я слышала посторонние голоса, сплетающиеся в замысловатый клубок какофонии, чувствовала чьи-то теплые пальцы на своём теле и при том, что я не была способна хотя бы приоткрыть свои словно налившиеся сталью веки, единожды мне померещилось лицо Платины, после чего я окончательно потеряла связь с внешним миром, погрузившись в невероятно глубокий, неописуемо черный и пугающе холодный колодец. Впрочем, уже скоро не осталось ни глубины, ни холода. Только темнота.
Глава 3.
Настоящее время
Огонь в камине угасает. Не позже чем через час я должна буду подкинуть в него хворост и дубовые ветки – дуб горит долго и даёт хороший жар, так что до утра мы точно не замёрзнем.
Камин старый, закопченный и такой маленький, что и камином-то его назвать язык поворачивается скорее по привычке, а не потому, что это ярко выраженная действительность. В своей жизни я видела всего два камина: наш почерневший от копоти и украшенный хотя и старой, хотя и потрескавшейся, но внушительной лепниной в здании Администрации. Пустой и раззявленный, обрамленный пожелтевшими от старости зубами рот камина стал первым, что я увидела, придя тогда в себя на неестественно чистой и подозрительно мягкой софе, обитой странным материалом бордового цвета, меняющим оттенок, если провести по нём ладонью против ворса…
Примерно через час я подброшу дров в огонь и пойду спать. Сытая и физически уставшая, почему бы мне не быть довольной?.. Еще через час после моего отхода ко сну проснется Эльфрик или Дельфина, кто-нибудь из них позаботится о том, чтобы огонь не погас окончательно, а если погаснет, кто-нибудь обязательно его возобновит, может быть этим кем-то буду я или кто-то из спящих сейчас за моей спиной.
Я сижу спиной к единственной жилой комнате нашего дома. Старая ширма отрезает от нее небольшое пространство в углу, в котором я коротаю свои ночи на пяти овечьих шкурах, раздобытых мной ещё перед началом зимы. Эльфрик с Дельфиной спят в противоположном углу на дряхлом диване, покрытом покрывалом из той же овечьей шерсти. Накрываются они прохудившемся в двух местах одеялом. Олуэн и Лия спят в центре комнаты, на полу, покрытом медвежьей шкурой – не наша добыча, Эльфрик выменял её у знакомого ликтора, взамен отдав половину разделанного кабана.
Олуэн только недавно исполнилось пятнадцать лет, Лии только пять. Девочки дружны, но часто меланхоличны. Неудивительно. В эту пору года в Кантоне радостного ребенка, не то что взрослого человека, днём с огнём не сыщешь. И всё же сегодня у нас был повод отбросить мрак если не за пределы наших жизней, тогда хотя бы за порог нашего дома: сегодня все мы были сыты, здоровы и обогреты. С начала этого года совпадение этих трех пунктов у нас негласно приравнивалось к празднику, всего же таких праздников за последние девяносто пять дней едва ли насчитается больше, чем пальцев на моих обеих руках. Зима в этом году отличилась особой суровостью.
Дельфину Эльфрик привёл в наш дом без моего согласия. В начале августа в Кантоне случился серьёзный пожар, выгорело целых два квартала, сгорел и дом Дельфины. Естественно Эльфрик, как негласный защитник этой женщины, на протяжении десяти лет сохраняющий безопасную от неё дистанцию, сразу же предоставил погорелице свою крышу, заодно взяв под своё крыло её малолетних сестру и племянницу. Не многим пострадавшим от пожара так повезло: кто-то разбрелся по нищим родственникам, кто-то ушел в рабочий или, как его называют в Кантоне, рабский дом, а кто-то остался на улице. Большая часть погорельцев лишилась своих жизней уже после первых заморозков. Дельфина же, Олуэн и Лия благополучно продолжали выживать благодаря нашему с Эльфриком покровительству. От пожара они успели спасти немногое: пару мешков барахла в виде тряпок, дюжину кур и одну козу. Кур мы доели в декабре, козу пришлось прирезать месяц назад, что было особенно жалко – молоко она давала жирное, но кормить её стало нечем, так что выбор был очевиден. Так от приданного Дельфины остались только тряпки и мелкое барахло, что-то из которого можно было назвать весьма полезным. К примеру, её жестяной чемоданчик с древними, но всё ещё функциональными медицинскими орудиями, или ржавый примус, на котором готовить оказалось удобнее, чем в камине…
Хотела бы я думать, что мы с Эльфриком разучились смотреть друг другу в глаза дольше десяти секунд (я вела подсчёт) из-за этого. Потому, что Дельфину он привёл в наш общий дом не спросив моего на то разрешения. Вот только я не была против Дельфины, её сестры и племянницы, даже несмотря на то, что кормить их всех приходилось мне напополам с Эльфриком. Я не могла, не хотела и не ощущала ни внутреннего, ни внешнего сопротивления на этот счёт. Тем более Эльфрик тогда не мог спросить моего мнения касательно расширения нашего круга, прежде не превышающего размеров в две персоны, потому что в тот момент меня здесь не было. А где я была – я не знаю. Моё незнание и является причиной того, что мы разучились смотреть друг другу в глаза. Мы оба испытывали глубинное чувство вины: Эльфрик за то, что я не могла вспомнить, я за то, что забыла. Только в моём случае вина ещё была подкреплена необоснованным беспокойством, прогрессирующим на фоне мрачной погоды, спёртого воздуха в Кантоне и беспокойных ночных кошмаров, которые я никак не могу запомнить после пробуждения…
Я вздрогнула, ощутив шевеление на козьей шкуре, на которой неподвижно сидела последние полчаса напротив камина. По-видимому, я в очередной раз слишком глубоко погрузилась в свои мысли и задумалась о том, чего не знаю или, как мне порой кажется, знаю, но знание это отчего-то забыто мной, погребено в самых недрах моей подкорки…
– Тебе стоило бы спать побольше, – опускаясь на козью шкуру рядом со мной, заметил Эльфрик. Он часто делает это – выдаёт замечания по поводу моего физического или психологического состояния. На первый взгляд кажущиеся отшлифованными, оба эти мои состояния испещрены мелкими трещинками, которые, кажется, вижу только я одна и, каким-то немыслимым образом, иногда замечает Эльфрик.
– У меня всё в порядке, – отвечаю я.
Я часто делаю это – говорю и веду себя так, словно у меня всё под контролем. На самом же деле где-то глубоко в душе, где-то в самом дальнем углу неизученного мной подсознания, заброшенного и покрывшегося непроницаемым слоем паутины, я осознаю, что это ложь. Та самая, в которую я хочу и буду верить ровно столько, сколько мне хватит на эту веру сил. Все силы потрачу, но верить не перестану.
– Держи, – Эльфрик, по обыкновению не смотря на меня, на сей раз предпочтя одаривать своим взглядом утихающий в камине огонь, протянул в мою сторону не новый кожаный чехол, по торчащей ручке из которого я с первого взгляда определила его содержимое.
– Что это? – тем не менее решила поинтересоваться я, при этом неосознанно сдвинув брови. Мне это не понравилось.
– Почти новый клинок. Я его заточил, – он положил подарок у моего бедра.
– Сколько ты за него отдал? – еще сильнее сдвинула брови я, зная, что новый оружейник сейчас дерёт втридорога.
– Пять кило лани.
– Эльфрик, пять кило! – я не вскрикиваю и не повышаю голоса, но в конце моего высказывания явственно слышен восклицательный знак. – Прежде чем делать подобные обмены, советуйся со мной.
– Долго ты сегодня утром разделывала лань кухонным обрезком?
– У меня при себе был твой клинок.
– Мы браконьеры, Теа, – он встретился со мной взглядом. Отсчёт пошёл. – Для нас главное оружие, а не временное утешение добычей, – пять-шесть-семь… – Не будет клинка – не будет добычи. Оружие твоя еда, а не те пять кило лани.
Всё, время истекло. Ровно десять секунд и голубые глаза смотрят в другую сторону. Если бы сейчас он не отвёл взгляд, я бы отвела свой. Не важно, кто из нас отводит прицел, главное, что всё мимо.
– Мы не браконьеры, – на едва уловимом выдохе бросаю свой взгляд в камин вслед за взглядом собеседника, – мы охотники. И пять кило мяса не помешали бы нам в ближайшее время, – моя строгость становится мягче.
– На ловца и зверь бежит, – с этими словами он пододвинул свой презент впритык к моему бедру. Свой старый клинок я сломала две недели назад, неудачно разделав лисицу – лезвие отломилось от рукоятки, когда моя рука сорвалась и я полоснула орудием по булыжнику. – Раз объявилась одна лань, значит скоро придут и другие.
– Орудовать придется больше, – задумчиво и с некоторой долей надежды произнесла вслух я, в очередной раз сдвинув брови и на сей раз взяв подарок в руки. Раскрыв чехол и вытащив клинок, я оценила его заточку – для Эльфрика всегда было важно, чтобы холодное оружие было заточено до предела. Да и мне тоже этот фактор всегда казался пунктом крайней важности. По-настоящему же важным я уже не знаю, что можно считать. В последнее время грань между естественным и противоестественным мне вдруг стала казаться опасно смутной.
Не выпуская клинка из правой руки, я неосознанно потерла шею левой ладонью. Странная привычка, с силой тереть сонную артерию в моменты погружения в задумчивость, закрепилась за мной с момента моего прихода в сознание.
– Когда тебя забрали, я знал, что ты не тэйсинтай, – вдруг решил оборвать минутное молчание Эльфрик. – Знал не потому, что мне рассказали, хотя уже к вечеру весь Кантон, словно взъерошенный улей, гудел о том, что именно произошло во время Церемонии Отсеивания. Я знал это потому, что ты не из тех, кто способен наложить на себя руки.
– По-твоему, я настолько слаба? – повела бровью я, лишь на пару секунд встретившись с собеседником взглядом.
– По-моему, ты слишком сильна.
Повисло молчание. Не неловкое, а скорее “мыслительное”. Я пыталась осознать смысл слов собеседника, оценить эту слепую веру в мою силу, но что-то подтачивало во мне уверенность в том, что это может быть правдой. Эта сила оставаться живой несмотря ни на что, о которой пытался сейчас толковать мой давний знакомый. Что-то здесь было не так… Кажется, я ощущала ложь. Но она исходила не от Эльфрика – он говорил искренне. Она исходила из недр меня, как горячий гейзер, с рёвом и силой пробивающийся из-под плотного пласта земли, из-под моего нутра.
– Меня когда-нибудь звали по-другому? – призакрыв глаза, слегка запрокинула голову я.
– Ты о чём? – в голосе Эльфрика слышится напряжение, и я, не опуская головы, приоткрываю глаза и бросаю на него косой взгляд. Один-два-три-четыре-пять… На сей раз не выдерживаю я.
– Не знаю, – едва уловимо выдыхаю, вновь уставившись на красные угли в камине.
Снова это чувство. Едва уловимое ощущение вины где-то глубоко под рёбрами, в области грудной клетки, заточившей в себе ноющую неясность. Я действительно не знаю, о чём порой говорю с Эльфриком или что у него спрашиваю. И мне за это, за своё и за его незнание (но больше всё-таки за своё), видимо, немного стыдно. Сама не знаю откуда берётся это чувство, с чего вдруг и почему возникает. И тем не менее я не останавливаюсь и не пытаюсь себя одёрнуть: я продолжаю выпытывать сама не знаю что и о чём у того, кто не знает ответов. Эльфрик наверняка считает, что ответами на свои вопросы владею я сама. Я тоже так считаю. Вот только шкатулка с этими знаниями потерялась. Не мной, но кем-то внутри меня…
– Я не знаю, что там с тобой произошло, Теа, – внимательно смотрит на меня Эльфрик, но я не смотрю на него, чтобы не считать секунды. – Я знаю лишь, что тебя не было два месяца и четырнадцать дней. А потом ты вернулась. Живая и невредимая.
Проходит несколько секунд молчания, и Эльфрик аккуратно добавляет:
– Иди спать. Я присмотрю за огнём.
Подождав десять секунд – привычка счёта рискует в скором времени стать частью моей личности – я встаю, подбираю с козьей шкуры подарок и ухожу за свою ширму…
Я пытаюсь заснуть, но руки отказываются меня слушаться, чего я совершенно не осознаю. Сначала я левой рукой глажу правую руку, делаю это долго и с силой, затем скольжу по животу, правую подсовываю под спину и изгибаюсь, словно в попытке нащупать на спине что-то пустое и неестественное. Спустя несколько минут я накладываю правую руку на лицо, перевожу её на лоб, тем временем левой рукой держась за шею, словно пытаюсь задержать в ней свою жизнь, зажать и по глупой случайности или неумению вдруг не выпустить, не потерять…
Я осознаю, что не контролирую свои телодвижения, в момент, когда левая рука слишком сильно увлекается – мне становится сложно дышать из-за силы давления на шею собственной ладони. В следующую секунду я резко отстраняю от себя руки, словно они шпионы, незаметно прокравшиеся в мой тыл и прорвавшие мою, казалось бы, прочную оборону.
Нет, я не схожу с ума… Просто я не знаю. Я не знаю, и это страшнее, чем… Чем всё, что я знаю.
То, что я забыла, страшнее моей реальности. Но что может быть страшнее моей реальности? Прежде мне казалось, что ничто. Теперь же я убеждена, что что-то есть. И это “что-то” навсегда останется со мной. Поэтому я пытаюсь вспомнить: лучше наверняка знать, с чем тебе придётся жить, чем не знать и всё равно продолжать с этим жить. Или я ошибаюсь. И лучше не вспоминать. Но я никак не могу прекратить пытаться… Никак не могу себя заставить, заставить свой внутренний голос, заставить свои незапоминающиеся и беспрерывные кошмары, свои блуждающие руки… Блуждающие…
Глава 4.
Шестью месяцами ранее
У меня очень сильно звенело в ушах. Очень… Сильно.
Этот мучающий мои перепонки звон вырвал меня на поверхность сознания. Как только я раскрыла глаза, звон прекратился. Он оборвался словно натянутая струна, стоило мне только широко распахнуть глаза.
Я лежала на чём-то твёрдом. Будто на доске. Надо мной нависал белый потолок с белыми лампами, распыляющими приглушенный свет. Стены были выкрашены в холодный тёмно-голубой оттенок. Голова совсем не болела. Глаза не резало и не слепило. В ушах не плескалось и больше не звенело. Во всём теле ощущалась неестественная сила.
Я захотела подняться на предплечья, но у меня не получилось. Что-то держало меня. Спустя секунду я увидела чёрные ремни – они сковывали мои руки, врезаясь в запястья, фиксировали ноги и обвивали талию. Моё тело заковали так, словно действительно боялись того, что я смогу разорвать на себе как минимум половину сдерживающих меня элементов. На самом же деле я бы не смогла справиться уже с теми ремнями, которые ограничивали движения моих рук – зачем было приковывать меня столь основательно?
И всё же, откуда во мне столько силы?.. В последний раз моего возвращения в сознание, я представляла из себя живой скелет, неспособный устоять на ногах, но способный перерезать свою сонную артерию…
Моя шея!.
Я резко дернула головой, но, естественно, мне это не помогло – только затылком больно врезалась.
Что, в конце концов, происходит?.. Где я нахожусь?.. Почему меня привязали ремнями?.. Почему на мне эта одежда?.. Кто меня переодел?.. Одежда… Она похожа на… На ту, в которую одевал меня Кастиэль в Руднике…. Нет, меня тогда одевал Платина руками Кастиэля… Сколько времени прошло?.. Месяц?.. Нет, минимум два… Месяц в Руднике и еще один в Ристалище…
Ристалище?!.. Я была в Ристалище!.. Со мной был Платина!..
Я резко приподнялась и ещё раз с силой дёрнулась, но из-за оказанной с моей стороны силы давления ремни с ещё большим противодействием отшвырнули мои конечности обратно на твёрдую кушетку и, вновь врезавшись затылком, я вдруг заметила боковым зрением – в помещении я была не одна.
Медленно повернув голову вправо, я увидела пожилую женщину в голубом костюме, сидящую на белом стуле всего в паре шагов от изголовья моей кушетки. Закинув ногу на ногу, она задумчиво касалась кончиком указательного пальца верхней губы, внимательно рассматривая меня с головы до ног. Острые скулы, выпрямленные седые волосы длинной чуть ниже подбородка, бесцветные глаза… Она не была похожа на медсестру или доктора. Она не была похожа ни на кого. Этот факт на подсознательном уровне заставил мои мышцы напрячься: кулаки сжались, челюсти плотно сомкнулись, зрачки расширились…
– Знаете ли Вы, что с Вами произошло?
“Кто Вы?” – сразу же попыталась отреагировать вопросом на вопрос я, но совершенно неожиданно не смогла этого сделать.
Ужас накрыл меня только спустя несколько секунд, когда я наконец осознала, что вместо слов из моего рта вырвалось невнятное мычание.
Забыв о том, что я скована ремнями, я интуитивно дернулась, но удерживающий механизм вновь отбросил моё тело на твёрдую поверхность. Как же неестественно я, должно быть, смотрелась со стороны: вычищенная, вымытая, с противоестественно переливающимися волнами волос, в аномально свежей одежде и…
Немая?!..
Я онемела?!..
Я больше никогда не…?
Я не успела додумать свои страшные мысли – сидящая напротив меня гостья перебила их. Или это я нахожусь у неё в гостях?.. Что это за место?.. Почему здесь так холодно?.. Как… Как в морге!..
– Теа Диес, первая в истории девушка пятикровка, – вновь заговорила отстраненным тоном женщина, и я снова обратила на неё внимание. Она продолжала рассматривать меня с задумчивым выражением лица. – Что из сказанного мной сейчас – ложь?
Что?.. Что она имеет… У меня не пятая группа крови?.. Я не пятикровка?.. Тогда почему я здесь?.. Это ошибка?.. Страшное недоразумение?.. Слишком страшное…
– Ах, да, ты ведь не можешь мне ответить. У тебя немота, – женщина коснулась кончиком указательного пальца своих тонких бледно-розовых губ и постучала по ним. – Можешь не переживать на этот счёт. Твоё тело накачали раствором пилфония. Этот препарат… Этот наркотик замедляет сенсорную реакцию и сильно влияет на речь. Именно поэтому мы с тобой не можем сейчас вести нормальный человеческий диалог. Хотя еще эти ремни, – женщина высокопарным жестом указала на сдерживающие меня механизмы, – они тоже мешают. Но можешь не переживать – я умею говорить в одни ворота. Мне не нужны ответы. Поэтому ты будешь молчать.
Что?.. Что она… Что значат её слова?.. Я буду молчать, потому что ей не нужны ответы?.. Это по её распоряжению меня накачали?.. Наркотиком?..
– Прекрати ворочаться и смотри на меня, – потребовала женщина, однако без жесткости в голосе. Она продолжала поддерживать задумчивый образ, словно разговаривала сама с собой и не обращала никакого внимания на таракана, лежащего перед ней на кушетке. В любой момент ведь может его прихлопнуть… Меня… Но не делает этого… Почему?.. Потому что?.. – Теа, сосредоточься. Понимаю, это сложно тебе даётся из-за действия пилфония, но всё же попытайся, если хочешь хоть что-то понять. Хотя это совсем не обязательно, ведь ты всё равно всё забудешь.
О чём она говорит?.. Что это…
– Меня зовут Ивэнджелин Эгертар. Знаешь, кто я такая?
Ивэнджелин… Эгертар… Все знают. Но в Кантонах понятия не имеют, как она выглядит. Правительница Дилениума. Да, точно…
– Вижу, тебе помогла сосредоточиться эта информация, значит осознаёшь, с кем имеешь честь вести этот… Монолог. – Женщина пронзила меня бесцветным взглядом. Я замерла. По венам разлилось практически осязаемое чувство… Опасности. – Пожалуй, я начну с того, на чём ты остановилась… Ты выбралась из Ристалища. Вернее, – она вдруг постучала кончиками тонких пальцев по своему ровному лбу, украшенному двумя глубокими морщинами, – тебе помогли выбраться. Наши Платина и Золото. Любимчики публики, любимчики Кар-Хара… – она вновь задумалась, но её задумчивость вновь быстро оборвалась. – Финишируя, ты сильно пострадала во время стычки с Ртутью, в процессе которой тебя недурно потрепал Черный Страх. У тебя были многочисленные ранения брюшной полости и спины, была раздроблена правая рука, ушиб головы. Множественные рваные раны, несколько трещин и пара переломов. Всех ранений и их степеней не перечислить. В медицинской капсуле тебя латали восемнадцать часов к ряду, дважды прибегая к использованию дефибриллятора. Это значит, что у тебя дважды останавливалось сердце, – оторвав руку от подбородка, женщина показала мне два пальца, вновь врезавшись своим бесцветным взглядом прямо в мои глаза. – Твоё сердце пришлось латать на ходу. Ты выжила лишь благодаря двойному переливанию крови и своевременному восстановлению мягких тканей. Когда твоей жизни больше ничего не угрожало, тебя перевели на искусственное дыхание, с которого сняли только спустя сутки. В коме ты провела семьдесят два часа, после чего очнулась, благополучно перерезала себе сонную артерию и залила своей кровью чуть ли не всё медицинское крыло. Однако ты промахнулась: сантиметром выше и миллиметром глубже, и мы бы с тобой сейчас не общались.
Я замерла. Пульс взбесился. Мышцы натянулись до предела…
– Наверняка ты родилась не в одной рубашке, девочка. Иначе как объяснить тот факт, что я общаюсь с покойницей? За прошедшие семьдесят пять дней ты должна была умереть… – собеседница снова задумалась и наигранно поджала губы. – Раз пятьдесят. Не находишь?
Я не находила. Я вообще ничего не находила… Почему я здесь?.. Что происходит?.. Чего эта особа от меня хочет?..
– Давай я начну с самого начала. С самого-самого начала… – задумчивость – порок этой серой женщины. – Всё началось с таяния ледников. Человечество недооценило силы природы, а, как известно, нельзя недооценивать своего противника…
Я сдвинула брови в попытке сосредоточиться. У меня получалось всё лучше и лучше. Недооценивать силы противника нельзя, это известно любому охотнику, но при чем здесь природа? Природа госпожа, кормилица, мать, но только не противник. Тот, кто называет её противником, ничего о ней не знает. Я – знаю.
– Земля захотела очиститься от паразитов и опустилась в глубокую ванну, – продолжала Ивэнджелин, не обращая никакого внимания на мои мысли. – На данный момент растаяло семьдесят восемь процентов Антарктиды, но ты ведь не знаешь, что есть Антарктида… – Нет, я не знала… – Это один из старых шести материков. Мы сейчас находимся на седьмом. Новом. Отколовшемся от Евразии ровно пять десятелетий тому назад. Мне тогда шел лишь пятнадцатый год, – Евразия?.. Это тоже материк?.. Что такое “материк”?.. – Но людей подвёл не изменившийся климат. Люди – существа живучие, выживут даже если самые теплые течения в океане предадут свой градус. Людей же подвело любопытство – самый страшный и самый могущественный инструмент в вопросах прогресса. И регресса. – Собеседница умолкла, вновь углубившись в собственные мысли, а я начала пытаться понять, к чему это всё, зачем нужен этот разговор, но не видела, не находила ответа. Тем временем Эгертар вновь очнулась и продолжила свой неспешный монолог, значение которого всё ещё продолжало оставаться для меня загадкой. – Сначала в тающих льдах люди находили весьма “любопытные” находки: останки реликтовых растений и животных, кладбища кораблей и менее весомые, но не лишенные своеобразного шарма ремесленные атрибуты древних народов… Но однажды наступил день, в который они совершили действительно интригующее открытие – они наткнулись на захоронение, состоявшее из десятка человеческих мумий. Экспедиция, совершившая находку, была межнациональной, в результате чего найденные мумии были доставлены в разные концы света: две были отправлены в Бразилию, три в Соединенные Штаты Америки, три в Россию и еще две в Китай. – Что за названия? Это наименования Кантонов?.. Государств вроде Дилениума?.. Она не собиралась пояснять. – Спустя две недели после полученных посылок Северная и Южная Америка, Европа, Азия и, каким-то образом, Африка были поражены странным вирусом. – Пять. Она назвала пять мест. Не шесть… – Вирусоносителями оказались останки древних людей, живших на территории Антарктиды приблизительно десятью тысячами годами ранее нашей эры. Организмы современных людей не были готовы к столь мощному штаму неизвестного вируса – их иммунитет еще никогда не сталкивался со столь сильным противником. Первая волна вируса распространялась среди населения воздушно-капельным путём, но вирус мутировал за считанные сутки и вскоре путь его передачи видоизменился. Люди начали кусать друг друга, а вскоре и есть. Если человек выживал в попытке не быть съеденным, но был укушенным, вскоре он сам начинал нападать на людей, с целью перегрызть своей жертве глотку. Признаки зараженности выявлялись достаточно просто: у зараженных отмечалась повышенная активность, повышенная температура тела, а еще зараженная кровь при соприкосновении с воздухом мгновенно покрывалась плёнкой металлического оттенка. Вакцину от этой заразы так и не нашли. Уже спустя месяц после находки, сделанной учёными в Антарктиде, Старый Мир пал. Атомные взрывы прозвучали на пяти континентах, что лишь усугубило ситуацию. Оставшейся в живых горстке людей негде было приткнуться: воздух, земля, вода – всё было отравлено. Для зараженных же, не находящихся в эпицентре взрывов, подобный расклад не представил особенных проблем. В итоге выжившие люди разбрелись по островам, оставив континенты зараженным. Со временем же пали и острова. Остались лишь мелкие деревни на окраинах мира где-то посреди мировых океанов. А еще остался Дилениум – самый крупный осколок уцелевшего человечества. Разделенный на Кантоны, сейчас он насчитывает три миллиона спасённых душ. Три миллиона – всё, что осталось от восьми миллиардов людей, живших на планете Земля пять десятилетий назад. А ведь на момент гибели Старого Мира в Дилениуме нашли спасение одиннадцать миллионов душ… У Дилениума с самого начала не хватало ресурсов на такое количество людей. И хотя территории у нас было достаточно, наши ресурсы были ограничены. На нашу землю прибыло слишком много голодных ртов, всех было не прокормить, и тем не менее они продолжали плодиться и размножаться… Тридцать лет назад моему отцу, предшествующему мне президенту Дилениума, пришлось устроить чистку среди населения Кантонов. В тот год мы уничтожили всех жителей от Кантона-А до Кантона-J, перешагнувших возрастную отметку в сорок лет. Примерно вышло около четырех миллионов голодных ртов. – Женщина сказала эти слова совершенно бесстрастно. Совершенно… По моим жилам растекся холод. – Еще спустя одно десятилетие уже мне пришлось проводить чистку среди обнищавшего населения: мой отец больше не мог мне помочь в столь сложном принятии решения, так как к тому времени его убили его же страхи. Я же с математической точностью поняла, где именно он просчитался: необходимо было зачищать не стариков, но молодое поколение. Таким образом все девушки и женщины Кантонов в возрасте от четырнадцати до тридцати лет в тот памятный год Великой Чистки были принудительно стерилизованы. На какое-то время население перестало расти, но ненадолго: вскоре начали плодиться те, кто избежал стерилизации, не попав в возрастную категорию на момент чистки. Однако теперь не было необходимости подавлять новый приплод – у нас появилась противоположная проблема: Кар-Хар поразила болезнь, вызывающая бесплодие у готовых к репродукции женщин. Не находишь это парадоксальным? Стоило мне стерилизовать женщин в Кантонах, как в течение следующего десятилетия в сердце Дилениума, в его столице, рождаемость снизилась на восемьдесят пять процентов. – Я не находила… Я ничего не находила. Эта женщина сумасшедшая. Она чудовище… – Мне пришлось пойти на компромисс: на протяжении последних двадцати лет я позволяю бесплодным парам из Кар-Хара усыновлять детей из Кантонов. Условия становления родителем в условиях бесплодия достаточно просты: ты должен быть богат, щедр и свихнувшимся на идее стать родителем. Один ребёнок стоит миллион монет, второй ребенок обойдётся заказчику вдвое дороже. Заказчик говорит, кого именно он хочет – мальчика или девочку – и ему привозят ребёнка. Если он хочет “нового” ребёнка, его ему поставляют из Кантонов “Е” или “F” – эти Кантоны играют своеобразную роль инкубаторов, переполненных роженицами, рассчитанными на обеспечение притока новой крови в Кар-Хар. Если же заказчик по какой-то причине не хочет “нового” ребёнка или недостаточно богат, чтобы иметь возможность приобрести новорожденного ребёнка, его ему поставляют из любого другого Кантона, естественно соблюдая единственное условие – ребенок не должен быть старше года, чтобы со временем он не вспомнил о своей истинной родине и не начал задавать вопросов. Система, на протяжении двух десятилетий работающая как часы, – сумасшедшая скрестила перед собой указательные пальцы. – Однако правда заключается в том, что мы вырождаемся. Мы урезали население, чтобы восполнить ресурсы Дилениума, но мы перестарались. Уже сейчас в Кар-Харе восемьдесят пять процентов молодёжи – выходцы из Кантонов. И пусть они не хотят признавать своё грязное происхождение, их мнение ничего не меняет: они – грязь. И этой грязи под ногтями Кар-Хара с каждым годом становится всё больше и больше… – женщина перевела дыхание. – Я пытаюсь это остановить. Этой болезни уже двадцать лет, а причина до сих пор не найдена. Я предвижу вымирание человечества из-за бесплодия, но я вижу выход, – наши взгляды встретились. У меня перехватило дыхание. Она свихнувшаяся, спрятавшаяся под маской здравомыслящего человека… Она… – Я знаю, где нужно искать, – многозначительно повела бровью Эгертар. – Пятьдесят лет назад, в момент поражения человечества Стальным вирусом, учёные Старого Мира, обладающие высшими медицинскими технологиями, в попытках создать вакцину создали первых Металлов – людей-мутантов, людей-воинов, людей, не являющимися людьми. Металлы не стареют, не заражаются, они в десять раз сильнее среднестатистического человека, в сто раз выносливее – всех качеств не перечислить, – она замерла, и уже спустя мгновение продолжила голосом, опустившимся на тон ниже. – Никто не знает формулы вакцины, которую учёные Старого Мира ввели подопытной Сотне. Их лаборатория стерта с лица земли, Сотня Металлов разбрелась по падшему миру, однако через какое-то время у них начали рождаться дети. Ребёнок, рожденный от союза Металла и обычного человека – носитель пятой группы крови. Пятикровка способен со временем стать Металлом, если капсула в его сердце, органе, разгоняющему кровь по организму, будет правильно вскрыта… – женщина снова замерла и снова, подумав несколько секунд, посылая свой взгляд вникуда, продолжила. – Из той Сотни Прародителей Металлов в живых осталось немного. Парадокс, – криво усмехнулась женщина, – фактически бессмертные, почти все Чистые Металлы вымерли, а мы, хрупкие людишки, обременённые смехотворно короткой жизнью и унизительной старостью, всё ещё живы… Ни одного Чистого Металла в Дилениуме нет. Зато их потомков здесь осталось предостаточно – все нынешние пятикровки в каком-то колене связаны с Прародителями… Когда Сотня прибыла в колонию Дилениума, нам казалось это невероятным, чем-то на грани чуда – девяносто два мужчины и восемь женщин отыскали остатки цивилизации спустя десятилетие после падения Старого Мира. К тому времени мы уже беспрекословно верили в то, что на других континентах жизни не осталось, как вдруг… Пришельцы добрались до нас через зараженную территорию целыми и невредимыми. Мы стали изучать их и вскоре выяснили, что новоприбывшие поселенцы практически бессмертны. А еще они оказались весьма любвеобильны, – президент поджала губы. – За три года пребывания мужчин-Металлов в разных Кантонах они оплодотворили столько женщин, что точного числа возможных их наследников подсчитать просто невозможно, тем более с учётом того, что пятикровие порой передаётся через поколение: у отца пятой группы крови может быть не выявлено, зато у его сына или внука оно будет сиять ярким светом. Мы слишком поздно взялись отслеживать возможных пятикровок – первое колено было упущено, следующие зачастую не являлись носителями, а их потомки с пятой группой крови начали повсеместно появляться в разных уголках Кантонов. Всех отследить оказалось невозможным и по причинам военного положения тех лет. Но отсеить – с лёгкостью, – она врезалась в меня взглядом. Речь шла о Церемонии Отсеивания… Зачем она мне рассказывает об этом?.. – Сотня вскоре ушла из Дилениума. Вернее, покинула его частично: между мирным населением и Металлами произошла стычка, в результате которой погибло сто тысяч наших солдат, из Металлов же, предположительно, уцелело не больше двух десятков особей. – Особей? Она их даже за людей не считает… – Прародители или Протометаллы, сверхлюди или мутанты, не важно, как они зовутся или как мы их зовём – они потерпели поражение под мощью Дилениума. Наши враги скрылись в зараженных землях, но оставили нам ценный подарок – своих потомков, носителей их ДНК. С годами пятикровки, как и нормальные люди, начали вырождаться. Они становятся всё слабее и слабее, не каждый пятикровка теперь способен обратиться в Металл даже при правильном вскрытии капсулы. Результат: один к тысячи – совсем ничтожный. Однако это не отменяет ценность носителей пятой группы крови. На её основе медики Кар-Хара пытаются вывести инъекции. Прежде у нас была цель обрести вакцину от Стального вируса, что фактически дало бы нам неограниченную власть и ресурсы: зараженные земли были бы присоединены к Дилениуму, перед нами открылись бы новые горизонты, имей мы антиген, будь мы способны отразить атаки Блуждающих и не быть зараженными от контакта с ними… Но теперь у нас есть ещё одна цель – получить лекарство от бесплодия. Относительно недавно учёные Кар-Хара смогли сделать прорыв: девять женщин смогли забеременеть от своих мужей после длительного принятия таблеток, в основе которых лежала кровь пятикровки. Еще два десятка подопытных женщин умерли из-за аллергической реакции, но это лишь естественный расход на пути к победе. Сейчас у нас почти есть всё: мы почти изобрели вакцину от бесплодия и почти открыли лекарство от Стального вируса. Мы выяснили, что десять миллиграмм пятой группы крови в сутки помогает Блуждающему оставаться в здравом уме и не срываться на каннибализм, в то время как девять или одиннадцать миллиграмм не дают никакого успеха. Кроме того, мы обнаружили, что можем создавать Суррогатов. Иными словами: превращать обычных людей в Металлы при помощи переливания человеку пятой группы крови. Однако подобную процедуру за последние три десятилетия пережило всего три экспериментальных экземпляра из двух тысяч подопытных. Сейчас эти экземпляры широко известны как Ртуть, Свинец и Франций. Для подобных опытов и было создано Ристалище: на этой территории учёные Кар-Хара работали с мутациями, создавали их и подавляли, игрались с ними и понимали саму суть происхождения… Со временем проект “Ристалище” стал неинтересным и финансово невыгодным, и мы его забросили. Теперь раз в пять лет Кар-Хар проводит на его территории Металлический Турнир – ещё один блеф во имя общего блага.
Она вдруг резко замолчала. На сей раз на целую минуту.
Чего эта женщина добивается от меня? Хочет, чтобы я поняла это всё?.. Но зачем? Зачем ей рассказывать?..
Она вновь перебила мои мечущиеся в голове, словно дикие лошади в закрытом стойле, мысли:
– Металлический Турнир – иллюзия для тех, кто богат, и для тех, кто хочет разбогатеть. Отсюда столько тэйсинтаев – добровольных самоубийц, готовых поставить на кон свою жизнь во имя призрачных и глупых мечтаний. В твоём же Кантоне даже сказку о лучшем будущем придумывать не понадобилось – люди в той земле и без лишних иллюзий спокойно отдают своих родных на заклание. Что же касается иллюзии для привилегированной прослойки населения: у жителей Кар-Хара всегда было много хлеба, но мало зрелищ. Чтобы элитарные круги от скуки не начали бунтовать, мой отец придумал своеобразную программу и назвал её Металлическим Турниром. Изначально он создавал это шоу для своего ближнего окружения, однако со временем я нашла этой идее более достойное применение. Теперь организаторы и гаранты Турнира, то есть люди, переводящие на правительственные счета крупные суммы, чтобы принять участие в судьбах очередных участников очередного Металлического Турнира, обретают серьёзную привилегию. Я обещаю им призрачное первенство в списках на вакцину от бесплодия или Стального вируса, если таковая будет изобретена нашими медиками, и обещаю записать на их банковский счёт кровь погибших в Ристалище пятикровок, как чистую валюту, которой их потомки смогут воспользоваться в смутном будущем. Эти глупцы разоряются и служат мне за такие глупости… – она резко замерла, но лишь на пару секунд. – Однако во время последнего Металлического Турнира кое-что пошло не по плану. В Ристалище появились Блуждающие и эта информация, по глупейшему упущению прессы, просочилась в массы. В течение нескольких дней весь Кар-Хар узнал, что Ристалище, тот самый рубеж, отделяющий Дилениум от зараженных земель, поражен Стальным вирусом – Блуждающие еще никогда не были к нам так близко. Паника среди населения разрослась словно пожар в жаркий летний день. Естественно я своевременно лишила голов тех, кто был причастен к утечке конфиденциальной информации, но ситуация уже была упущена, а моя власть скомпрометирована: Черные Страхи – одна из сотен ошибок-мутантов учёных Кар-Хара в мире природы, стали прислужниками нашего врага. Начались разговоры о том, что Блуждающие подбираются к пределам Дилениума верхом на Черных Страхах, которых мы им любезно предоставили. В итоге мне пришлось обрезать особенно длинные языки, после чего число сомневающихся в моей власти заметно сократилось. В любом случае у меня есть чем бить карту при любом раскладе, встанет ли против меня человек или Блуждающий. Мой козырь – Металлы. Они принадлежат мне, пока у меня есть то, что им нужно – их окружение. Иными словами: их друзья, родственники, просто близкие их металлическим сердцам люди. До сих пор мне не за что было особенно зацепить двух из имеющихся в моём рукаве Металлов, кроме как их дружбы и семьи брата их подруги Франция, но недавно на сцене появилась ты, первая в истории девушка-пятикровка, и эти двое словно с цепи сорвались. Теперь ты – моя красная кнопка, моя педаль давления, моя приманка, их самое уязвимое место, – женщина буквально вцепилась в меня своими бесцветными глазами, и я резко перевела взгляд на потолок, пытаясь восстановить сбившееся от осознания масштабов ужаса дыхание. Я наконец начала понимать, в какую западню попала, позволив Платине помогать мне. В голове сами собой всплыли слова, прозвучавшие в Ристалище:
“ – Зачем ты мне помогаешь?
– Просто мне хочется, чтобы ты выжила”.
– Теа Диес, первая в истории девушка-пятикровка, – Эгертар выпрямилась и, не поднимаясь, подкатила своё кресло впритык к изголовью кушетки, к которой я была безнадёжно прикована перед ней. – Что в этом заключении – ложь?
С этого вопроса начался её монолог, но только сейчас я поняла, какую смысловую нагрузку он несёт. Я не пятикровка. История о том, что в моих венах течёт пятая группа крови – хитроумно сплетенная ложь для двух могущественных Металлов, чья слабость до сих пор заключалась всего лишь в их дружбе, что не является достаточно мощной цепью, на которой Кар-Хар, Ивэнджелин Эгертар, мог бы удерживать этих церберов. Она сделала из меня приманку, ложную пустышку, на которую, несмотря на всю её пустоту и бесполезность, клюнули две самые крупные акулы в аквариуме. Платина и Золото побежали за тем, что на самом деле не представляет для них никакой ценности… Но зачем? На что они рассчитывали? Окажись я на самом деле пятикровкой, что им с того?..
– Ложь в твоём имени, – Эгертар нагнулась к моему лицу и заглянула мне прямо в глаза. На сей раз я особенно остро не поняла значения её слов. – Ты пятикровка, но имя тебе не Теа Диес. Твоё полное имя: Теона Диес. Теа – имя женщины, давшей тебе жизнь. Но это не столь важно, ведь сейчас тебя терзает иной вопрос: зачем ты понадобилась самым могущественным Металлам Дилениума? Почему я отберу тебя у них, как любимую игрушку у капризных детей?.. – она начала рассматривать мои скулы, словно те были заточены под её взгляд. – Знаешь, что дети делают с любимыми игрушками? – вдруг снизила тон она и продолжила еще более низким тоном. – Они отрывают им руки, – она коснулась моего замершего предплечья своей сухой рукой, – отрывают им ноги, – она посмотрела на мои ноги, – отрывают от них пуговицы и выдёргивают из них вату, но не расстаются с ними до последнего. Они никому не дают с ней играть, а когда самим надоедает – хранят любимую, хотя и изуродованную игрушку, в самом дальнем углу своего тёмного шкафа, как персональный скелет, напоминающий им о весёлом прошлом. Вот зачем нужны любимые игрушки детям, – она с силой сжала моё предплечье обеими руками, напоминающими усыхающие клешни, вцепилась в них тонкими пальцами, как паук вцепляется в вожделенную муху. Я едва сдерживала себя, чтобы не застонать от ужаса и бессилия. – Бедная, маленькая девочка, – она попыталась погладить меня по волосам, но я откинула голову в сторону. – Я расскажу тебе, что с тобой будет, стоит тебе попасть в руки одного из этих Металлов. Что они с тобой сделают, почему они будут ходить передо мной на цыпочках, лишь бы заполучить тебя в своё распоряжение, лишь бы засунуть тебя в свой тёмный шкаф. Слушай же, зачем ты нужна Платине, зачем нужна Золоту, зачем нужна могущественным Металлам, – она буквально душила мою руку своими двумя. Она хотела бы проделать то же самое с моей шеей: я видела огонь в её глазах, видела неукротимую злость и даже ненависть. Она попытается меня убить. Рано или поздно, но она предпримет эту попытку. Возможно, уже сейчас… – Всё равно ты забудешь этот разговор, а если когда-то и начнёшь вспоминать всё произошедшее с тобой после Церемонии Отсеивания, это будет последним, что ты вспомнишь: правда о том, что благородства не существует, что Платина тебе не защитник, а Золото на самом деле тебе не друг, – с этими словами она дотянулась до изгиба моего левого локтя и нажала на него с такой силой, что мне пришлось изо всех сил сжать зубы, чтобы не вскрикнуть от боли. Лишь в этот момент я заметила, что к моей левой руке прикреплен подозрительный аппарат, смутно напоминающий электронный шприц. – Сейчас у тебя случится передозировка пилфонием и твою хрупкую память как рукой сотрёт. – Сказав это, Эгертар нажала на устройство, прикрепленное к моей руке, и уже в следующую секунду я почувствовала, как мои распухшие вены наполняются пугающих холодом. Я инстинктивно дернула рукой, хотя и осознавала, что это не поможет. Сразу после этого Ивэнджелин прижала оба моих и без того прикованных локтя к твёрдой кушетке и, нагнувшись к моему лицу, начала рассматривать меня в упор:
– Хочешь узнать, зачем ты понадобилась Платине и Золоту настолько, что они прогнуться передо мной ради того, чтобы заполучить тебя? Настолько, что из-за желания обладать твоей жизнью они готовы разругаться друг с другом. Настолько, что готовы таскаться с тобой по всему Руднику, по всему Ристалищу, лишь бы ты не отбросила душу прежде, чем они смогут добраться до тебя? Это мой тебе подарок. Слушай же, в чём заключается твоя ценность. Слушай внимательно, – глядя мне в глаза, она уже не говорила – она шипела сквозь зубы, словно гадюка, чей хвост прищемлён моей неосторожной ногой. – Попытайся запомнить это, Теона. Потому что это слишком страшно, чтобы это можно было забывать… Потому что это пропасть всех страхов… И всё равно у тебя не получится запечатлеть это в памяти, всё равно ты упустишь нить… Ну что, готова узнать всё и забыть всё навсегда? Слушай же, никчёмная пятикровка, во что оценили твою жизнь могущественные Металлы!..
Она произнесла это вслух.
Громко…
Отчётливо…
Трижды.
Аппарат на моей руке запищал и нечеловеческий голос начал обратный отсчёт: 10… 9… 8… 7… 6… 5…
На пятой секунде я впала в истерику такой силы, что, кажется, услышала, как затрещали удерживающие меня ремни.
Я потеряла сознание под аккомпанемент собственного крика, смешанного с так и не успевшими сорваться с моих глаз слёз. Я не хотела забывать подобного, не могла позволить себе забыть, хотела знать, чтобы иметь возможность на самозащиту, чтобы предотвратить удар…
Но наркотик сделал своё дело. Я забыла всё спустя десять секунд после того, как всё узнала. Я даже забыла о наркотике. Ни-че-го – вот, что у меня осталось. Ничего, которое люди называют пустотой в голове и душе, дырой в сознании, провалом вникуда. Я провалилась. Обнулилась. Меня стерли. Я осталась ни с чем перед лицом громадной опасности, перед всевидящими глазами страха, неустанно смотрящими на меня из моей персональной темноты.
Глава 5.
Настоящее время
– Кажется, что-то шевелится за кустами бузины, – шепчет Эльфрик.
Стоя на одном колене, он сосредоточенно смотрит в прицел винтовки, дуло которой едва высовывается из импровизированного окошка нашего подвешенного на дереве укрытия в виде дощатого домика, замаскированного ветками с пожухлой листвой. Мы уже два часа торчим здесь, но всё безрезультатно – кабаны, следы которых накануне мы обнаружили вокруг нашего дуба, не объявляются.
Взяв свою потёртую и переделанную по личным стандартам автоматическую винтовку, выменянную в конце сентября у оружейника за целого лося, я высунула дуло в ближайшее к себе окошко и посмотрела в прицел. Спустя минуту напряженного ожидания я окончательно убедилась в том, что тревога ложная, и разочарованно вернулась обратно на успевший остыть после моего подъёма пол, чтобы продолжать следить за лесом через другое окно, выходящее на восток. Рассвет уже наступил, но из-за плотных серых облаков, не дающих солнечным лучам ни шанса на существование, он казался неестественным и даже призрачным, какими обычно бывают только осенние рассветы.
После моего возвращения на позицию Эльфрик еще несколько минут рассматривает кусты бузины, но вскоре сдаётся и тоже опускается на пол, располагается с левого бока напротив меня. Это четвёртый его перерыв на пять минут за последние два часа: он неотрывно караулит свою сторону леса ровно по полчаса, после чего даёт несколько минут своим онемевшим от напряжения рукам и ногам, чтобы те успели прийти в норму. Мне выпал жребий наблюдать за нижним окном, так что у меня проблем с затеканием конечностей не возникает. Только жутко холодно, разве что пар изо рта не идёт – в конце концов уже конец марта, настоящие холода лишь недавно остались позади, а первые тёплые ночи наступят не раньше, чем через восемь недель.
Пока ещё рано для тёплых ночей, поэтому Эльфрик расстегивает свою телогрейку, обшитую десятками внешних и внутренних карманов, и достаёт из тёмных недр своего замысловатого одеяния фляжку. Он проделывает этот обряд в конце каждого часа ожидания, не обещающего стать для нас последним: выуживает флягу – делает глоток – протягивает мне – ждёт, пока я сделаю глоток – забирает флягу – делает ещё один глоток – крепко закручивает пробку – прячет флягу в недрах внутренних карманов телогрейки.
Телогрейка у него хорошая, тёплая, сшитая Дельфиной специально под его габариты, а вот флягу он выменял у воровщика, специализирующегося на мелкокалиберных ликторах, взамен отдав парню кусок парафина и две упаковки колотого сахара. Неплохой обмен, даже с учётом того, что пробка во фляжке прокручивается, если слишком усердно ею орудовать.
Воры в Кантоне-А – отличный народ. Они не воруют у однокантоновцев, хотя, может быть только потому, что, по сути, воровать у них нечего, даже если бы этого очень сильно хотелось. Зато ликторов они обчищают ровно настолько, насколько это возможно.
Так как работы в Кантоне на всех не хватает, а людям предоставляется весьма смутное понятие выбора – батрачить за пару монет, либо загнуться от голода в кратчайшие сроки – воровать здесь умеет каждый. То есть даже я. Если не учитывать того факта, что я занимаюсь незаконной охотой за стенами Кантона, тогда за всю жизнь я всего трижды проверяла, насколько хорошо развито моё воровское мастерство: в семь лет я своровала упаковку соли из склада, отведенного под личные запасы ликторов, засунув её за пояс и спокойно прошмыгнув мимо охранника – в итоге нам с Эльфриком хватило этой соли почти до середины весны; в девять лет я украла у жены теперь уже бывшего главнокомандующего ликтора красивое карманное зеркало в кружевной оправе и в итоге смогла выторговать за него у молочника целых две бухты творога и сто грамм сыра; в одиннадцать лет я подобрала полную обойму за рассеянным ликтором, вышедшим из вшивого борделя, и, естественно, не отдала находку её похотливому хозяину, вместо этого обменяв её у оружейника на замечательный булат, который в итоге остался у Эльфрика во владении. С моим уровнем везения в подобных вещах и умением заключать выгодные сделки из меня мог бы выйти отличный вор, вот только я выбрала другую нишу – я, как недавно заметил Эльфрик и как бы сильно мне была не по душе такого рода формулировка, отличный браконьер. Самый настоящий, умудренный опытом, не видящий смысла своей жизни без деятельности на виртуозно освоенном поприще… В общем, лучший в своём деле. То есть: выживший.
– Хороший бизнес он придумал, м? – встряхнув фляжкой, перед тем как окончательно спрятать её за пазухой, приглушенно выдохнул Эльфрик. Успех в нашем деле во многом зависит от тишины, поэтому мы стараемся говорить максимально тихо или не говорить вовсе.
Бизнес придумал наш сосед. Каким-то образом, не имея чертежей и опыта, двадцатиоднолетний парень смастерил самогонный аппарат, и это чудовищное изобретение уже месяц как спасает его и его беременную жену от голодной смерти. Один самогонщик в Кантоне-А уже давно как имелся, но эта старуха в последнее время стала выставлять такие высокие расценки, что сейчас у нее без процентов могут позволить себе отовариваться только ликторы, так что клиентура к нашему соседу быстро выстроилась приличная, стоило ему только заявить о себе на этой подпольной нише рынка. Мы с Эльфриком помогали парню и его жене, которая старше меня всего на каких-то полтора года, иногда подкидывая им кусок-другой свежатины, если у нас была такая возможность – просто не хотели однажды увидеть, как этих двоих выносят на носилках в сторону общей могилы. Прежде взамен они ничего, кроме разве что спичек, не могли нам предложить, но теперь наверстали упущенное сполна – две недели назад Эльфрик зарыл в подвале десять литров отличнейшего самогона их производства. Не исключено, что с такими темпами наши соседи достаточно скоро станут даже более обеспеченными, чем мы со своим мясом и шкурами, которые этим утром не проявляли никакого желания идти в наши руки.
– Слишком сильное пойло, – в ответ замечаю я, не отводя взгляда от своего окна не потому, что надеюсь хотя бы сейчас рассмотреть сквозь пелену серости что-то стоящее, а потому, что мне так проще.
– Сорок градусов ровно, – не дыша отвечает Эльфрик. – Я сам замерял.
– Таким градусом он весь Кантон уложит…
– Для клиентов он разбавляет, на выходе получается по пятнадцать-двадцать градусов.
– Не могу вспомнить, напивалась ли я когда-нибудь? – произношу я, прежде чем успеваю вспомнить о том, что уже давно наложила негласное табу на употребление мной словосочетания “не могу вспомнить” в разговорах с Эльфриком.
– Нет, Теа, ты никогда не напивалась, – ухмыляется в ответ Эльфрик, берясь за свою винтовку. – Подобное ты бы точно не забыла…
Эльфрик замер у своего окна, а я зажмурилась из-за внезапно возникшей перед глазами тёмно-красной вспышки. Я попыталась сосредоточиться, но ничего так и не успела понять: пещера?.. я что-то пила?.. кашель?..
Эльфрик отвлёк меня:
– Я всё-таки схожу проверю, что там с кустами, – задумчиво протягивает он. – Вдруг какого барсука удастся подстрелить на ужин… Прикрой меня сверху.
– Хорошо, – поджимаю губы я.
В следующую секунду Эльфрик уже спускается вниз по кривой лестнице из прибитых к дубу дощечек, а я перемещаюсь на его место. Пока он продолжает преодолевать путь к земле, я внимательно осматриваю густые кусты бузины, еще не начавшие просыпаться после суровой зимы, и убеждаюсь в том, что там так же тихо, как и во всём лесу. И вправду, почему так тихо?.. Я оглядываюсь, чтобы задать внезапно взволновавший меня вопрос Эльфрику, но он уже спрыгнул с лестницы и отправился по намеченному курсу. Ладно. Предрассветная тишина – не повод сгущать краски и без того мрачного утра, не обещающего нам добычи.
Через прицел я без особого энтузиазма наблюдаю за спиной Эльфрика, который, как я вижу, передвигается тоже без особенного воодушевления. Знает ведь, что никакого барсука в этих кустах нет. Просто хочет размять ноги, но лучше бы он этого не делал – в любой момент ведь может появиться дичь, которую он спугнёт одним лишь своим запахом.
Я глубоко вздыхаю и поправляю винтовку, снова не замечая, как проваливаюсь в отстраненные мысли.
Последнее, что я помню наверняка и достаточно отчётливо, чтобы знать, что это правдивое воспоминание: Церемония Отсеивания. Именно с неё начинается провал в моей памяти. Помню, как стояла в общей толпе, помню, как стоящий передо мной парень совершил суицид, размозжив свой мозг по полу прямо передо мной. Помню капельки его крови, отлетевшие на мою руку… Вскоре после возвращения в Кантон я даже имя его вспомнила – Сол Вега – но… Я никак не могу вспомнить, что происходило после.
Присутствовавшие на Церемонии Отсеивания однокантонавцы распустили мощный в своей силе слух о том, что меня назвали пятикровкой и увезли в Кар-Хар с четырьмя парнями-пятикровками. Парней звали Зефир, Нереус, Софос и Фокас. Люди так говорят, но мне в это сложно верить. Возможно даже сложнее, чем им. Во-первых, девушек-носителей пятой группы крови в природе до сих пор не существовало, а во-вторых, я никого из отсеянных на этой Церемонии не помню.
Подозреваю, я могу не помнить чего-то даже более масштабного, но я даже в этом не чувствую уверенности…
До сих пор в Кантон-А, как и в другие Кантоны, насколько мне известно, не возвращался ни один из выявленных во время Церемонии Отсеивания пятикровок. Я же вернулась (точнее будет сказать: меня вернули, но кто и почему?), что очередной раз опровергает возможность того, что я могу быть одной из них.
Пятикровок-девушек не бывает. Точка. Пятикровки не возвращаются из Кар-Хара. Точка. Соответственно, я никак не могу быть носительницей пятой группы крови. Точка.
…Сначала во мне что-то застыло. Потом, когда я осознала, что мои попытки вспомнить хоть что-нибудь тщетны, что-то невидимое внутри меня надломилось, и хотя я не видела этого надлома, я уловила душой вибрацию, ультразвуковой треск. А потом я возобновила походы в лес. И мне как будто бы полегчало. Но только как будто бы… Вроде как. Всё равно как переживать из-за неправильно сросшегося перелома кости: вроде как срослось и твоей жизни больше ничего не угрожает, но неудобство тебя гложет. Только вместо кости душевное состояние. Сломалось, а потом сломанным застыло. И теперь я вроде как здорова, но по результатам лечения мне некомфортно внутри самой себя. Может быть мне было бы проще, если бы не сны, которые я никак не могу запомнить, и вспышки неизвестных мне картин, периодически и обескураживающе внезапно возникающие перед моими глазами, и исчезающие прежде, чем я успеваю понять, что именно означает то или иное размытое пятно. Если бы не это и не внешнее состояние моего тела, я бы, может быть, не так сильно переживала по поводу своей амнезии.
Сначала мне не казалось странным, что моё тело такое непривычно чистое. Очнувшись в здании Администрации и уже спустя пять минут покинув его по просьбе главнокомандующего ликтора, идя по знакомым мне переулкам, некоторые из которых оказались неожиданно обугленными и местами полностью выжженными, поднимая каблуками скрипучих от новизны ботинок пепел и пыль брусчатки, я не обращала никакого внимания на ошарашенные взгляды людей и тыканье пальцев в мою сторону. Я и вправду была не похожа на себя: чистая эластичная одежда черного цвета, свежая кожа, пышущая румянцем и откровенным здоровьем, пышные волны волос, напоминающие собой водопад из настоящего шелка. Но шло время – проходили дни и недели, и месяцы – и состояние моей внешности не менялось: тело не пачкалось даже после прямого контакта с грязью, волосы на теле не отрастали, на голове не требовали водных процедур. Если же я принимала редкую ванну, тогда вовсе становилась противоестественно чистой, разве что только не сияла звёздной пылью. Меня словно качественно обработали, перед тем как всунуть обратно в среду грязи, бактерий и блох, но зачем и кому подобное могло понадобиться?.. Более того, на моём теле невозможно было найти ни единого шрама: кожу словно отшлифовали до внушающего беспокойство состояния слоновой кости. Даже глубокий шрам на лодыжке, приобретённый мной во время охоты на оленя в четырнадцать лет, исчез, будто его никогда и не было на поверхности моей кожи. Кожа теперь была даже лучше, чем может быть у новорождённого младенца: она не поддавалась не только нападкам грязи, но и воды – капли дождя буквально отскакивали от меня в разные стороны. Когда Эльфрик впервые увидел это – это произошло во время настигшего нас посреди охоты ливня – он подумал, что я начала светиться, но на самом деле дождевые капли просто отпрыгивали от моего тела, как отпрыгивало бы живое существо от открытого огня. И хотя прошло уже больше полугода с момента этого открытия, это явление до сих пор выглядит достаточно пугающе и вызывает у меня беспокойство.
Пугающе… Чувство страха – вот что по-настоящему меня беспокоит. Откуда ему во мне взяться? Всегда сосредоточенная и как внешне, так и внутренне сильная, я прежде никогда не останавливалась посреди леса из-за щекочущего, словно микроток, ощущения в пальцах, не прерывала охоту из-за отсутствия воздуха в лёгких, не проваливалась во временном пространстве, не зная, где именно я нахожусь и когда… Всё это происходит со мной с тех пор, как я вернулась. Бóльшую часть я удачно скрываю от окружающих меня людей, но Эльфрик иногда замечает, что со мной что-то не так. Однажды и Дельфина заметила, как я “провалилась”, но правда заключается в том, что я не только не могу пояснить подобные нахлёсты своего подсознания на сознание, но и поделать с этим тоже ничего не могу. И всё же я стараюсь изо всех сил, хотя у меня и выходит откровенно паршиво.
В конце зимы, когда с добычей стало совсем плохо и мы три дня к ряду не ели ничего, кроме одной картофелины на человека в сутки, разваренной в подсоленном кипятке, заменяющем нам полноценный суп, я поделилась с Эльфриком секретом, который всё это время, как мне казалось, помогал мне держаться курса на возможность вернуть свои воспоминания, какими бы страшными они не могли оказаться, о чем я ему, естественно, ничего не сказала.
Когда я вернулась в Кантон, при мне оказалась не только чудотворная одежда в виде неподверженного загрязнениям костюму, камуфляжные способности которого я оценила гораздо позже. Еще на мне были лучшие в своём роде полусапоги, в которых невозможно было вспотеть летом или замёрзнуть зимой. Такие технологии, несомненно, доступны лишь Кар-Хару, однако в первый вечер моего возвращения домой меня заинтересовали не технологии изготовления надетых на мои ноги сапог, а их содержимое. Как только я сняла правый, из него вывалилась небольшая, плоская, круглая монета серебристого цвета без опознавательной чеканки. Спустя минуту из левого ботинка я вытрясла треугольную монету золотистого цвета тоже без опознавательной чеканки – совершенно гладкую. Я сразу поняла, что эти монеты – неслучайные атрибуты, нечто вроде символов, подобие своеобразных отмычек от вычеркнутых из моей памяти двух месяцев жизни.
Я пыталась связать количество монет с количеством забытых мной месяцев, пыталась связать их цвета, как солнце связывала с луной, пыталась пробовать их на вкус, но мне ничто не помогало. А потом наступил зимний голод. И я избавилась от одной из монет. Я не сентиментальна, потому не придавала какого-то особого значения этим монетом, однако когда встал вопрос, какой из монет мне лишиться первой, я недолго думала. Дело было не в том, что я считала, будто за золотую монету можно выручить больше, дело заключалось в том, что монета серебристого цвета почему-то оказывалась в моей руке гораздо чаще, и порой, когда я засыпала, сжимая её в кулаке, мне переставали сниться эти сумбурные кошмары…
Когда я бахнула золотую монету на стол перед стариком-дилером, одним из немногих людей, живущих в Кантоне-А относительно безбедной жизнью и вдоволь обеспечивающих свою семью свежим хлебом едва ли не ежедневно, я злилась даже не потому, что расстаюсь с тем, что, каким-то невообразимым образом, казалось моей душе ценным, а потому, что осознавала, что в случае с монетой серебристого цвета я вру сама себе и на самом деле я хочу сохранить её по другой причине. Однако что это за причина, я ни тогда, ни теперь никак не могу понять, на что до сих пор и злюсь. Но больше всего меня злит осознание того, что рано или поздно в моей жизни наступит ещё одна голодная зима, которая заставит меня добровольно расстаться с последней ценностью…
Дилер был удивлён, увидев перед собой золотую монету и подтвердив её подлинность: не каждый ликтор в Кантоне-А мог похвастаться подобным богатством. В итоге выручка за эту монету в течение целого месяца ежедневно кормила нас тремя буханками свежего хлеба и поила двумя литрами молока (не много для суточного пресыщения пятерых человек, но, как оказалось, вполне достаточно для полноценного выживания каждого), даже обеспечила Дельфине новые унты, а Лии аптекарский сироп от кашля.
Позже Эльфрик спросил, почему я сразу не рассказала ему о монете. Естественно он хотел спросить, почему я до последнего тянула, ведь мы действительно голодали, но он не мог задать свой вопрос подобным образом, тем более с учётом того, что мы оба осознавали тот факт, что я не могла ему ответить ни на какой из вариантов звучания этого вопроса. Потому что я не знала, что отвечать. Я так и не сказала ему, что монет у меня было две и что одна из них до сих пор находится в миниатюрном мешочке, который я ношу на шее, словно оберег, в силу которых я никогда не верила…
Я замерла. В кустах бузины, ста метрами на восток от расслабленно шагающего Эльфрика, начало происходить что-то неладное… Это точно не барсук… Даже многотысячное стадо барсуков не смогло бы заставить подобным образом ходить ходуном столь густые заросли.
К горлу подступил ком: неужели медведь?! В эту пору года у них крышу сносит: после зимней спячки медведи – смертоносные машины дикой природы…
Эльфрик всего в ста метрах!..
– Эльфрик, там медведь! В кустах медведь!!! – во всё горло закричала я, но к моменту моего сигнала Эльфрик уже сам успел заметить опасность. Он бросился обратно к дубу, я же не сводила прицела с трещащих по швам кустов… Один-два-три-четыре-пять… На пятой секунде я увидела, от чего бежал Эльфрик.
Это был не медведь… Это было нечто….
Нечто!..
Эльфрику было не убежать – один прыжок, и морда монстра оказалась в сантиметре от его затылка…
Слишком быстрый…
Слишком…
Страшный!.. Таких страшных не существует!.. Таких… Чёрных.
Глава 6.
Я стреляла фиксированными очередями. Прежде чем волк, размером превышающий самого большого медведя, которого мне когда-либо доводилось видеть, сбил Эльфрика с ног, я успела всадить в его голову и шею шесть пуль. Чудовище завалилось и своим весом задело Эльфрика.
На долю секунды я решила, что Эльфрик попал в устрашающе отчётливо щелкнувшие челюсти животного, но прежде чем замертво свалиться от ужаса перед произошедшим, поняла, что он всего лишь был ткнут мордой зверя в спину и потому врезался лицом в землю.
Пока Эльфрик пытался встать на четвереньки, я всадила в лежащую рядом с ним (частично на нём) тушу монстра еще три пули и, убедившись, что цель не проявляет признаков жизни, поспешно закинула винтовку на плечо, после чего стремглав бросилась вниз по лестнице.
Мы бежали навстречу друг другу. Схватив меня за плечи, Эльфрик с силой встряхнул меня и, смотря мне за спину, в сторону спасительного дуба с убежищем, прокричал:
– Наверх! Быстро!
– Нет! – попыталась не слишком громко отозваться я, но у меня не получилось сдержать высокую ноту в голосе. Следующие несколько секунд я не сдвигалась с места даже несмотря на попытки Эльфрика толкать меня в сторону дуба, и тогда он заглянул мне в глаза. В этот момент он понял, что, возможно, ему не стоит идти на поводу у поспешно принятого решения.
– Что?!.. – не прекращая сжимать мои плечи, осевшим голосом, который бывает у человека, внезапно осознавшего, что самое страшное им, возможно, еще не пройдено и оно его еще только ожидает впереди, с хрипотцой пересохшего горла выдавил он.
– Это волк? – сжав обеими руками свою винтовку, чтобы не выдавать дрожь во всём теле, процедила я. – Эльфрик, это ведь волк… Волки – социальные животные…
Прежде чем я успела договорить эти слова, прежде чем Эльфрик успел обернуться и оценить размеры туши убитого мной зверя, размеры его шкуры, за которую в Кантоне можно было бы выручить богатое пропитание на пару-тройку недель, прежде чем мой собеседник успел осознать, к чему я клоню, над нашими головами разлился вой такой силы, что, казалось, весь лес вокруг нас содрогнулся. Моя душа мгновенно оказалась в сантиметре от отделения от онемевшего тела. Мы буквально окаменели от страха: руки Эльфрика застыли на моих плечах, мои руки застыли на винтовке, наши глаза остекленели.
И вдруг я поняла, что подобное чувство дикого, животного ужаса, я в своей жизни уже испытывала.
…Ветви царапали лицо и ладони – мы на максимально возможной скорости бежали не по проторенному пути, а по тому, на котором ещё не успели установить свои капканы. Лес трещал за нашими спинами, трещал не так далеко, совсем близко… Они шли по нашему следу!
Я обернулась только один раз – когда уже проваливалась в подземный лаз вслед за Эльфриком. Я добежала до люка первой, поэтому именно я открыла его, что позволило Эльфрику нырнуть в него с разбега. За секунду до того, как закрыть крышку, поросшую раскидистым кустом можжевельника, с каждым годом делающего земляную крышу всё более тяжелой, я бросила взгляд в лес и увидела нечто… Странное, выходящее за рамки понимания…
Их было пятеро. Четверо черных и один серый. Каждый из них был размером с… Двух или даже трёх медведей… А на их спинах… Там были люди?!.. На спинах волков восседали люди?!..
Схватив меня за ногу, Эльфрик буквально затащил меня в люк вслед за собой. Земляная крышка над моей головой захлопнулась с тяжеловесным хлопком. Дальше за нас работал чистый инстинкт. И хотя я была уверена в том, что эта нечисть не заметила нас, мы с Эльфриком могли бы вспомнить принцип охоты семейства псовых, например той же лисицы: она слышит деятельность мыши под землёй не хуже, чем биение собственного сердца, благодаря чему зимой она зачастую бывает куда более сытой, чем охотящийся на неё браконьер. Но, очевидно, всепоглощающий ужас отбил у нас всяческое понимание ситуации, потому что вместо того, чтобы замереть, мы, в кромешной темноте, в буквальном смысле вслепую и наощупь начали рваться вперёд на четвереньках по знакомому нам до мельчайших впадинок подземному коридору.
Когда я услышала волчий вой у себя над головой, я уже решила, что хруст случайной ветки под моим коленом ознаменовывает хруст моего позвоночника, что волк просто подпрыгнул, как обыкновенная лисица, врезался головой в землю и вытащил меня на поверхность, чего я до сих пор не поняла лишь из-за потемнения в глазах, но я ошибалась: я всё ещё продолжала проталкиваться куда-то вперёд след вслед за Эльфриком, продолжала через рот дышать землёй, сыростью, плесенью…
Спустя примерно пять секунд после потрясшего меня воя, прямо над моей головой послышался тяжелый топот, мгновенно разлившийся глухой вибрацией по всему периметру нашего лаза.
…Если мы сейчас же не уберемся отсюда – нас определенно точно откопают, выдернут на поверхность ещё живыми и чувствующими боль…
Свет!!!..
В конце тоннеля Эльфрик наконец включил “летучую мышь” – ржавую керосиновую лампу, когда-то принадлежавшую моему отцу и последние пару лет верно стоящую в углу у выхода из тоннеля. Обезумевшим взглядом, а затем и руками Эльфрик буквально выдернул меня из темноты, заставив меня первой, на одном рывке, подняться и выпрыгнуть из лаза в подвал.
Когда земляная крышка захлопнулась под нами и мы остались сидеть в облаках пыли, в рассеивающемся тёплом свете “летучей мыши”, которой уже давно едва хватало сил освещать подвальную темноту, мы, как мне кажется, только спустя некоторое время осознали, что смогли это сделать – смогли скрыться, оставить их всего в нескольких сантиметрах за нашими спинам… Но…
Кого “их”?..
– Я видела пятерых… – тяжело дыша, шепотом начала я. – На них кто-то был… – мои глаза были широко распахнуты, глаза Эльфрика смотрели на меня непонимающе. – На спинах волков кто-то восседал… Люди. На спинах волков были… Люди…
– Я ничего не видел…
“Как?! Как ты ничего не видел?! Это было… Это было жутко! Чудовищно!.. Люди верхом на волках, размером с двух медведей минимум!!! Чем такие монстры могут питаться?! Медведями?!”, – всё это и даже больше хотела выпалить я, но мой язык вдруг словно присох к шершавому нёбу. Мне срочно нужно было выпить… Срочно… Видимо, Эльфрику тоже, потому что в следующую секунду он потянулся за фляжкой… Нет, только не это пойло. Мне нужна вода. Всего пара глотков чистой воды.
Я поднялась на ноги и уже хотела толкнуть дверь, ведущую в тёмный коридор, за которым пряталась наша прохладная гостиная, где Дельфина, Оливия и Лия ещё должны были мирно спать под теплыми одеялами из овечьей шерсти, как вдруг…
Я не успела коснуться пальцами знакомой шершавой двери, когда где-то недалеко, совсем близко и пугающе отчётливо раздался волчий вой, сложенный из многочисленного количества вариаций.
Моё сердце застыло, и я вдруг ощутила, как волосы на моей голове начинают вставать дыбом. Не оборачиваясь, я в буквальном смысле затылком прочувствовала выражение лица не на шутку испуганного Эльфрика – человека, испуга которого я еще ни разу в своей жизни не лицезрела.
Волков было не пятеро. Их было гораздо, гораздо больше…
***
Мир намного больше, чем нам представляется. Прежде я об этом не задумывалась, но последние семь месяцев своей жизни не могла выбросить эту мысль из своей многострадальной головы. И это, почему-то, пугало Эльфрика. Пугало так же, как, к моей неожиданности, испугал его произнесенный мной вопрос о том, откуда эти чудовища могли прийти.
Откуда?..
Мир намного-намного больше, чем мы его здесь, в Кантоне-А, себе представляем. Вот только осознание этого непреложного факта почему-то больше страшит, нежели воодушевляет. Всех, кроме меня. Наверное, я хочу знать, вот только, не знаю, о чём идёт речь…
Дождавшись наступления глубокой ночи мы с Эльфриком спустились в подвал и, просидев в нём не меньше десяти минут, не уловив посторонних звуков, наконец решили открыть тяжелую земляную крышку, ведущую в тоннель. Мы не могли рисковать – нам необходимо было это сделать. В полдень по Кантону громогласно, через радио-рупоры, установленные на деревянных столбах во всех частях “А”, был объявлен Режим Чрезвычайного Положения. На моей памяти подобного еще ни разу не случалось, на памяти Эльфрика было всего один-единственный раз – четырнадцать лет назад Режим Чрезвычайного Положения был объявлен из-за вспышки холеры. Та эпидемия выкосила пятьдесят процентов населения Кантона, из-за неё я осталась сиротой, мне тогда было только пять…
Бо́льшая часть погибших в то время людей скончалась от эпидемии, остальное количество, это около двадцати процентов, умерло от голода. Ассоциация у выжившего населения осталась предельно чёткая: РЧП = голодовка. Но даже к этому мы были готовы. И всё потому, что Эльфрик имел привычку перестраховываться там, где я, по неопытности или банальной глупости, могла пропустить.
На прошлой неделе в лесу появились кабаны. Мы их выслеживали достаточно долго, но в итоге смогли добыть лишь одного старого, однако крупного подранка, безнадежно отставшего от стада. Старое мясо обещало быть жёстким, да и кабан был серьёзно ранен, однако кто кроме нас об этом мог знать? В Кантоне-А, на пороге весны, всё население изголодалось по мясу. Ликторам такую тухлятину, конечно, не всунешь, но вот профессиональным ворам…
Я была против идеи связываться с ворами, но Эльфрик сделал по-своему: поняв, что я не поддерживаю его идею, он покивал головой, а уже спустя несколько часов после нашего разговора, отпустив меня в лес, сделал так, как сам считал правильным. В итоге вместо того, чтобы разделать кабана и обменять его по частям на продукты, продающиеся в лавках, он отдал тушу целиком без разделки трем братьям-ворам, живущим под стенами продовольственного склада ликторов. Я ничего ему не сказала на этот счёт, хотя по моим глазам и можно было прочесть, что я недовольна и столь неоправданно рискованным, как мне на тот момент казалось, решением, и тем, что оно было принято не только против моей воли, но и за моей спиной.
После “потери” кабана последовало двое суток затишья, во время которых я ни слова не проронила относительно этой темы, хотя с каждым часом тишины всё больше и больше утверждалась в мысли о том, что мы бездумно потеряли бесценное в эту пору года мясо. Ночью, предшествующей третьим суткам тишины, братья явились на порог нашего дома с тремя десятикилограммовыми мешками: соль, сахар и рис. Ликторы обнаружили пропажу практически сразу: начались массовые обыски населения, но до сих пор они так ничего и не нашли.
Мы всё закопали. О том, насколько это было безумно опасно, я не видела смысла говорить Эльфрику. Даже когда помогала ему закапывать в нашем лазе деревянный бесшовный ящик, в который не смог бы проникнуть ни единый микроорганизм, и в который мы, в итоге, уложили все три мешка. Теперь же ликторам явно было не до пропажи. За стенами Кантона что-то происходило, внутри Кантона был объявлен комендантский час и пока люди сидели в своих домах, словно запертые в собственных муравейниках насекомые, все ликторы стянулись на стену, на которой с устрашающей частотой звучали пулемётные очереди – ликторы от кого-то или от чего-то отстреливались.
Тот факт, что дорога в лес нам отныне и неизвестно насколько закрыта, мы даже не обсуждали – подобное было понятно без лишних слов. Как и тот факт, что наш тоннель, ведущий за стены Кантона, может крыть в себе бо́льшую опасность, чем нам хотелось бы признавать. Если те существа найдут его, если они воспользуются им – под угрозой окажемся не только мы, но весь Кантон. Опасность, о которой не подозревает никто, кроме нас. Скрытое знание, которое может стать фатальным для тысяч человеческих жизней. Лучший вариант: избавиться от тоннеля, но единственный вариант избавления от него – обвал потолка, что в данном случае недопустимо, если мы не хотим навсегда лишить себя возможности выхода за пределы Кантона и одновременно показать находящимся за стеной существам путь к нашему подвалу. Поэтому мы решили, что лучшим решением будет решение переждать. Будем сидеть как мыши под веником и дожидаться, когда волки соизволят уйти. О том, что с нами будет в случае, если они не уйдут, никто из нас не хотел ни говорить, ни даже думать. Пока что. Пока что у нас было о чём думать и о чём заботиться.
Рис, сахар и соль мы откопали первыми, достав их из земли вместе с бесшовным ящиком, на который я уже сейчас смотрела как на недурной товар, который можно спихнуть пекарю взамен на десяток буханок свежего хлеба или молочнику взамен на литров десять козьего молока.
Сразу после ящика мы принялись откапывать самогон.
В тусклом тёплом свете “летучей мыши” подземный мрак не рассеивался, а, казалось, наоборот сгущался вокруг нас. Запах сырой земли и пыль забивали нос, наши смешные лопаты с деревянными рукоятками длиной всего в тридцать сантиметров то и дело врезались своими тупыми полотнами в крупные и мелкие камни, которых здесь, казалось, было больше, чем песка, из-за чего работать тихо у нас практически не получалось. Я то и дело вглядывалась в мрак тоннеля, на кончике языка которого мы с Эльфриком копошились, словно спятившие муравьи, и прислушивалась к эху, отлетающему от наших лопат вглубь горла когда-то спасительной, ныне же пугающей темноты, однако ничего, кроме нашего собственного присутствия, не улавливала. Но тишина меня не успокаивала, а только больше нагнетала. Что-то в ней было зловещее, предзнаменующее тяжелые времена.
Мы начали работу в тоннеле сразу после полуночи. Откопав припасы и переместив их на поверхность подвала, мы аккуратно закрыли земляную крышку, ведущую в лаз, и еще минут десять ровняли поверхность, рассыпая под ногами ту кучу земли, которую переместили сюда из тоннеля. Люк в подвальном полу и прежде было не вычлинить взглядом, сейчас же от его существования и вовсе ничего не осталось: земля легла ровно, хорошо утрамбовалась и теперь представляла собой, ни больше ни меньше, естественную поверхность любого стандартного подвала. Единственное, над чем нам оставалось подумать, так это над тем, куда именно перенести откопанные припасы, потому как если ликторы начнут шарить по домам жителей, первым делом они, что совершенно очевидно, обдерут именно те подвалы, в которых, теоретически, могут храниться продовольственные запасы, и в которых, по факту, в большинстве своём нельзя найти ничего съестного, если не считать съестными объектами крыс, мышей и тараканов. Благо долго размышлять о месте хранения нам не пришлось – Дельфина подсказала нам вариант, лучше которого, пожалуй, нам было не найти.
Уже спустя полчаса мы составили всё откопанное и еще дюжину закатанных Дельфиной банок с ланью на полузакрытом шибере в камине (*Шибер – заслонка, устанавливаемая в дымовой трубе чуть выше хайла). Этот шибер намеренно был исполнен в нестандартных габаритах. Прочный, литой чугун обещал выдержать вес возложенной нами на него ответственности, но Эльфрик всё равно благоразумно решил перестраховаться и на всякий случай перемотал мешки прочной бечёвкой, после чего подвязал их к трубе, когда-то давно вмонтированной в дымоход им же как раз для подобных случаев.
Спустя неделю ликторы зачистили все подвалы в Кантоне. Под крышей нашего дома ни оружия, ни съестных припасов, доступных к изъятию, обнаружено не было. Каждому из нас был выдан жетон, по которому один раз в неделю мы могли получать у здания ликториата паёк в виде пятисот грамм пшена, ста грамм сала и ста грамм сливочного масла. Так мы остались без отопления, но сохранили свою провизию.
В Кантоне-А начался страшный голод…
Глава 7.
Первые месяцы после возвращения из “ниоткуда” обратно в Кантон я чувствовала себя дезориентированной. Поэтому я старалась как можно больше времени проводить в лесу. Когда же нужда или ответственность загоняли меня обратно в стены Кантона, я старалась двигаться – в основном занималась продовольственным обменом в центре, – чтобы только не сидеть на месте. Потому что когда я сидела на месте, я практически кожей ощущала, как время проходит мимо меня, как оно буквально обтекает мои напряженные плечи, словно я торчащая посреди речного течения коряга, над которой рано или поздно течение возьмёт верх и утащит на глубину. Октябрь-ноябрь-декабрь… Осень-зима-весна… Они все проходили, просачивались через мои пальцы, но не через меня. Я что-то постоянно упускала или, быть может, упустила уже давно и потому в дождливые осенние, и особенно холодные зимние вечера, наблюдая за дотлевающими углями в камине, чувствовала эту тягучую, словно сосновая смола, безысходность, продолжительность, а может быть даже и бесконечность, которую подтверждали, и в какой-то мере подпитывали тиканьем своих скрипучих ходунков дряхлые настенные часы в виде совы. Несколько лет назад Эльфрик променял на них сома, выловленного нами на исходе дождливой осени, и теперь они висели на стене у выхода из нашего дома, словно были хранителями границы, отделяющей Кантон-душегубку от лесополосы, олицетворяющей собой хрупкую свободу.
Мы могли бы уйти в лес навсегда. Мы с Эльфриком часто это обсуждали, но прежде нас останавливал страх перед лесными пожарами, безжалостными зимними градусами, стаями волков и медведями-шатунами. Сейчас же, из-за прибавления человеческих душ в наших рядах, мы даже не заикались о подобной возможности: Дельфина, Олуэн и Лия – отличные и удобные причины, чтобы перенести разговоры об уходе в лес из разряда возможностей в разряд мечтаний. Однако теперь, когда мы лишились такой, как нам казалось в последние несколько лет, обыденной возможности выхода в лес, я, к своему ужасу, осознала, что допустила ошибку. Нужно было уходить, когда была возможность. Одной. Сразу после того, как вернулась сюда.
Наверное, я об этом думала с самого момента своего возвращения, наверное, всерьёз размышляла о том, что для всех и для меня отдельно будет лучше, если я уйду весной, например в конце апреля. Я считала, что к этому времени достаточно потеплеет, чтобы иметь возможность спокойно ночевать в лесу, и к стенам Кантона снова вернутся животные, что значит, что у Эльфрика станет меньше проблем с охотой. Кто знает, может быть, лишившись меня, он подтянул бы в свои напарники Дельфину или Олуэн. Скорее Дельфину, конечно… А у меня бы было достаточно времени, чтобы найти подходящее место для обустройства нового места жительства. За полгода я бы точно успела соорудить себе в дальнем лесу что-то более-менее похожее на дом, нашла бы какую-нибудь пещеру в одной из скал, пики которых виднеются далеко на юге, замаскировала бы вход и подходные пути, оформила бы достойное кострище…
Лишь теперь я осознаю, что всерьёз планировала это сделать – уйти из Кантона в одиночку. Возможно, мне оставалось всего несколько недель, прежде чем я наконец осознала бы, что действительно ухожу, прежде чем ушла бы. Но всё изменилось. Мой план рухнул ещё до того, как я поняла, что он у меня действительно есть, что он реален и что это не какое-то банальное, беспочвенное мечтание. Теперь же о том, чтобы воспользоваться тоннелем, чтобы покинуть Кантон хотя бы на несколько минут, не могло быть и речи. Волчьи вопли еженощно раздирали пространство за стенами Кантона. Иногда они звучали и днём, но всё-таки больше ночью. Их было много, они были совсем близко, ликторы на стенах, казалось, сходили с ума, потому как количество слышимых нами выстрелов никак не могло соответствовать количеству попаданий в цель, а волчий вой за стенами тем временем с каждой ночью только возрастал.
Прошли месяцы, а помощь из Кар-Хара пришла только один-единственный раз, спустя неделю после объявления РЧП. Если бы не эта подачка столицы в виде состава скорого поезда, заполненного продовольствием, медикаментами и оружием, Кантон бы уже давно пал под беспощадной мощью башмака голода. Но с тех пор, как спасительный состав остановился в Кантоне-А, Кар-Хар больше не отзывался. Никакой помощи, никакой связи – ничего. Ликторы не комментировали связь со столицей, но, исходя из их общего настроения, всем было понятно, что над нами нависла опасность катастрофических масштабов. Мы остались одни, в самой настоящей западне, запазухой имея лишь неоправданную и несуразно неправдоподобную надежду на то, что Кар-Хар рано или поздно всё же вспомнит о нас – о том, что на окраинах Дилениума есть такой Кантон-А, что здесь остались люди и они умирают от голода… Вот только, что если Кар-Хара больше нет? Я ни с кем не делилась этой мыслью, потому как она казалась жуткой даже для меня, однако я никак не могла от неё отделаться. Откуда взялись эти чудовища? Почему их так много? Может быть, они напали на Кар-Хар, может быть, его уже нет, может быть и других Кантонов тоже больше нет или они, как и мы, держатся на последнем издыхании?..
До сих пор мы успешно выживали. Если бы не те припасы, сделанные Эльфриком несмотря на дичайший риск, кто-то из нас, почти наверняка, уже бы начал загибаться от голода. Но вчера последние остатки этих запасов закончились. Рис иссяк первым, с обменом сахара мы покончили ещё в конце мая, и сейчас у меня за пазухой прятался пакет с последними ста граммами соли. Обменяю их на три буханки свежего хлеба и на этом всё – дальше подамся в воровство и, если преуспею, смогу избежать порки или сразу виселицы на площади. Сейчас у ликторов в приоритете именно виселица, как эффективный вариант уменьшения количества голодных ртов, так что в настоящее время порка – это, пожалуй, мечта любого схваченного за руку вора.
Я иду по потрескавшейся пыльной брусчатке и не обращаю никакого внимания на косые взгляды, бросаемые людьми в мою сторону. После моего возвращения в Кантон люди отчего-то стали беспочвенно бояться меня и потому, по возможности, сторонились моей персоны, только если не были торговцами или ворами – с этими представителями общественной прослойки в “А” я сотрудничала на регулярных основах, выгодных для обеих сторон. Прежде, чтобы меня боялись касаться мужчины, мне приходилось носить алый браслет “зараженной”, который для меня в своё время достала Дельфина. После моего возвращения подобные игрушки мне стали без надобности. Откровенно говоря, мне даже в какой-то мере нравилось вызывать в людях благоговейный страх перед своей персоной. Может быть тем, что с момента моего возвращения в Кантон до меня ни разу не попытался докопаться ни один ликтор, может быть еще потому, что теперь со мной старались не торговаться особенно скурпулёзные воры и лавочники, из-за чего я порой могла остаться в сильном выигрыше от заключенной сделки, а может быть потому, что мне так было проще: когда тебя боятся, тебе проще выживать, чем когда к тебе тянутся доброжелательные руки, жаждущие затянуть тебя на своё личное дно. Да, в своём новом, неопределённом и странном статусе мне, пожалуй, было комфортнее, чем в прошлом, даже с учётом того, что прошлый мой статус был очень весомым. И всё же, если бы я знала, что стои́т за моей непачкающейся одеждой, кожей и волосами, может быть мне было не так тошно просыпаться по утрам.
Я остановилась у лавки хлеботорговца. Лавка представляла собой обыкновенный перекошенный дом, серый от копоти и грязи, торговля в котором производилась через небольшое открывающееся внутрь окошко, которое теперь, как и большинство окон в Кантоне, было зарешечено. Мы с Эльфриком заварили единственное окно в нашем доме ржавой решеткой ещё до того, как этим начали заниматься другие умники в Кантоне. Едва ли подобный способ защиты от мародёрства можно назвать лучшим, и всё же по ночам спать с зарешеченным окном и закрытой на пять замков дверью гораздо спокойнее, чем всю ночь посменно дежурить с винтовкой в руках.
Несколько секунд я оглядываюсь по сторонам, пытаясь понять, почему на улицах так людно, но в поведении людей не улавливаю ничего подозрительного, вроде беспокойства или лёгкой нервозности, за исключением того, что большинство из них следует по направлению к центру. Возможно, причина многолюдности – очередное публичное наказание какого-нибудь вора. Но подобные шоу не вызывают симпатии у местного населения, и потому на них обычно собирается не много народа, в основном родственники попавшегося бедняги…
Квадратное окошко передо мной отворилось и в нём появилось относительно упитанное, и уже только поэтому внушающее уважение лицо булочника, сидящего за прямоугольным торговым столом, покрытым выцветшей ситцевой скатертью, когда-то бывшей красивого небесного цвета.
– Теа, рад тебя видеть, – уверенно кивнул усыпанной сединой головой булочник.
– И я рада тебя видеть, Данк, – серьёзным тоном отвечаю я и перевожу взгляд на женщину, прошедшую впритык ко мне, явно спешащую куда-то в сторону центра.
Данку лет пятьдесят, он высокого роста и крепкого телосложения, у него тусклые голубые глаза, а когда он улыбается, он кажется самым добродушным мужчиной во всём Кантоне-А. Однако в Кантоне сейчас царствует не та обстановка, чтобы улыбаться, да и во время проведения сделок Данк никогда не снисходит до улыбок, как, впрочем, и я. О том же, что этот человек умеет улыбаться, я узнала случайно: увидела однажды, как он играет со своей пятилетней внучкой у бакалейной лавки, в которой подрабатывает его дочь. Вся его семья состояла из трёх человек: он, дочь и внучка, рождённая от ликтора, четыре года назад переведённого в другой Кантон. Говорят, что у дочери булочника и этого ликтора было что-то наподобие “настоящей” любви, однако это не помогло им сохранить связь: она осталась в “А”, он отправился вроде как в “G”, на этом романтическая история себя и исчерпала.
– Как твой сосед? Надеюсь, я ещё буду рад его видеть, – поинтересовался Данк, и я вернула свой взгляд к нему.
“Рад тебя видеть”, – слова, с недавних пор негласно означающие в нашем Кантоне: “Рад, что ты всё ещё жив”. Мы все были рады видеть друг друга, хотя настоящей радости при этом и не испытывали.
– Он просил тебе передать, что тоже будет рад тебя видеть, – с этими словами я расстегнула кофту и вытащила из-за пазухи двухсотмиллимитровый бутыль из мутного стекла.
Мы все старались не выходить из дома без острой надобности, так что делали вылазки только по особым случаям, когда, например, заканчивалась еда, или в дни, когда можно было получить у здания ликториата свой жалкий паёк. У нашего соседа-самогонщика два месяца назад родился ребёнок, девочка, и с того времени он вообще не выходит за порог своего дома из соображений безопасности: кроме него у его жены и ребёнка больше никого нет, а ликторы сейчас зверствуют и могут пристрелить посреди улицы за одну лишь неправильную походку, так что парень благоразумно избегает всяческих рисков. Поэтому вылазки для них предпринимаем мы с Эльфриком. Не совсем бесплатно, конечно.
Раз в неделю мы с Эльфриком занимаемся плановым обменом: выходим в город вдвоём или по одному. Прежде мы меняли сахар и соль на продукты, со стороны же соседей в обмен шёл самогон. Сейчас наш товар иссяк, соседский же товар всё ещё был в ходу. За один поход в город самогонщик предоставлял нам триста миллилитров своего пойла, но его мы тратили сразу же в городе, так что запасов самогона у нас на данный момент тоже не было.
– У меня сто грамм соли, – высыпала из бумажного пакета в жестяную чашу, стоящую на настольных весах, свой товар я.
– Ровно сто, – утвердительно кивнул Данк.
– Три буханки хлеба, – уверенно врезалась взглядом в булочника я.
Соль сейчас на вес золота – её нигде не достанешь. Если прежде сто грамм соли могли стоить половину буханки, сейчас, по прошествии двух месяцев и трех недель блокады Кантона, они обходились булочнику в целых три буханки. Принеси я эти сто грамм на следующей неделе, они бы могли стоить уже три с половиной или даже все четыре буханки хлеба, но до следующей недели тянуть было невозможно – мы уже сейчас начинали на стену лезть от голода, так что к следующей неделе я придумаю что-нибудь другое. Обворую ликторский склад, например, что, по нынешнему положению вещей, сделать нереально, только если не подстрелить человек пять из ночной охраны. Нет, убивать я никого не планирую, у меня другой план, который, впрочем, не сработает без поддержки Эльфрика, так что, может быть уже сегодня, мне стоит начать с ним обсуждение наших дальнейших действий.
– Ровно три, – согласно кивнул Данк и потянулся к стойке с хлебом, которая уже была практически опустошена: ликторы скупали продукцию его лавки с утра пораньше.
– Почему на улицах так много народа? – я больше не могла не замечать прогрессивно увеличивающийся поток людей, стекающийся со стороны бараков в сторону центра.
– Не знаю, – поджал губы Данк. – Может быть состав из Кар-Хара пришёл?
Сарказм в голосе собеседника заставил меня криво ухмыльнуться, но уже в следующую секунду я едва не оглохла от металлического звона в ушах. Прикрыв уши ладонями, я пригнулась и, морщась от неприятного звука, перевела взгляд на граммофон, висящий на столбе слева от меня через дорогу. Из него посыпались хрипы и шипение, и лишь спустя секунд десять раздались членоразборчивые слова, каркающие, словно принадлежали не человеку, а дряхлому ворону: “Всем жителям Кантона-А немедленно собраться на площади! Повторяем: всем жителям Кантона-А немедленно явиться на площадь!”.
Эльфрик!..
Забыв об оставленной на весах соли, я резко развернулась и уже хотела бежать вниз по улице, в сторону дома, как вдруг едва не врезалась в ликтора, подозрительно находящегося во всеоружии и в полном обмундировании.
– В центр! Все в центр!.. – он хотел толкнуть меня в плечо, но я вовремя попятилась назад, увидев, как за его спиной из домов и лавок другие ликторы выдергивают людей и толчками направляют человеческий поток в сторону центра.
Продолжая пятиться вверх по улице, несколько секунд я наблюдала за тем, как ликтор едва не разбивает окно лавки Данка, требуя от него выхода на улицу, как Данк выходит вместе со своей внучкой на руках, как отходит в сторону, позволяя ликторам беспрепятственно войти в лавку, чтобы те могли обыскать её на наличие других жильцов.
Наши с булочником взгляды встретились на одно короткое мгновение, в которое он прижал к себе внучку с ещё большей силой. Плакали мои сто грамм соли.
Резко развернувшись, я направилась к ближайшему перекрестку вверх по улице, надеясь оттуда протиснуться по узким переулкам вниз, но там всё уже было перекрыто – людей, как стадо овец, сгоняли в одно место. Это не к добру.
Около минуты я ещё думала над тем, как мне протолкнуться в нужном направлении. Я уже почти была уверена в том, что смогу подняться по стене барахольной лавки, воспользовавшись торчащими из неё балками для сушки выкрашенных тканей, чтобы после по крышам пройти хотя бы один квартал, в конце которого я бы просто спрыгнула обратно на брусчатку, как вдруг меня осенила мысль о том, что Эльфрика с девочками может не быть дома – их, скорее всего, прямо сейчас тоже гонят на площадь.
Резко развернувшись вокруг своей оси, я начала с отчаянием осматриваться по сторонам. Вокруг меня были сплошные мужчины, среди которых то тут, то там мелькали редкие, испуганные и тощие женские фигурки в оборванных лохмотьях, с не менее испуганными детьми на руках.
Вдруг какой-то мужчина за моей спиной во всё горло выкрикнул женское имя: “Эсмеральда!!!”, – именно с этого момента и началось настоящее месиво. В ответ на надрывный мужской зов в толпе поднялась раздирающая воздух какофония из голосов и все вдруг резко ринулась куда-то вперёд. В основном все выкрикивали имена: люди искали близких – они обезумели от страха перед возможностью потерять и быть потерянными. Меня тут же подхватил и понёс по направлению к центру общий поток. Какой-то годовалый ребёнок, сидящий на руках у визжащей от страха женщины, вдруг вцепился в мои волосы и едва не вырвал клочок с корнем, благо его железную хватку оборвал пронесшийся между нами мужчина в форме складского охранника. Имя Эсмеральда то и дело повторялось где-то у меня за спиной, но когда искомая женщина наконец откликнулась ищущему, это буквально укололо меня, произвело на меня больший психологический эффект, чем вся эта давка и утаскивающая меня в неизвестном направлении толпа испуганных людей. Я закричала сначала недостаточно громко, но уже спустя несколько секунд во всё горло выкрикивала имена: “Эльфрик!!! Дельфина!!! Олуэн!!! Эльфрик!!!”. Когда женщина, толкающаяся рядом со мной, вдруг выхватила откуда-то сбоку подростка, кричащего имя Кит, я и вовсе обезумела от осознания реальности возможности нахождения нужного человека в этом бурном потоке человеческих душ, но мои же эмоции вдруг совершенно неожиданно заставили меня заткнуться. Вместо того, чтобы кричать, я заставила себя сосредоточиться и постараться услышать своё имя, но слышала только женские вопли, мужскую брань и десятки неизвестных мне имён.
С каждым шагом вперёд толпа становилась всё плотнее: люди толкали друг друга в спины и наступали на пятки впереди идущих. В какой-то момент, приблизительно всего в ста метрах позади меня, внизу улицы послышались странные глухие хлопки, пугающе напоминающие пневматические выстрелы. В это же мгновение толпа окончательно слетела с катушек и бросилась бежать вперёд, вовсе наплевав на впередиидущих людей. Началась самая настоящая давка.
Чтобы не быть затоптанной, я старалась двигаться со скоростью потока. В какой-то момент боковым зрением я увидела, как молодая девушка рухнула на брусчатку, но я ничего не смогла с этим поделать – толпа уже отнесла меня в противоположную сторону. Лучшее из того, что я могла делать в сложившейся ситуации – оставаться на ногах.
Ближе к центру толпа начала замедлять шаг: бежать больше было некуда, человеческая масса приближалась к тупику. Когда у меня появилась возможность остановиться и не быть затоптанной, я уже находилась в центральной правой части площади. Толпа не позволяла рассмотреть чётко, но я всем своим существом ощущала, что впереди что-то изменилось. У крыльца здания Администрации появились какие-то высокие столбы, от впереди стоящих людей начал расползаться ропот об импровизированной и собранной из неотёсанных досок сцене, но я всё ещё могла видеть только столбы.
Из вездесущих граммофонов вновь полился стальной звон, но на сей раз менее мощный и относительно непродолжительный, так что прикрывать уши не пришлось. Однако за звоном не последовало ничего, кроме тишины, внезапно разлившейся над головами столпившегося народа, страх которого был едва ли не осязаем.
Как и остальные, я попыталась рассмотреть сцену, но, из-за голóв стоящих впереди высоких мужчин, ничего толком не могла различить, как вдруг, примерно в двадцати шагах впереди, я увидела очень знакомый затылок – я почти была уверена в том, что этот затылок принадлежит Эльфрику. Недолго думая, я двинулась вперед через толпу, без стеснения начав расталкивать локтями мешающих мне людей, явно не испытывающих восторга от моего рвения оставить их позади себя. В какой-то момент Эльфрика загородил другой высокий мужчина, и я, испугавшись того, что могу его упустить, окликнула его по имени, но он не обернулся. Мешающий обзору мужчина ушёл чуть левее, а Эльфрик остался стоять на месте. Кажется, в момент, когда я дотрагивалась его локтя, я уже осознавала, что обозналась – такой потёртой тёмно-коричневой куртки у Эльфрика не имелось. Мужчина посмотрел на меня широко распахнутыми голубыми глазами, и я сразу же извинилась, непроизвольно отведя взгляд в сторону, в новой попытке отыскать знакомый мне затылок, как вдруг рупор на близстоящем столбе вновь зашипел.
На сей раз, после непродолжительных звуковых помех, из рупора посыпались слова. Глаголил мужской голос и вскоре я заметила говорящего – главнокомандующий ликтор стоял на сцене с подобием рации в правой руке. Говоря, он буквально прижимал миниатюрное электронное устройство ко рту, видимо для того, чтобы качество звука было лучше. Я на мгновение остановилась, чтобы не пропустить ничего важного, и толпа вокруг меня тоже замерла. Только спустя несколько секунд я заметила, что главнокомандующий не один на сцене. В пяти шагах позади него по обе стороны стояли четыре человека. Сначала я вглядывалась в эти неподвижные статуи, не в силах воспринять их за реальных людей, и только спустя несколько секунд, под трещащий голос, льющийся на наши головы изо всех рупоров, расположенных по всему периметру площади, поняла, что это не люди – это Металлы: люди-мутанты, наделенные неординарными способностями, о которых я, впрочем, знала не больше, чем, допустим, о верховой езде.
– Жители Кантона-А, – начал свою речь главнокомандующий ликтор, – в связи с Чрезвычайным Положением, введённым в Кантоне-А в конце первого месяца весны и не снятого до сих пор, правительством Дилениума был утвержден план эвакуации “А”. Только что в Кантон прибыл скоростной состав с эвакуационной группой, которая вывезет нас в безопасное место…
– Платина, Франций, Золото и Радий, – послышался мужской шепот у меня за спиной. – Это точно они….
“Это точно они?” – сразу же прозвучало у меня в голове и, сдвинув брови, я остановила свой взгляд на самом крупном из Металлов – внушающем напряжение брюнете. – “Интересно”.
– Сейчас все вы должны будете выстроиться в шеренгу по два человека и проследовать в сторону перрона, – тем временем продолжал свой инструктаж главнокомандующий ликтор. – Вы должны соблюдать спокойствие и не сбивать ритм построения. Все ваши друзья и родственники будут вывезены вместе с вами, никто не будет забыт, ликторы проверят каждый дом и подвал… – устройство, в которое главнокомандующий говорил, вдруг дало сбой и зашумело. Именно в этот момент, когда ликтор отстранил от своих губ рацию и начал настраивать прибор ударами по бедру, я встретилась с ним взглядом. Это произошло совершенно случайно, я не намеревалась этого делать и даже не рассматривала никого из стоящих на сцене, просто мой взгляд случайно скользнул по его лицу и тут же соскользнул в сторону другого Металла, как вдруг я поняла, что наши взгляды на долю секунды скрестились, и потому поспешила вернуть свой взгляд обратно. В этот момент мы и встретились. Он, кажется, выхватил меня взглядом из толпы ещё до того, как я это успела заметить, но я подумала об этом позже, когда по моей спине пробежал холодок от осознания того, что он совершенно осознанно, а значит с какой-то целью, не просто сверлит меня взглядом, но буквально вцепился в меня им. Это был Платина. Наверное, это был он, потому что это мог быть и Барий, или Радий, но мне показалось, что это был именно Платина, хотя я, конечно, не была в этом уверена на все сто процентов…
Не моргая, я сделала полшага назад, интуитивно попятившись в гущу толпы, но, тем не менее, не опустив взгляда и не разорвав эту пугающую связь с Металлом, во взгляде которого с каждой секундой проявлялась всё большая заинтересованность, всё более и более отчётливо отличающаяся от банального любопытства. Что это?..
Я не смогла уйти – сразу же врезалась спиной в стоящего позади меня мужчину и, в следующую секунду, в момент, когда главнокомандующий в очередной раз поднёс издавшую помехи рацию к своим губам, уже была уверена в том, что здесь что-то не так.
– Повторяю, вы должны немедленно попарно выстроиться в шеренгу, – наблюдая за первыми рядами людей, стоящими у самой сцены и уже начавшими сбиваться в пары, одобрительно замахал свободной рукой оратор. – Без паники и толкотни! Давайте ускорим процесс. Житель Кантона-А по имени Теа Диес – просьба выйти на сцену. Повторяю: житель Кантона-А по имени Теа Диес – Вам отдельная просьба выйти на сцену.
Я окаменела. И вдруг поняла, что на меня уже смотрит не только Платина. На меня вдруг обратила внимание Франций, которую, как и других Металлов, я отличала лишь по воспоминаниям из детства, когда в Кантоне ещё водились телевизоры в полурабочем состоянии.
Пока я стояла как вкопанная с широко распахнутыми глазами и чуть приоткрытым ртом от внезапно накатившего на меня ужаса, которого я никак не могла себе объективно объяснить, кто-то в толпе вдруг узнал меня. Женщина стояла всего в паре шагов левее меня и, ткнув в мою сторону пальцем, неожиданно произнесла: “Это ведь она”. Этот посторонний жест и дал мне толчок, буквально сдвинул с места.
Наконец сумев разорвать зрительную связь с Платиной, я резко развернулась и начала протискиваться между широкими плечами двух рядом стоящих мужчин. Рупоры на столбах снова зашипели, и я была уверена в том, что сейчас из них в третий, а затем, если понадобится, и в четвёртый, и даже в пятый раз вылетит моё имя, но этого не произошло. В толпе, где-то справа от меня, в совершенно противоположной моему местоположению стороне, неожиданно раздался душераздирающий женский вопль, на секунду заставивший меня, и всех остальных, замереть. Но мы замерли лишь на пять секунд. Ровно на пять секунд оглушительной тишины – я посчитала. Этих невообразимо долгих секунд хватило всем, чтобы оценить увиденное, чтобы впасть в ужас и поддаться порыву, направленному на самоуничтожение.
С правой от меня стороны площади появился громадный серый волк, на котором – на сей раз я видела это отчётливо – сидело человекообразное существо с обезображенным лицом. Из пасти волка торчала нижняя часть человеческого туловища. Это всё, что я успела увидеть за пять секунд, и этого было более чем достаточно, чтобы начался хаос.
Сначала кто-то толкнул меня в бок, затем поднялись крики и вопли, и мне прилетело чьим-то локтём в челюсть. В итоге на ногах я смогла удержаться буквально несколько секунд. Возможно, причина моего краха заключалась в том, что я пыталась бежать против течения толпы, уверенно ринувшейся в сторону сцены. Однако я никак не могла себе объяснить, почему мои ноги несли меня в противоположную сторону.
Кажется, меня сбил огромный амбал, хотя, возможно, я упала из-за женщины, которую он тащил за собой и которая, в итоге, задела меня дурацкой плетёной корзиной. Это уже было не важно. Я упала и оказалась под ногами впавшей в панику толпы. Я сразу же попыталась встать, и у меня почти это получилось, но кто-то споткнулся о меня и, хотя сам устоял, заставил меня рухнуть обратно вниз, после чего чьё-то острое колено зарядило мне чуть выше левой брови, и я окончательно распласталась на брусчатке, на пути у сотен несущихся в мою сторону ног.
Не помню, почему именно я отключилась, но помню, что прежде чем потеряла сознание, ощутила острую боль в голове. Кто-то, кажется, пытался поднять меня сзади за локти, но это не точно. Скорее всего, чувство невесомости возникло у меня в момент, когда я проваливалась в обморочную темноту. Последним, что я почувствовала и запомнила, стала эта огорашивающая темнота и ещё более неожиданная, резкая невесомость.
Глава 8.
Во рту у меня стальной и солоноватый привкус крови. Неприятный, но не тошнотворный. Терпимый. Больше меня волнует неудобная поза. Видимо, я полусидела-полулежала на правом боку, прислонившись спиной к холодной и гладкой поверхности, виском упираясь в неестественно мягкий пол. Веки размыкались слишком медленно, что могло указывать на мою заторможенность. Я сразу поняла, что моему обзору мешают волосы. Они, такие чистые с неестественным шелковистым отливом, к которому я уже почти привыкла за последние девять с небольшим месяцев, вдруг показались мне несуразно неправдоподобными, или, скорее всего, больше даже неуместными своей чистотой после того, что со мной произошло…
Воспоминание накатило волной: толпа – волкоподобное чудовище – давка – провал в темноту.
Мозг среагировал молниеносно: широко распахнув глаза, я резко выпрямилась и только когда села, поняла, что с моими руками что-то не так – движениям что-то мешает. Первое, что я отчётливо рассмотрела: мои скованные полупрозрачной пластмассовой лентой запястья. Очень похоже на не очень туго затянутые наручники… Потом я увидела нереалистично ярко-красный ковёр, на котором сидела, облокотясь спиной о гладкую белую стену. И только после скованных запястий и фона, на котором мои ладони отливались мертвенной белизной, я заметила человеческие силуэты, стоящие всего в каких-то пяти шагах передо мной. На несколько секунд с силой закрыв глаза и поспешно раскрыв их вновь, я наконец подняла голову и посмотрела в сторону людей. Но это были не люди. Металлы. Их было семеро, но всех их наименований и кто из них кем является я вспомнить никак не могла – слишком давно я видела их лица по черно-белым телевизорам из своего далёкого детства. С тех пор они ничуть не изменились: такие же молодые и неправдоподобно красивые, какими не бывают люди, живущие в Кантонах. Правда я догадывалась, что Металл с золотистыми волосами – это, вероятнее всего, Золото; самый крупный из них и сейчас ближе остальных стоящий ко мне, скорее всего, Платина; альбинос, если только мне не изменяла память – Свинец; роскошная блондинка – Ртуть; а мелкая девушка – Франций (или наоборот? может быть, я перепутала девушек?). Оставалось двое – Барий и Радий, – но кто из них кто я определить могла бы лишь методом тыка и, вероятнее всего, не с первого раза.
– Пришла в себя, – вдруг констатировала та девушка, которую я обозначила Францием. Однако в констатации факта моего пробуждения, очевидно, никто не нуждался – все взгляды Металлов уже лежали на мне. Встретившись взглядом с Платиной, я сразу же перевела взгляд на Франций – почему-то на нее мне смотреть было легче.
– Что происходит? – произнесла я слегка осипшим голосом, в котором даже мне невозможно было не заметить напряжение, которое обычно можно считать с магнитного поля лани, готовой в любой момент сорваться с места и начать свой коронный бег в честь выживания.
– Эвакуация Кантона-А, – невозмутимо ответила миниатюрная девушка, хотя я отметила, что её кулаки, висящие вдоль её красивых, слегка заостренных бёдер, с силой сжаты.
Ответ девушки-Металла ничего не прояснил для меня.
– Почему я здесь? – решила продолжить я, пока мне соглашались отвечать.
– Потому что тебя эвакуируют, дура, – нетерпимо отозвалась другая девушка, блондинка, и хотя меня её язвительность совершенно не задела, я вдруг заметила, что среди остальных Металлов её слова вызвали странную эмоциональную волну.
Мне нужны были ответы. Я не хотела добавлять себе еще большего незнания, чем то, которым до сих пор обладала, и потому я совершенно невозмутимо продолжила говорить, уже не смотря ни на кого конкретного и лишь вылавливая взглядом руки Металлов – сжатые в кулаки, они находились на разных уровнях, были скрещены на груди или висели вдоль туловища:
– Нам сказали, что нас эвакуируют в безопасное место, но не сказали куда…
– Мы направляемся в Кар-Хар, – на сей раз ответил золотоволосый парень, я была уверена в этом, хотя взгляд на него не поднимала.
– Почему я здесь? – сдвинула брови я. – Где остальные?.. – в последнем вопросе я имела в виду однокантоновцев, но как только озвучила его, сразу же вспомнила об Эльфрике, Дельфине, Олуэн и Лии, и мои широко распахнутые глаза мгновенно взметнулись вверх. Теперь я видела все их лица, такие неестественно красивые, такие чистые и светлые, что мне могло бы стать не по себе, вот только, почему-то, не становилось.
– Не переживай, Эльфрик в другом вагоне, – голос вновь подал золотоволосый.
Я должна была, наверное, сосредоточится на том факте, что Эльфрик находится “в другом вагоне”, что означает, что в данный момент мы тоже находимся в вагоне, что, в свою очередь, говорит о том, что мы все вместе находимся в поезде, вот только, почему-то, не знаю почему, я вдруг совершенно опустила этот момент, подняв на поверхность совершенно другой вопрос и, судя по реакции Металлов, оказавшийся для них откровенно неожиданным:
– Эльфрик?.. Откуда вы знаете об Эльфрике? – я обращалась к Золоту, но вдруг заметила, что мой вопрос рябью задел каждого его услышавшего.
– Оттуда, откуда мы знаем и о тебе, – криво ухмыльнувшись и положив свои кулаки в карманы брюк, преодолев некоторое замешательство, наконец ответил мне Золото, на которого я теперь смотрела во все глаза.
– В таком случае, откуда вы знаете обо мне? – на одном дыхании выдала контрольный вопрос в лоб собеседнику я, и в следующую секунду увидела, как все собравшиеся передо мной Металлы замерли, словно превратились в литые статуи.
– Теа, ты помнишь нас? – оборвав гнетущее молчание, продлившееся, кажется, целую вечность, вдруг впервые за всё время подал голос Платина.
– Вы знаете моё имя? – полушепотом отозвалась я внезапно онемевшим языком.
Как только я произнесла последний вопрос, я ощутила, как я, вместе со стоящими передо мной Металлами, превратилась в литую статую, но это была не солидарность – это была естественная реакция организма. Ответный шок на шок. Почти осознание. Потрясение.
– Её обнулили, – спустя несколько секунд мучительного молчания, не опуская скрещенных на груди рук и не отводя от меня взгляда, произнёс Платина.
– Что значит “обнулили”?.. – не успела я закончить задавать этот вопрос, как Платина обернулся к своим товарищам.
– Но зачем? – явно недоумевая, подала голос Франций, однако никто, по всей видимости, не мог ответить на её вопрос, отчего он с каждой секундой начинал казаться всё более весомым и даже зловещим.
– Ещё раз, – Платина снова обернулся ко мне. – Теа, ты меня помнишь?
Прежде, чем дать ответ, я отметила, что он спрашивал конкретно о себе, а не о них всех, что, вероятно, могло означать, что его-то я должна была помнить, как минимум по его личному мнению, наверняка.
– Впервые вижу, – уверенно отчеканила я.
– Обнулили, – с шокированной ноткой в голосе отозвалась Франций, словно констатировала факт, который, несмотря на всю свою очевидность, казался ей невозможным.
– Отдайте её Скарлетт, – неожиданно отстранённым тоном произнёс Платина, теперь смотрящий куда-то мимо меня. – Пусть отведёт её в купе.
Как только он договорил эти слова, за его спиной возникла молодая женщина лет тридцати с очень интересной внешностью: бритоголовая, судя по цвету бровей – от рождения брюнетка, с широким шрамом вдоль левой руки от запястья до самого плеча – она обладала весьма своеобразной красотой.
– В купе номер семь? – поинтересовалась бритоголовая, не отрывая от меня заинтересованного взгляда.
– Номер десять, – металлическим тоном отозвался Платина.
– Но почему… – попыталась возразить роскошная блондинка, та, которую я принимала за Ртуть, но Платина ей не позволил.
– Я сказал, помести её в десятое купе, – тоном, не терпящим возражений, повторил Платина, и это дало мне повод не только начать считать его главным в сообществе Металлов, но и начать опасаться его. Тон, которым он отвечал своим товарищам, взгляд, которым он сейчас смотрел на меня, не предвещали мне в будущем ничего хорошего с его стороны.
Опасность была настолько очевидна, что, кажется, я могла её даже попробовать на ощупь. Меня лишь немного отпустило только после того, как бритоголовая вывела меня в коридор и дверь за нашими спинами автоматически затворилась. Но даже после этого меня не оставляло необоснованно острое напряжение. Как будто меня поместили в одну клетку с хищником, и сейчас нас отделяет друг от друга всего лишь незапертая и к тому же откровенно непрочная решетка. Когда я стану его пищей – вопрос времени: хищнику стоит только догадаться, что решетка не заперта и её с легкостью можно отодвинуть в сторону при помощи всего лишь одной хорошей попытки. Вот только я не до конца была уверена в том, кто из Металлов являлся тем самым хищником, положившим на меня взгляд.
Неужели все они?..
Но… С чего вдруг?.. Почему?..
…Для чего я им?..
Глава 9.
Полное осознание того, что я нахожусь в движущемся поезде, пришло ко мне только после того, как я встала на ноги. Вагон, пусть и едва уловимо, но раскачивался из стороны в сторону, за широкими окнами, следующими штрихпунктирной линией друг за другом, на нереальной скорости проносился лес.
Пока я поднималась на ноги, взгляды всех Металлов были прикованы ко мне. Уверена, они смотрели мне в спину даже когда я уже миновала их и не могла видеть на себе их заинтересованные взгляды.
Парень с золотистыми волосами, когда я проходила мимо него, коснулся моего локтя, и я приостановилась, хотя уже почти миновала его. Легким движением пальцев он разорвал тугие наручники, до сих пор плотно сковывающие мои запястья. Зачем им понадобилось надевать на меня наручники, я так и не поняла. Сдвинув брови, я благодарно кивнула Металлу. Перед этим, на долю секунды встретившись с ним взглядом, в котором я с легкостью смогла прочесть надежду непонятного происхождения, которую, как я подозревала, я не могла удовлетворить, я опустила глаза. Теперь же, идя под конвоем бритоголовой женщины – Скарлетт? – я думала об этом взгляде Золота. Он определённо точно что-то значил.
Не дожидаясь указаний, увидев дверь, на которой неоновым голубым светом отображалась цифра десять, я остановилась. Конвоирша, идущая позади меня, тоже замерла. Дальнейшей инструкции не последовало, поэтому я обернулась.
– Что произошло в Кантоне-А? – сдвинув брови, как можно более невозмутимым тоном поинтересовалась я, почему-то заранее будучи уверенной в том, что эта особа не откажет мне в ответе.
– Нападение Блуждающих.
– Блуждающих? – “Кто такие Блуждающие?” – сразу же хотела спросить я, но вместо этого произнесла совсем иные слова. – Среди них был один на волке.
– Они все были на этих существах, на Страхах, – скрестила руки на груди бритоголовая, начав изучающе меня рассматривать.
– Скольких людей удалось спасти?
– Всего несколько сотен. Может быть тысячу, – пожала плечами собеседница. Для нее эти цифры ничего не значили, всего лишь количество нулей, следующее за единицами, моё же сердце, услышав их, упало куда-то вниз. Это слишком маленькие цифры. Несколько сотен – всё, что осталось от Кантона-А?..
– Что с остальными жителями Кантона? – сглотнув ком в горле, постаралась сосредоточиться я.
– Выжили только те, кто успел добраться до поезда, – уверенно отрезала бритоголовая, с корнем выкорчевывая любую мою надежду на иной исход для оставшихся на перроне людей, и сразу же добавила. – Послушай, ты действительно ничего не помнишь?
Прежде чем ответить я окинула собеседницу оценивающим взглядом:
– Действительно, – приглушенно отозвалась я, уже поняв, что, по-видимому, и её я тоже должна была помнить, но ведь не помнила!..
– Заходи, – собеседница блеснула лысиной в сторону двери позади меня.
В последний раз бросив взгляд на эту странную женщину, я развернулась и открыла дверь. Даже мой конвоир знал больше меня – уже только это напрягало мои нервы до предела.
В купе оказалось многолюдно. По-видимому, мы на несколько секунд въехали в какой-то тоннель, потому что вдруг стало темно и из-за этой внезапной темноты я не сразу поняла, что находящиеся в купе люди – мои близкие. Дверь за моей спиной резко захлопнулась, и я обернулась на хлопок – в эту же секунду я почувствовала, как моё плечо сжимает сильная рука. Это прикосновение я знала с ранних лет. О том, что передо мной стоит Эльфрик, я догадалась ещё до того, как наши взгляды встретились при восстановившемся освещении.
– Теа…
– Эльфрик, – с облегчением выдохнула я и уже спустя несколько секунд обвела взглядом нарочито чистую, и относительно просторную комнату, посреди которой мы стояли. Помимо Эльфрика здесь находились и Оливия с Лией.
– Где Дельфина?! – мгновенно запаниковала я недосчитавшись одного из нашего сообщества, зная, как Эльфрик привязан к этой женщине, но на лице Эльфрика не улавливалось беспокойства, отчего моё тоже мгновенно растаяло.
Не успел он ответить на поставленный мной вопрос, как в стене слева открылась до сих пор не замеченная мной дверь и из неё показалась Дельфина. Её густые, волнистые волосы насквозь промокли.
Мы едем уже без малого девять часов. Идёт десятый. Из этого времени, по словам Эльфрика, меня с ними не было всего час. О давке, случившейся в Кантоне у подхода к перрону, он рассказал лишь вскользь, но по взгляду Дельфины я поняла, что это было по-настоящему жутко. О том, как в поезд попала я, они ничего не знали.
Электронные стрелки, голограммой отображающиеся на белоснежной стене, расположенной напротив трех наших двухместных койка-местах, размещенных друг над другом, показывают начало первого часа ночи. Оливия и Лия уже давно спят на среднем ярусе. После того, как Дельфина помогла им вымыться в душевой комнате, размещенной в нашем купе за левой стеной от входа, и заставила принять душ и нас с Эльфриком, мы плотно пообедали и поужинали тем, что нашли в большом холодном шкафу, встроенном у выхода из купе. Дельфина рассказала, что бритоголовая женщина проинструктировала их и о душевой комнате, и о холодильном шкафе, сказав, что они могут тратить гигиенические средства и есть продукты в неограниченном количестве. В итоге мы израсходовали почти всё мыло и опустошили бо́льшую часть шкафа. Теперь, прислушиваясь к сонному девчачьему похрапыванию у себя над головой, сидя у окна, за которым проносился, казалось, целый мир – мир, о существовании которого до сих пор я лишь смутно подозревала – я рассматривала свои руки. После душа мои волосы, в отличие от волос той же Дельфины, высохли за считанные секунды, разлились шелком и поднялись от корней так, что это никак нельзя было назвать естественной укладкой. “Ты как настоящая кукла”, – завороженным голосом произнесла Лия, погладив белоснежную кожу моего левого предплечья. Я попыталась ей улыбнуться, но улыбка получилась откровенно вымученной. Кажется, мне было немного страшно. Может быть даже не меньше, чем всем остальным.
Час назад Эльфрик с Дельфиной заняли самую верхнюю полку, оставив мне нижнюю. Шептаться они прекратили только полчаса назад. Дельфина сильно переживает, особенно за детей. Эльфрику едва удалось заставить её хотя бы немного поспать. Я же всё никак не могу уговорить себя на подобную роскошь – на душе слишком сильно крутит.
Подождав еще минут десять, чтобы наверняка убедиться в том, что не потревожу спящих, я поднялась со своей полки и направилась к выходу. Несмотря на то, что душевая комната в нашем купе имелась, отдельного туалета у нас не было. Два часа назад клеймённый, несущий вахту у нашего купе, поочерёдно сопроводил каждого из нас в конец длинного коридора и показал нам комнату, в которой мы могли бы справить нужду. В туалет я сейчас не хотела, но сидеть на месте для меня всегда было чем-то около мучения, поэтому я решила прогуляться, пусть и под конвоем клеймёного. Эльфрик поинтересовался у него, чем именно он заслужил своё клеймо, и клейменный без стеснения и тем более без единого намёка на сожаление рассказал нам о крупном поджоге оружейного ликторского склада в Кантоне-G – мужчина даже не пытался скрывать или отрицать того факта, что он причастен к этому делу. Уверена, что мне не показалось, что он как будто даже гордится причиной своего попадания в рабство. Странный человек, не лишенный некоторой притягательности, вызывал во мне неожиданное желание отстраниться от него на шаг. Тем не менее я была уверена в том, что клейменный составит мне компанию по пути к уборной, потому была удивлена, когда, открыв дверь купе, никого в коридоре не обнаружила.
Не задумываясь о причинах отсутствия клейменого на посту и не дожидаясь его возвращения или момента, когда меня в принципе кто-нибудь заметит, я поспешно закрыла за собой дверь и скорым шагом направилась в сторону уборной.
Наконец оказавшись в нужной комнате, я заперла дверь изнутри на щеколду и подошла к окну – ещё в прошлый раз я заметила, что на этом окне, в отличие от того, что находится в нашем купе, механизм открытия предусмотрен. Направляясь сюда я знала, что попробую это сделать. Щелкнув нижней рукояткой, я позволила тяжеловесному окну опуститься, однако максимум, на который оно оказалось способным – открыть для обзора лишь верхнюю свою половину.
Открывшегося передо мной пространства оказалось немного, но вполне достаточно для того, чтобы, например, во время остановки выбраться через него наружу. Вот только остановок за прошедшие десять часов поезд не совершил ни одной.
Постояв несколько минут перед распахнутым окном, деревья за которым проносились, казалось, со скоростью света, вдоволь позволив ветру разметать мои волосы в свежих потоках ночного воздуха, я закрыла его, скорее чтобы убедиться в том, что у меня получится это сделать, а не потому, что мне действительно этого хотелось. В результате у меня без проблем получилось оформить закрытие.
Упершись руками в бока, я уже хотела повторно открыть окно, чтобы ещё немного понаслаждаться притоком свежего ночного воздуха и лесными запахами – своеобразной иллюзией свободы – но вдруг что-то услышала. Кажется, хлопнула тяжелая тамбурная дверь, одна из двух соединяющих вагоны.
Сначала я сомневалась, но вскоре уже была уверена в том, что где-то совсем рядом звучат голоса, что, с учётом толщины стен, казалось невозможным, и всё же…
Я достаточно быстро обнаружила источник звука: вентиляция, расположенная у самого потолка ровно над унитазом.
Мне понадобилась секунда, чтобы сообразить, и вот я уже стою на закрытой крышке унитаза на цыпочках, и, держась кончиками пальцев за выступ вентиляции – слишком слабый, но единственный вариант устоять на толчке в условиях качки – затаив дыхание прислушиваюсь.
Говоривших было двое: мужской и женский голоса.
– …они начеку, – говорил мужчина.
– Расслабься, до прибытия в Кар-Хар у нас ещё есть время.
– Всего лишь девять часов.
– Другие Кантоны отменены, так что остановок не будет.
– Выходит, часов семь…
– Да расслабься же ты. Металл ты или глина?
– Ртуть, ты ведь прекрасно понимаешь, что нас меньшинство…
Молчание.
Меньшинство?.. Металлы разделились?.. Меньшинство – это сколько?..
Привстав ещё немного на носки, я наконец смогла рассмотреть тех, кто находился за вентиляционной решеткой: это были Ртуть и парень-Металл, который альбинос.
– Если мы убьём девчонку, никто не гарантирует нам, что мы сможем вернуться в Кар-Хар целыми. Предлагаю оставить её Ивэнджелин.
– Ивэнджелин Эгертар ничего ей не сделает. По крайней мере до тех пор, пока ей нужны остальные. Я хочу её голову, Свинец, слышишь? Я хочу её голову здесь и сейчас. Давай сделаем это. Давай сделаем это вместе, – блондинка прильнула к альбиносу. – Сделаем это через пару часов, – она начала запускать свою руку ему в штаны. – А потом мы просто сойдём с поезда. Пусть остальные возвращаются в Кар-Хар, мы никому ничего не скажем. Мы останемся вдвоём. Навсегда. Ты и я. Мы обогнём Ристалище не заходя в него и посмотрим, что за ним находится. Мы откроем новый мир, Свинец, в котором будем вместе, только ты и я, как тебе?
– Как же наши сёстры?
– Довольно! – Ртуть со злостью вытащила свою руку из его штанов и врезалась ладонями в стену, о которую облокачивался её собеседник. – Довольно они пили нашу кровь! Все они: Кар-Хар, Ивэнджелин, наши родственники. Пусть остаются в прошлом. Навсегда. Мы не вернёмся в Кар-Хар, слышишь? Не этой ночью. Этой ночью мы станем свободны ото всех оков. Но сначала мне нужна голова Теи, слышишь? В доказательство того, что ты сделаешь для меня всё там, куда мы с тобой отправимся.
Замешательство Свинца продлилось всего несколько секунд.
– Через час, – он вдруг с неприкрытой силой взял блондинку за запястье и притянул её к себе. – Её голова будет в твоих руках ровно через час. – Договорив эти слова, Металл с ожесточением впился в губы своей подруги.
Поняв, что их разговор окончен, и не в силах наблюдать за вытекающими из него последствиями, я аккуратно отцепила пальцы от выступа вентиляционного отверстия и совершенно беззвучно скользнула вниз по глянцевой стене, после чего аккуратно опустилась на закрытый унитаз, на котором только что стояла.
Не прошло и двух минут, как в тамбуре второй раз раздался мощный хлопок – снова дверь?..
Поспешно встав обратно на унитаз и выглянув через сетку вентиляции, я больше не увидела Металлов. Они ушли, оставив мне только час… Может быть даже меньше.
Вопросы вроде: “Зачем им моя голова?” или “Почему?”, – меня теперь совершенно не волновали.
Выйдя из уборной я зашла в тамбур, в котором двумя минутами ранее совершили сговор против моей жизни два могущественных Металла. В круглом окошке, расположенном на двери, ведущей в следующий вагон, я увидела ряды полок, на которых сидели и спали люди, в которых я узнала людей из своего Кантона. Кажется, на одной из дальних полок я смогла различить Данка с его белокурой внучкой. Если это и вправду эти двое – я рада, что они смогли добраться до поезда прежде, чем их успела задавить толпа, или прежде, чем до них добрались те чудовища. Этот поезд, возможно, их спасёт, доставит в Кар-Хар, где их, скорее всего, клеймят и отдадут в рабство… Вот что меня ждёт, если этой ночью я, каким-то чудом, переживу покушение Металлов на свою жизнь. Но если я останусь в этом поезде, я подобного, естественно, не переживу. Не переживут и те, кто едет со мной в одном купе.
Глава 10.
– Ты уверена в том, что остановок не будет? – внимательно наблюдая за тем, как я укладываю продукты из холодильного шкафа в импровизированный мешок из наволочки, с неприкрытым напряжением повторил свой самый первый вопрос Эльфрик.
– До Кар-Хара семь часов, заездов в Кантоны не будет, – уверенным тоном повторила десятью минутами ранее выкраденную мной информацию я, после чего решила добавить. – Так сказал Свинец Ртути.
– Они Металлы. – Дельфина, уже полностью одетая, как и остальные, в чистую одежду, найденную в полках под спальными койками, обеспокоенно смотрела на Эльфрика. Тот факт, что в полке под своей койкой я нашла практически точь-в-точь такой же черный костюм, в котором вернулась “из ниоткуда” в родной Кантон девять месяцев назад, меня напряг ещё больше. Подобное никак нельзя воспринимать за случайность. Это точно не случайность…
– У нас получится, – обратился Эльфрик к Дельфине не таким уверенным тоном, какой мне хотелось бы от него слышать, но он, как и я, понимал, что выбор у нас небольшой, так что и его собранности мне на первых порах было вполне достаточно. – Говоришь, рычаг принудительной остановки находится в тамбуре?
– Да, я его видела, – уверенно кивнула я, отдавая заполненную продуктами наволочку Дельфине. Наблюдая за тем, как Дельфина завязывает горловину импровизированного мешка в тугой узел, я решила еще раз проговорить предложенный мной план. – Я иду одна. Вы остаётесь в купе и ожидаете остановки состава. Не факт, что он затормозит полностью, поэтому если поймёте, что после кратковременного торможения он снова начинает набирать ход – прыгайте на ходу. С механизмом открытия окна мы разобрались – отмычка скрыта в самом верху. Первым пусть прыгает Эльфрик, потом Олуэн, затем Лия и последней Дельфина. Я вылезу через окно в уборной. Как только все будем в сборе – уходим в лес.
– А если мы остановимся в невыгодном месте? – вдруг подала голос Олуэн. В тусклом свете люминесцентных ламп её белокурые косички и светлая кожа казались бледнее обычного. – Что если поезд остановится у обрыва? Или у реки… Я не умею плавать. И Лия тоже не умеет. – Я заметила, как она еще сильнее сжала ладонь малышки, лежащую в её руке.
Девчонка говорила реальные вещи. И хотя ни я, ни Эльфрик, ни Дельфина до сих пор не озвучивали возможность подобного развития событий, я была уверена в том, что все мы изначально рассматривали вероятность серьёзного промаха. И всё же мы не говорили об этом, потому как прекрасно осознавали один непреложный факт: других вариантов у нас нет. Если на тебя объявили облаву Металлы, тебя может спасти только удача, ночь и лес. Зря Олуэн озвучила сомнение в нашей удачливости, потому как именно о ней, в отличие от ночи и леса, я не знала практически ничего: каким боком она к нам повернётся, а какой закроет – в данном случае вопрос жизни и смерти. Поэтому вслух озвученное сомнение Олуэн ещё сильнее напрягло всех нас.
– Нам повезёт, – сдвинув брови, едва уловимо кивнула я, тем самым пытаясь убедить не только самых слабых людей в нашей компании, но, кажется, и себя тоже. – Я выхожу. Ждите остановки поезда, не выпрыгивайте преждевременно: сломаем ноги – на этом и закончится наш побег.
Все всё прекрасно понимали без меня. Мероприятие, которое мы задумали – почти самоубийство. Вот только оставаться в этом поезде – чистое самоубийство. Мы в буквальном смысле выбирали лучшее из двух зол: попытку.
Все были тепло одеты, провизия, от хлеба и пустых бутылок до мыла и подушек с пледами, была укомплектована. Прошло примерно двадцать минут с момента, как я услышала разговор Свинца с Ртутью, настенные часы высвечивали без десяти минут час ночи. Больше медлить было нельзя.
– Я пошла, – развернувшись, еще раз приглушённо выдавила я. – Закройте за мной дверь изнутри.
– У тебя две минуты, – в спину выдал мне Эльфрик за секунду до того, как я коснулась дверной ручки. Тусклая ночная подсветка купе замигала. – Если задержишься больше чем на три – я выйду к тебе.
– Я справлюсь за минуту, – не оборачиваясь, отозвалась я и, наконец, коснулась ручки.
Ни клеймённого, ни бритоголовой Скарлетт в коридоре не оказалось. Специально ли сняли охрану с нашего купе или это было чьим-то непреднамеренным упущением – я могла только гадать, однако сейчас была рада подобной халатности. До тамбура, в котором я застукала Свинца с Ртутью, было не меньше двадцати шагов, может быть немногим больше. Дверь за моей спиной с щелчком закрылась, за ней остались четверо ожидающих – время пошло.
Стараясь не срываться на бег, я делала широкие шаги, тем не менее пытаясь маскировать их под естественные, на случай, если меня вдруг кто-то заметит. Но в коридоре никого не было. Тусклый тёплый свет едва освещал мне путь по мягкому (удобно для подобного мероприятия) ковру, пассажиры других купе наверняка сейчас пребывали во власти сна. Расклад и время для саботажа самые оптимальные. Если бы кто-то в поезде кроме нас хотел совершить революцию, он бы выбрал именно это время…
Ступая плавно, практически беззвучно, как кошка по хрупким веткам, как я во время охоты, я наконец дошла до двери, ведущей в тамбур. Медленно открыв её, без лишних звуков, я ступила на площадку, соединяющую два вагона: наш, и тот, в котором сейчас, как я видела через круглое дверное окно, один над одним на полках спали люди из Кантона-А. У них отдельных купе, как у меня, не было, хотя и у них постельное бельё было неестественно белоснежного цвета, а на общих столах виднелись остатки обильного ужина. Почему вдруг такое резкое отличие: кто-то едет в купе, а кто-то в общем вагоне?.. С какой стати?..
Я додумывала этот вопрос, ворочала его так и эдак, когда уже отстранилась от двери в соседний вагон и вцепилась взглядом в стену напротив, на которой, за защитным стеклом, висел ярко-красный рычаг с надписью: “Аварийная остановка поезда”. Недолго думая, я подошла к своей цели впритык и начала совершать попытки поднять стеклянную крышку, но у меня ничего не получалось – она была литой конструкции. Лишь спустя несколько секунд я увидела небольшой молоточек, висящий внизу, под необходимым мне рычагом. В отличие от кнопки, он не был защищен ни стеклом, ни какой бы то ни было другой конструкцией. Под молотком, прямо на стене, едва различимыми буквами было выгравировано черными чернилами: “Этим разбить стекло”.
Схватив не впечатляющий своим внешним видом молоток, я нанесла молниеносный удар по красной точке перед собой, думая, что у меня удастся не только с первого раза разбить стекло, но и буквально вбить рычаг в стену. Поэтому я сильно удивилась, когда стекло лишь покрылось паутиной трещин, а головка молотка, всё ещё сжимаемого моей напряжённой рукой, отскочила куда-то в сторону. Разозлившись, я отбросила сломанный инструмент в сторону и, натянув длинный рукав толстовки на кулак, чтобы не повредить костяшки пальцев, добила стекло собственными силами.
Хотя мелкие осколки и впились в манжету рукава, бóльшую часть стекла мне в итоге пришлось снять пальцами, словно покрывшуюся тонкой паутинкой плёнку. Бросив стекло под ноги, я поспешно подняла руку, чтобы наконец дернуть заветный рычаг, но она неожиданно зависла в воздухе, буквально у меня над головой – моему пальцу не хватило всего пары сантиметров, чтобы достичь намеченной цели.
Я не сразу поняла, что именно произошло, в секунду же, когда осознала, по моей коже разлился холод, мгновенно добравшийся своими щупальцами до моей ёкнувшей души.
Мою руку кто-то держал. Кто-то, кто в эту минуту находился позади меня. Кто-то настолько тихий, что я не услышала его появления, не заметила даже открывшейся за спиной тамбурной двери. Кто-то сильный, способный удерживать мою руку без лишних усилий…
Ещё до того, как я обернулась, я знала, что за руку меня схватил Металл. Худший из всех возможных вариантов, который я даже продумывать не хотела и не стала, чтобы не пугать ни себя, ни других.
Лучше бы я выпрыгнула в окно на полной скорости…
Глава 11.
За моей спиной стоял Платина. Даже когда я обернулась он не выпустил моей занесённой над головой руки.
Наши взгляды встретились: в моём, я уверена в этом, читался неприкрытый ужас, в его же читались смешанные эмоции – заинтересованность, холодность и что-то еще, чего я никак не могла распознать. Может быть, угроза?.. Нет, не знаю.
Я наполнила лёгкие воздухом, как делают обычно люди, готовящиеся издать крик, хотя кричать я точно не собиралась, и в следующий момент Металл едва уловимо наклонил голову вбок, и красноречиво повёл бровью, словно наблюдал за диковинной птицей, не зная, каких действий и звуков от неё ожидать. Только после этого я поняла, что он ведёт себя как-то странно, даже подозрительно, и лишь спустя ещё несколько секунд осознала, что именно меня напрягает – тишина. Он вёл себя нарочито тихо.
Мы всё ещё продолжали смотреть друг другу в глаза, и я уже хотела спросить, что он делает, хотя логичнее было бы ожидать подобного вопроса в свой адрес, как вдруг он, уловив мою готовность заговорить, обдал меня красноречивым взглядом и, отпустив мою руку, приложил свой указательный палец к своим губам – жест, требующий от меня молчания.
Неожиданно я ощутила вполне осязаемые холод. Не тот, что бегает по коже вместе с нервными мурашками, а самый настоящий, атмосферный. Подозрительно холодный поток воздуха исходил из открытой двери, ведущей в вагон с купе, в котором я оставила своих. Прошло уже около двух минут: если я не сделаю что-нибудь прямо сейчас, тогда Эльфрик…
Мои мысли оборвались, когда я случайно выхватила взглядом левую руку Платины: она была по локоть в жидкости стального цвета, густыми каплями срывающейся с костяшек его сжатого кулака прямо на пол, который, от соприкосновения с этой жидкостью, принимал необычный оттенок. “Как кровь”, – успела подумать я, прежде чем Металл положил чистую ладонь мне на плечо и, сжав его, а затем ещё и встряхнув, заставил меня смотреть ему в глаза.
Жестом и взглядом он приказал мне проследовать в сторону своего вагона. Он не спрашивал меня о том, что именно я только что собиралась сделать и, что совершенно очевидно, почти сделала, и сам ничего не говорил, из-за чего сложившаяся ситуация с каждой секундой сгущалась всё в более тёмные краски и выглядела всё более зловещей.
Я почти была уверена в том, что, повернись я к нему спиной – он убьёт меня. Сейчас от этого Металла исходила в буквальном смысле осязаемая опасность. Почему-то представлялась картина, в которой я ощущаю, как мускулистая рука, именно та, с которой сейчас на пол густыми каплями стекает стальная жидкость, врезается мне под лопатку, проходит сквозь мою плоть и без достойного сопротивления достигает моего оголённого сердца…
Несмотря на весь страх перед Металлом, повернуться к нему спиной я боялась гораздо больше, чем продолжать смотреть ему в глаза. Поэтому я не повернулась лицом к выходу из тамбура в вагон. Вместо этого я заставила себя идти задом наперед, чтобы ни на секунду не выпускать своего конвоира из вида.
Пятясь назад, я, глядя в уверенно-напряжённые глаза Металла, буквально чувствовала, как страх поднимается по моему нутру прямо к сжимающемуся горлу. “Западня… Западня… Это западня…” – явственно дребезжало у меня в голове, и я уже чувствовала, как мои волосы встают дыбом то ли от страха, то ли от дикого холода, разлившегося по коридору вагона, словно по холодильному шкафу.
Не успела я подумать о том, откуда мог взяться этот собачий холод, как моё периферическое зрение уловило с левого бока нечто настолько странное, что подсознание заставило меня испугаться ещё до того, как я успела оценить весь ужас увиденного: за открытой дверью в уборной распластался в подвешенном состоянии между потолком и полом мужской труп – он был проткнут насквозь через грудную клетку массивным металлическим штырем, одна сторона которого врезалась в стальной пол, а второй конец пронзал белый потолок. Вся уборная – потолок, пол, стены – была залита серым веществом, потоками хлестающим из трупа. Этого вещества было настолько много, что оно начало выливаться в коридор. Увидев, что едва не наступила на набежавшую лужицу, я отпрянула к окну, едва сдержавшись, чтобы не выкрикнуть нечто нечленообразное.
Схватив меня за запястье ледяной рукой, Платина буквально вцепился в меня взглядом.
– Не сходи с места, – твёрдо выдал он, после чего резко выпустил мою руку, хотя ответа от меня, хотя бы в виде слабого кивка, так и не получил.
Не обращая внимания на серую жидкость, он вошел в уборную. Совершенно невозмутимо включив воду в раковине, он начал вымывать свою испачканную по локоть руку. Именно в этот момент я заметила открытое окно – источник пронзительного сквозняка – и, хотя поняла это почти сразу, снова уставилась на труп, чтобы убедиться в том, что к шесту действительно приколото тело Свинца, неожиданно изменившееся в цвете, из-за чего я и не смогла узнать его сразу: он покрылся неестественной стальной коркой. Тот, кто убил его, был жесток: перед тем, как пронзить сердце, убийца нанёс своей жертве ещё несколько смертоносных ударов, из открытых ран которых до сих пор вытекало то, что у Металлов, должно быть, заменяло кровь.
Платина повернулся ко мне, и я мгновенно вздрогнула от встречи наших взглядов. Наверняка из-за первичного шока я не сразу добралась до выводов, потому что только в эту секунду моё сознание и тело пронзило током от понятия ситуации: Свинец убит Платиной. И вот теперь убийца стоит передо мной, вытирает руки, и смотрит… “Чего он от меня хочет?.. “, - молнией проносится мысль у меня в голове, но сразу же потухает под давлением паники.
– Далеко собралась? – совершенно невозмутимым тоном вдруг решил поинтересоваться Металл.
От неожиданности перед подобным вопросом – хотя что бы в этот момент он у меня ни спросил, для меня бы всё было неожиданностью – я лишь ещё шире распахнула глаза и окончательно окаменела.
Подождав около полуминуты, но так и не получив от меня ответа, Платина решил попытаться ещё раз:
– Я не желаю тебе вреда.
На сей раз мне хватило трех секунд:
– Хорошее начало, но неубедительное, – на удивление ровным тоном отозвалась я, стараясь не слишком сильно сжимать кулаки, опущенные вдоль бёдер.
Подождав несколько секунд, Платина сдвинул брови и уверенно произнёс:
– Мы уходим.
Я совершенно не поняла кто и куда собирается уходить, поэтому продолжила стоять, словно литая статуя. Метнув взгляд на околевший и покрывшийся причудливой, и оттого жуткой стальной коркой труп Свинца, я вдруг пришла в себя:
– Металлы разделились? Вы уходите.
– Ты идёшь с нами.
– Что… – я не успела договорить. Схватив меня за локоть, Платина потащил меня по коридору, своими уверенными движениями показывая мне, что разговор окончен.
Мысли в моей голове крутились беспощадным ураганом: как же Эльфрик?.. Дельфина?.. Олуэн и Лия?.. куда он ведёт меня?.. что произошло?..
Я страшилась задавать эти вопросы, особенно вопросы, касающиеся моих близких, боясь привлечь к ним нежелательное внимание. В какой-то момент, когда до моего купе оставалось всего несколько шагов, я вдруг вспомнила, что Эльфрик обещал выйти ко мне навстречу если поезд не остановится в течение двух минут. Две минуты уже давно миновали: почему он так и не вышел?
Когда до купе, в котором прятались мои близкие, оставался всего один шаг, я мысленно прокричала: “Только не выходи сейчас!” – будто всерьёз считала, что Эльфрик на каком-то телепатическом уровне услышит мой крик, особенную звуковую волну, подвластную только летучим мышам и совам, как вдруг, уже спустя секунду, осознала свою ошибку.
Дверь в купе была наполовину открыта. Я не успела осознать весь ужас увиденного, как Платина протащил меня мимо. Какие-то жалкие секунды моё уже напрочь поддавшееся панике подсознание пыталось успокоиться мыслью о том, что все четверо успели выпрыгнуть в окно, но потом я вспомнила, что рычаг аварийной остановки так и не привела в движение.
– Стой! – я вцепилась в Платину свободной рукой и попыталась остановиться, но он словно не почувствовал моего сопротивления. – Мои родные…
– Они пойдут с нами.
От услышанного меня наконец прорвало – вопросы посыпались как из рога изобилия:
– Куда пойдут? С кем? Что происходит? Куда ты меня тащишь? Зачем я… – я умолкла на полуслове. В последнем купе, расположенном в нашем вагоне, я увидела второй за последние пять минут труп. Тело Ртути лежало в лужи серого вещества. Её глаза были не�
Глава 1. Я затаилась за широкостволой осиной. Внизу, в ложбине, засыпанной прошлогодней листвой, мертвенно-коричневый цвет которой теперь тонким резным узором покрывает мороз, пасётся годовалая лань. Она роет копытом у трухлявого пня, в надежде найти первую зелень, но до полноценной весны ещё далеко, поэтому ей приходится довольствоваться старыми кореньями. Здесь только мы: я, лань, вырывающийся из наших лёгких рваными лоскутами пар и скрипучий шаг старого в этом году мороза, заполняющий собой предрассветную лесную тишину, прозрачную и едва уловимую, как сама жизнь. Я прицеливаюсь в последний раз, чувствую замерзшим пальцем холод изогнутого курка, чувствую пульс… До весны ещё далеко. До неё необходимо дожить. Я доживу. А эта лань нет. Дождь смыл почти весь снег. В Кантоне его совсем не осталось, но в лесу то тут, то там ещё виднеются белоснежные островки, покрытые толстой ледяной коркой. Эта корка неприятно хрустит под ногами, поэтому я стараюсь обходить стороной снежные проплешины. И всё же в мартовском лесу, мороз в котором будет царствовать ещё несколько недель, постепенно сокращая свои владения до ночных и сумеречных часов, сложно скрывать своё присутствие – каждый неосторожный шаг разлетается по округе с десятикратно преувеличенным треском. Однако сейчас я уже могла не переживать об этом. Разделанная лань за моими плечами ознаменовывала окончание охоты. Лань попалась небольшая, но сам факт того, что она мне встретилась, говорил о том, что скоро начнётся оттепель – животные возвращаются к стенам Кантона, а это значит, что голодный период скоро закончится. Официально находиться за стенами Кантона запрещено, не то что охотиться, но ликторы этим правилом, естественно, пренебрегают. Кантон-А самый бедный из всех десяти Кантонов в Дилениуме, и ликторов сюда присылают соответствующих. Если в Кантоне-J ликтор мечтает служить, Кантон-А – это страшный сон любого военнослужащего. Можно сказать, что сюда ссылают на службу “неугодный” Дилениуму ликториат. Поэтому среди этого сброда иногда можно отыскать толковых парней, сосланных в “А” за политические или иные личностные взгляды, противоречащие режиму Дилениума, однако среди них, конечно, больше отморозков и настоящих головорезов, угнетающих и даже терроризирующих местное население. Разные случаются истории с участием этих парней. К примеру, в прошлом году один из них по-любви женился на местной девушке, чем буквально спас её и её немногочисленное семейство от голодной смерти во время очередной голодной зимы, а его кузен, известный нечеловечески высоким ростом и неестественно ровной первой сединой на висках, спустя месяц после этого радостного события до смерти забил бездомного ребёнка, попытавшегося своровать у него буханку хлеба. Хлеб остался у ликтора, а забитый до смерти несовершеннолетний вор остался лежать в центре города, пока труп не убрали по приказу его убийцы. Никто словно ничего и не заметил. Потому что в этих краях всегда прав тот, у кого в руках оружие… Я машинально поправляю винтовку за плечами. Старая, с приделанным к ней самодельным глушителем из масляного фильтра, она уже который год спасает нас от голодной смерти. Пока оголодавшие ликторы отстреливают дичь с южной стороны Кантона, иногда рыща в поисках добычи у западных и восточных стен, мы с Эльфриком орудуем с северной стороны стены, непроходимой и действительно опасной части леса. Здесь можно найти всё: болота, ядовитые растения, ядовитых насекомых и непроходимые дебри из вьющихся кустов. Но еще здесь водится добыча. И её здесь, что очевидно, больше, чем в тех частях леса, в которых ликторы бродят десятками и шумят громкими пулемётными очередями. Не опасно ходить по опасной части леса, если ты знаешь тайные, годами проверенные и проторенные собственными ногами тропы. Однако я всё равно начеку. Голод – страшная сила, способная отключить в человеке чувство самозащиты. На пороге весны, не менее голодной, чем её предшественница зима, какая-нибудь пара ликторов (обычно они не ходят по одному – страх всегда сильнее их) может отважиться направиться со своими шумными пулемётами чуть севернее от привычной им территории – и что тогда? Опасное это время года. Очень опасное. Голодные звери начинают просыпаться после зимней спячки, голодные люди начинают звереть… Я резко оборачиваюсь из-за хруста ветки, раздавшегося приблизительно в ста метрах за моей спиной. Ничего не вижу. Только предрассветная синь, с каждой минутой всё более равномерно рассасывающаяся между черными стволами деревьев. Поправляю на плече мешок с разделанной ланью, стою еще тридцать секунд и, убедившись в тишине, продолжаю движение по направлению к стене. Лань вышла килограмм на двадцать пять, не больше. С собой я забрала около десяти кило, остальное подвесила в переделанном перед зимой мной с Эльфриком убежище, устроенном на старом дубе. Убежище получилось неплохим: подобие небольшого домика, способного вместить двух человек, только без высокого потолка и полноценных окон, через которые внутрь могли бы пробраться такие животные, как, например, рысь. Одна пыталась, за что мы сказали ей искреннее спасибо, подстрелив кошку с земли – благодаря этой встрече в январе у нас появились мука и масло: выменяли на мех. И всё равно этого уже тогда было мало. Теперь, когда за нашими спинами стало больше голодающих ртов, мы с Эльфриком напрочь забыли о том, что какую-то часть добычи можно хранить про запас – всё добытое нами расходилось в течение суток. Одним декабрьским вечером, после суточного шатания по лесу в очередной раз вернувшись домой с одним лишь хворостом для растопки камина, мы с Эльфриком не сговариваясь одновременно произнесли слово “троллей”. К тому времени все звери в округе словно сговорясь ринулись вглубь леса, явно почуяв наступление суровой зимы, и мы начали по-настоящему голодать. Поэтому уже спустя сутки после принятия решения мы по-дешевке толкнули шестьсот двадцать метров пусть и тронутого ржавчиной, но всё еще хорошего стального троса старику, заведующему сбором металлолома и утилизированной тары. Благодаря этому обмену на протяжении двух последующих недель мы могли позволить себе отварной картофель, а позже нам попалась рысь, безнадёжно пытающаяся проникнуть в наше пустующее убежище на дереве… В общем, мы смогли пережить три месяца зимы. А как минимум одна рысь, три лисицы, три кабана, пара десятков перепелов, дюжина зайцев, приблизительно около сотни белок и одна лань её не пережили. И это без учёта вырезанного нами кустарника, который мы с Эльфриком ежедневно выносили на себе из леса целыми снопами – нашим подопечным нельзя было болеть, тем более после их тяжелой осенней простуды, побороть которую удалось отчасти благодаря своевременно найденному мной и безжалостно разорённому пчелиному дуплу. Однако троллея у нас больше нет, поэтому крупную дичь мы теперь вынуждены забирать за несколько подходов – прежде было очень удобно спускать её через лес по тросу к старому каштану, от которого до входа в наш подземный тоннель оставалось всего каких-то сто метров… За остатками лани придется вернуться сразу после поспешного завтрака, чтобы свежая кровь не успела привлечь плотоядных животных… Я снова останавливаюсь, разворачиваюсь и оглядываюсь по сторонам. Справа, вдоль всего фиолетового неба, всё ещё мерцающего замерзшими звёздами, ярко-желтой полосой, обрамленной красными рубцами, начинает брезжить рассвет. С каждым днём он наступает на несколько минут раньше. Хорошо. Уже совсем скоро в лес вернётся тепло. А пока я пытаюсь спрятать свои замерзшие пальцы в длинных рукавах кожаной черной куртки, на размер больше необходимого моей фигуре. Куртку Эльфрик по-глупости – вернее из заботы, которую я сочла глупостью, но о чём, естественно, промолчала – выменял для меня в октябре у одного из человечных ликторов. Совершенно новая, утеплённая, всего на один размер больше необходимого, она обошлась Эльфрику в целых пять белок, двух куропаток и одного бобра. Я не могла на него злиться… Конечно не могла. И не только потому, что им этот подарок был преподнесен мне в честь его дня рождения. Еще потому, что девочкам он подарил по паре персиков, а Дельфине декоративный кулон, которому та обрадовалась гораздо больше, чем я своей куртке, хотя я изо всех сил старалась улыбаться через зубы. Пять белок, две куропатки и бобёр… Но не только из-за королевского подарка на фоне скромных подарков Дельфины и девочек, которых вообще не должно было быть, я не могла злиться на Эльфрика. В последнее время нам эмоционально сложно друг с другом… Не дойдя до куста можжевельника, растущего на крышке, ведущей в подземный лаз, я снова осматриваюсь по сторонам, но на сей раз скорее чтобы насладиться рассветом, нежели чтобы убедиться в том, что я нахожусь здесь одна. Ранние птицы только начинают распеваться, где-то в кронах замерзших до самых сердцевин деревьев шепчет северный ветер, над головой догорают звёзды… Начало марта: всегда красивое и всегда жестокое. До “настоящей” весны рукой подать, а с учётом того, что у меня за спиной висит десять кило свежего мяса и еще около пятнадцати подвешено на дереве приблизительно в двух километрах отсюда – шансов на выживание у нас теперь точно больше пятидесяти процентов. Половину первой части добычи отдам на приготовление Дельфине, остальные килограмм пять разнесу по Кантону: у булочника выменяю пару буханок хлеба, у знакомого воровщика попытаю удачу с мылом, у бакалейного процентщика вырву беспроцентный чай и хотя бы по сто грамм дрожжей и бобов, и еще соседям нужно оставить хотя бы полкило свежатины, в конце концов у них скоро на один голодный рот станет больше. И о чем только думают люди, заводящие детей в подобном месте? Эльфрик с Дельфиной хотя бы предохраняются посредством травяного настоя, ингредиенты для которого я запасла для Дельфины на год вперед – не хватало мне еще о её растущем животе переживать. Интересно, о чём думали мои родители, рожая меня здесь… Я ничего не имею против Дельфины. Она действительно хороший человек. Именно та, кто нужен Эльфрику. Рассудительная, красивая, умеющая вкусно готовить из минимального набора ингредиентов, знающая и практикующая медицину, а эти её пышные волнистые волосы длиной до лопаток, в которых, благодаря настою из полыни и болотной мяты, никогда не заводятся блохи… Живи Эльфрик с этой женщиной в другом месте, более счастливом и сытом, они бы могли быть по-настоящему счастливой и неприкрыто красивой парой. Хотя они и в Кантоне неплохо смотрятся, только немного затравленно из-за этого постоянного страха перед голодом, холодом, съехавшими после долгой зимы с катушек ликторами и смертью, не важно кого: её, его, моей или девочек. Какое “другое” место я могу иметь в виду – я не знаю. Другой Кантон? Например “J”?.. Нет, по-моему, ни в одном из Кантонов человеку невозможно обрести счастье. Может быть в Кар-Харе, но я не уверена, что счастье обитает именно там. Я не бывала ни в других Кантонах, ни в Кар-Харе, однако я почти была уверена в том, что счастье не может существовать в полноценном виде в пределах Дилениума. Пределы… В последнее время я слишком много о них думаю. По крайней мере так недавно сказал мне Эльфрик, когда я в очередной раз заговорила с ним о том, что, по его мнению, может лежать за пределами известных нам земель. Конечно, мы оба не видели ничего кроме Кантона-А, но я имела в виду нечто более масштабное: за пределами Кантонов лежит Кар-Хар, Кар-Хар – граница Дилениума, его сердце, но что лежит за ним? Не может ведь Дилениум быть всем миром, мир в принципе не может быть настолько маленьким. “Единственные пределы, которые ты должна преодолевать – это пределы своих возможностей. Каждый день, каждый час, каждый миг…”, – уверенно начинал отчеканивать в ответ уже известные мне мысли Эльфрик, но, встречаясь со мной взглядом, вдруг осекался, как осекался последние полгода во время всех подобных этому разговоров со мной. Прошло уже полгода. Полгода, как я вернулась в Кантон-А… За полгода ясность так и не наступила. Никто не знал, где я пропадала и что за время моего отсутствия со мной случилось. Больше остальных не знала я. Глава 2. Шестью месяцами ранее Слишком яркий свет вытянул мою душу на поверхность обессиленного тела. Стоило мне только приоткрыть глаза, как он беспощадно вре́зался колкими лучами, казалось, прямо в мой взнервованный мозг. Люминесцентные лампы были особенно жестокими на фоне отражающих их белоснежных стен. Мерное пищание оксиметра, закрепленного на моём указательном пальце правой руки, отдавалось неприятной пульсацией в висках. С силой зажмурив глаза, я дотронулась головы правой рукой и в эту же секунду из моей груди вырвался невольный стон. Ощущение, будто мою руку что-то оттягивает в сторону, заставило меня повторно разомкнуть глаза и, на сей раз, оценить обстановку более обстоятельно. Мой лоб был перебинтован, правая рука утыкана одновременно пятью иглами, поставляющими через прозрачные трубки в мои страшно раздувшиеся вены жидкость пяти разных оттенков алого цвета. Продолжая оглядывать незнакомую мне комнату, через невероятные усилия заставляя свои веки не опускаться темным занавесом между мной и миром, я вдруг начала вспоминать о том, как после столкновения с Платиной, во время прохождения в Руднике испытания с подвешенным канатом, оказалась в медицинском крыле… Платина! Воспоминания нахлынули на меня ледяной волной, всего в одну секунду отрезвив моё сознание. За эту секунду перед моими глазами пронеслись невероятно яркие картины минувших кошмаров и мой пульс мгновенно участился, о чем не преминул засведетельствовать оксиметр, издав истошное пищание, которое вдруг начало еще более беспощадно въедаться в подкорку моего головного мозга. Одновременно вырвав из болящего предплечья все пять игл, венчающих угрожающие трубки, я попыталась вскочить на ноги, но тут же рухнула на прохладный пол, задев левой рукой стоящий рядом жестяной столик с разноцветными бутылочками на нём. Мои ноги недвусмысленно отказывались со мной сотрудничать, прозрачно намекая мне на мою немощность и беззащитность, и, плюс к внезапно ослабевшим ногам, перед глазами у меня вдруг всё закружилось и покрылось пульсирующими точками с искрящимися, неровными краями. Предпринимая попытки остановить тяжелую одышку, я заодно сорвала с пальца оксиметр, чтобы наконец оборвать назойливое, предательски учащенное пищание своего взбунтовавшегося пульса. Кроме бледно-голубой медицинской рубашки, едва прикрывающей мои подозрительно костлявые колени, на мне больше ничего не было, отчего моему неожиданно истощенному телу сейчас было прохладно находиться на блестящем и каком-то неестественно стерильно-чистом кафельном полу. Опираясь о койку, я постепенно заставила своё тело подняться при помощи дрожащих рук. В который раз выхватив взглядом кровоподтек на изгибе локтя, посиневшего от игл, я вдруг неожиданно резко поняла, где именно я нахожусь и что со мной происходит. Последнее, что в этот момент я смогла вспомнить – это сжимающиеся кулаки Платины, находящегося в финишной капсуле напротив меня в Ристалище. Да, точно, мы выбрались из той мясорубки… Выходит, я в Руднике… Значит… Воткнутые в мои вены иглы могут означать только одно: меня, как носителя пятой группы крови, осушают! Ужас сковал мои ноющие мышцы, но мой ступор продлился всего лишь несколько секунд. Недолго думая, я подтянула к себе одну из трубок капельниц, лежащих на измятых простынях, и сжала в кулаке толстую иглу, прикрепленную к её концу. Ресницы почему-то стали мокрыми. Я почувствовала это, быстро заморгав из-за внезапно помутнившегося взгляда. Поднеся иглу к сонной артерии, я сделала несколько глубоких вдохов, после чего зажмурилась и… Призвав всю силу своей предательски дрожащей руки, полоснула себя по шее. …От резкой боли, отлетевшей куда-то вверх моего многострадального черепа, мои ноги снова подкосились. Обрушившись на пол, я инстинктивно зажала рану левой ладонью, правой продолжая держаться за сморщившуюся простынь, свисающую с койки. При падении я во второй раз задела жестяной столик, и на сей раз установленные на нем цветные пузырьки сорвались на пол. С дребезгом разбившись, они врезались в мою левую ногу мелкими осколками, но я почти не чувствовала этой боли. По руке, судорожно прижимающей рану на шее, стекал горячий кровавый ручей, на моих глазах окрашивающий надетую на меня светло-голубую, почти выбеленную рубашку в бордовый цвет. Не прошло и пяти секунд после моего громкого падения, как дверь, расположенная в пяти шагах напротив изножья моей койки, распахнулась, и в палату буквально вбежал некто в белоснежном халате – доктор?.. – Она порезала себя! – прокричал мужчина, кудрявые волосы которого выглядели нечёсанными как минимум несколько дней. Сначала я прочла на бейдже, болтающемся на его худой шее, словно ошейник на породистом псе, имя Вёрджил Ф., и только после этого заметила, что он пришёл не один. Вслед за доктором в палату ворвалась Скарлетт, лысина которой показательно отражала свет люминесцентных ламп. Сразу за её спиной находилось еще две фигуры, но из-за ослабевающего сознания я не смогла рассмотреть их лиц. Моя рука, резко потерявшая последние остатки сил, соскользнула с зияющей раны на шее, и доктор, рухнувший передо мной на колени, в эту же секунду больно наложил на открытую рану свою холодную ладонь. Прежде чем окончательно провалиться в темноту, я успела увидеть, как Скарлетт падает на колени рядом с доктором. В момент, когда её вытянутое лицо нависло надо мной – неужели она была напугана? – моя голова неестественной дугой запрокинулась назад и из моего горла вырвался жуткий хрип, после чего перед моими глазами неожиданно возникло бледное лицо Золота и… Я почти была уверена в том, что сразу за ним стоял Платина, но у меня больше не осталось сил на зрение – мои глаза закатились и захлопнулись, словно остекленевшие шары, угодившие в бездонные норы. Я погрузилась в темноту. Еще некоторое время я слышала посторонние голоса, сплетающиеся в замысловатый клубок какофонии, чувствовала чьи-то теплые пальцы на своём теле и при том, что я не была способна хотя бы приоткрыть свои словно налившиеся сталью веки, единожды мне померещилось лицо Платины, после чего я окончательно потеряла связь с внешним миром, погрузившись в невероятно глубокий, неописуемо черный и пугающе холодный колодец. Впрочем, уже скоро не осталось ни глубины, ни холода. Только темнота. Глава 3. Настоящее время Огонь в камине угасает. Не позже чем через час я должна буду подкинуть в него хворост и дубовые ветки – дуб горит долго и даёт хороший жар, так что до утра мы точно не замёрзнем. Камин старый, закопченный и такой маленький, что и камином-то его назвать язык поворачивается скорее по привычке, а не потому, что это ярко выраженная действительность. В своей жизни я видела всего два камина: наш почерневший от копоти и украшенный хотя и старой, хотя и потрескавшейся, но внушительной лепниной в здании Администрации. Пустой и раззявленный, обрамленный пожелтевшими от старости зубами рот камина стал первым, что я увидела, придя тогда в себя на неестественно чистой и подозрительно мягкой софе, обитой странным материалом бордового цвета, меняющим оттенок, если провести по нём ладонью против ворса… Примерно через час я подброшу дров в огонь и пойду спать. Сытая и физически уставшая, почему бы мне не быть довольной?.. Еще через час после моего отхода ко сну проснется Эльфрик или Дельфина, кто-нибудь из них позаботится о том, чтобы огонь не погас окончательно, а если погаснет, кто-нибудь обязательно его возобновит, может быть этим кем-то буду я или кто-то из спящих сейчас за моей спиной. Я сижу спиной к единственной жилой комнате нашего дома. Старая ширма отрезает от нее небольшое пространство в углу, в котором я коротаю свои ночи на пяти овечьих шкурах, раздобытых мной ещё перед началом зимы. Эльфрик с Дельфиной спят в противоположном углу на дряхлом диване, покрытом покрывалом из той же овечьей шерсти. Накрываются они прохудившемся в двух местах одеялом. Олуэн и Лия спят в центре комнаты, на полу, покрытом медвежьей шкурой – не наша добыча, Эльфрик выменял её у знакомого ликтора, взамен отдав половину разделанного кабана. Олуэн только недавно исполнилось пятнадцать лет, Лии только пять. Девочки дружны, но часто меланхоличны. Неудивительно. В эту пору года в Кантоне радостного ребенка, не то что взрослого человека, днём с огнём не сыщешь. И всё же сегодня у нас был повод отбросить мрак если не за пределы наших жизней, тогда хотя бы за порог нашего дома: сегодня все мы были сыты, здоровы и обогреты. С начала этого года совпадение этих трех пунктов у нас негласно приравнивалось к празднику, всего же таких праздников за последние девяносто пять дней едва ли насчитается больше, чем пальцев на моих обеих руках. Зима в этом году отличилась особой суровостью. Дельфину Эльфрик привёл в наш дом без моего согласия. В начале августа в Кантоне случился серьёзный пожар, выгорело целых два квартала, сгорел и дом Дельфины. Естественно Эльфрик, как негласный защитник этой женщины, на протяжении десяти лет сохраняющий безопасную от неё дистанцию, сразу же предоставил погорелице свою крышу, заодно взяв под своё крыло её малолетних сестру и племянницу. Не многим пострадавшим от пожара так повезло: кто-то разбрелся по нищим родственникам, кто-то ушел в рабочий или, как его называют в Кантоне, рабский дом, а кто-то остался на улице. Большая часть погорельцев лишилась своих жизней уже после первых заморозков. Дельфина же, Олуэн и Лия благополучно продолжали выживать благодаря нашему с Эльфриком покровительству. От пожара они успели спасти немногое: пару мешков барахла в виде тряпок, дюжину кур и одну козу. Кур мы доели в декабре, козу пришлось прирезать месяц назад, что было особенно жалко – молоко она давала жирное, но кормить её стало нечем, так что выбор был очевиден. Так от приданного Дельфины остались только тряпки и мелкое барахло, что-то из которого можно было назвать весьма полезным. К примеру, её жестяной чемоданчик с древними, но всё ещё функциональными медицинскими орудиями, или ржавый примус, на котором готовить оказалось удобнее, чем в камине… Хотела бы я думать, что мы с Эльфриком разучились смотреть друг другу в глаза дольше десяти секунд (я вела подсчёт) из-за этого. Потому, что Дельфину он привёл в наш общий дом не спросив моего на то разрешения. Вот только я не была против Дельфины, её сестры и племянницы, даже несмотря на то, что кормить их всех приходилось мне напополам с Эльфриком. Я не могла, не хотела и не ощущала ни внутреннего, ни внешнего сопротивления на этот счёт. Тем более Эльфрик тогда не мог спросить моего мнения касательно расширения нашего круга, прежде не превышающего размеров в две персоны, потому что в тот момент меня здесь не было. А где я была – я не знаю. Моё незнание и является причиной того, что мы разучились смотреть друг другу в глаза. Мы оба испытывали глубинное чувство вины: Эльфрик за то, что я не могла вспомнить, я за то, что забыла. Только в моём случае вина ещё была подкреплена необоснованным беспокойством, прогрессирующим на фоне мрачной погоды, спёртого воздуха в Кантоне и беспокойных ночных кошмаров, которые я никак не могу запомнить после пробуждения… Я вздрогнула, ощутив шевеление на козьей шкуре, на которой неподвижно сидела последние полчаса напротив камина. По-видимому, я в очередной раз слишком глубоко погрузилась в свои мысли и задумалась о том, чего не знаю или, как мне порой кажется, знаю, но знание это отчего-то забыто мной, погребено в самых недрах моей подкорки… – Тебе стоило бы спать побольше, – опускаясь на козью шкуру рядом со мной, заметил Эльфрик. Он часто делает это – выдаёт замечания по поводу моего физического или психологического состояния. На первый взгляд кажущиеся отшлифованными, оба эти мои состояния испещрены мелкими трещинками, которые, кажется, вижу только я одна и, каким-то немыслимым образом, иногда замечает Эльфрик. – У меня всё в порядке, – отвечаю я. Я часто делаю это – говорю и веду себя так, словно у меня всё под контролем. На самом же деле где-то глубоко в душе, где-то в самом дальнем углу неизученного мной подсознания, заброшенного и покрывшегося непроницаемым слоем паутины, я осознаю, что это ложь. Та самая, в которую я хочу и буду верить ровно столько, сколько мне хватит на эту веру сил. Все силы потрачу, но верить не перестану. – Держи, – Эльфрик, по обыкновению не смотря на меня, на сей раз предпочтя одаривать своим взглядом утихающий в камине огонь, протянул в мою сторону не новый кожаный чехол, по торчащей ручке из которого я с первого взгляда определила его содержимое. – Что это? – тем не менее решила поинтересоваться я, при этом неосознанно сдвинув брови. Мне это не понравилось. – Почти новый клинок. Я его заточил, – он положил подарок у моего бедра. – Сколько ты за него отдал? – еще сильнее сдвинула брови я, зная, что новый оружейник сейчас дерёт втридорога. – Пять кило лани. – Эльфрик, пять кило! – я не вскрикиваю и не повышаю голоса, но в конце моего высказывания явственно слышен восклицательный знак. – Прежде чем делать подобные обмены, советуйся со мной. – Долго ты сегодня утром разделывала лань кухонным обрезком? – У меня при себе был твой клинок. – Мы браконьеры, Теа, – он встретился со мной взглядом. Отсчёт пошёл. – Для нас главное оружие, а не временное утешение добычей, – пять-шесть-семь… – Не будет клинка – не будет добычи. Оружие твоя еда, а не те пять кило лани. Всё, время истекло. Ровно десять секунд и голубые глаза смотрят в другую сторону. Если бы сейчас он не отвёл взгляд, я бы отвела свой. Не важно, кто из нас отводит прицел, главное, что всё мимо. – Мы не браконьеры, – на едва уловимом выдохе бросаю свой взгляд в камин вслед за взглядом собеседника, – мы охотники. И пять кило мяса не помешали бы нам в ближайшее время, – моя строгость становится мягче. – На ловца и зверь бежит, – с этими словами он пододвинул свой презент впритык к моему бедру. Свой старый клинок я сломала две недели назад, неудачно разделав лисицу – лезвие отломилось от рукоятки, когда моя рука сорвалась и я полоснула орудием по булыжнику. – Раз объявилась одна лань, значит скоро придут и другие. – Орудовать придется больше, – задумчиво и с некоторой долей надежды произнесла вслух я, в очередной раз сдвинув брови и на сей раз взяв подарок в руки. Раскрыв чехол и вытащив клинок, я оценила его заточку – для Эльфрика всегда было важно, чтобы холодное оружие было заточено до предела. Да и мне тоже этот фактор всегда казался пунктом крайней важности. По-настоящему же важным я уже не знаю, что можно считать. В последнее время грань между естественным и противоестественным мне вдруг стала казаться опасно смутной. Не выпуская клинка из правой руки, я неосознанно потерла шею левой ладонью. Странная привычка, с силой тереть сонную артерию в моменты погружения в задумчивость, закрепилась за мной с момента моего прихода в сознание. – Когда тебя забрали, я знал, что ты не тэйсинтай, – вдруг решил оборвать минутное молчание Эльфрик. – Знал не потому, что мне рассказали, хотя уже к вечеру весь Кантон, словно взъерошенный улей, гудел о том, что именно произошло во время Церемонии Отсеивания. Я знал это потому, что ты не из тех, кто способен наложить на себя руки. – По-твоему, я настолько слаба? – повела бровью я, лишь на пару секунд встретившись с собеседником взглядом. – По-моему, ты слишком сильна. Повисло молчание. Не неловкое, а скорее “мыслительное”. Я пыталась осознать смысл слов собеседника, оценить эту слепую веру в мою силу, но что-то подтачивало во мне уверенность в том, что это может быть правдой. Эта сила оставаться живой несмотря ни на что, о которой пытался сейчас толковать мой давний знакомый. Что-то здесь было не так… Кажется, я ощущала ложь. Но она исходила не от Эльфрика – он говорил искренне. Она исходила из недр меня, как горячий гейзер, с рёвом и силой пробивающийся из-под плотного пласта земли, из-под моего нутра. – Меня когда-нибудь звали по-другому? – призакрыв глаза, слегка запрокинула голову я. – Ты о чём? – в голосе Эльфрика слышится напряжение, и я, не опуская головы, приоткрываю глаза и бросаю на него косой взгляд. Один-два-три-четыре-пять… На сей раз не выдерживаю я. – Не знаю, – едва уловимо выдыхаю, вновь уставившись на красные угли в камине. Снова это чувство. Едва уловимое ощущение вины где-то глубоко под рёбрами, в области грудной клетки, заточившей в себе ноющую неясность. Я действительно не знаю, о чём порой говорю с Эльфриком или что у него спрашиваю. И мне за это, за своё и за его незнание (но больше всё-таки за своё), видимо, немного стыдно. Сама не знаю откуда берётся это чувство, с чего вдруг и почему возникает. И тем не менее я не останавливаюсь и не пытаюсь себя одёрнуть: я продолжаю выпытывать сама не знаю что и о чём у того, кто не знает ответов. Эльфрик наверняка считает, что ответами на свои вопросы владею я сама. Я тоже так считаю. Вот только шкатулка с этими знаниями потерялась. Не мной, но кем-то внутри меня… – Я не знаю, что там с тобой произошло, Теа, – внимательно смотрит на меня Эльфрик, но я не смотрю на него, чтобы не считать секунды. – Я знаю лишь, что тебя не было два месяца и четырнадцать дней. А потом ты вернулась. Живая и невредимая. Проходит несколько секунд молчания, и Эльфрик аккуратно добавляет: – Иди спать. Я присмотрю за огнём. Подождав десять секунд – привычка счёта рискует в скором времени стать частью моей личности – я встаю, подбираю с козьей шкуры подарок и ухожу за свою ширму… Я пытаюсь заснуть, но руки отказываются меня слушаться, чего я совершенно не осознаю. Сначала я левой рукой глажу правую руку, делаю это долго и с силой, затем скольжу по животу, правую подсовываю под спину и изгибаюсь, словно в попытке нащупать на спине что-то пустое и неестественное. Спустя несколько минут я накладываю правую руку на лицо, перевожу её на лоб, тем временем левой рукой держась за шею, словно пытаюсь задержать в ней свою жизнь, зажать и по глупой случайности или неумению вдруг не выпустить, не потерять… Я осознаю, что не контролирую свои телодвижения, в момент, когда левая рука слишком сильно увлекается – мне становится сложно дышать из-за силы давления на шею собственной ладони. В следующую секунду я резко отстраняю от себя руки, словно они шпионы, незаметно прокравшиеся в мой тыл и прорвавшие мою, казалось бы, прочную оборону. Нет, я не схожу с ума… Просто я не знаю. Я не знаю, и это страшнее, чем… Чем всё, что я знаю. То, что я забыла, страшнее моей реальности. Но что может быть страшнее моей реальности? Прежде мне казалось, что ничто. Теперь же я убеждена, что что-то есть. И это “что-то” навсегда останется со мной. Поэтому я пытаюсь вспомнить: лучше наверняка знать, с чем тебе придётся жить, чем не знать и всё равно продолжать с этим жить. Или я ошибаюсь. И лучше не вспоминать. Но я никак не могу прекратить пытаться… Никак не могу себя заставить, заставить свой внутренний голос, заставить свои незапоминающиеся и беспрерывные кошмары, свои блуждающие руки… Блуждающие… Глава 4. Шестью месяцами ранее У меня очень сильно звенело в ушах. Очень… Сильно. Этот мучающий мои перепонки звон вырвал меня на поверхность сознания. Как только я раскрыла глаза, звон прекратился. Он оборвался словно натянутая струна, стоило мне только широко распахнуть глаза. Я лежала на чём-то твёрдом. Будто на доске. Надо мной нависал белый потолок с белыми лампами, распыляющими приглушенный свет. Стены были выкрашены в холодный тёмно-голубой оттенок. Голова совсем не болела. Глаза не резало и не слепило. В ушах не плескалось и больше не звенело. Во всём теле ощущалась неестественная сила. Я захотела подняться на предплечья, но у меня не получилось. Что-то держало меня. Спустя секунду я увидела чёрные ремни – они сковывали мои руки, врезаясь в запястья, фиксировали ноги и обвивали талию. Моё тело заковали так, словно действительно боялись того, что я смогу разорвать на себе как минимум половину сдерживающих меня элементов. На самом же деле я бы не смогла справиться уже с теми ремнями, которые ограничивали движения моих рук – зачем было приковывать меня столь основательно? И всё же, откуда во мне столько силы?.. В последний раз моего возвращения в сознание, я представляла из себя живой скелет, неспособный устоять на ногах, но способный перерезать свою сонную артерию… Моя шея!. Я резко дернула головой, но, естественно, мне это не помогло – только затылком больно врезалась. Что, в конце концов, происходит?.. Где я нахожусь?.. Почему меня привязали ремнями?.. Почему на мне эта одежда?.. Кто меня переодел?.. Одежда… Она похожа на… На ту, в которую одевал меня Кастиэль в Руднике…. Нет, меня тогда одевал Платина руками Кастиэля… Сколько времени прошло?.. Месяц?.. Нет, минимум два… Месяц в Руднике и еще один в Ристалище… Ристалище?!.. Я была в Ристалище!.. Со мной был Платина!.. Я резко приподнялась и ещё раз с силой дёрнулась, но из-за оказанной с моей стороны силы давления ремни с ещё большим противодействием отшвырнули мои конечности обратно на твёрдую кушетку и, вновь врезавшись затылком, я вдруг заметила боковым зрением – в помещении я была не одна. Медленно повернув голову вправо, я увидела пожилую женщину в голубом костюме, сидящую на белом стуле всего в паре шагов от изголовья моей кушетки. Закинув ногу на ногу, она задумчиво касалась кончиком указательного пальца верхней губы, внимательно рассматривая меня с головы до ног. Острые скулы, выпрямленные седые волосы длинной чуть ниже подбородка, бесцветные глаза… Она не была похожа на медсестру или доктора. Она не была похожа ни на кого. Этот факт на подсознательном уровне заставил мои мышцы напрячься: кулаки сжались, челюсти плотно сомкнулись, зрачки расширились… – Знаете ли Вы, что с Вами произошло? “Кто Вы?” – сразу же попыталась отреагировать вопросом на вопрос я, но совершенно неожиданно не смогла этого сделать. Ужас накрыл меня только спустя несколько секунд, когда я наконец осознала, что вместо слов из моего рта вырвалось невнятное мычание. Забыв о том, что я скована ремнями, я интуитивно дернулась, но удерживающий механизм вновь отбросил моё тело на твёрдую поверхность. Как же неестественно я, должно быть, смотрелась со стороны: вычищенная, вымытая, с противоестественно переливающимися волнами волос, в аномально свежей одежде и… Немая?!.. Я онемела?!.. Я больше никогда не…? Я не успела додумать свои страшные мысли – сидящая напротив меня гостья перебила их. Или это я нахожусь у неё в гостях?.. Что это за место?.. Почему здесь так холодно?.. Как… Как в морге!.. – Теа Диес, первая в истории девушка пятикровка, – вновь заговорила отстраненным тоном женщина, и я снова обратила на неё внимание. Она продолжала рассматривать меня с задумчивым выражением лица. – Что из сказанного мной сейчас – ложь? Что?.. Что она имеет… У меня не пятая группа крови?.. Я не пятикровка?.. Тогда почему я здесь?.. Это ошибка?.. Страшное недоразумение?.. Слишком страшное… – Ах, да, ты ведь не можешь мне ответить. У тебя немота, – женщина коснулась кончиком указательного пальца своих тонких бледно-розовых губ и постучала по ним. – Можешь не переживать на этот счёт. Твоё тело накачали раствором пилфония. Этот препарат… Этот наркотик замедляет сенсорную реакцию и сильно влияет на речь. Именно поэтому мы с тобой не можем сейчас вести нормальный человеческий диалог. Хотя еще эти ремни, – женщина высокопарным жестом указала на сдерживающие меня механизмы, – они тоже мешают. Но можешь не переживать – я умею говорить в одни ворота. Мне не нужны ответы. Поэтому ты будешь молчать. Что?.. Что она… Что значат её слова?.. Я буду молчать, потому что ей не нужны ответы?.. Это по её распоряжению меня накачали?.. Наркотиком?.. – Прекрати ворочаться и смотри на меня, – потребовала женщина, однако без жесткости в голосе. Она продолжала поддерживать задумчивый образ, словно разговаривала сама с собой и не обращала никакого внимания на таракана, лежащего перед ней на кушетке. В любой момент ведь может его прихлопнуть… Меня… Но не делает этого… Почему?.. Потому что?.. – Теа, сосредоточься. Понимаю, это сложно тебе даётся из-за действия пилфония, но всё же попытайся, если хочешь хоть что-то понять. Хотя это совсем не обязательно, ведь ты всё равно всё забудешь. О чём она говорит?.. Что это… – Меня зовут Ивэнджелин Эгертар. Знаешь, кто я такая? Ивэнджелин… Эгертар… Все знают. Но в Кантонах понятия не имеют, как она выглядит. Правительница Дилениума. Да, точно… – Вижу, тебе помогла сосредоточиться эта информация, значит осознаёшь, с кем имеешь честь вести этот… Монолог. – Женщина пронзила меня бесцветным взглядом. Я замерла. По венам разлилось практически осязаемое чувство… Опасности. – Пожалуй, я начну с того, на чём ты остановилась… Ты выбралась из Ристалища. Вернее, – она вдруг постучала кончиками тонких пальцев по своему ровному лбу, украшенному двумя глубокими морщинами, – тебе помогли выбраться. Наши Платина и Золото. Любимчики публики, любимчики Кар-Хара… – она вновь задумалась, но её задумчивость вновь быстро оборвалась. – Финишируя, ты сильно пострадала во время стычки с Ртутью, в процессе которой тебя недурно потрепал Черный Страх. У тебя были многочисленные ранения брюшной полости и спины, была раздроблена правая рука, ушиб головы. Множественные рваные раны, несколько трещин и пара переломов. Всех ранений и их степеней не перечислить. В медицинской капсуле тебя латали восемнадцать часов к ряду, дважды прибегая к использованию дефибриллятора. Это значит, что у тебя дважды останавливалось сердце, – оторвав руку от подбородка, женщина показала мне два пальца, вновь врезавшись своим бесцветным взглядом прямо в мои глаза. – Твоё сердце пришлось латать на ходу. Ты выжила лишь благодаря двойному переливанию крови и своевременному восстановлению мягких тканей. Когда твоей жизни больше ничего не угрожало, тебя перевели на искусственное дыхание, с которого сняли только спустя сутки. В коме ты провела семьдесят два часа, после чего очнулась, благополучно перерезала себе сонную артерию и залила своей кровью чуть ли не всё медицинское крыло. Однако ты промахнулась: сантиметром выше и миллиметром глубже, и мы бы с тобой сейчас не общались. Я замерла. Пульс взбесился. Мышцы натянулись до предела… – Наверняка ты родилась не в одной рубашке, девочка. Иначе как объяснить тот факт, что я общаюсь с покойницей? За прошедшие семьдесят пять дней ты должна была умереть… – собеседница снова задумалась и наигранно поджала губы. – Раз пятьдесят. Не находишь? Я не находила. Я вообще ничего не находила… Почему я здесь?.. Что происходит?.. Чего эта особа от меня хочет?.. – Давай я начну с самого начала. С самого-самого начала… – задумчивость – порок этой серой женщины. – Всё началось с таяния ледников. Человечество недооценило силы природы, а, как известно, нельзя недооценивать своего противника… Я сдвинула брови в попытке сосредоточиться. У меня получалось всё лучше и лучше. Недооценивать силы противника нельзя, это известно любому охотнику, но при чем здесь природа? Природа госпожа, кормилица, мать, но только не противник. Тот, кто называет её противником, ничего о ней не знает. Я – знаю. – Земля захотела очиститься от паразитов и опустилась в глубокую ванну, – продолжала Ивэнджелин, не обращая никакого внимания на мои мысли. – На данный момент растаяло семьдесят восемь процентов Антарктиды, но ты ведь не знаешь, что есть Антарктида… – Нет, я не знала… – Это один из старых шести материков. Мы сейчас находимся на седьмом. Новом. Отколовшемся от Евразии ровно пять десятелетий тому назад. Мне тогда шел лишь пятнадцатый год, – Евразия?.. Это тоже материк?.. Что такое “материк”?.. – Но людей подвёл не изменившийся климат. Люди – существа живучие, выживут даже если самые теплые течения в океане предадут свой градус. Людей же подвело любопытство – самый страшный и самый могущественный инструмент в вопросах прогресса. И регресса. – Собеседница умолкла, вновь углубившись в собственные мысли, а я начала пытаться понять, к чему это всё, зачем нужен этот разговор, но не видела, не находила ответа. Тем временем Эгертар вновь очнулась и продолжила свой неспешный монолог, значение которого всё ещё продолжало оставаться для меня загадкой. – Сначала в тающих льдах люди находили весьма “любопытные” находки: останки реликтовых растений и животных, кладбища кораблей и менее весомые, но не лишенные своеобразного шарма ремесленные атрибуты древних народов… Но однажды наступил день, в который они совершили действительно интригующее открытие – они наткнулись на захоронение, состоявшее из десятка человеческих мумий. Экспедиция, совершившая находку, была межнациональной, в результате чего найденные мумии были доставлены в разные концы света: две были отправлены в Бразилию, три в Соединенные Штаты Америки, три в Россию и еще две в Китай. – Что за названия? Это наименования Кантонов?.. Государств вроде Дилениума?.. Она не собиралась пояснять. – Спустя две недели после полученных посылок Северная и Южная Америка, Европа, Азия и, каким-то образом, Африка были поражены странным вирусом. – Пять. Она назвала пять мест. Не шесть… – Вирусоносителями оказались останки древних людей, живших на территории Антарктиды приблизительно десятью тысячами годами ранее нашей эры. Организмы современных людей не были готовы к столь мощному штаму неизвестного вируса – их иммунитет еще никогда не сталкивался со столь сильным противником. Первая волна вируса распространялась среди населения воздушно-капельным путём, но вирус мутировал за считанные сутки и вскоре путь его передачи видоизменился. Люди начали кусать друг друга, а вскоре и есть. Если человек выживал в попытке не быть съеденным, но был укушенным, вскоре он сам начинал нападать на людей, с целью перегрызть своей жертве глотку. Признаки зараженности выявлялись достаточно просто: у зараженных отмечалась повышенная активность, повышенная температура тела, а еще зараженная кровь при соприкосновении с воздухом мгновенно покрывалась плёнкой металлического оттенка. Вакцину от этой заразы так и не нашли. Уже спустя месяц после находки, сделанной учёными в Антарктиде, Старый Мир пал. Атомные взрывы прозвучали на пяти континентах, что лишь усугубило ситуацию. Оставшейся в живых горстке людей негде было приткнуться: воздух, земля, вода – всё было отравлено. Для зараженных же, не находящихся в эпицентре взрывов, подобный расклад не представил особенных проблем. В итоге выжившие люди разбрелись по островам, оставив континенты зараженным. Со временем же пали и острова. Остались лишь мелкие деревни на окраинах мира где-то посреди мировых океанов. А еще остался Дилениум – самый крупный осколок уцелевшего человечества. Разделенный на Кантоны, сейчас он насчитывает три миллиона спасённых душ. Три миллиона – всё, что осталось от восьми миллиардов людей, живших на планете Земля пять десятилетий назад. А ведь на момент гибели Старого Мира в Дилениуме нашли спасение одиннадцать миллионов душ… У Дилениума с самого начала не хватало ресурсов на такое количество людей. И хотя территории у нас было достаточно, наши ресурсы были ограничены. На нашу землю прибыло слишком много голодных ртов, всех было не прокормить, и тем не менее они продолжали плодиться и размножаться… Тридцать лет назад моему отцу, предшествующему мне президенту Дилениума, пришлось устроить чистку среди населения Кантонов. В тот год мы уничтожили всех жителей от Кантона-А до Кантона-J, перешагнувших возрастную отметку в сорок лет. Примерно вышло около четырех миллионов голодных ртов. – Женщина сказала эти слова совершенно бесстрастно. Совершенно… По моим жилам растекся холод. – Еще спустя одно десятилетие уже мне пришлось проводить чистку среди обнищавшего населения: мой отец больше не мог мне помочь в столь сложном принятии решения, так как к тому времени его убили его же страхи. Я же с математической точностью поняла, где именно он просчитался: необходимо было зачищать не стариков, но молодое поколение. Таким образом все девушки и женщины Кантонов в возрасте от четырнадцати до тридцати лет в тот памятный год Великой Чистки были принудительно стерилизованы. На какое-то время население перестало расти, но ненадолго: вскоре начали плодиться те, кто избежал стерилизации, не попав в возрастную категорию на момент чистки. Однако теперь не было необходимости подавлять новый приплод – у нас появилась противоположная проблема: Кар-Хар поразила болезнь, вызывающая бесплодие у готовых к репродукции женщин. Не находишь это парадоксальным? Стоило мне стерилизовать женщин в Кантонах, как в течение следующего десятилетия в сердце Дилениума, в его столице, рождаемость снизилась на восемьдесят пять процентов. – Я не находила… Я ничего не находила. Эта женщина сумасшедшая. Она чудовище… – Мне пришлось пойти на компромисс: на протяжении последних двадцати лет я позволяю бесплодным парам из Кар-Хара усыновлять детей из Кантонов. Условия становления родителем в условиях бесплодия достаточно просты: ты должен быть богат, щедр и свихнувшимся на идее стать родителем. Один ребёнок стоит миллион монет, второй ребенок обойдётся заказчику вдвое дороже. Заказчик говорит, кого именно он хочет – мальчика или девочку – и ему привозят ребёнка. Если он хочет “нового” ребёнка, его ему поставляют из Кантонов “Е” или “F” – эти Кантоны играют своеобразную роль инкубаторов, переполненных роженицами, рассчитанными на обеспечение притока новой крови в Кар-Хар. Если же заказчик по какой-то причине не хочет “нового” ребёнка или недостаточно богат, чтобы иметь возможность приобрести новорожденного ребёнка, его ему поставляют из любого другого Кантона, естественно соблюдая единственное условие – ребенок не должен быть старше года, чтобы со временем он не вспомнил о своей истинной родине и не начал задавать вопросов. Система, на протяжении двух десятилетий работающая как часы, – сумасшедшая скрестила перед собой указательные пальцы. – Однако правда заключается в том, что мы вырождаемся. Мы урезали население, чтобы восполнить ресурсы Дилениума, но мы перестарались. Уже сейчас в Кар-Харе восемьдесят пять процентов молодёжи – выходцы из Кантонов. И пусть они не хотят признавать своё грязное происхождение, их мнение ничего не меняет: они – грязь. И этой грязи под ногтями Кар-Хара с каждым годом становится всё больше и больше… – женщина перевела дыхание. – Я пытаюсь это остановить. Этой болезни уже двадцать лет, а причина до сих пор не найдена. Я предвижу вымирание человечества из-за бесплодия, но я вижу выход, – наши взгляды встретились. У меня перехватило дыхание. Она свихнувшаяся, спрятавшаяся под маской здравомыслящего человека… Она… – Я знаю, где нужно искать, – многозначительно повела бровью Эгертар. – Пятьдесят лет назад, в момент поражения человечества Стальным вирусом, учёные Старого Мира, обладающие высшими медицинскими технологиями, в попытках создать вакцину создали первых Металлов – людей-мутантов, людей-воинов, людей, не являющимися людьми. Металлы не стареют, не заражаются, они в десять раз сильнее среднестатистического человека, в сто раз выносливее – всех качеств не перечислить, – она замерла, и уже спустя мгновение продолжила голосом, опустившимся на тон ниже. – Никто не знает формулы вакцины, которую учёные Старого Мира ввели подопытной Сотне. Их лаборатория стерта с лица земли, Сотня Металлов разбрелась по падшему миру, однако через какое-то время у них начали рождаться дети. Ребёнок, рожденный от союза Металла и обычного человека – носитель пятой группы крови. Пятикровка способен со временем стать Металлом, если капсула в его сердце, органе, разгоняющему кровь по организму, будет правильно вскрыта… – женщина снова замерла и снова, подумав несколько секунд, посылая свой взгляд вникуда, продолжила. – Из той Сотни Прародителей Металлов в живых осталось немного. Парадокс, – криво усмехнулась женщина, – фактически бессмертные, почти все Чистые Металлы вымерли, а мы, хрупкие людишки, обременённые смехотворно короткой жизнью и унизительной старостью, всё ещё живы… Ни одного Чистого Металла в Дилениуме нет. Зато их потомков здесь осталось предостаточно – все нынешние пятикровки в каком-то колене связаны с Прародителями… Когда Сотня прибыла в колонию Дилениума, нам казалось это невероятным, чем-то на грани чуда – девяносто два мужчины и восемь женщин отыскали остатки цивилизации спустя десятилетие после падения Старого Мира. К тому времени мы уже беспрекословно верили в то, что на других континентах жизни не осталось, как вдруг… Пришельцы добрались до нас через зараженную территорию целыми и невредимыми. Мы стали изучать их и вскоре выяснили, что новоприбывшие поселенцы практически бессмертны. А еще они оказались весьма любвеобильны, – президент поджала губы. – За три года пребывания мужчин-Металлов в разных Кантонах они оплодотворили столько женщин, что точного числа возможных их наследников подсчитать просто невозможно, тем более с учётом того, что пятикровие порой передаётся через поколение: у отца пятой группы крови может быть не выявлено, зато у его сына или внука оно будет сиять ярким светом. Мы слишком поздно взялись отслеживать возможных пятикровок – первое колено было упущено, следующие зачастую не являлись носителями, а их потомки с пятой группой крови начали повсеместно появляться в разных уголках Кантонов. Всех отследить оказалось невозможным и по причинам военного положения тех лет. Но отсеить – с лёгкостью, – она врезалась в меня взглядом. Речь шла о Церемонии Отсеивания… Зачем она мне рассказывает об этом?.. – Сотня вскоре ушла из Дилениума. Вернее, покинула его частично: между мирным населением и Металлами произошла стычка, в результате которой погибло сто тысяч наших солдат, из Металлов же, предположительно, уцелело не больше двух десятков особей. – Особей? Она их даже за людей не считает… – Прародители или Протометаллы, сверхлюди или мутанты, не важно, как они зовутся или как мы их зовём – они потерпели поражение под мощью Дилениума. Наши враги скрылись в зараженных землях, но оставили нам ценный подарок – своих потомков, носителей их ДНК. С годами пятикровки, как и нормальные люди, начали вырождаться. Они становятся всё слабее и слабее, не каждый пятикровка теперь способен обратиться в Металл даже при правильном вскрытии капсулы. Результат: один к тысячи – совсем ничтожный. Однако это не отменяет ценность носителей пятой группы крови. На её основе медики Кар-Хара пытаются вывести инъекции. Прежде у нас была цель обрести вакцину от Стального вируса, что фактически дало бы нам неограниченную власть и ресурсы: зараженные земли были бы присоединены к Дилениуму, перед нами открылись бы новые горизонты, имей мы антиген, будь мы способны отразить атаки Блуждающих и не быть зараженными от контакта с ними… Но теперь у нас есть ещё одна цель – получить лекарство от бесплодия. Относительно недавно учёные Кар-Хара смогли сделать прорыв: девять женщин смогли забеременеть от своих мужей после длительного принятия таблеток, в основе которых лежала кровь пятикровки. Еще два десятка подопытных женщин умерли из-за аллергической реакции, но это лишь естественный расход на пути к победе. Сейчас у нас почти есть всё: мы почти изобрели вакцину от бесплодия и почти открыли лекарство от Стального вируса. Мы выяснили, что десять миллиграмм пятой группы крови в сутки помогает Блуждающему оставаться в здравом уме и не срываться на каннибализм, в то время как девять или одиннадцать миллиграмм не дают никакого успеха. Кроме того, мы обнаружили, что можем создавать Суррогатов. Иными словами: превращать обычных людей в Металлы при помощи переливания человеку пятой группы крови. Однако подобную процедуру за последние три десятилетия пережило всего три экспериментальных экземпляра из двух тысяч подопытных. Сейчас эти экземпляры широко известны как Ртуть, Свинец и Франций. Для подобных опытов и было создано Ристалище: на этой территории учёные Кар-Хара работали с мутациями, создавали их и подавляли, игрались с ними и понимали саму суть происхождения… Со временем проект “Ристалище” стал неинтересным и финансово невыгодным, и мы его забросили. Теперь раз в пять лет Кар-Хар проводит на его территории Металлический Турнир – ещё один блеф во имя общего блага. Она вдруг резко замолчала. На сей раз на целую минуту. Чего эта женщина добивается от меня? Хочет, чтобы я поняла это всё?.. Но зачем? Зачем ей рассказывать?.. Она вновь перебила мои мечущиеся в голове, словно дикие лошади в закрытом стойле, мысли: – Металлический Турнир – иллюзия для тех, кто богат, и для тех, кто хочет разбогатеть. Отсюда столько тэйсинтаев – добровольных самоубийц, готовых поставить на кон свою жизнь во имя призрачных и глупых мечтаний. В твоём же Кантоне даже сказку о лучшем будущем придумывать не понадобилось – люди в той земле и без лишних иллюзий спокойно отдают своих родных на заклание. Что же касается иллюзии для привилегированной прослойки населения: у жителей Кар-Хара всегда было много хлеба, но мало зрелищ. Чтобы элитарные круги от скуки не начали бунтовать, мой отец придумал своеобразную программу и назвал её Металлическим Турниром. Изначально он создавал это шоу для своего ближнего окружения, однако со временем я нашла этой идее более достойное применение. Теперь организаторы и гаранты Турнира, то есть люди, переводящие на правительственные счета крупные суммы, чтобы принять участие в судьбах очередных участников очередного Металлического Турнира, обретают серьёзную привилегию. Я обещаю им призрачное первенство в списках на вакцину от бесплодия или Стального вируса, если таковая будет изобретена нашими медиками, и обещаю записать на их банковский счёт кровь погибших в Ристалище пятикровок, как чистую валюту, которой их потомки смогут воспользоваться в смутном будущем. Эти глупцы разоряются и служат мне за такие глупости… – она резко замерла, но лишь на пару секунд. – Однако во время последнего Металлического Турнира кое-что пошло не по плану. В Ристалище появились Блуждающие и эта информация, по глупейшему упущению прессы, просочилась в массы. В течение нескольких дней весь Кар-Хар узнал, что Ристалище, тот самый рубеж, отделяющий Дилениум от зараженных земель, поражен Стальным вирусом – Блуждающие еще никогда не были к нам так близко. Паника среди населения разрослась словно пожар в жаркий летний день. Естественно я своевременно лишила голов тех, кто был причастен к утечке конфиденциальной информации, но ситуация уже была упущена, а моя власть скомпрометирована: Черные Страхи – одна из сотен ошибок-мутантов учёных Кар-Хара в мире природы, стали прислужниками нашего врага. Начались разговоры о том, что Блуждающие подбираются к пределам Дилениума верхом на Черных Страхах, которых мы им любезно предоставили. В итоге мне пришлось обрезать особенно длинные языки, после чего число сомневающихся в моей власти заметно сократилось. В любом случае у меня есть чем бить карту при любом раскладе, встанет ли против меня человек или Блуждающий. Мой козырь – Металлы. Они принадлежат мне, пока у меня есть то, что им нужно – их окружение. Иными словами: их друзья, родственники, просто близкие их металлическим сердцам люди. До сих пор мне не за что было особенно зацепить двух из имеющихся в моём рукаве Металлов, кроме как их дружбы и семьи брата их подруги Франция, но недавно на сцене появилась ты, первая в истории девушка-пятикровка, и эти двое словно с цепи сорвались. Теперь ты – моя красная кнопка, моя педаль давления, моя приманка, их самое уязвимое место, – женщина буквально вцепилась в меня своими бесцветными глазами, и я резко перевела взгляд на потолок, пытаясь восстановить сбившееся от осознания масштабов ужаса дыхание. Я наконец начала понимать, в какую западню попала, позволив Платине помогать мне. В голове сами собой всплыли слова, прозвучавшие в Ристалище: “ – Зачем ты мне помогаешь? – Просто мне хочется, чтобы ты выжила”. – Теа Диес, первая в истории девушка-пятикровка, – Эгертар выпрямилась и, не поднимаясь, подкатила своё кресло впритык к изголовью кушетки, к которой я была безнадёжно прикована перед ней. – Что в этом заключении – ложь? С этого вопроса начался её монолог, но только сейчас я поняла, какую смысловую нагрузку он несёт. Я не пятикровка. История о том, что в моих венах течёт пятая группа крови – хитроумно сплетенная ложь для двух могущественных Металлов, чья слабость до сих пор заключалась всего лишь в их дружбе, что не является достаточно мощной цепью, на которой Кар-Хар, Ивэнджелин Эгертар, мог бы удерживать этих церберов. Она сделала из меня приманку, ложную пустышку, на которую, несмотря на всю её пустоту и бесполезность, клюнули две самые крупные акулы в аквариуме. Платина и Золото побежали за тем, что на самом деле не представляет для них никакой ценности… Но зачем? На что они рассчитывали? Окажись я на самом деле пятикровкой, что им с того?.. – Ложь в твоём имени, – Эгертар нагнулась к моему лицу и заглянула мне прямо в глаза. На сей раз я особенно остро не поняла значения её слов. – Ты пятикровка, но имя тебе не Теа Диес. Твоё полное имя: Теона Диес. Теа – имя женщины, давшей тебе жизнь. Но это не столь важно, ведь сейчас тебя терзает иной вопрос: зачем ты понадобилась самым могущественным Металлам Дилениума? Почему я отберу тебя у них, как любимую игрушку у капризных детей?.. – она начала рассматривать мои скулы, словно те были заточены под её взгляд. – Знаешь, что дети делают с любимыми игрушками? – вдруг снизила тон она и продолжила еще более низким тоном. – Они отрывают им руки, – она коснулась моего замершего предплечья своей сухой рукой, – отрывают им ноги, – она посмотрела на мои ноги, – отрывают от них пуговицы и выдёргивают из них вату, но не расстаются с ними до последнего. Они никому не дают с ней играть, а когда самим надоедает – хранят любимую, хотя и изуродованную игрушку, в самом дальнем углу своего тёмного шкафа, как персональный скелет, напоминающий им о весёлом прошлом. Вот зачем нужны любимые игрушки детям, – она с силой сжала моё предплечье обеими руками, напоминающими усыхающие клешни, вцепилась в них тонкими пальцами, как паук вцепляется в вожделенную муху. Я едва сдерживала себя, чтобы не застонать от ужаса и бессилия. – Бедная, маленькая девочка, – она попыталась погладить меня по волосам, но я откинула голову в сторону. – Я расскажу тебе, что с тобой будет, стоит тебе попасть в руки одного из этих Металлов. Что они с тобой сделают, почему они будут ходить передо мной на цыпочках, лишь бы заполучить тебя в своё распоряжение, лишь бы засунуть тебя в свой тёмный шкаф. Слушай же, зачем ты нужна Платине, зачем нужна Золоту, зачем нужна могущественным Металлам, – она буквально душила мою руку своими двумя. Она хотела бы проделать то же самое с моей шеей: я видела огонь в её глазах, видела неукротимую злость и даже ненависть. Она попытается меня убить. Рано или поздно, но она предпримет эту попытку. Возможно, уже сейчас… – Всё равно ты забудешь этот разговор, а если когда-то и начнёшь вспоминать всё произошедшее с тобой после Церемонии Отсеивания, это будет последним, что ты вспомнишь: правда о том, что благородства не существует, что Платина тебе не защитник, а Золото на самом деле тебе не друг, – с этими словами она дотянулась до изгиба моего левого локтя и нажала на него с такой силой, что мне пришлось изо всех сил сжать зубы, чтобы не вскрикнуть от боли. Лишь в этот момент я заметила, что к моей левой руке прикреплен подозрительный аппарат, смутно напоминающий электронный шприц. – Сейчас у тебя случится передозировка пилфонием и твою хрупкую память как рукой сотрёт. – Сказав это, Эгертар нажала на устройство, прикрепленное к моей руке, и уже в следующую секунду я почувствовала, как мои распухшие вены наполняются пугающих холодом. Я инстинктивно дернула рукой, хотя и осознавала, что это не поможет. Сразу после этого Ивэнджелин прижала оба моих и без того прикованных локтя к твёрдой кушетке и, нагнувшись к моему лицу, начала рассматривать меня в упор: – Хочешь узнать, зачем ты понадобилась Платине и Золоту настолько, что они прогнуться передо мной ради того, чтобы заполучить тебя? Настолько, что из-за желания обладать твоей жизнью они готовы разругаться друг с другом. Настолько, что готовы таскаться с тобой по всему Руднику, по всему Ристалищу, лишь бы ты не отбросила душу прежде, чем они смогут добраться до тебя? Это мой тебе подарок. Слушай же, в чём заключается твоя ценность. Слушай внимательно, – глядя мне в глаза, она уже не говорила – она шипела сквозь зубы, словно гадюка, чей хвост прищемлён моей неосторожной ногой. – Попытайся запомнить это, Теона. Потому что это слишком страшно, чтобы это можно было забывать… Потому что это пропасть всех страхов… И всё равно у тебя не получится запечатлеть это в памяти, всё равно ты упустишь нить… Ну что, готова узнать всё и забыть всё навсегда? Слушай же, никчёмная пятикровка, во что оценили твою жизнь могущественные Металлы!.. Она произнесла это вслух. Громко… Отчётливо… Трижды. Аппарат на моей руке запищал и нечеловеческий голос начал обратный отсчёт: 10… 9… 8… 7… 6… 5… На пятой секунде я впала в истерику такой силы, что, кажется, услышала, как затрещали удерживающие меня ремни. Я потеряла сознание под аккомпанемент собственного крика, смешанного с так и не успевшими сорваться с моих глаз слёз. Я не хотела забывать подобного, не могла позволить себе забыть, хотела знать, чтобы иметь возможность на самозащиту, чтобы предотвратить удар… Но наркотик сделал своё дело. Я забыла всё спустя десять секунд после того, как всё узнала. Я даже забыла о наркотике. Ни-че-го – вот, что у меня осталось. Ничего, которое люди называют пустотой в голове и душе, дырой в сознании, провалом вникуда. Я провалилась. Обнулилась. Меня стерли. Я осталась ни с чем перед лицом громадной опасности, перед всевидящими глазами страха, неустанно смотрящими на меня из моей персональной темноты. Глава 5. Настоящее время – Кажется, что-то шевелится за кустами бузины, – шепчет Эльфрик. Стоя на одном колене, он сосредоточенно смотрит в прицел винтовки, дуло которой едва высовывается из импровизированного окошка нашего подвешенного на дереве укрытия в виде дощатого домика, замаскированного ветками с пожухлой листвой. Мы уже два часа торчим здесь, но всё безрезультатно – кабаны, следы которых накануне мы обнаружили вокруг нашего дуба, не объявляются. Взяв свою потёртую и переделанную по личным стандартам автоматическую винтовку, выменянную в конце сентября у оружейника за целого лося, я высунула дуло в ближайшее к себе окошко и посмотрела в прицел. Спустя минуту напряженного ожидания я окончательно убедилась в том, что тревога ложная, и разочарованно вернулась обратно на успевший остыть после моего подъёма пол, чтобы продолжать следить за лесом через другое окно, выходящее на восток. Рассвет уже наступил, но из-за плотных серых облаков, не дающих солнечным лучам ни шанса на существование, он казался неестественным и даже призрачным, какими обычно бывают только осенние рассветы. После моего возвращения на позицию Эльфрик еще несколько минут рассматривает кусты бузины, но вскоре сдаётся и тоже опускается на пол, располагается с левого бока напротив меня. Это четвёртый его перерыв на пять минут за последние два часа: он неотрывно караулит свою сторону леса ровно по полчаса, после чего даёт несколько минут своим онемевшим от напряжения рукам и ногам, чтобы те успели прийти в норму. Мне выпал жребий наблюдать за нижним окном, так что у меня проблем с затеканием конечностей не возникает. Только жутко холодно, разве что пар изо рта не идёт – в конце концов уже конец марта, настоящие холода лишь недавно остались позади, а первые тёплые ночи наступят не раньше, чем через восемь недель. Пока ещё рано для тёплых ночей, поэтому Эльфрик расстегивает свою телогрейку, обшитую десятками внешних и внутренних карманов, и достаёт из тёмных недр своего замысловатого одеяния фляжку. Он проделывает этот обряд в конце каждого часа ожидания, не обещающего стать для нас последним: выуживает флягу – делает глоток – протягивает мне – ждёт, пока я сделаю глоток – забирает флягу – делает ещё один глоток – крепко закручивает пробку – прячет флягу в недрах внутренних карманов телогрейки. Телогрейка у него хорошая, тёплая, сшитая Дельфиной специально под его габариты, а вот флягу он выменял у воровщика, специализирующегося на мелкокалиберных ликторах, взамен отдав парню кусок парафина и две упаковки колотого сахара. Неплохой обмен, даже с учётом того, что пробка во фляжке прокручивается, если слишком усердно ею орудовать. Воры в Кантоне-А – отличный народ. Они не воруют у однокантоновцев, хотя, может быть только потому, что, по сути, воровать у них нечего, даже если бы этого очень сильно хотелось. Зато ликторов они обчищают ровно настолько, насколько это возможно. Так как работы в Кантоне на всех не хватает, а людям предоставляется весьма смутное понятие выбора – батрачить за пару монет, либо загнуться от голода в кратчайшие сроки – воровать здесь умеет каждый. То есть даже я. Если не учитывать того факта, что я занимаюсь незаконной охотой за стенами Кантона, тогда за всю жизнь я всего трижды проверяла, насколько хорошо развито моё воровское мастерство: в семь лет я своровала упаковку соли из склада, отведенного под личные запасы ликторов, засунув её за пояс и спокойно прошмыгнув мимо охранника – в итоге нам с Эльфриком хватило этой соли почти до середины весны; в девять лет я украла у жены теперь уже бывшего главнокомандующего ликтора красивое карманное зеркало в кружевной оправе и в итоге смогла выторговать за него у молочника целых две бухты творога и сто грамм сыра; в одиннадцать лет я подобрала полную обойму за рассеянным ликтором, вышедшим из вшивого борделя, и, естественно, не отдала находку её похотливому хозяину, вместо этого обменяв её у оружейника на замечательный булат, который в итоге остался у Эльфрика во владении. С моим уровнем везения в подобных вещах и умением заключать выгодные сделки из меня мог бы выйти отличный вор, вот только я выбрала другую нишу – я, как недавно заметил Эльфрик и как бы сильно мне была не по душе такого рода формулировка, отличный браконьер. Самый настоящий, умудренный опытом, не видящий смысла своей жизни без деятельности на виртуозно освоенном поприще… В общем, лучший в своём деле. То есть: выживший. – Хороший бизнес он придумал, м? – встряхнув фляжкой, перед тем как окончательно спрятать её за пазухой, приглушенно выдохнул Эльфрик. Успех в нашем деле во многом зависит от тишины, поэтому мы стараемся говорить максимально тихо или не говорить вовсе. Бизнес придумал наш сосед. Каким-то образом, не имея чертежей и опыта, двадцатиоднолетний парень смастерил самогонный аппарат, и это чудовищное изобретение уже месяц как спасает его и его беременную жену от голодной смерти. Один самогонщик в Кантоне-А уже давно как имелся, но эта старуха в последнее время стала выставлять такие высокие расценки, что сейчас у нее без процентов могут позволить себе отовариваться только ликторы, так что клиентура к нашему соседу быстро выстроилась приличная, стоило ему только заявить о себе на этой подпольной нише рынка. Мы с Эльфриком помогали парню и его жене, которая старше меня всего на каких-то полтора года, иногда подкидывая им кусок-другой свежатины, если у нас была такая возможность – просто не хотели однажды увидеть, как этих двоих выносят на носилках в сторону общей могилы. Прежде взамен они ничего, кроме разве что спичек, не могли нам предложить, но теперь наверстали упущенное сполна – две недели назад Эльфрик зарыл в подвале десять литров отличнейшего самогона их производства. Не исключено, что с такими темпами наши соседи достаточно скоро станут даже более обеспеченными, чем мы со своим мясом и шкурами, которые этим утром не проявляли никакого желания идти в наши руки. – Слишком сильное пойло, – в ответ замечаю я, не отводя взгляда от своего окна не потому, что надеюсь хотя бы сейчас рассмотреть сквозь пелену серости что-то стоящее, а потому, что мне так проще. – Сорок градусов ровно, – не дыша отвечает Эльфрик. – Я сам замерял. – Таким градусом он весь Кантон уложит… – Для клиентов он разбавляет, на выходе получается по пятнадцать-двадцать градусов. – Не могу вспомнить, напивалась ли я когда-нибудь? – произношу я, прежде чем успеваю вспомнить о том, что уже давно наложила негласное табу на употребление мной словосочетания “не могу вспомнить” в разговорах с Эльфриком. – Нет, Теа, ты никогда не напивалась, – ухмыляется в ответ Эльфрик, берясь за свою винтовку. – Подобное ты бы точно не забыла… Эльфрик замер у своего окна, а я зажмурилась из-за внезапно возникшей перед глазами тёмно-красной вспышки. Я попыталась сосредоточиться, но ничего так и не успела понять: пещера?.. я что-то пила?.. кашель?.. Эльфрик отвлёк меня: – Я всё-таки схожу проверю, что там с кустами, – задумчиво протягивает он. – Вдруг какого барсука удастся подстрелить на ужин… Прикрой меня сверху. – Хорошо, – поджимаю губы я. В следующую секунду Эльфрик уже спускается вниз по кривой лестнице из прибитых к дубу дощечек, а я перемещаюсь на его место. Пока он продолжает преодолевать путь к земле, я внимательно осматриваю густые кусты бузины, еще не начавшие просыпаться после суровой зимы, и убеждаюсь в том, что там так же тихо, как и во всём лесу. И вправду, почему так тихо?.. Я оглядываюсь, чтобы задать внезапно взволновавший меня вопрос Эльфрику, но он уже спрыгнул с лестницы и отправился по намеченному курсу. Ладно. Предрассветная тишина – не повод сгущать краски и без того мрачного утра, не обещающего нам добычи. Через прицел я без особого энтузиазма наблюдаю за спиной Эльфрика, который, как я вижу, передвигается тоже без особенного воодушевления. Знает ведь, что никакого барсука в этих кустах нет. Просто хочет размять ноги, но лучше бы он этого не делал – в любой момент ведь может появиться дичь, которую он спугнёт одним лишь своим запахом. Я глубоко вздыхаю и поправляю винтовку, снова не замечая, как проваливаюсь в отстраненные мысли. Последнее, что я помню наверняка и достаточно отчётливо, чтобы знать, что это правдивое воспоминание: Церемония Отсеивания. Именно с неё начинается провал в моей памяти. Помню, как стояла в общей толпе, помню, как стоящий передо мной парень совершил суицид, размозжив свой мозг по полу прямо передо мной. Помню капельки его крови, отлетевшие на мою руку… Вскоре после возвращения в Кантон я даже имя его вспомнила – Сол Вега – но… Я никак не могу вспомнить, что происходило после. Присутствовавшие на Церемонии Отсеивания однокантонавцы распустили мощный в своей силе слух о том, что меня назвали пятикровкой и увезли в Кар-Хар с четырьмя парнями-пятикровками. Парней звали Зефир, Нереус, Софос и Фокас. Люди так говорят, но мне в это сложно верить. Возможно даже сложнее, чем им. Во-первых, девушек-носителей пятой группы крови в природе до сих пор не существовало, а во-вторых, я никого из отсеянных на этой Церемонии не помню. Подозреваю, я могу не помнить чего-то даже более масштабного, но я даже в этом не чувствую уверенности… До сих пор в Кантон-А, как и в другие Кантоны, насколько мне известно, не возвращался ни один из выявленных во время Церемонии Отсеивания пятикровок. Я же вернулась (точнее будет сказать: меня вернули, но кто и почему?), что очередной раз опровергает возможность того, что я могу быть одной из них. Пятикровок-девушек не бывает. Точка. Пятикровки не возвращаются из Кар-Хара. Точка. Соответственно, я никак не могу быть носительницей пятой группы крови. Точка. …Сначала во мне что-то застыло. Потом, когда я осознала, что мои попытки вспомнить хоть что-нибудь тщетны, что-то невидимое внутри меня надломилось, и хотя я не видела этого надлома, я уловила душой вибрацию, ультразвуковой треск. А потом я возобновила походы в лес. И мне как будто бы полегчало. Но только как будто бы… Вроде как. Всё равно как переживать из-за неправильно сросшегося перелома кости: вроде как срослось и твоей жизни больше ничего не угрожает, но неудобство тебя гложет. Только вместо кости душевное состояние. Сломалось, а потом сломанным застыло. И теперь я вроде как здорова, но по результатам лечения мне некомфортно внутри самой себя. Может быть мне было бы проще, если бы не сны, которые я никак не могу запомнить, и вспышки неизвестных мне картин, периодически и обескураживающе внезапно возникающие перед моими глазами, и исчезающие прежде, чем я успеваю понять, что именно означает то или иное размытое пятно. Если бы не это и не внешнее состояние моего тела, я бы, может быть, не так сильно переживала по поводу своей амнезии. Сначала мне не казалось странным, что моё тело такое непривычно чистое. Очнувшись в здании Администрации и уже спустя пять минут покинув его по просьбе главнокомандующего ликтора, идя по знакомым мне переулкам, некоторые из которых оказались неожиданно обугленными и местами полностью выжженными, поднимая каблуками скрипучих от новизны ботинок пепел и пыль брусчатки, я не обращала никакого внимания на ошарашенные взгляды людей и тыканье пальцев в мою сторону. Я и вправду была не похожа на себя: чистая эластичная одежда черного цвета, свежая кожа, пышущая румянцем и откровенным здоровьем, пышные волны волос, напоминающие собой водопад из настоящего шелка. Но шло время – проходили дни и недели, и месяцы – и состояние моей внешности не менялось: тело не пачкалось даже после прямого контакта с грязью, волосы на теле не отрастали, на голове не требовали водных процедур. Если же я принимала редкую ванну, тогда вовсе становилась противоестественно чистой, разве что только не сияла звёздной пылью. Меня словно качественно обработали, перед тем как всунуть обратно в среду грязи, бактерий и блох, но зачем и кому подобное могло понадобиться?.. Более того, на моём теле невозможно было найти ни единого шрама: кожу словно отшлифовали до внушающего беспокойство состояния слоновой кости. Даже глубокий шрам на лодыжке, приобретённый мной во время охоты на оленя в четырнадцать лет, исчез, будто его никогда и не было на поверхности моей кожи. Кожа теперь была даже лучше, чем может быть у новорождённого младенца: она не поддавалась не только нападкам грязи, но и воды – капли дождя буквально отскакивали от меня в разные стороны. Когда Эльфрик впервые увидел это – это произошло во время настигшего нас посреди охоты ливня – он подумал, что я начала светиться, но на самом деле дождевые капли просто отпрыгивали от моего тела, как отпрыгивало бы живое существо от открытого огня. И хотя прошло уже больше полугода с момента этого открытия, это явление до сих пор выглядит достаточно пугающе и вызывает у меня беспокойство.