Луна цвета стали бесплатное чтение
![](/img/b/126155.jpg)
![](/i/84/776184/i_001.png)
Макс Глебов
Луна цвета стали
Глава 1
Вторая ударная армия ушла вперед, в направлении Любани, а мой корпус оставили охранять левый фланг прорыва на участке, непосредственно прилегающем к западному берегу Волхова. Осознав масштабы проблемы, генерал-полковник фон Кюхлер решил не наносить немедленного удара под основание выступа, образованного советским наступлением, а сосредоточиться на замедлении продвижения армии Клыкова.
В результате, на моем участке фронта установилось временное затишье, чему, честно говоря, я был только рад. Корпус потерял четверть личного состава и больше трети танков. От авиаполка Кудрявцева почти ничего не осталось. Практически все уцелевшие самолеты нуждались в ремонте, а сам полк, сделавший в этой операции все, что было в его силах, по-хорошему, следовало немедленно отводить в тыл на переформирование. В добавок к этому артиллеристы полковника Цайтиуни расстреляли все спецбоеприпасы. Аналогично обстояли дела и у полка «Катюш» — термитных снарядов осталось на один полный залп. Так что в бой я не рвался, да и командование Волховского фронта прекрасно понимало, что моему корпусу нужно дать передышку на пополнение поредевших частей людьми и техникой.
Спихнув все текущие дела на подчиненных, я приказал без крайней необходимости меня не беспокоить и закрылся в рабочем кабинете, оборудованном в одном из уцелевших зданий бывшей школы авиамехаников в деревне Селищи на восточном берегу Волхова. Здесь, наконец, у меня появилась возможность спокойно разобраться с новой информацией, столь неожиданно свалившейся на мою голову прямо во время боевого вылета.
Я понимал, что много времени мне не дадут. Звонок из Москвы или из штаба фронта мог последовать в любую минуту. Я не испытывал никаких сомнений в том, что в должности командира корпуса, успешно выполнившего наступательную задачу и теперь надолго севшего в оборону, меня не оставят. Тем не менее, на несколько часов паузы я все же рассчитывал.
Отчет искусственного интеллекта Лунной базы вызвал у меня противоречивые чувства. Полномочия командующего — это, конечно, хорошо, вот только командовать мне, похоже, выпало обломками и руинами. Крейсер повстанцев сделал свою работу очень качественно. По сути, относительно целыми остались только некоторые помещения нижнего уровня базы, причем далеко не самые важные. Что-то из разрушенных коммуникаций и оборудования можно было восстановить, но точных данных о состоянии некоторых секторов и даже целых уровней базы у вычислителя не имелось — немногие уцелевшие ремонтные дроны не смогли пробиться туда через многометровые завалы из обломков пластобетона, образовавшиеся при обрушении перекрытий.
С надеждами, что где-то на дальнем складе уцелел резервный истребитель или хотя бы какой-нибудь завалящий невооруженный скутер научной группы пришлось расстаться сразу. Даже находясь в режиме консервации, такая машина немедленно отозвалась бы на запрос центрального вычислителя базы и отправила бы ему сжатый доклад о состоянии ключевых систем.
На самом деле, то, что удалось сделать выжившим при атаке дронам, лишенным единого руководства и изолированным друг от друга в полуразрушенных помещениях и коридорах, следовало считать редкой удачей. Довольно скромный искусственный интеллект одного из восьми уцелевших ремонтников взял на себя координацию действий стихийно сложившейся бригады, и за десять месяцев дронам удалось частично восстановить энергоснабжение базы и, главное, пробиться к блоку центрального вычислителя и запустить два из семи его системных модулей. Дальше ремонт продвигался уже более планомерно. ИИ базы взял на себя руководство работами, да и полномочий на опрос и подчинение себе оборудования и систем, сохранивших хотя бы частичную функциональность, он имел куда больше, чем дроны-ремонтники.
Система дальней связи накрылась окончательно и бесповоротно, чего и следовало ожидать — мятежники уничтожили ее в первую очередь, не пожалев на такую цель десятка ракет дальнего радиуса действия. С ближней связью все обстояло несколько лучше, хотя поначалу слабенькие передатчики ремдронов с трудом дотягивались даже до сателлитов на орбите Земли. Эти аппараты были рассчитаны на функционирование в пределах Лунной базы и системы связи не являлись их сильной стороной. После запуска центрального вычислителя эта проблема решилась, но, как оказалось, продвинуться дальше в восстановлении базы своими силами ремонтные дроны не могли.
Для разбора завалов требовалась тяжелая техника. Единственный неплохо защищенный универсальный проходчик, имевшийся на базе, оказался погребен под тоннами грунта и обломками перекрытий в одном из ангаров на втором подземном уровне. Он отозвался на запрос центрального вычислителя и даже доложил, что не получил серьезных повреждений, но самостоятельно выбраться из-под завала этот аппарат так и не смог, хоть и пытался, так что помощи от него в обозримой перспективе ждать не следовало.
Ни вычислитель арсенала, ни передатчики находившейся в нем боевой техники на запросы не отвечали. Это означало, что абордажные роботы и другие автономные механизмы уничтожены или сильно повреждены, иначе они давно бы вышли на связь.
Жилой модуль тоже сильно пострадал, но там ничего особо ценного для меня и не имелось. Конечно, по мелочи уцелело много интересного. Например, ремдронам удалось извлечь из-под завалов и привести в порядок два ручных стрелковых комплекса «РОК-М», принадлежавших погибшим пехотинцам из роты охраны базы. Правда, для использования этого оружия требовался боевой скафандр с экзоскелетом, а ни один из них не уцелел, по крайней мере, в доступной для ремонтников части базы.
От остального оборудования, найденного и восстановленного дронами, мне было ни тепло, ни холодно, во всяком случае пока я здесь, на Земле, а оно там, на Лунной базе. Тем не менее, свою порцию плюшек я все-таки отхватил. Во-первых, я, наконец-то, получил доступ к сети разведывательных дронов, автономно действовавших все это время на поверхности планеты. Ну а во-вторых, теперь я имел возможность черпать информацию не из предельно урезанных баз данных вычислителя спасательной капсулы и куцых мозгов сателлитов на орбите, а из обширных хранилищ центрального вычислителя базы, содержавших данные по истории Шестой Республики и других человеческих цивилизаций, включая детальные сведения об их технологиях времен докосмической эры.
Но и это еще не все. Искусственный интеллект центрального вычислителя Лунной базы на порядки превосходил по своим возможностям все, что имелось в моем распоряжении до сих пор. К примеру, ситуации, в которую попал мой воздушный конвой, доставлявший грузы в Ржевский котел, он бы просто не допустил. Вычислитель спасательной капсулы не смог адекватно оценить угрозу, исходившую от рассредоточенной по большой территории зенитно-прожекторной засады немцев, а ИИ Лунной базы немедленно предупредил бы меня об опасности. Точно так же на порядки возросли возможности анализа информации, собираемой наземными дронами. Эти небольшие и весьма разнообразные механизмы, прикрытые мощными маскировочными полями, проникали в самые секретные и тщательно охраняемые бункеры, на военные заводы, в закрытые лаборатории и в любые хранилища секретной документации. Пока центральный вычислитель находился в отключке, они функционировали автономно, продолжая выполнять задания, полученные еще до атаки на базу. Теперь же управление сетью дронов вновь оказалось в руках искусственного интеллекта, готового начать целеустремленно собирать информацию, причем именно ту, которая важна для решения задач, поставленных научным и военным командованием Лунной базы, в данный момент сосредоточенным в моих руках.
К сожалению, никаких задач, кроме разведки, дроны решать не могли. Запрет на вмешательство был придуман не на Лунной базе, а в куда более высоких сферах, и помимо инструкций и регламентов, в которых он проходил красной нитью, он учитывался и при создании исследовательской техники. Никакого оружия у дронов не имелось, как и приборов двойного назначения. Конструкторы сделали все возможное, чтобы у пользователей наземных зондов было как можно меньше возможностей влиять на ход развития исследуемой цивилизации.
Полковник Нивен своим приказом отменил для меня запрет на вмешательство. Видимо, в той ситуации он обладал чрезвычайными полномочиями, раз уж искусственный интеллект Лунной базы не поставил под сомнение легитимность этого решения. Вот и сейчас по поводу моих действий на планете я не услышал от центрального вычислителя никаких комментариев. ИИ был готов подчиняться моим приказам, хотя, честно говоря, я опасался его сопротивления. В определенной степени меня это даже напрягало. Это что же такое должно было случиться, чтобы беспристрастный искусственный интеллект позволил себе подчиниться приказу полковника Нивена, явно нарушавшему директивы вышестоящего командования?
— Центральный вычислитель, на связь, — потребовал я.
— На связи, — прошелестел в моей голове негромкий ответ.
— Переключись на женский голос.
— Выбор на мое усмотрение?
— Нет. В штате научной части базы состояла сотрудница по имени Летра. За месяц до нападения мятежников она покинула базу и улетела в центральные миры.
— Подтверждаете выбор?
Я вздрогнул. Последний вопрос был задан голосом моей бывшей подруги. Все интонации имитировались настолько точно, что мне показалось, будто Летра находится рядом со мной, и стоит лишь оглянуться, и я увижу женщину, о судьбе которой мне уже почти год ничего неизвестно.
— Да, — подтвердил я выбор и не удержался от вопроса, мучавшего меня в первые месяцы после посадки на Землю, — о ее судьбе после начала мятежа что-то известно?
— Инженер-исследователь Летра была отозвана с Лунной базы в Центральную Республиканскую Академию для получения нового назначения. В базе данных имеется подтверждение факта ее убытия в Метрополию. Транспорт «Барк-86» должен был прислать навигационной системе базы доклад об успешном завершении первого гиперпрыжка, однако на связь он так и не вышел.
Некоторое время я молча смотрел в окно. Было больно. Я даже не ожидал от себя такой реакции, считая, что все мои чувства к Летре давно перегорели, особенно если вспомнить обстоятельства нашего расставания. Все-таки я тогда очень привязался к этой девчонке, и ее исчезновение из моей жизни стало для меня тяжелой потерей. Мы были слишком разными и по уровню образования, и по социальному статусу. Я видел, что ей хорошо со мной, и сам в ее обществе чувствовал себя легко и комфортно, но перспектив у наших отношений не было никаких, что и подтвердилось, когда на имя Летры пришел запрос из Академии. Жертвовать научной карьерой ради простого лейтенанта она не захотела, да мы ни разу и не обсуждали такую возможность — все и так было ясно. Конечно, сейчас эти переживания воспринимались уже как что-то давно прошедшее, но они связывали меня с прошлой жизнью, полностью отказаться от которой я не мог и не хотел.
— Теперь твое имя — Летра, — произнес я, подавив вздох.
— Принято.
— Мне нужен краткий отчет о событиях в Метрополии и колониях Шестой Республики за последний месяц, предшествовавший нападению крейсера мятежников на Лунную базу.
— Какого характера события вас интересуют?
— Тебя. Называй меня на «ты».
— Принято. Так какие события тебе нужны?
— Все, что имеет отношение к мятежу и причинам нападения на базу. Меня интересуют причины этого безумия и его масштабы.
— О причинах данные неполные. По дальней связи приходили сведения о вспышках мятежа во всех крупных колониях. Очаги неконтролируемой и немотивированной агрессии стали возникать повсеместно почти одновременно. Они сопровождались неадекватным поведением граждан, носившим признаки виртуального психоза в крайне тяжелой форме.
— В чем это проявлялось?
— Отдельные люди и организованные группы граждан, включая военных, госслужащих и сотрудников охраны порядка, действовали агрессивно и осмысленно, пребывая в полной уверенности, что они находятся в виртуальных тренажерах и отрабатывают учебно-тренировочные задачи, поставленные командованием. Многие граждане считали, что находятся в игре и выполняют игровые задания. Изначально поведение и мотивация у разных групп сильно различались, но независимо от исходного посыла, все пораженные психозом быстро находили общий язык друг с другом, принимая единую концепцию происходящего и совершенно не воспринимали аргументы людей, не пораженных психозом, считая их ботами или неигровыми персонажами.
— То есть офицер флота, уверенный, что ведет свой корабль в учебный бой на виртуальном тренажере и встретившийся ему геймер, охотящийся с дубиной на цифровых монстров, прекрасно понимали друг друга?
— Да. Причем геймеры быстро отказывались от сценариев своих игр и принимали легенды тех заболевших, чьи виртуальные миры были наиболее близки к реальности, то есть полицейских и военных.
— Получается вся команда крейсера, атаковавшего Лунную базу, спятила?
— Это не вполне точный термин. По-своему все эти люди были совершенно нормальными. Просто они перестали отличать реальный мир от виртуальности. Вернее, виртуальный мир стал для них более реальным, чем настоящий.
— Но кто заставлял их нападать на обычных людей? Они ведь должны были получать чьи-то приказы! Разве может находящийся в здравом уме офицер Шестой Республики нормально воспринять учебную задачу по штурму собственной столичной системы? А наша база! Во флоте все старшие офицеры знают, зачем мы изучаем слаборазвитые цивилизации. Как можно объяснить такое учебное здание, как уничтожение своей же научной станции? Кому и зачем нужна отработка таких навыков?!
— Они считают обычных людей зараженными, причем зараженными опасно — с возможностью передачи своей психической болезни другим. Их сознание как бы вывернулось наизнанку, перенося все, что случилось с ними самими на граждан, не попавших под воздействие виртуального психоза.
— Но кто ставил им задачи, координировал действия, руководил флотами и армиями? Хотя, подожди… кажется, я понимаю. Они объединялись, используя штатные флотские, полицейские и армейские системы связи и выстраивали собственную вертикаль командования, как будто никакого виртуального психоза и не было. Для них ведь реальность стала другой.
— Примерно так и происходило. Сначала возникал хаос, а потом заболевшие очень быстро организовывались, опережая в этом обычных граждан, даже военных и стражей порядка. Правда, не везде. В некоторых колониях заболевших удавалось быстро изолировать, и тогда армия и флот оказывали силам мятежников серьезное сопротивление.
— Откуда взялась эта болезнь?
— Считается, что это недокументированный и неучтенный негативный эффект технологии «ВИРТ-N» с псевдобесконечным количеством виртуальных степеней свободы. Производитель обещал полную неотличимость от реальности, но новая виртуальность оказалась для человеческого сознания сильнее реального мира. Эффект обнаружился не сразу. Технологию так торопились вывести на рынок, что ограничились трехмесячными испытаниями, а для накопления критических изменений в системе нейронных связей пользователя требовалось больше времени. И еще нужен был толчок — некая пиковая нагрузка на мозг, которая переключит восприятие мира с реального на виртуальный, то есть подменит один мир другим.
— И что послужило толчком?
— Запуск галактической гиперсети. После ее ввода в эксплуатацию время, проводимое средним пользователем в виртуальности, возросло на треть. К моменту запуска единой сети был приурочен выход целого ряда игр нового поколения, специально заточенных под технологию «ВИРТ-N». Этого оказалось достаточно.
— Что было дальше?
— Человечество распалось на две части. Мятежников, а точнее, заболевших, оказалось меньше, но они были гораздо сильнее мотивированы и совершенно не боялись смерти, хотя к ней и не стремились — вполне ожидаемое поведение для человека, считающего, что он находится в игре или учебном бою, где погибнуть обидно, но смерть не настоящая.
— Кто побеждал в войне, когда крейсер мятежников атаковал Лунную базу?
— Нет сведений. Колонии переставали выходить на связь и исчезли из гиперсети одна за другой. Волна мятежа накрыла даже окраинные независимые планеты. Метрополия замолчала за неделю до удара по Лунной базе. Более поздних данных у меня нет.
— Все-таки мы убили себя сами… Не было никакого внешнего фактора. Всё произошло так же, как и со всеми остальными до нас, только продержались мы чуть дольше.
— Говорить о полной гибели цивилизации преждевременно. Некоторая часть населения могла уцелеть, однако имеющиеся у мня алгоритмы прогнозирования позволяют утверждать, что с вероятностью девяносто восемь процентов Шестая Республика перестала существовать, как единое межзвездное государство. Война привела к массовой гибели квалифицированных специалистов и разрушению важнейших научных, технологических и образовательных центров. В ближайшие десятилетия тех, кто выжил ждет технологический откат на двести-триста лет назад с возможным дальнейшем регрессом.
* * *
Хённинг фон Тресков ненавидел нацистов в целом и Гитлера в частности, однако это не мешало ему честно служить в вермахте. В шестнадцать лет Хённиг добровольно пошел в армию и участвовал в боях на фронтах Первой мировой. Закончил войну он уже лейтенантом и кавалером Железного креста.
В тридцать шестом году фон Тресков окончил военную академию и был направлен в Оперативное управление Генерального штаба. За Польскую кампанию он получил Железный крест первого класса, прошел Францию и участвовал в операции «Барбаросса».
Войну на два фронта он категорически не приветствовал, равно как и репрессии, которым в Германии и оккупированных странах подвергались евреи и коммунисты. Начальство фон Трескова ценило, но откровенно опасалось его антинацистских взглядов, так что он совершенно не удивился, ни вызову к своему непосредственному начальнику, ни первым словам генерала Герсдорфа:
— Полковник, будьте осторожней в высказываниях. Вы грамотный офицер, но нужно учитывать современные реалии. Расстрелы евреев и комиссаров здесь у многих вызывают протест, но столь открыто выражать свое возмущение рискуют немногие.
— Поймите, герр генерал, — фон Тресков упорно не желал признавать свою ошибку, — Германия окончательно потеряет свою честь, и это будет давать себя знать на протяжении сотен лет. Вину за это возложат не на одного Гитлера, а на вас и на меня, на наших жен и детей [1].
— Не так громко, полковник, — поморщился Герсдорф. — Вы ставите меня в ужасное положение. Я не могу не согласиться с вашими словами, но ваше поведение привлекает совершенно лишнее внимание. Давайте немедленно прекратим этот разговор. Надеюсь, еще не поздно. Я вызвал вас не просто так. С вами хочет встретиться некий полковник Рихтенгден из Абвера.
— И что контрразведке нужно от скромного штабного офицера? — кривовато усмехнулся Тресков, однако в его глазах генерал увидел беспокойство.
— Надеюсь, это никак не связано с вашими несдержанными словами, полковник, — Герсдорф отвел взгляд в сторону. — Официально Рихтенгден заявил, что хочет поговорить с вами о действиях какого-то русского во время боев за Днепр в сентябре прошлого года.
Фон Тресков кивнул, показывая, что услышал ответ. Повод был странным, и вряд ли являлся истинной причиной визита на фронт высокопоставленного офицера Абвера. Полковник это прекрасно понимал, как и его непосредственный начальник.
Полковник Рихтенгден прибыл не один. Кроме него в комнате, куда пригласили Трескова, присутствовал смутно знакомый Хённингу офицер в звании майора. Тресков совершенно точно где-то его уже видел, и почему-то ему казалось, что этот человек никак не может здесь находиться.
— Не узнаете меня, герр оберст? — улыбнулся майор. — А мы ведь виделись с вами в штабе фон Клейста под Кременчугом во время форсирования Днепра. Не припоминаете?
— Эрих фон Шлиман! — Тресков не верил своим глазам. Теперь он вспомнил, откуда ему знакомо это лицо. — Но вы ведь попали в плен! Вас захватили те русские диверсанты, доставившие столько проблем перовой танковой группе.
— У вас хорошая память, — кивнул Шлиман, — мы с вами тогда почти не общались, но все, что нужно вы запомнили. Чувствуется хватка настоящего офицера штаба.
— Но как же…
— С вашего позволения, я опущу подробности, герр оберст, — с лица Шлимана исчезла улыбка. — Скажу лишь, что в плену действительно побывал, и то, что я там увидел, мне не понравилось. Однако мы здесь не для обсуждения моих воспоминаний.
— Я понимаю, — кивнул Тресков.
— Мы в курсе ваших взглядов, полковник, — спокойно произнес молчавший до этого момента Рихтенгден. — Вы ведь их особо и не скрываете.
— Значит, все-таки настоящая причина вашего визита именно в этом, — невесело усмехнулся Тресков, — Но почему Абвер? Мне казалось, такими вопросами у нас занимается гестапо.
— Ну, в данном вопросе тайной полиции действительно следовало бы действовать тщательнее, — Рихтенгден остро взглянул на Трескова. — В вашем случае они явно недоработали.
— Что вы имеете в виду? — вдоль позвоночника Хённинга пробежал неприятный холодок.
— Прежде всего, ваши контакты с тайными оппозиционными группами, ставящими своей целью отстранение Гитлера от власти, — пожал плечами Шлиман. — Вам ведь должны о многом говорить такие фамилии, как Гёрделер и Штауффенберг.
— Я вас не понимаю…
— Всё вы прекрасно понимаете, полковник, — резко, но без угрозы в голосе оборвал Трескова Рихтенгден. — Я могу назвать еще десяток фамилий. Впрочем, к чему сотрясать воздух? Ознакомьтесь лучше с парой любопытных документов.
По кивку Рихтенгдена майор Шлиман протянул Трескову тонкую папку. Хённинг внимательно прочитал два листа машинописного текста и поднял глаза на офицеров Абвера.
— Я арестован?
— Как вы совершенно верно заметили, полковник, мы не из гестапо, так что об аресте можете забыть, — сухо ответил Рихтенгден, — вот только впредь я бы рекомендовал вам тщательнее следить за своими словами. Сейчас мы зададим вам несколько вопросов о русском стрелке, свидетелем охоты на которого вы были в сентябре, и я буду вам весьма признателен, если для всех, кто станет спрашивать вас о том, что от вас хотели люди из Абвера, вы ограничитесь рассказом именно об этой части нашей беседы. И вот еще что. Через несколько дней вас переведут в Берлин, в штаб формируемой танковой армии, командование которой поручено генералу Роммелю. Мы рекомендовали вас генерал-полковнику Гальдеру, как весьма перспективного штабного офицера, и он надеется, что ваше появление в столице пойдет на пользу общему делу нашей победы над врагами Рейха. Я достаточно ясно изъясняюсь?
— Более чем, герр оберст, — кивнул фон Тресков, ощущая, как его начинает отпускать запредельное нервное напряжение, постепенно сменяясь совсем другими чувствами.
Глава 2
Полностью снять блокаду Ленинграда не удалось. Несмотря на очень бодрое начало операции, войска Волховского фронта смогли добиться лишь частичного успеха. Генерал- полковник Кюхлер, подстегиваемый угрозами расправы из Берлина, смог перегруппировать свои дивизии и заставить их вгрызться в мерзлую землю юго-западнее Мги.
После недели упорных боев вторая ударная армия заняла Любань и продолжила наступление вдоль Московского шоссе. Воспользовавшись тем, что все доступные резервы немцы перебросили против генерала Клыкова, войска Ленинградского фронта прорвали фронт и смогли продвинуться на пять-семь километров навстречу бойцам второй ударной.
Прекрасно понимая, что вот прямо сейчас русские отрежут дивизии его левого фланга и прижмут их к берегу Ладоги, фон Кюхлер приказал своим войскам немедленно отходить из района Шлиссельбурга и Синявино. Именно эти дивизии в итоге и остановили дальнейшее продвижение второй ударной армии, а наступление войск Ленинградского фронта выдохлось само собой — защитникам осажденного города удалось выделить для этой операции слишком мало сил и боеприпасов.
Разгромить группу армий «Север», как это планировала Ставка, не получилось. Тем не менее, в блокаде Ленинграда удалось пробить изрядную брешь. Уход немцев из Шлиссельбурга и Синявино привел к образованию двадцатикилометрового коридора вдоль берега Ладожского озера, соединившего город с «большой землей». На этом силы Волховского фронта окончательно иссякли, и генерал армии Жуков отдал приказ войскам перейти к обороне.
На всем гигантском фронте от Ладоги до Черного моря наступила оперативная пауза. И Красная армия, и вермахт испытывали огромные проблемы буквально во всем. Войска нуждались в отдыхе и пополнении. Промышленность не справлялась с восполнением потерь в технике и со снабжением войск боеприпасами. В итоге в конце января произошло лишь одно значимое событие — немцы полностью прекратили применение химического оружия. На ультиматум они так и не ответили, но я видел, как остатки запасов химических снарядов и бомб грузятся в вагоны и отправляются обратно на территорию Германии.
Сталин отнесся к этой новости с большим удовлетворением. В нем, вообще, в последнее время чувствовалось все больше веры в собственные силы. Хитрый грузин и в истории с ультиматумом показал себя опытным политиком. В свое время я предлагал передать немцам, что в случае их отказа от применения боевой химии мы не будем использовать на Восточном фронте термитные снаряды и боеприпасы объемного взрыва. Однако, как оказалось, товарищ Сталин счел, что с немцев хватит и одного термита, и теперь, я думаю, был этим решением очень доволен. Несмотря на то, что я прибыл сюда из совсем другой эпохи и имел за спиной немало высоких технологий, в политических играх Верховный явно мог дать мне сто очков вперед.
Корпус, как я и предполагал, у меня забрали. Жуков моими действиями остался доволен, и, похоже, уже строил в отношении меня какие-то далекоидущие планы, но у других членов Ставки, судя по всему, имелись собственные соображения насчет дальнейшей судьбы товарища Нагулина, и Георгий Константинович явно оказался в меньшинстве.
Ждать пока в беспокойные головы Сталина, Берии или Шапошникова придут какие- нибудь неожиданные идеи по применению моих способностей, я не хотел. Инициативу следовало сохранять за собой, иначе очень легко сбиться с пути и уйти куда-то в сторону от намеченной цели. Мне стоило очень серьезно подумать над дальнейшими действиями. Положение на фронтах стабилизировалось, и военная катастрофа Советскому Союзу, вроде бы, уже не грозила. Напрашивалось простое и понятное решение, с первого взгляда выглядевшее очевидным.
С новыми возможностями, появившимися у меня вместе с искусственным интеллектом по имени Летра, я мог достаточно быстро снабдить советскую военную промышленность технологиями, которые позволили бы ей начать выпуск вооружений, намного превосходящих по своим тактико-техническим характеристикам все то, чем располагали другие земные государства. Однако сразу вставал вопрос: а стоит ли это делать? Хочу ли я получить в итоге мировую коммунистическую диктатуру во главе с товарищем Сталиным и его верными соратниками по партии? Я знал ответ на этот вопрос. Не хочу. С другой стороны, каждый день войны стоил стране огромных жертв, и беспристрастно взирать на гибель тысяч людей я был не готов — еще не настолько я зачерствел, чтобы считать солдат и мирных граждан расходным материалом.
Какие тогда остаются варианты? В текущих обстоятельствах моя карьера себя почти исчерпала. Да, меня сделали героем, известным всей стране, но сама по себе эта известность мало что мне дает. Ты можешь быть знаменитым героем-полярником, популярным актером, летчиком-истребителем или снайпером, о чьем боевом счете знает каждый ребенок, но ближе к власти ты при этом не станешь. Возможно, когда-нибудь после войны тебя протолкнут в депутаты Верховного совета, и будешь ты надувать щеки в огромном зале заседаний и зачитывать с трибуны заранее согласованные и прилизанные старшими товарищами тексты. И что? Оно мне надо?
Чтобы что-то в этой стране реально изменить, нужно стать частью ее правящей элиты, причем элиты реальной, а не показушной, а в эту закрытую касту чужих брать не принято, что, в общем, вполне понятно.
Любая диктатура всегда строится на безоговорочной преданности вождю. Именно она ценится в первую очередь, а уж потом только смотрят на профессиональные и личные качества, организаторские способности и прочие таланты претендента на высокий государственный пост. Советский Союз, конечно, имеет свои особенности — уж очень сильно он пронизан марксистско-ленинской идеологией, во многом заменившей гражданам СССР недавно утраченную религию, но суть вполне узнаваемого тоталитарного государства от этого особо не изменилась.
Преданность и лояльность! Лояльность и преданность! А в мою лояльность не верит никто, это очевидно. В полезность — да. Но не в лояльность и уж точно не в личную преданность товарищу Сталину.
А так ли мне нужна власть над этой страной? Что я буду с ней делать? Покорять мир силой оружия и за шкирку тащить его к светлому будущему, о котором пока сам имею лишь весьма смутное представление? Хотя, зачем воевать? Мир ведь можно покорить и экономически. Этот путь сложнее и дольше, но время у меня есть. Сталин, несомненно, сильный лидер, однако тоталитарные режимы имеют очень серьезный недостаток — отсутствие внятного способа передачи власти при уходе из жизни правителя. Как правило, начинается дикая грызня за главное кресло, и зачастую наверх выносит таких уродов, что потом вся страна, содрогается в конвульсиях от их решений и действий.
— Летра!
— На связи.
— Можешь сделать прогноз развития СССР на ближайшие десять лет?
— Мне неизвестны твои планы по вмешательству в развитие земной цивилизации, а без этой информации прогноз не имеет смысла.
— Допустим, я не вмешиваюсь вообще.
— Принято. Потребуется несколько минут. Я должна скорректировать базовую модель с учетом изменений, возникших в результате твоего появления на Земле. В принципе, ничего такого, что могло бы сделать алгоритм оценки неприменимым, ты не совершил, так что можно рассчитывать на стандартную точность прогноза.
— Жду.
— В каком виде ты хочешь получить результат?
— Краткий голосовой отчет. Только ключевые точки и главные ответвления без углубления в маловероятные ветви.
Терминологии я нахватался у настоящей Летры. После знакомства с ней я с удивлением обнаружил в себе интерес к историческому моделированию, и мы часто обсуждали варианты развития разных человеческих цивилизаций, пытаясь найти пути, которые могли отсрочить их гибель.
— Выполнено. Могу начинать?
— Слушаю.
— Первая ключевая точка — конец сорок второго года. Доминирующая ветвь — смерть Адольфа Гитлера в результате покушения. Последствия — попытка нового правительства Германии заключить мир с Англией. Ожидаемый результат — успех. При этом война Германии против СССР будет продолжена. Фоновые события — перелом в пользу США и Англии в войне с Японией. Взрывной рост военной промышленности Соединенных Штатов. Смерть президента США Франклина Рузвельта в результате покушения. Вторая ключевая точка — сорок третий год. Доминирующая ветвь — полное освобождение Красной армией территории Советского Союза и начало ее похода в Европу. Последствия — вступление в войну Англии и США на стороне Германии. Ожидаемый результат — военное поражение СССР в сорок четвертом году. Третья ключевая точка…
— Достаточно. Дальше все и так ясно. Альтернативные сценарии есть?
— Естественно. Смерть Гитлера практически неизбежна, а вот смерти Рузвельта и вступления США в войну против СССР может и не быть, но вероятность невысокая и все равно война в Европе продолжится в очень тяжелых для Советского союза условиях. Правда, в этом случае возможно заключение мира без серьезных территориальных потерь для СССР.
— Япония проиграет в любом случае?
— Без вариантов. Варьироваться могут только сроки, да и то в незначительных пределах. В любом случае у США и Англии хватит сил для совместных боевых действий с Германией против Советского Союза.
— А варианты с победой СССР?
— Такой вариант был до твоего вмешательства в ход истории. СССР мог стать союзником Великобритании и США в войне с Германией и примкнувшими к ней странами. Ценой потери четверти населения Советский Союз имел шанс в этой войне победить. С некоторой вероятностью сразу после поражения Германии и Японии началась бы новая война за раздел Европы между бывшими союзниками, но, скорее всего, все же наступил бы напряженный и неустойчивый мир.
— Надолго?
— На десять-пятнадцать лет, а дальше идут почти равновероятные развилки, и первая же из них содержит вариант с ядерной войной, но шанс выбрать правильный путь у местной цивилизации все равно был достаточно высоким, по крайней мере, в этой ключевой точке.
— То есть я своим появлением сделал только хуже?
— Хуже для кого? Для СССР — несомненно. Если ты прямо сейчас выйдешь из игры, Советский Союз ждет поражение в войне с объединившимся против него Западным миром, но при этом для земной цивилизации в целом существенно снизится шанс начала Третьей мировой войны в течение ближайших тридцати-сорока лет. В мире просто не останется силы, способной противостоять США.
— Но я ведь не собираюсь выходить из игры, Летра.
— Я знаю. Ты же сам озвучил такое условие для построения прогноза, вот я его и отрабатываю.
— Как избежать войны СССР против всего мира?
— У меня нет алгоритма разработки стратегии воздействия на изучаемые цивилизации. Тебе ведь не хуже меня известно о запрете на вмешательство. Такие программы никогда не создавались, так что здесь я тебе не советчик.
— Но хотя бы возможные последствия планируемых мной действий ты оценить сможешь?
— Только очень приблизительно. Ту Летру, чье имя я сейчас ношу, такая точность прогноза никогда бы не устроила.
— Хорошо. Тогда давай играть по твоим правилам. Прими следующую установку: все покушения на Рузвельта предотвращены. Какова вероятность вступления США в войну против СССР?
— Шестьдесят процентов. Президент в этой стране не всесилен, а антикоммунистические силы там имеют весьма значительный вес. Средства массовой информации вполне способны настроить общественное мнение нужным образом, и у Рузвельта может просто не остаться выбора.
— Значит, нужно что-то, что сделает невозможным начало войны Соединенных Штатов против Советского Союза. Что это может быть?
— Не забывай, я не человек. Принимать креативные решения я могу только тогда, когда у меня есть для этого четкий алгоритм. В данном случае такого алгоритма нет. Могу только перечислить прецеденты из известной мне истории. Вступлению в войну может помешать имеющийся договор о ненападении, хотя такие пакты часто нарушаются. Препятствием может стать военная или экономическая неготовность США к войне, но, по моим расчетам, ни с тем, ни с другим у них через год-полтора проблем не будет. Есть еще такой вариант, как устоявшееся мнение населения страны о другом государстве, как о надежном союзнике, благодаря помощи которого недавно одержана победа в тяжелой войне. США — демократическая страна, и совсем не учитывать мнение граждан власть не может. Манипулировать — да, но просто наплевать — нет. А гражданам нападение на верного союзника, скорее всего, не понравится. Однако в нашем случае это неприменимо — США не воюют с Германией и союзником СССР не являются. Еще остановить нападение может очевидное военно-техническое превосходство Советского союза, но уровень его промышленного развития не позволит…
— Стоп. Дай мне подумать.
Искусственный интеллект послушно умолк, а я погрузился в размышления, пытаясь поймать ускользающую мысль. Что-то в словах Летры промелькнуло такое, за что мой мозг попробовал зацепиться, но идея сорвалась с крючка, не успев сформироваться.
— Еще раз медленно повтори ответ на мой последний вопрос.
— Не… забывай… я… не. человек. Принимать. креативные.
Я молча слушал всю эту муть про пакты о ненападении и силился вспомнить, что же заставило меня остановить Летру, и в какой-то момент недостающий элемент с почти ощутимым щелчком занял свое место в зыбкой конструкции формирующейся идеи.
— Достаточно. А теперь мне нужен от тебя подробный и убедительный доклад, который позволит убедить руководителей СССР в том, что война с Западом неизбежна. Аргументы используй только те, которые опираются на официально доступные мне данные. Я пойду с этим к Сталину и не хочу, чтобы мне задавали вопросы, откуда я с точностью до нескольких штук знаю, сколько танков М3 способен в следующем месяце выпустить завод фирмы «Крайслер» в городке Уоррен под Детройтом.
* * *
Маршал Шапошников редко бывал на Лубянке, но в этот раз он никак не мог избежать визита к наркому внутренних дел. Полученный поздно вечером документ буквально жег ему руки. Борис Михайлович заслуженно считался квалифицированным военным аналитиком и опытным офицером генштаба, но зажатая в его руке папка содержала материалы, далеко выходившие за рамки чисто военной области, и решения, которые следовало принять на их основе, были способны изменить судьбу Советского Союза самым непредсказуемым образом.
Сразу передать эти документы Сталину Шапошников не решился — слишком многое в них требовало проверки, провести которую силами одного лишь генштаба маршал не мог. Ночь, проведенная над чтением содержавшихся в папке аналитических материалов, лишила маршала покоя. Ход войны, представлявшийся начальнику генштаба, да и не только ему одному, весьма успешным неожиданно предстал в совершенно ином свете, рисующем тяжелые и мрачные перспективы. Много часов Шапошников пытался найти ошибку в нечеловечески безупречных логических построениях, приведенных в докладе, и не находил.
— Здравствуйте, Борис Михайлович, — Берия поднялся навстречу вошедшему в его кабинет маршалу с легкой улыбкой, — Давненько вы ко мне не заглядывали. Все больше на заседаниях Ставки видимся или в Кремле у товарища Сталина. Что столь необычное и срочное заставило вас приехать на Лубянку?
— День добрый, Лаврентий Павлович, — в отличие от наркома внутренних дел Шапошников сохранил на лице серьезное выражение. — Вы правы, случилось и срочное, и необычное, и, я думаю, совершенно секретное.
— Дайте-ка я угадаю, — Берия тоже перестал улыбаться, — Ваш беспокойный подчиненный преподнес нам всем новый сюрприз? Что на этот раз? Хельсинки? Севастополь? Плоешти? Берлин?
— Вам лучше ознакомиться с этим самому, — Шапошников аккуратно положил папку на стол наркома. — Вряд ли я смогу рассказать лучше и убедительнее, чем здесь написано.
Берия молча кивнул, поправил пенсне и неторопливо открыл папку. Маршал терпеливо ждал, еще раз прокручивая в голове все то, что уже многократно обдумывал в течение ночи. Может быть, его собственных знаний оказалось недостаточно, ведь он лишь военный, и просто не смог найти логические нестыковки в вопросах экономики, политики и международных отношений? Сейчас Берия саркастически усмехнется, покачает головой и с легкостью разобьет все эти аргументы, казавшиеся ему столь безупречными.
Не усмехнулся.
Дочитав доклад, нарком внутренних дел поднял взгляд и с минуту пристально смотрел на начальника генштаба, а потом вновь взял первый лист и начал читать документ с самого начала, делая на полях какие-то пометки.
Заглянувший в кабинет секретарь неслышно приблизился к столу и поставил перед хозяином кабинета и его гостем стаканы с чаем и вазочку с печеньем. Берия, казалось даже не заметил его появления, а Шапошников кивнул и пододвинул к себе стакан.
— Здесь все слишком серьезно, чтобы давать ход этому документу без всесторонней проверки, — наконец произнес Берия, откидываясь на спинку кресла. — Я знаю, что товарищ Нагулин крайне редко ошибается в своих выводах, но это ведь не анализ обстановки на фронтах и не прогноз действий противника. Здесь затронут более широкий круг вопросов. В логике генерал-майору, безусловно, не откажешь, но, боюсь, даже нашего с вами опыта не хватит для того, чтобы судить о конструктивности высказанных им предложений.
— Соединенные штаты, президент Рузвельт… — это, наверное, последнее из того, что я посчитал бы важным для нас в текущей ситуации, — с сомнением покачал головой Шапошников.
— Речь здесь не о настоящем моменте, — Берия постучал указательным пальцем по стопке листов на своем столе, — У нас есть почти год на принятие решения и подготовку, а вот потом действительно может стать поздно.
— Но как же пакт о нейтралитете? Мы ведь не хотим, чтобы весь мир считал Советский Союз столь же вероломной державой, как гитлеровскую Германию, без объявления войны напавшую на СССР, несмотря на действующий между нашими странами пакт о ненападении.
— А вот тут я с товарищем Нагулиным, пожалуй, соглашусь, — на лице Берии появилась едва заметная усмешка. — Вы хорошо помните второй пункт нашего соглашения с Японией?
— Дословно не воспроизведу.
— Он звучит так: «в случае, если одна из договаривающихся сторон окажется объектом военных действий со стороны одной или нескольких третьих держав, другая договаривающаяся сторона будет соблюдать нейтралитет в продолжение всего конфликта». Если читать этот пункт буквально, то получается, что мы обязуемся не нападать друг на друга в случае военной агрессии со стороны третьих стран, направленной на одно из наших государств. Но ведь ни США, ни Великобритания на Японию не нападали. Япония САМА осуществила военную агрессию, и это полностью развязывает нам руки. Возможно, и даже наверняка, Японцы не согласятся с такой трактовкой, но кого в сложившемся раскладе сил будет волновать их мнение?
— Скажу честно, весь мой опыт противится идее войны на два фронта. Я читаю доводы Нагулина и понимаю, что, вероятно, другого выхода просто нет, но стоит мне отвести взгляд от этих строк, и сомнения возвращ аются. Как СССР сможет такое выдержать?
— Боюсь, Борис Михайлович, вдвоем мы с вами ничего не решим и ответ на ваш вопрос не найдем. Я предлагаю пригласить к обсуждению этого документа товарищей Молотова, Устинова и Зверева. Без оценки приведенных здесь ар гументов наркомами иностранных дел, вооружения и финансов мы точно не обойдемся.
— Расширяя круг лиц, знающих о докладе Нагулина, мы делаем неизбежным вынесение этого вопроса на самый верх, — чуть помедлив, произнес маршал.
— А у вас были какие-то сомнения в том, что этот документ попадет на стол товарища Сталина? — Берия, казалось, был искренне удивлен. — Такую информацию в любом случае нельзя не показать Верховному, даже если мы придем к выводу, что все это чушь, и что нам глубоко безразлична судьба президента Рузвельта и исход войны США с Японией.
* * *
— Вот вы, товарищ Нагулин, говорите, что гражданин Королев не виновен в саботаже разработки ракеты проекта двести двенадцать, — Сталин внимательно посмотрел на меня из-под густых бровей. — А ведь во время боевых испытаний этого изделия при прорыве фронта на реке Волхов ни одна из шести его ракет точно в цель не попала. Ущерб немецким колоннам был нанесен, но это скорее заслуга объемно-детонирующей боевой части, к разработке которой Королев отношения не имел.
— Товарищ Сталин, цели выбирал я, а не Королев. И цели эти были крайне неудобными для крылатых ракет. По большому счету их вообще нельзя было использовать против движущихся вражеских войск, но у меня просто не было других вариантов. Немцев требовалось отвлечь хотя бы на минуту, чтобы бомбардировщики полковника Кудрявцева могли без помех атаковать колонны. И даже в таких невыгодных условиях поставленная перед ракетчиками задача была выполнена. Я считаю, что изделие К-212 показало себя с наилучшей стороны.
— Не все с вами согласны, товарищ Нагулин, но я не буду сейчас об этом спорить. Проект разработки крылатых ракет мы продолжим, однако статус конструктора Королева пока останется неизменным. Пусть он докажет делом, что его ракеты стоят потраченных на них ресурсов, и тогда мы вернемся к этому разговору, тем более что такой шанс и ему, и вам скоро представится, — усмехнулся Сталин.
Я не стал задавать уточняющих вопросов. Это была моя первая встреча со Сталиным в формате один на один, и торопить Верховного главно командующего я не счел возможным, предпочитая терпеливо ждать, когда он сам разовьет свою мысль.
Сталин, не торопясь, протянул руку и пододвинул к себе толстую папку, лежавшую до этого на краю стола. Похоже, Вождь собирался перейти к обсуждению главного вопроса, ради которого я был вызван в его кремлевский кабинет.
— Я внимательно ознакомился с вашим докладом, товарищ Нагулин, и с комментариями других товарищей, которые по долгу службы тоже были введены в курс этого дела. Поверьте мне, специалисты привлекались самой высокой квалификации, но их выводы оказались весьма неоднозначными. Вы основываете свой прогноз на том, что на Гитлера и Рузвельта в ближайшее время будут организованы покушения, имеющие все шансы на успех. Это очень смелое утверждение, товарищ Нагулин. Гитлера уже не раз пытались убить, но ничего из этого не выходило, да и охрана американского президента не зря ест свой хлеб. Это самое слабое место в ваших аналитических построениях. Все последующие события, о которых вы пишете, действительно обоснованы очень хорошо, с чем согласны почти все товарищи, ознакомившиеся с вашим докладом. Однако то, что вы предлагаете требует серьезнейших изменений во внешней политике СССР и в стратегии ведения войны с Германией. Не вам первому пришли в голову опасения по поводу возможного противодействия Англии и США нашему походу в Европу, который, как показывает ход войны, становится практически неизбежным. Тем не менее, нужно отдать вам должное, поскольку именно вы впервые смогли собрать вместе все факты и, подкрепив их расчетами и аналитическими выкладками, аргументированно показать, сколь велика вероятность прямого военного конфликта со странами Запада. Есть мнение, что ваша идея «ленивой войны» достойна внимательнейшего рассмотрения. В сочетании со стратегией сближения с США она действительно может усыпить бдительность наших оппонентов и выбить из их рук очень серьезные аргументы в пользу вступления в войну на стороне Германии.
Сталин сделал небольшую паузу, перелистнув несколько документов в папке.
— Все товарищи, читавшие ваш доклад, сходятся в том, что он подготовлен на очень высоком уровне, но для принятия столь важного решения одного этого недостаточно. Если постулат о близкой смерти Гитлера окажется ошибочным, следование вашему плану приведет СССР к катастрофе или, как минимум, повлечет огромные и совершенно неоправданные потери в людях и материальных ресурсах.
Верховный главнокомандующий вновь замолчал, и теперь его взгляд явно требовал от меня какой-то реакции.
— Нигде в моем докладе не сказано, что решение требуется принимать прямо сейчас, — я постарался ответить как можно нейтральнее. — Скорее, наоборот. Спешка в данном случае исключительно вредна. С момента прорыва блокады Ленинграда прошло полтора месяца, а наша армия все еще не готова к стратегическим наступательным операциям, и вряд ли будет готова к ним раньше, чем к началу весны. Соответственно, выход наших войск к госгранице СССР на всем ее протяжении даже при самом лучшем раскладе состоится не раньше конца текущего или даже середины следующего года, а до этого момента ни Англия, ни США не будут видеть серьезного повода для беспокойства, особенно если мы осуществим предусмотренные в моем докладе мероприятия, призванные создать у западных держав впечатление, что Советский Союз освобождает свою территорию из последних сил и не в состоянии совершить быстрый бросок на запад.
— Я помню это ваше предложение, — кивнул Сталин, задумчиво взглянув на карту, — Смоленск, Киев, Минск, Прибалтика, Одесса… У нас еще много работы, товарищ Нагулин, тут вы правы. Если справимся с ней до конца года, это действительно будет большим успехом. Хорошо. Считайте, что Ставка вашу точку зрения услышала и отнеслась к ней более чем серьезно, но решение по вашему докладу мы примем несколько позже, когда ситуация станет более определенной. А сейчас у меня есть для вас более конкретное дело, не терпящее отлагательства.
Вождь остро взглянул мне в глаза, и я не стал его разочаровывать.
— Я готов, товарищ Сталин, приказывайте.
— В операции по прорыву блокады Ленинграда вы, товарищ Нагулин, показали себя грамотным командиром, способным организовать прорыв обороны противника и обеспечить беспрепятственный ввод в него ударной армии. Конечно, Волховский и Ленинградский фронты достигли не всего, что было запланировано, но это все равно очень большая победа. Ваш успех было отмечен Ставкой, и теперь настало время его повторить в иных условиях и в несколько больших масштабах. Вы правы, к по- настоящему крупному наступлению мы не готовы, но у нас есть еще один осажденный врагом город. Важный город, который нельзя отдавать немцам ни при каких обстоятельствах. Ставка дает вам три дня на завершение текущих дел в Москве. Мы знаем, что вы курируете работу по созданию нового турбореактивного двигателя для нашей авиации, и эта работа ни в коем случае не должна остановиться с вашим отъездом. Но только три дня! А потом вы вылетаете на Крымский фронт в качестве представителя Ставки [2]. Севастополь необходимо деблокировать, а генерал-лейтенант Козлов так и не смог развить первоначальный успех Керченско-Феодоссийского десанта. Манштейн переигрывает его по всем направлениям, и эту ситуацию надо в корне менять. При необходимости вы можете отстранить Козлова от командования фронтом — соответствующие полномочия у вас будут, а вот делать это или нет, вы будете решать уже на месте.
Глава 3
Эрих фон Манштейн прекрасно понимал, что вместе со своей одиннадцатой армией оказался на периферии водоворота событий, за считанные месяцы изменивших весь ход боевых действий на Восточном фронте. Войну против Советского союза он начал в составе группы армий «Север», командуя пятьдесят шестым моторизованным корпусом, вторгшимся в Прибалтику. За первую неделю боев его корпус преодолел больше двухсот километров, и вышел к Западной Двине, где успешно отразил танковый контрудар советских войск.
Казалось, война развивалась по вполне благоприятному сценарию, и у Манштейна даже мелькнула мысль, что Гитлер прав, и еще до зимы Красная армия будет полностью разгромлена, однако уже в начале июля его корпус потерпел серьезное поражение, попав в районе Сольцов под удар армии генерал-лейтенанта Морозова. При поддержке двух с лишним сотен самолетов советские войска двумя группами с севера и юга охватили восьмую танковую дивизию вермахта, и ей какое-то время пришлось сражаться в окружении. Под угрозой перехвата коммуникаций оказалась и третья танковая дивизия.
В тот раз Манштейну удалось избежать разгрома. Для восстановления положения ему была передана дивизия СС «Мертвая голова», и ценой больших потерь восьмую танковую дивизию удалось деблокировать, после чего ее пришлось отправить в тыл на переформирование. Немецкие войска оказались отброшенными на сорок километров назад, и наступление группы армий «Север» на Ленинград затормозилось почти на месяц. Именно тогда, под Сольцами, Манштейн впервые всерьез задумался о том, что с этой войной всё может оказаться совсем не так просто, как хотелось бы многим немецким генералам и политикам.
Потом были бои под Демянском, и, наконец, в сентябре сорок первого Манштейн получил под командование одиннадцатую армию, захватившую к началу ноября почти весь Крым и взявшую в осаду Севастополь.
Занимаясь проблемами своей армии, Манштейн, тем не менее, внимательно следил за положением дел на других фронтах. Тревожные звоночки начали звучать еще в сентябре, но тогда за ревом победных фанфар их было почти не слышно.
Русские потерпели грандиозное поражение под Киевом. Следующими стали Брянск и Вязьма, а вот дальше в неуклонно движущейся на восток машине вермахта что-то разладилось, причем до такой степени, что это начало непосредственно сказываться на одиннадцатой армии, не имевшей, казалось бы, прямого отношения к сражению за Москву.
Сначала не удалась ноябрьская попытка захватить Севастополь. Манштейн недооценил мощь береговых батарей, прикрывавших город, а когда к полутора сотням тяжелых орудий севастопольских фортов добавились залпы главного калибра двух крейсеров и линкора «Парижская Коммуна», подошедших на помощь осажденному городу, он отдал приказ прекратить штурм ввиду его явной бесперспективности.
Манштейн заслуженно считался одним из лучших стратегов Вермахта. Именно он в сороковом предложил план вторжения во Францию танковым ударом через Арденнские горы. Перейдя Арденны, танки должны были форсировать Маас и, не дожидаясь пехоты, по широкой дуге выйти к побережью Ла-Манша, отрезав северную группировку противника. Немецкое военное командование посчитало план Манштейна слишком рискованным, но его неожиданно поддержал Гитлер, которому категорически не нравилось, что генералы предлагают ему, фактически, повторить план Альфреда фон: Шлиффена, реализованный немцами в начале Первой мировой войны. Гитлер, совершенно справедливо считал, что французы и англичане именно этого и ждут, и никакой внезапности вермахту достичь не удастся. Предложение Манштейна пришлось очень кстати, и фюрер настоял на принятии именно его плана, что в итоге и привело вермахт к столь впечатляющей победе.
Однако талант стратега был не единственным преимуществом Манштейна. Еще он являлся непревзойденным специалистом по выколачиванию из командования резервов. Никто другой не умел столь убедительно и аргументированно объяснять вышестоящим начальникам, что именно ему и именно сейчас больше всех нужны танки, самолеты, пехота и артиллерия, и что если ему их не дадут, то, в зависимости от конкретных обстоятельств, либо случится вселенская катастрофа, либо вермахт упустит грандиозную победу, которая у него, Эриха фон Манштейна, практически уже в руках.
И вот теперь этот проверенный и отработанный механизм начал давать сбои. Командующий группой армий «Юг» Герд фон Рунштедт категорически отказывал Манштейну в усилении одиннадцатой армии танками и авиацией, ссылаясь на то, что грандиозная битва за Москву высасывает все резервы, и у него и так уже отобрали слишком много дивизий. Единственное, в чем Манштейну не отказали, так это в артиллерии. В распоряжение одиннадцатой армии поступили две сотни батарей тяжелых орудий. По большей части это были обычные полевые гаубицы крупных калибров, включая и 210-миллиметровые, однако из Германии прибыли и более тяжелые артсистемы, сохранившиеся со времен Первой мировой войны. Настоящим чудо-оружием на их фоне воспринимались самоходные мортиры «Карл» с их калибром шестьсот миллиметров и уникальное 800-миллиметровое железнодорожное орудие «Дора» с ее семитонными снарядами, стволом длиной тридцать два метра и расчетом из двухсот пятидесяти человек.
И все равно штурм не удался. В самый ответственный момент русские высадили в тылу одиннадцатой армии морской десант, нагло ворвавшись в порт Феодосии и выгрузив войска с боевых кораблей прямо на пирсы. Сорок шестая пехотная дивизия и румынский полк горных стрелков пытались остановить продвижение десанта, но были отрезаны на Керченском полуострове и практически полностью уничтожены.
Штурм Севастополя пришлось прекратить, чтобы в спешном порядке перебросить пехоту и артиллерию под Феодосию. Сделать это по обледеневшим дорогам оказалось крайне непросто, но и силы русских не были беспредельными, и к середине января ситуацию удалось стабилизировать. Красная армия продолжала удерживать Феодосию, но продвинуться дальше на запад не смогла.
Когда в начале декабря пришло потрясшее всех известие о том, что группа армий «Центр» под Москвой попала в окружение, Манштейн понял, что резервов он больше не дождется. Тем не менее, приказ взять штурмом Севастополь оставался в силе, и в стремительно ухудшавшейся ситуации ему предстояло выкручиваться имеющимися средствами.
Манштейн понимал, что пока в его тылу находится сильная группировка советских войск, возобновлять штурм города бессмысленно. Он оставил под Севастополем заслон и сосредоточил основные силы против русских армий, засевших на Керченском полуострове и постоянно пытавшихся прорваться оттуда вглубь Крыма.
Приказ Фюрера о начале применения против Красной армии химического оружия Манштейна не порадовал. Как военный стратег, он понимал мотивы Гитлера — сидящую в Московском котле группу армий «Центр» следовало спасать любыми средствами. Тем не менее, он не ждал долгосрочного эффекта от использования боевой химии. Гражданскому населению русских городов действительно могло стать очень несладко, но в том, что в условиях фронта химические боеприпасы окажутся эффективнее обычных снарядов и бомб, Манштейн сильно сомневался.
Под Москвой уже рекой лился иприт и над русскими позициями клубились облака фосгена и хлорциана, а в Крыму обе стороны не торопились забрасывать друг друга химическими снарядами. Манштейн успел хлебнуть этой дряни еще в Первую мировую, и не стремился повторить тот не слишком приятный опыт, а советские войска, не подвергшиеся химическим ударам, тоже не стали первыми применять отравляющие вещества.
Запасы снарядов и бомб с разноцветными кольцами на корпусах впустую копились на фронтовых складах, да так и уехали обратно в Рейх, когда в конце января Фюрер вдруг изменил свое решение и приказал прекратить применение химического оружия.
Зима в Крыму выдалась неожиданно холодной. Конечно, ни в какое сравнение с тем, что творилось под Москвой и Ленинградом здешние морозы не шли, но дороги сначала обледенели, а потом раскисли, что сильно затрудняло переброску войск. И все же теперь, в середине марта, Манштейн чувствовал, что дальше тянуть нельзя. Проблему Феодосии и Керчи следовало решать немедленно. Битва под Москвой завершилась тяжелым поражением, но фронт удалось стабилизировать, и Фюрер, наконец, вспомнил о том, что существуют и другие театры боевых действий. После долгих споров Манштейну все-таки удалось убедить командование выделить для удара по Керченскому полуострову танковую дивизию, вооруженную боевыми машинами с новыми длинноствольными пушками, способными с приемлемой дистанции пробивать броню русских Т-34 и КВ. Кроме того, с воздуха его наступление должен был поддержать четвертый воздушный флот генерал-полковника Рихтгофена. Манштейн понимал, что что это максимум того, что он мог получить, и лучший стратег Г итлера больше не сомневался — пора начинать.
* * *
Одного меня Сталин в Крым не отпустил. Ну, да кто бы сомневался. В качестве недреманного ока Вождя со мной отправился армейский комиссар первого ранга Лев Захарович Мехлис, причем, что интересно, тоже в качестве представителя Ставки. Учитывая, что звание моего «коллеги» соответствовало воинскому званию генерала армии, у меня возникали большие подозрения в том, что мои решения будут сплошь и рядом оспариваться этим весьма деятельным и безоговорочно преданным Сталину товарищем, весьма слабо разбиравшимся в военных вопросах.
Мехлис с самого начала смотрел на меня с почти нескрываемым подозрением, и от едких замечаний удерживался, похоже, только ввиду прямого приказа Верховного главнокомандующего. Но это пока мы находились в Москве. Чем дальше наш самолет удалялся от столицы, тем отчетливее в бросаемых на меня взглядах армейского комиссара проступала смесь пренебрежения и недоверия. Я всю эту игру в гляделки полностью игнорировал и вел себя подчеркнуто нейтрально.
— Вы ведь не член Партии, генерал-майор? — наконец, ее выдержал Мехлис.
— Да, это так, — ответил я, как можно безразличнее.
— Это ваша принципиальная позиция?
— Я бы так не сказал. Скорее, есть объективные обстоятельства, препятствующие…
— Это все отговорки, — Мехлис рубанул рукой воздух, подкрепляя категоричный тон своих слов, — Я читал вашу характеристику. Вы прикрываетесь религиозными убеждениями, хотя сами прекрасно знаете, что это полная чушь.
— Лев Захарович, к сожалению, в данном вопросе наши с вами точки зрения не совпадают.
— Будьте добры обращаться ко мне по уставу, генерал-майор. Вы младше меня по званию на три ступени, и мне странно, что я должен учить вас субординации.
— Виноват, товарищ армейский комиссар первого ранга. Больше не повторится.
Я ответил спокойно и даже равнодушно, и это, похоже, взбесило импульсивного комиссара больше всего.
— Товарищ Сталин оказал вам высокое доверие, генерал-майор, — в голосе Мехлиса послышалась угроза, — но это не значит, что теперь все вокруг мгновенно потеряют бдительность.
— Так точно, товарищ армейский комиссар первого ранга, — ответил я все с тем же равнодушием, — потеря бдительности — прямой путь к большим проблемам. Терять её нельзя ни при каких обстоятельствах. Прошу меня извинить, последние трое суток выдались очень напряженными, а сразу по прибытии на место у нас с вами будет много срочной работы. С вашего разрешения я немного посплю.
Я устроился в кресле поудобнее и, напрочь игнорируя перекошенное гневом лицо Мехлиса, закрыл глаза. Самое смешное заключалось в том, что понять, кто из нас кому должен подчиняться, ни я, ни комиссар так и не смогли. Товарищ Сталин всегда был крайне хитрым жуком, и виртуозно умел закладывать под отношения между подчиненными бомбы потенциальных конфликтов. Он что, плохо знал характер Мехлиса? Да в жизни не поверю! Скорее, наоборот. Сталин отлично понимал, во что выльется наша совместная командировка на Крымский фронт, и, видимо, искренне считал, что для дела так будет только лучше.
Мехлис действительно изрядно превосходил меня по званию, но полномочия по принятию кадровых решений в отношении руководства Крымского фронта получил именно я, а не комиссар. В мои военно-стратегические решения Сталин тоже недвусмысленно рекомендовал Мехлису не вмешиваться, оставив за ним дисциплинарные вопросы, морально-политическую подготовку операции и некий общий контроль за ее ходом, суть которого я до конца уяснить не смог, а сам Вождь конкретизировать свою мысль не стал.
В общем, банка с пауками получилась весьма качественная, и помимо чисто военных вопросов мне в ближайшее время со всей очевидностью предстояло решать множество проблем, связанных с маниакальной подозрительностью и непревзойденной мнительностью товарища армейского комиссара. Впрочем, плевать! Грядущие неприятности следовало встречать по мере их поступления. Я активировал режим дополненной реальности и развернул перед глазами виртуальную карту Крымского полуострова.
Картина, скажем прямо, вырисовывалась противоречивая. Сил у Красной армии и Черноморского флота, на первый взгляд, в Крыму было немало. На Керченском полуострове сосредоточились сорок четвертая, сорок седьмая и пятьдесят первая армии, имевшие в своем составе почти двести пятьдесят тысяч человек пехоты, шесть танковых бригад и два отдельных танковых батальона. Гарнизон Севастопольского оборонительного района насчитывал около ста двадцати тысяч бойцов и командиров, имел в распоряжении многочисленную артиллерию, включая береговые батареи крупных калибров, сорок семь танков и более сотни самолетов, базировавшихся на аэродроме, построенном в начале войны на мысе Херсонес. Черноморский флот располагал линкором «Парижская Коммуна», крейсерами «Красный Крым» и «Красный Кавказ», тремя дивизионами эсминцев, двумя легкими крейсерами, довольно внушительными подводными силами и значительным числом тральщиков, минных заградителей, небольших артиллерийских кораблей и катеров.
Казалось бы, силы внушительные, однако имелось несколько серьезных «но». Во-первых, конечно, авиация. Эта беда к началу сорок второго года только усугубилась. Потери начального периода войны сказались и на численном составе ВВС Красной армии, и, что не менее важно, на качестве подготовки пилотов. Слишком много опытных летчиков погибло в первые полгода войны, и быстро подготовить им смену оказалось совсем непросто. По тактико-техническим характеристикам немцы тоже пока превосходили почти все советские самолеты, и с этим нужно был что-то делать. Я и делал, но на внедрение новых технологий нужно время, а на войне, как правило, этот ресурс всегда в жесточайшем дефиците. Второй проблемой уже традиционно являлись снаряды. Артиллерии у защитников Севастополя имелось немало, причем артиллерии очень неплохой, но боезапас к этому зоопарку разнообразных артсистем был весьма скуден. В армиях Крымского фронта со снарядами было получше, но сказочного изобилия здесь тоже не наблюдалось, а вот у немцев и с артиллерией, и со снарядами все обстояло очень неплохо.
Еще меня сильно напрягали новые немецкие танки. Манштейн умудрился вытрясти из командования вермахта двадцать вторую танковую дивизию, укомплектованную этими неприятными машинами. Сами танки были все теми же «тройками» и «четверками», но вот их пушки стали теперь длинноствольными и при стрельбе подкалиберными снарядами сравнительно легко пробивали броню Т-34 и КВ. Наши танкисты об этом пока не знали, но Летра сразу обратила мое внимание на новое опасное оружие противника.
Судя по картинке со спутников, Крымский фронт готовился к очередному наступлению, хотя по-хорошему ему следовало закапываться в землю, выстраивать эшелонированную оборону, прикрывать инженерные заграждения эффективной системой огня и минными полями, выделять подвижные резервы для оперативного реагирования на угрозы прорывов и всячески готовиться к отражению мощного удара противника.
Манштейн готовился с размахом и, похоже, всерьез собирался выбить советские армии с Керченского полуострова. Немцы успели перебросить из-под Севастополя значительную часть артиллерии, включая тяжелые гаубицы, и методично занимали позиции, намереваясь мощным ударом артиллерии и авиации смести подтягивающиеся к передовой советские войска. Задержись товарищ Сталин с моей отправкой на Крымский фронт хотя бы на неделю, и что-либо исправлять, скорее всего, было бы уже поздно. Да и сейчас, надо сказать, времени почти не осталось.
За истекшие полтора месяца Королев смог существенно продвинуться вперед, но, к сожалению, о серийном выпуске крылатых ракет речь пока идти не могла. Все-таки это было технологически сложное изделие, особенно с учетом доработок, сделанных по моим чертежам. Советская промышленность к масштабному выпуску такого оружия была еще не готова. Слишком высокая точность требовалась при изготовлении многих деталей, а это означало необходимость иметь соответствующий станочный парк и квалифицированных специалистов, обладающих высокой трудовой и технологической дисциплиной. И то, и другое в Советском Союзе имелось, но, к сожалению, в крайне ограниченном количестве. Тем не менее, четырнадцать ракет подготовить удалось, причем половина из них получила новую систему управления. Теперь их полет можно было корректировать по радио с земли или с самолета в пределах прямой видимости. Надежность у этого чуда техники была отвратительной, но если звезды складывались как надо, ракета отклонялась от цели не больше чем на двадцать метров.
Артполк Цайтиуни с его 203-миллиметровыми гаубицами Б-4 никто, естественно, не стал перебрасывать из-под Ленинграда в Крым, так что я остался без подчиненной мне напрямую тяжелой артиллерии, зато пополненный и дополнительно усиленный авиаполк Кудрявцева прибыл под Новороссийск даже чуть раньше нас с Мехлисом, и бомбами объемного взрыва его в этот раз укомплектовали с хорошим запасом. А вот ракетчики Королева ожидались только через неделю. Быстрее спецпоезд с их изделиями прибыть, к сожалению, не мог.
Лена вылетела в Крым вместе со мной. Товарищ Берия не возражал. Лейтенант госбезопасности Серова проявила немалые организаторские способности в операции по отражению «химического» налета на Ленинград, и на Крымском фронте я собирался поставить перед ней примерно те же задачи. Правда, теперь Лена была уже не лейтенантом, а старшим лейтенантом госбезопасности, и не Серовой, а Нагулиной, но сути дела это не меняло, если не считать за нечто серьезное тот факт, что товарищ Мехлис умудрился зацепиться и за этот факт «семейственности» в служебных отношениях, еще сильнее ухудшивший его отношение ко мне.
История, кстати, в московском ЗАГСе вышла весьма любопытная. Сам по себе брак между генерал-майором и сотрудницей НКВД никого особо удивить не мог. Лена притащила свидетельницей какую-то свою московскую подругу, которую я раньше никогда не видел, а вот с моей стороны в ЗАГС явился товарищ Берия, о чем по каким-то причинам никто заранее уведомлен не был.
Когда, отловив Берию после очередного заседания Ставки, я сообщил ему о нашем с Леной решении и попросил быть свидетелем при регистрации брака, нарком смерил меня долгим взглядом, в котором я прочитал целую гамму эмоций. Отказываться Берия не стал, хотя нехорошие подозрения о причинах моей неожиданной просьбы у него явно закрались. Да, думаю, даже не подозрения, а полная уверенность. Во всяком случае, на Лену в ЗАГСе он поглядывал как-то уж слишком пристально, но она только мило улыбалась и делала вид, что ничего не замечает.
Больше всех во время регистрации нашего брака волновалась, похоже сотрудница ЗАГСа. Явление товарища Берии произвело на нее неизгладимое впечатление. Лене я тоже заранее ничего не сказал, предупредив лишь, что ее ждет нечто неожиданное. Сюрприз удался.
— Ты что сделал, Нагулин!? — развернулась ко мне Лена сразу после того, как мы остались одни. — Ты зачем его позвал свидетелем? Он же сразу все понял! Теперь он знает, что я тебе все рассказала о вербовке и о моем задании.
— Естественно, он все понял. И я ему действительно благодарен за то, что вольно или невольно он поспособствовал началу наших отношений. И очень хорошо, что теперь Берия обо всем знает, хотя, мне кажется, он и так догадывался. Для тебя никаких последствий не будет, вот увидишь. Ну, разве что, больше никто не захочет от тебя докладов о моем поведении и умонастроениях. Видишь ли, получается, что мы сами известили твое начальство о том, что ты мне все рассказала. Неофициально, но известили. Если бы мы этого не сделали, тебе бы пришлось и дальше делать вид, что ты выполняешь задание НКВД и следишь за собственным мужем. Это был бы очень нехороший обман, который рано и ли поздно обязательно выплыл бы наружу, и вот тогда последствия предугадать было бы действительно сложно. А так…
— Да, наверное, ты прав, — Лена улыбнулась и взяла меня за руку. — С такой точки зрения я эту ситуацию не рассматривала. Все получается очень логично, и, наверное, так действительно лучше. В Наркомате мне дали целые сутки отпуска по случаю вступления в брак, так что давай хотя бы ненадолго забудем о войне, и обо всём, что с ней связано.
Возражать я, естественно, не стал.
* * *
В Новороссийск мы прибыли вечером. Мехлис немедленно потребовал доставить его в штаб фронта, а я, не задерживаясь, отправился в расположение своего авиаполка. На косые взгляды армейского комиссара мне было глубоко плевать. Любая моя операция традиционно начиналась с ночной авиаразведки, и полковник Кудрявцев уже ждал на аэродроме, заранее отдав приказ о подготовке к вылету двухмоторного истребителя Пе-3. В штабе фронта Мехлис явно найдет чем заняться. Несомненно, сегодня же он отстучит телеграмму Сталину о том, как здесь все ужасно организовано и как руководство фронта не владеет обстановкой, утратило инициативу и не знает, где находятся его войска. И, естественно, упомянет в ней мое неадекватное поведение. Вместо того, чтобы изо всех сил приняться накручивать хвосты здешним разгильдяям, мальчишка генерал-майор умотал полетать на самолетике… Да и пусть себе. Главное, чтобы не расстрелял там никого сгоряча, но до этого, думается мне, дойти не успеет — к середине ночи я уже вернусь из разведывательного полета.
Следом за нашим с Мехлисом самолетом на аэродром сели два транспортника ПС-84. Прекрасно понимая характер проблем, с которыми мне предстояло столкнуться в Крыму, я запросил с Ленинградского фронта оборудование и специалистов, с которыми мы налаживали систему управления огнем ПВО для отражения массированного налета люфтваффе. Ситуация на Керченском полуострове и в Севастопольском оборонительном районе была во многом схожа с обстановкой в блокадном Ленинграде. Даже линкор «Парижская Коммуна» относился к тому же типу, что и «Марат» и «Октябрьская Революция». Здесь, правда, он был только один, но тридцатая батарея в Севастополе состояла из двух орудийных башен, снятых с точно такого же линкора «Михаил Фрунзе», который так и не удалось восстановить после крупного пожара, случившегося еще в девятнадцатом году. Удивительное совпадение. В Ленинграде в моем распоряжении тоже находился полноценный линкор типа «Севастополь» и, фактически, неподвижная трехбашенная батарея, в которую превратился «Марат» после попадания тяжелой бронебойной бомбы.
Используя ленинградский опыт и уже прошедших нужную практическую подготовку специалистов, я надеялся достаточно быстро организовать в Крыму единую систему управления огнем главного калибра боевых кораблей и орудий береговых батарей. 305- миллиметровые снаряды объемного взрыва сейчас тоже ехали в Новороссийск спецпоездом. К сожалению, изготовить их успели только две сотни штук, поскольку основной упор делался на калибр двести три миллиметра, подходивший для гаубиц Б-4. Тем не менее, на эти боеприпасы я очень рассчитывал. Керченский полуостров не так уж велик, и орудия линкора типа «Севастополь» могли простреливать его насквозь, да и вглубь территории Крыма можно было дотянуться километров на тридцать от побережья и почти на сорок от башен береговых батарей Севастополя.
Мы летели над ночным Крымом. Кудрявцев молчал, стараясь не отвлекать меня от наблюдений, лишь изредка уточняя курс в контрольных точках. В горной местности не все детали хорошо просматривались со спутников, и иногда я приказывал полковнику немного снизиться и пройти над интересовавшими меня районами еще раз. По большому счету без этого вполне можно было обойтись, но раз уж мы все равно вылетели на разведку, хотелось, чтобы этот полет принес какую-то реальную пользу, кроме устранения лишних вопросов о том, откуда я столько знаю о расположении частей и соединений противника.
Манштейн не зря считался одним из лучших полководцев Гитлера. Он целеустремленно перемещал свои войска и технику, и с каждым днем его замысел вырисовывался для меня все отчетливее. Если раньше вычислитель спасательной капсулы и кое-как слепленная самопальная аналитическая программа лишь отчасти помогали мне в прогнозировании действий противника, то теперь Летра разворачивала передо мной планы немцев во всех деталях. Дроны незримо присутствовали в штабе одиннадцатой армии, передавали на орбиту снимки карт, копии приказов, стенограммы телефонных переговоров и сводки радиоперехвата.
Пользуясь господством в воздухе, немцы вели тщательную авиаразведку. О противостоящей им советской группировке им было известно почти все. Манштейн, получивший в свое распоряжение четвертый воздушный флот Рихтгофена и подтянувший к Феодосии значительные силы тяжелой артиллерии, планировал на начальном этапе операции выжать из данных разведки все, что можно.
Стремясь прорваться вглубь Крыма, генерал-лейтенант Козлов сосредоточил две трети своих войск на северном участке фронта, примыкавшем к берегу Азовского моря. Южный участок занимали относительно слабые силы, прикрывавшие Феодосию и не предпринимавшие активных наступательных действий. Командование Крымского фронта считало, что наступать вдоль берега Черного моря немцы не рискнут, опасаясь тяжелых орудий кораблей Черноморского флота, однако Манштейн рассудил иначе. Он решил воспользоваться относительной слабостью южного участка советского фронта и добиться успеха, используя эффект внезапности, основанный на том, что удара на юге русские не ждут.
Имея в распоряжении только одну танковую дивизию, немецкий командующий решил не дробить свой танковый кулак на части, а использовать стратегию, в миниатюре повторяющую его план по захвату Франции — пробить советскую оборону на слабом участке и развернуться на север, чтобы ударить танками во фланг и тыл более сильной группировке советских войск, перехватывая ее линии снабжения и громя тылы. План был неплох и, честно говоря, имел все шансы на успех, так что если я хотел предотвратить нависшую над Крымским фронтом катастрофу, мне следовало действовать без промедления.
К моменту моего появления в штабе фронта, там уже несколько часов происходила форсированная накачка командного состава. Мехлис, не встречая достойного сопротивления, разъяснял Козлову и его подчиненным суть и смысл воинского долга, всячески порицая их за нерешительность перед лицом противника и неспособность нанести сокрушительный удар всеми имеющимися силами. Дело явно шло к срочной подготовке нового наступления, и, судя по лицам генералов, они уже смирились с неизбежным.
Увидев меня, Мехлис не смог сдержать досаду. Своим прибытием я, похоже, обломал ему пылкую речь на морально-политическую тему, к которой он уже собирался перейти от чисто военных вопросов. Однако, пришлось товарищу армейскому комиссару представить меня командованию фронта и даже уступить слово, поскольку я только что вернулся из разведрейда с новыми данными.
— Ну что ж, товарищи командиры, мое видение ситуации вы, я полагаю, уяснили, — Мехлис слегка прищурился и обвел собравшихся пронзительным взглядом. — А теперь генерал-майор Нагулин в деталях разъяснит вам, как и где вы будете наступать и в какие сроки вы должны прорвать фронт и выйти в степные районы Крыма.
Мехлис сделал в мою сторону приглашающий жест. При этом от меня не ускользнула едва заметная нехорошая усмешка, скользнувшая по его лицу.
Я подошел к столу и извлек из портфеля карту с заранее нанесенной текущей обстановкой на фронте. С минуту генералы молча переваривали новые сведения о противнике, и их лица отражали целую гамму чувств, от сомнений и недоверия до мрачного понимания того, что их ждет.
— Не будет никакого наступления, — негромко произнес я в повисшей тишине. — Фронт немедленно переходит к обороне, ограничиваясь демонстративными действиями, имитирующими продолжение подготовки к удару на севере.
— Товарищ Нагулин! — голос Мехлиса взвился до высоких нот, — Ставка и товарищ Сталин ждут от нас решительного успеха! Мы должны мобилизовать все силы, выявить виновных в неудачах последнего месяца, принять верные кадровые решения и немедленно подготовить новое наступление!
— Наступления не будет, товарищ армейский комиссар первого ранга, — мой голос остался столь же спокойным, но в нем появились нотки, напоминающие лязг танковых гусениц. — Немцы знают о каждом нашем шаге, осведомлены о местах размещения армейских и дивизионных штабов, превосходят нас в полевой артиллерии и имеют подавляющее господство в воздухе. У на осталось два-три дня до их контрнаступления. И первое, что они предпримут, это артиллерийский и воздушный удар по штабам и узлам связи. Всем командармам немедленно сменить расположение командных пунктов и проследить, чтобы нижестоящие штабы тоже в кратчайшие сроки выполнили этот приказ. На прежних местах продолжать имитацию активности. Главный удар противника я ожидаю на южном фланге между Черным морем и селом Кой-Ассаном с целью отрезать и блокировать Феодосию и выйти в тыл нашим войскам на Парпачском рубеже. Танковые бригады в ночное время отвести от передовой, сосредоточить в районе села Арма-Эли, тщательно замаскировать и подготовить к нанесению контрудара по местам предполагаемого прорыва противника. Черноморскому флоту…
— Ваши полномочия, генерал-майор, даны вам не для того, чтобы поощрять и даже самолично насаждать на фронте пораженческие настроения, — Мехлис больше не кричал, но его шипящий голос был услышан каждым из присутствовавших на совещании командиров. — За эти действия вам придется ответить. Я немедленно доложу вашем произволе товарищу Сталину!
Мехлис развернулся и широким шагом направился к выходу. Никто из генералов не проронил ни слова, а я лишь обозначил легкое пожатие плечами и как можно безразличнее произнес:
— Как вам будет угодно, товарищ армейский комиссар первого ранга.
Глава 4
— Вот теперь, Эрих, мы с тобой настоящие государственные преступники, — негромко произнес Рихтенгден, когда фон Тресков вышел из комнаты, аккуратно уложив переданный ему сверток в портфель.
— А до этого было не так? — удивился Шлиман.
— До этого были слова, а теперь началось настоящее дело.
— Не, думаю, что в гестапо смогли бы рассмотреть большую разницу, — усмехнулся майор.
— Это да, — не стал спорить Рихтенгден.
— Фон Тресков оказался для нас ценным приобретением, не находишь?
— Весьма ценным, — согласился полковник, — и инициативным, что не менее важно. Идея замаскировать наши изделия под бутылки с ликером мне бы в голову не пришла.
— Ты просто не ценитель этого напитка, — улыбнулся Шлиман.
— Через неделю Гитлер вылетает в Полтаву в штаб группы армий Юг. Если все пройдет удачно…
— Генрих, давай не будем загадывать. Со своей стороны мы сделали все возможное. Во втором отделе Абвера работают грамотные люди, так что за техническую сторону я не волнуюсь. Теперь все зависит от хладнокровия фон Трескова и его способности убедить своего знакомого в свите Гитлера захватить с собой в самолет посылочку для генерала Герсдорфа.
— Этот убедит. Я давно не встречал столь красноречивого человека, как фон Тресков. Но ты прав, не будем загадывать — ждать осталось совсем недолго.
* * *
Мы не успевали. До немецкого наступления оставались считанные дни, а готовность фронта к обороне все еще была неудовлетворительной. Генерал-лейтенант Козлов оказался довольно грамотным командиром, но, как и многие другие представители высшего комсостава Красной армии страдал отсутствием инициативы и полной неспособностью спорить с начальством. Зато как исполнитель четких и недвусмысленных приказов он проявил себя весьма неплохо.
Летра указывала мне на две основных проблемы Крымского фронта. Во-первых, рельеф местности позволял немцам в полный рост использовать свое господство в воздухе. Открытые степи, пересеченные кое-где длинными пологими холмами, облегчали действия вражеской авиации и не давали советским войскам укрыться от налетов пикирующих бомбардировщиков и штурмовиков.
Пилоты Рихтгофена считались в люфтваффе лучшими специалистами по поддержке наступления наземных войск, что Манштейну сейчас и требовалось. Авиация Крымского фронта и отдельный авиаполк Кудрявцева по численности и подготовке пилотов не шли ни в какое сравнение с немецким четвертым воздушным флотом, располагавшим семью сотнями самолетов.
Второй проблемой виделся резкий скачек эффективности немецких противотанковых средств. Казалось, все новинки в этой области противник решил сосредоточить именно здесь, в Крыму. Новые длинноствольные пушки получили не только «панцеры» двадцать второй танковой дивизии, но и штурмовые орудия пехотных частей. Сюда же стоило прибавить новейшую противотанковую пушку с коническим стволом. Ее весьма скромный калибр двадцать восемь миллиметров, казалось бы, не должен был пугать советских танкистов. Однако, конструкция орудия и снаряд с вольфрамовым сердечником позволяли этой относительно легкой пушке пробивать броню толщиной до ста миллиметров. Ну и последним штрихом в складывающейся неприглядной картине стали штурмовики «хеншель» Hs 129 в противотанковом исполнении, тоже присланные Манштейну в приличном количестве перед началом наступления.
Все вместе эти средства борьбы с бронетехникой резко снижали живучесть советских танков в бою, а командиры Красной армии еще не осознали всю опасность произошедшего качественного скачка в уровне противотанковых средств противника, и рассчитывали на способность Т-34 и КВ относительно легко отразить предполагаемый удар.
Несмотря на все параллели, которые я проводил между ситуацией в Крыму и под Ленинградом, имелись и существенные отличия. В Ленинграде помимо пушек линкоров «Марат» и «Октябрьская Революция» в моем распоряжении находилась еще и мощнейшая система ПВО города, состоявшая из многих сотен зенитных орудий, прожекторов и аэростатов. Под прикрытием этих сил боевые корабли могли чувствовать себя в относительной безопасности и вести огонь из орудий главного калибра в сравнительно спокойной обстановке.
Здесь же линкор «Парижская Коммуна» был вынужден действовать со стороны открытого моря, и при налете вражеской авиации он мог рассчитывать только на собственные средства ПВО и на зенитные орудия кораблей сопровождения, что было чревато большими проблемами и высоким риском потерять единственный крупный линейный корабль Черноморского флота. Соответственно, использовать тяжелые корабли я мог только ночью, а это существенно снижало возможности по поддержке наземных войск корабельной артиллерией.
Летра смотрела на перспективы Крымского фронта без всякого энтузиазма. Я гонял вычислитель Лунной базы на пределе расчетной мощности, заставляя его анализировать многие тысячи сценариев развития событий, но если отбросить маловероятные варианты, связанные с фатальным невезением для немцев и феерической удачей на стороне Красной армии, картина вырисовывалась безрадостная.
Феодосию мы теряли при любом раскладе. Варьировалась лишь дата ее падения, но в любом случае это происходило не позже, чем через неделю после начала немецкого наступления. Даже в лучших вариантах продвижение немцев к Керчи удавалось только задержать. Остановить противника хотя бы на Парпачском перешейке получалось в очень редких и довольно экзотических ветвях прогноза, связанных с ошибками и просчетами немецкого командования, которые, конечно, регулярно случались, но рассчитывать на них в базовом сценарии было бы странно.
В конце концов, я пришел к выводу, что искать решение, ограничиваясь средствами одного лишь Крымского фронта, бессмысленно, и выдал Летре новое задание. Теперь я смотрел на карту всего советско-германского фронта. За время, оставшееся до немецкого удара, почти ничего изменить было нельзя, за одним весьма важным исключением, и исключением этим стали самолеты.
Гигантский фронт, перечеркнувший замысловатой линией всю страну с севера на юг, застыл в неустойчивом равновесии, где-то увязнув в грязи распутицы, где-то стабилизировавшись из-за полного истощения сил сторон, а где-то, как в Крыму, замерев ненадолго перед тем, как взорваться вихрем огня и стали. Далеко не везде в ближайшее время стоило ожидать каких-то значимых событий, и я поставил перед Летрой задачу рассчитать сколько и откуда можно снять авиации, не нанося критического урона устойчивости соответствующих участков обороны.
Вечером я, пользуясь полномочиями представителя Ставки, отправил в Москву длинную телеграмму, изложив свой взгляд на ситуацию в Крыму. Судя по тому, что в течение дня Мехлис меня не трогал, умотав по своим морально-политическим делам куда-то в армейские штабы, на его вопли по поводу моего произвола Сталин пока никак не отреагировал, и мне оставалось только догадываться, что Вождь будет делать, получив обе наши телеграммы. Мехлису Верховный доверял если и не безоговорочно, то в весьма значительной степени, но и я ведь ни разу пока его ожиданий не обманывал. В любом случае, мне оставалось только ждать.
Лену я не видел уже почти сутки. Она отправилась к вице-адмиралу Октябрьскому в компании с генерал-лейтенантом Зашихиным. Узнав, для чего мне требуются люди и техника, командующий Ленинградским корпусным районом ПВО задал мне простой вопрос:
— Товарищ генерал-майор, вы в Крыму планируете лично заниматься организацией единой системы огня по образу и подобию того, что было сделано в Ленинграде?
Я задумался на несколько секунд, быстро сообразив, к чему клонит генерал-лейтенант. Лена, конечно, очень неплохо знала, что нужно делать, но ее невеликое звание вряд ли позволило бы ей нормально договориться с командованием Черноморского флота.
— Я планировал участвовать в этом деле только на начальном этапе, а дальше рассчитывал на ваших людей и старшего лейтенанта госбезопасности Нагулину.
— Угу, — кивнул Зашихин, — и они упрутся в первую же техническую или организационную проблему, для решения которой понадобится кто-то из высших командиров. Уверяю вас, при налаживании нестандартных взаимодействий между армией и флотом таких проблем будет вагон. Да вы и сами это прекрасно знаете — проходили уже.
— Думаю, вы правы, Гавриил Савельевич, — кивнул я, с интересом глядя на генерал- лейтенанта, получившего новое звание за нашу совместную операцию.
— Мне нужно лететь с вами, — категорично заявил Зашихин. — Вот тогда мы там все наладим быстро и без проблем. И кого-нибудь из штаба адмирала Трибуца надо взять обязательно — морякам проще будет друг с другом договориться. Сможете это со Ставкой согласовать?
* * *
Сталин сидел за рабочим столом и, посасывая мундштук незажженной трубки, задумчиво разглядывал разложенные перед ним документы. Поверх остальных бумаг лежали две телеграммы. Одна из них пришла еще рано утром от Мехлиса, а другая, за подписью Нагулина, поступила поздно вечером.
Проверенный коммунист Мехлис, чья безоговорочная преданность и честность не вызывала у Вождя никаких сомнений, вел себя вполне ожидаемо. В том, что с Нагулиным они не сработаются, Сталин ни секунды не сомневался, но считал, что их конкуренция и быстро возникшая взаимная неприязнь послужат дополнительными стимулами в решении сложного клубка проблем, который все больше напоминала обстановка в Крыму.
Мехлис клеймил командование Крымского фронта последними словами, особенно упирая на полное несоответствие генерал-лейтенанта Козлова и его начальника штаба Толбухина занимаемым должностям. Утверждал, что поездки в войска они воспринимают, как наказание, а фронтом руководят издалека, предпочитая большую часть времени отсиживаться по ту сторону Керченского пролива. Еще он тр ебовал срочно усилить фронт пехотой и танками, поскольку в бездарных наступлениях, предпринятых Крымским фронтом в последние недели, было потеряно много техники и личного состава. Подготовку к решительному наступлению, по мнению Мехлиса, Козлов полностью провалил и в принципе не был способен ее эффективно организовать. Досталось, естественно, и Нагулину. Тут пошло в ход и самоуправство, и полное игнорирование задачи, поставленной Ставкой, и, наконец, прямой саботаж подготовки наступления, выразившийся в приказе перейти к обороне и ограничиваться лишь имитационными действиями, направленными на введение противника в заблуждение о якобы готовящемся ударе на севере полуострова.
Здесь Сталин непроизвольно нахмуриться. Утром, сразу после прочтения первой телеграммы, этот неожиданный и ни с кем не согласованный приказ молодого представителя ставки вызвал у него возмущение, на что, видимо, Мехлис и рассчитывал. Тем не менее, Верховный главнокомандующий помнил о том, что целесообразность действий Нагулина уже не раз ставилась под сомнение в самых разных ситуациях, и почти всегда эти сомнения оказывались необоснованными. Поэтому он предпочел немного подождать и не принимать скоропалительных решений. В итоге этот подход оказался верным.
В поступившей вечером телеграмме Нагулин подробно объяснил свою позицию, и его аргументы, как минимум, заслуживали внимательного рассмотрения и порождали ряд серьезных опасений.
Единственное, в чем Мехлис и Нагулин друг другу не противоречили, так это в необходимости срочной переброски подкреплений на Керченский полуостров. Только первый просил пехоту и танки, а второй — истребители. В принципе, против наземных войск Нагулин, наверное, тоже не стал бы возражать, но, по его мнению, момент уже был упущен и на их доставку в Крым просто не осталось времени.
— Товарищ Сталин, прибыли маршалы Шапошников и Будённый и генералы Жуков и Жигарев, — доложил бесшумно появившийся в дверях кабинета личный помощник Вождя Поскребышев.
Сталин молча кивнул, и вышел из-за стола навстречу входящим в кабинет высшим военным руководителям СССР. Все четверо приглашенных уже видели копии телеграмм, поступивших с Крымского фронта, так что вводить их в курс дела Сталину не пришлось.
— Начнем с вас, Борис Михайлович, — обратился Верховный к начальнику генштаба, когда посетители разместились за длинным столом для совещаний. — Позиция товарища Мехлиса мне предельно ясна и в комментариях не нуждается. Что вы думаете о телеграмме, поступившей от генерал-майора Нагулина?
— Очень неприятная информация, Иосиф Виссарионович, — выдержав небольшую паузу, ответил Шапошников. — Скажу честно, получи я такую телеграмму от генерал-лейтенанта Козлова, я бы заподозрил его в панических настроениях или в неадекватной оценке сил противника. Что же касается товарища Нагулина, могу сказать, что еще ни разу не замечал за ним каких-либо признаков беспричинной паники, и, если уж после лично проведенной авиаразведки он утверждает, что без немедленного усиления фронта авиацией нам не удастся избежать тяжелого поражения, я бы, как минимум, очень внимательно прислушался к этому мнению.
Сталин кивнул Шапошникову, показывая, что принял к сведению его слова и перевел взгляд на Будённого.
— А что нам скажет по этому вопросу главком Северо-Кавказского направления? Снабжение Крымского фронта всем необходимым и контроль за действиями генерала Козлова находятся в вашем ведении, товарищ маршал. Что вы думаете по поводу слов Мехлиса и Нагулина о состоянии дел на Керченском полуострове?
— До последнего времени причин для столь резких оценок не было, товарищ Сталин, — четко ответил Будённый. — Однако, во многом мое понимание положения в Крыму строилось на докладах генерала Козлова, в свою очередь основанных на данных фронтовой разведки. Не верить оценке товарища Мехлиса я оснований не вижу, тем более что, по моим собственным впечатлениям, генерал-лейтенант Козлов проявляет себя на посту командующего фронтом не с лучшей стороны.
— Оставим пока товарища Козлова, — слегка поморщился Сталин, — я понимаю ваше желание получить вместо него кого-либо вроде Гинденбурга, но вы не можете не знать, что у нас в резерве нет Гинденбургов. В целом ваша позиция мне понятна, хотя, я надеялся услышать от вас более конкретный ответ.
Сталин положил на стол трубку и обвел взглядом собравшихся.
— Кто еще хочет высказаться, товарищи?
— На мой взгляд, Лев Захарович сгущает краски, — взял слово Жуков. — Я сейчас не о положении в Крыму, а о действиях генерал-майора Нагулина. Этот человек зря волну поднимать не станет. Я видел, как он действовал под Ленинградом. Другой бы давно верещал о пополнениях и резервах, а Нагулин решил поставленную задачу имевшимися в наличии силами, хотя даже у меня в какой-то момент возникло ощущение, что он не справится. Когда такой командир говорит о необходимости срочного перехода к обороне и требует немедленной переброски авиации, у меня возникает непреодолимое желание дать ему вдвое больше самолетов, чем он запрашивает.
— Полностью согласен, — поддержал Жукова Шапошников.
— Вот как? — усмехнулся Сталин. — Похвальное единодушие, однако я бы хотел вам напомнить, товарищи, что если бы у нас была возможность каждому командующему фронтом или представителю Ставки немедленно отправлять вдвое больше танков, самолетов и артиллерии, чем он просит, мы бы уже пили чай в Берлине, а то и на берегу Ла-Манша. Товарищ Жигарев, в телеграмме генерал-майора Нагулина приведено обоснование количества самолетов, которые мы можем ему отправить без критического ущерба для других участков фронта. Ставку интересует ваше мнение о том, действительно ли мы можем снять и перебросить в Крым часть истребителей из этих фронтовых авиагрупп и не получить в результате непоправимых последствий для наземных войск.
Жигарев ответил не сразу. Окинув всех участников совещания внимательным взглядом, командующий военно-воздушными силами Красной армии негромко произнес:
— Товарищи, а вам не кажется, что для генерал-майора, совсем недавно получившего высокое звание и впервые направленного Ставкой на один из фронтов, товарищ Нагулин слишком много знает о численном составе наших ВВС, их структуре и распределении по фронтам и армиям? Честно вам скажу, судя по его телеграмме, осведомлен он не хуже меня.
Возникла пауза. Отвечать на слова главкома ВВС никто не торопился.
— Это действительно важный вопрос, товарищ Жигарев, — наконец, медленно проговорил Сталин, — и позже мы к нему обязательно вернемся, но сейчас Ставку интересует не осведомленность генерал-майора Нагулина о делах ВВС, а ваше мнение о выполнимости его предложений. Ваше честное и объективное мнение.
* * *
Как и большинство немецких генералов, Вольфрам фон Рихтгофен не испытывал оптимизма по поводу событий на Восточном фронте. Всего месяц назад его назначили на должность командующего четвертым воздушным флотом, поддерживавшим действия группы армий «Юг», но, к собственному удивлению, никакого удовлетворения от этого повышения генерал-полковник не испытал.
Во время Польской кампании он командовал авиачастью специального назначения, а потом восьмым авиакорпусом люфтваффе. Его корпус поддерживал наземные войска в войне с Францией, участвовал Битве за Англию, Балканской операции и захвате острова Крит. Не всё и не всегда шло гладко, но это были обычные реалии войны, ведущийся против сильных или не очень сильных противников.
Здесь, в России, поначалу все шло просто замечательно. Без потерь, конечно, не обходилось, но люфтваффе с первого дня вторжения в СССР прочно удерживало господство в воздухе, и боевой счет лучших немецких пилотов стремительно рос, достигая трехзначных чисел. Белосток, Минск, Витебск, Лепель, Смоленск… Русские отступали, теряя многие сотни тысяч солдат убитыми и пленными, бросая технику, сжигая свои многочисленные танки в неподготовленных и плохо скоординированных контрударах. Нужно признать, иногда у них все-таки что-то получалось, и когда наземные части вермахта начинали буксовать, в дело вступал его корпус, с воздуха решая проблемы, возникавшие у танкистов и пехотинцев.
Поддержка наступления на Ленинград. Здесь стало уже сложнее, выросли потери, но все это еще вполне укладывалось в представления Рихтгофена о том, как должна идти кампания на востоке. А потом, в октябре сорок первого, его авиакорпус перебросили под Москву, и здесь началась уже совсем другая война. На этой насквозь промерзшей земле он понял, что значит терять десятки самолетов за один вылет.
О русском корректировщике, способном с убийственной точностью стрелять по воздушным целям, ему рассказал некий полковник из Абвера на одном из совещаний в штабе группы армий «Центр». Поверить в услышанное Рихтгофену оказалось непросто, но совсем скоро ему пришлось лично убедиться в том, что абверовец ничуть не преувеличивал.
Катастрофа под Москвой подкосила силы люфтваффе. Операция по снабжению окруженных армий с помощью транспортных самолетов началась неплохо, но совершенно неожиданно завершилась разгромом воздушного моста и провалом всех попыток подавить русские позиционные районы ПВО, наносившие тяжелые потери воздушным конвоям, пытавшимся прорваться в Московский котел.
А потом. Потом был массированный налет на Ленинград, воспоминания о котором каждый раз надолго портили генерал-полковнику настроение. Командовал этой операцией не он, но для ее проведения из его корпуса забрали полсотни бомбардировщиков, пообещав вскоре их вернуть. Не вернули. Рихтгофен знал, кому люфтваффе обязано полным провалом «химического» налета на стиснутый кольцом блокады город, и теперь, планируя свои действия по поддержке войск Манштейна в Крыму, он не сомневался, с чем, а точнее, с кем ему придется иметь дело.
Тогда, под Москвой, Рихтгофен хорошо запомнил слова полковника Рихтенгдена, а последующие события не дали ему о них забыть. Узнав о готовящемся наступлении в Крыму, генерал-полковник отправил запрос в Абвер. Вылететь в Крым сразу Рихтенгден не смог. Ему требовалось закончить какие-то срочные дела в Берлине, но в итоге он все- таки прибыл в Симферополь, и, как доложили командующему четвертым воздушным флотом, вот-вот доложен был прибыть в его штаб.
* * *
Срочная командировка в Крым оказалась для Рихтенгдена полной неожиданностью, причем неожиданностью не очень приятной. Выпускать из рук контроль за подготовкой операции фон Трескова ему совершенно не хотелось. Тем не менее, узнав о причине вызова, Рихтенгден оставил дела на майора Шлимана и вылетел в Симферополь.
Генерал-полковник Рихтгофен выглядел усталым и напряженным. Подготовка к контрнаступлению на Феодосию и Керчь требовала от командующего четвертым воздушным флотом полной отдачи, так что спал он, похоже, часа по четыре в сутки. Время Рихтгофен ценить умел и перешел сразу к делу.
— Полковник, вы, насколько я знаю, уже полгода занимаетесь русским корректировщиком?
— Да, герр генерал-полковник, — подтвердил Рихтенгден, — и, к сожалению, не могу похвастаться большими успехами в этом деле.
— Я в курсе, — кивнул генерал. — Будь иначе, наша беседа не имела бы смысла. Меня интересует ваше мнение о том, насколько вероятно, что в момент начала нашего наступления этот русский окажется в Крыму.
— Думаю, он уже здесь, — спокойно ответил Рихтенгден.
— Это только предположение, или вы располагаете конкретными сведениями?
— Предположение, но я оцениваю его достоверность, как очень высокую. Крым сейчас — самый напряженный участок Восточного фронта. Отсюда русские могут угрожать всему южному флангу наших войск, а также совершать налеты на нефтепромыслы в румынском Плоешти. Насколько я знаю генерал-майора Нагулина, подобные места его притягивают, как магнит.
— Генерал-майора?
— Ну, во всяком случае, именно с такими знаками различия его встретил наш сотрудник пару месяцев назад. Правда, за полгода до этого он же видел Нагулина в форме младшего лейтенанта, так что в этом вопросе сложно быть до конца уверенным.
— Ваш человек дважды встречался с этим русским? И почему Нагулин до сих пор жив?
— Трудно убить вражеского генерала, являясь пленным, герр генерал-полковник, — негромко ответил Рихтенгден.
— Ясно, — Рихтгофен перевел взгляд на степной пейзаж за окном. — Как бы то ни было, вы, полковник, лучше всех знаете этого человека, а мне необходимо иметь хотя бы примерное представление о том, к каким неприятным сюрпризам следует подготовиться моим пилотам.
— К сожалению, я знаю его не так хорошо, как мне бы хотелось, — с ноткой досады в голосе ответил Рихтенгден. — Раньше я думал, что способен читать его, как открытую книгу, но, как оказалось, Нагулин способен на неожиданные импровизации. Что он придумает теперь, точно вам не скажет никто, но в одном я уверен на сто процентов: он почти никогда не отказывается от приемов, которые принесли ему успех в прошлом. Я бы рекомендовал вам тщательно изучить опыт неудачного налета на Ленинград, герр генерал-полковник. Скорее всего, с чем-то подобным вы столкнетесь и здесь.
— Заградительный огонь шрапнельными снарядами главного калибра русского линкора?
— И это тоже.
— Что еще?
— По нашим данным, у Нагулина в личном подчинении имеется серьезная авиачасть. От пятидесяти до ста самолетов, вооруженных новейшими бомбами повышенного могущества. Действовать он предпочитает ночью. Излюбленные цели — штабы, узлы связи, склады боеприпасов и, что для вас наиболее неприятно, аэродромы. При этом его пилоты демонстрируют совершенно невозможную для ночных атак точность бомбометания.
— Плохо. Ночных истребителей у меня почти нет.
— Они все равно не справляются, герр генерал-полковник. Попытки остановить русского стрелка с помощью «дорнье» и «сто десятых», оборудованных радиолокаторами и ночными прицелами, уже не раз предпринимались. Некоторый успех был достигнут, но остановить его все равно не получалось. Думаю, вы сами это знаете.
— Естественно, знаю. Не примите, как упрек, полковник, но я не для того вызвал вас из Берлина, чтобы выслушивать давно известные мне сведения. Мне требуются конкретные рекомендации. Я не хочу, чтобы мои самолеты горели кострами на земле Крыма. Насколько я слышал, вы предприняли ряд попыток уничтожить русского стрелка. Да, ни одна из них не привела к желаемому результату, но несколько раз вы были близки к успеху, причем дважды Нагулин смог выжить буквально чудом. Возможно, тогда вам просто не повезло, или же непосредственным исполнителям не хватило мастерства и профессионализма. Мне тоже нужен такой шанс, и, будьте уверены, я его не упущу.
Рихтенгден несколько секунд с интересом рассматривал командующего четвертым воздушным флотом, с лица которого при последних словах исчезли все признаки усталости, а в глазах уже немолодого летчика, еще в Первую мировую одержавшего восемь воздушных побед, вновь зажегся огонь боевого азарта.
— Хорошо, герр генерал-полковник, — наконец, с легкой усмешкой произнес Рихтенгден, — у вас будет такой шанс. Только давайте выйдем из здания штаба, сядем в крытый кузов первого попавшегося грузовика и прикажем водителю выехать за город. В дороге я вам все расскажу.
— Не понял, — правая бровь Рихтгофена поползла вверх. — Объяснитесь, полковник. Вы что, подозреваете преда…
— Ни в коем случае, — негромко, но твердо остановил генерала Рихтенгден. — Но ни я, ни мои коллеги по контрразведке не знаем всех возможностей этого человека и тех служб, которые обеспечивают его работу. — По косвенным данным.
— Можете не продолжать, полковник, — произнес Рихтгофен, вставая. — В этих вопросах я полностью доверяю Абверу. Ради такого дела можно и потерпеть пару часов тряски в кузове «бюссинга».
* * *
Всю ночь армейские, корпусные и дивизионные штабы Крымского фронта стояли на ушах. Мой приказ сорвал их с насиженных мест и заставил срочно менять дислокацию. Естественно, это привело к первостатейному бардаку, замедлению реакции командования на доклады из боевых частей, а местами и к полной потере связи с войсками.
Не получив пока никакого ответа от Сталина на свою разоблачительную телеграмму, Мехлис слегка поумерил пыл, но, видя этот беспредел, он все же не выдержал.
— Товарищ Нагулин! Вы что, не видите, к чему приводят ваши приказы?! Если по вашим же собственным словам немцы готовят наступление, то зачем вы устроили этот ночной переезд? Вместо того, чтобы управлять войсками, штабы грузятся на машины и куда-то уезжают. Пока они прибудут на новые места, пока снова протянут проводную связь, войска будут оставаться без должного управления. Это саботаж, если не сказать хуже!
— А вы говорите, как есть, товарищ армейский комиссар первого ранга, — я развернулся к Мехлису и внимательно посмотрел ему в глаза. — К чему стесняться? Мы ведь не в институте Благородных девиц. Здесь фронт, и, сказав «А», следует говорить и «Б». Вы обвиняете меня в предательстве? В умышленной дезорганизации управления войсками накануне немецкого наступления? Я правильно вас понимаю?
Вот так, прямо в лоб, вешать на меня расстрельные статьи Мехлис пока еще явно не созрел, но и сдавать назад тоже было не в его характере. Комиссар с ненавистью смотрел на меня, а случившиеся рядом генералы и полковники тихо расползались в стороны, не желая быть втянутыми в конфликт полномочных представителей Ставки. Я не стал ждать, пока Мехлис найдет нужные слова и вновь заговорил сам:
— Можно было, конечно, оставить все как есть, и еще сутки, а может, даже двое, штабы продолжат спокойно работать. Вот только потом сюда прилетят пилоты Рихтгофена и снаряды тяжелых гаубиц, и управлять войсками станет просто некому. Знать об угрозе удара по штабам и ничего не делать — это не предательство?
— Не нужно путать понятия «знать» и «предполагать», генерал-майор, — тоном ниже произнес Мехлис. — Может быть у вас есть пленный немецкий генерал, который на допросе рассказал о планах люфтваффе? Или же некий герой из фронтовой разведки пробрался в штаб Манштейна и выкрал секретную директиву? Так ведь нет! У вас есть только ваши измышления о том, как бы вы поступили на месте немецкого командующего, и, исходя из этих видений, навеянных собственным воспаленным воображением, вы срываете выполнение вами же отданного приказа о переходе фронта к обороне, безоглядно ломая на многие часы всю структуру управления фронтом!
Не был Мехлис тупым идиотом. Вот ни разу! Излишне резким, неуравновешенным, способным «махать шашкой», толком не разобравшись в проблеме, даже, местами, неадекватным, но не тупым. Логика в его словах, несомненно, присутствовала. И, что самое обидное, он совершенно искренне болел за дело и считал свои действия единственно верными в данной ситуации. Нервозность, взвинченность и фанатичность — страшная смесь. Зачем Сталин отправил его на фронт? Этот кадр мог бы пригодиться в тылу — где-нибудь, где нужно «держать и не пущать». Его конек — критиковать, ломать, разрушать кем-то сделанное, но создать что-то свое — это не к Мехлису. Нельзя таких людей подпускать к армии, к сложному производству, к науке… Однако, выбора мне никто не предлагал, и приходилось работать с тем, что есть, то есть с Львом Захаровичем.
— Я могу ошибаться, товарищ армейский комиссар первого ранга, но у меня, по крайней мере, есть четкий план действий, а что предлагаете вы? Я сейчас не о кадровых перестановках, а о конкретном деле.
— Ставка поставила перед нами четкую и ясную задачу, товарищ Нагулин, и задача эта — наступление, прорыв вглубь Крыма и деблокада Севастополя. Именно этим должен заниматься фронт, а не судорожной передислокацией штабов, рытьем окопов и углублением противотанковых рвов! Я доложил о вашем самоуправстве в Ставку. Уверен, мы скоро получим ответ из Москвы, и тогда станет окончательно ясно, кто из нас правильно понимает приказы!
— Думаю, этот ответ придет не из Москвы, а от генерала Манштейна, — ответил я с невеселой усмешкой, — и долго ждать его нам действительно не придется.
* * *
Немцы дали нам еще сутки. Видимо, у них тоже не все ладилось со снабжением и подготовкой к наступлению. Я, естественно, был этому только рад. Ставка молчала до середины дня, а потом разродилась сразу двумя телеграммами — отдельно мне и Мехлису. Комиссар с каменным лицом получил от представителя особого отдела секретный пакет и молча удалился в свой кабинет заниматься расшифровкой полученного текста — этот процесс он не доверял никому и всегда работал с шифрами лично.
Ну, а мне особисты передали телеграмму уже в расшифрованном виде.
Представителю Ставки ВГК на Крымском фронте генерал-майору Нагулину.
Ваша оценка обстановки на Крымском фронте принята Ставкой к сведению. Обращаю ваше внимание, что предпринятые Вами действия идут вразрез с поставленной перед фронтом задачей и являются превышением Вами полученных от Ставки полномочий. Учитывая новые сведения, собранные Вами в результате проведенной авиаразведки, Ваши действия считаю обоснованными. Тем не менее, вынужден напомнить Вам о необходимости согласовывать со Ставкой любые приказы, выходящие за рамки директив Ставки или входящие с ними в прямое противоречие. Вынужден указать Вам на недопустимость подобных действий в будущем.
Ставкой рассмотрен Ваш запрос о передаче в распоряжение Крымского фронта и Севастопольского оборонительного района дополнительных сил авиации. Учитывая реальную обстановку на фронтах, запрошенные вами четыреста пятьдесят истребителей новых типов ВВС Красной армии выделить не может. Однако, учитывая важность стоящей перед Крымским фронтом задачи, Вам в течение трех суток будет передано двести тридцать истребителей Як-1, ЛаГГ-3, И-16 и МиГ-3.
Еще раз обращаю Ваше внимание на то, что Ставка ставит перед Крымским фронтом наступательные задачи. Временный переход к обороне допустим лишь в качестве тактического приема, применяемого под Вашу личную ответственность для сохранения сил фронта и истощения резервов противника перед предстоящим переходом в наступление с целью деблокады Севастополя.
И. В. Сталин
Мне недвусмысленно указали на то, что я зарвался, чего, в общем-то, и следовало ожидать. Тем не менее, угрозой краха Крымского фронта товарищ Сталин проникся и самолеты дал, хоть и не в том количестве, которое я просил. В целом телеграмма была составлена в таком тоне, что, если бы я хоть на секунду сомневался в своих прогнозах, я бы сейчас чувствовал себя крайне неуютно. А так… бой нас рассудит.
* * *
Немецкая артподготовка началась с рассветом одновременно с массированным налетом пикирующих бомбардировщиков, густо прикрытых «мессершмиттами». Сорвать ее не удалось несмотря на то, что за два часа до восхода солнца я поднял в воздух бомбардировщики Кудрявцева и сам вылетел с ними для нанесения упреждающего удара по позициям тяжелой артиллерии противника.
Тактика немцев изменилась. Это сразу бросалось в глаза при взгляде на виртуальную карту. Кто-то очень неглупый тщательно проинструктировал Манштейна и Рихтгофена на предмет тех угроз, которые ждут их в случае моего появления в Крыму. И этот кто-то отлично знал все средства, которые я применяю в бою. Ну, может быть, не все, но, по крайней мере, большинство наиболее эффективных.
— Летра, на связь! — обратился я к искусственному интеллекту Лунной базы. — Где сейчас находятся полковник Рихтенгден и майор Шлиман?
— Майор Шлиман спит в своей квартире в Берлине. Полковник Рихтенгден сорок минут назад вылетел на транспортном самолете с аэродрома под Симферополем в западном направлении.
Ну да, теперь ясно, кто этот добрый человек, надававший немцам в Крыму много полезных советов. Странно. После ранения Рихтенгдена под Ржевом и возвращения в Германию майора Шлимана эти два офицера не принимали участия в операциях против меня. И во время налета на Ленинград, и в ходе операции по прорыву блокады они оставались в Берлине и были полностью поглощены плетением заговора против Гитлера. Казалось, они потеряли ко мне всякий интерес. Но, получается, это только казалось. Хотя поведение Рихтенгдена выглядело не вполне понятным — он даже не стал дожидаться начала наступления и, улетел из Крыма при первой возможности. Похоже, эту поездку на фронт полковник совершил не по собственной инициативе. Впрочем, мне от этого не легче.
Артиллерии у Манштейна было много, как и средств для придания ей мобильности, и из этого фактора немцы выжали все, что могли. Пятьдесят моих Пе-2, несущих бомбы объемного взрыва, были страшной по здешним меркам ударной силой, но для них не имелось достойных целей. Тяжелые гаубицы противник распределил тонким слоем по большой территории, заставив связистов совершить настоящее чудо для придания этому боевому порядку нормальной управляемости.
Зато теперь даже пятисоткилограммовой бомбой при самом удачном попадании удавалось накрыть только одну гаубицу, да и по ней еще нужно было не промахнуться. Контрбатарейная борьба тоже оказалась сильно затруднена. Немецкие артиллеристы постоянно меняли позиции и старались стрелять из тяжелых орудий с максимальной дистанции. Соответственно, чтобы накрыть их ответным огнем, наши гаубицы требовалось подтягивать вплотную к передовой, подвергая их большому риску. Конечно, все эти мероприятия снижали точность немецкого огня, но в боеприпасах противник недостатка не испытывал и исправлял ситуацию количеством выпущенных снарядов.
Мы продолжали рейд над территорией противника. Я уже не ограничивался только артиллерией, накрывая любые достойные внимания цели. За нами в ночной темноте оставались огни пожаров и вспышки взрывов детонирующих боеприпасов, но я понимал, что здесь и сейчас немцы меня переиграли. Нанести противнику ущерб, способный заставить его отказаться от наступления, я со всей очевидностью не мог. Увы, сил авиаполка Кудрявцева было для этого совершенно недостаточно, а задействовать для ночной атаки другие самолеты я не видел смысла — эффективно управлять их действиями я все равно бы не смог, да и нормально летать ночью был способен хорошо если каждый десятый советский пилот.
Ударить по штабу Манштейна я тоже не мог — немецкий командующий перевел его достаточно далеко от линии фронта, а крылатые ракеты все еще ехали на Крымский фронт через половину страны. Да и будь они у меня в наличии, не факт, что получилось бы вывести Манштейна или Рихтгофена из игры. Генералы не сидели в штабах, а постоянно перемещались в командно-штабных машинах по непредсказуемым маршрутам. Немцы быстро учились, и в меру своих возможностей находили способы противодействия моим способам ведения войны.
Приближался рассвет, и я был вынужден отдать полковнику Кудрявцеву приказ возвращаться. Встреча с толпой мессеров совершенно не входила в мои планы. Урон врагу мы, безусловно, нанесли немалый, но, на мой взгляд, задача осталась невыполненной. Внизу под нами набирало обороты немецкое наступление. Тридцатый армейский корпус противника нанес удар по сорок четвертой армии генерала Черняка, прикрывавшей подступы к Феодосии и державшей южный участок фронта. Советская оборона сразу начала трещать и прогибаться под мощными ударами артиллерии и танков, сосредоточенных на относительно узком участке. С восходом солнца к артиллерийскому удару присоединились сотни пикирующих бомбардировщиков, одна часть которых непосредственно поддерживала наступающие наземные войска, а другая ушла вглубь советской территории наносить удары по заранее разведанным целям, стремясь дезорганизовать управление войсками Крымского фронта.
* * *
Мехлис лег спасть почти перед самым рассветом. Армейский комиссар первого ранга не щадил ни себя, ни окружающих, и выделял себе минимум времени на отдых. Тем не менее, хоть иногда спать требовалось и ему. Вот только в этот раз такой возможности судьба ему не предоставила.
Не желая тратить время на дорогу в Керчь и обратно, Мехлис остался на ночь в политотделе пятьдесят первой армии, где ему выделили место в одном из блиндажей, только что оборудованных для переехавшего сюда из деревни Уварово штаба армии. Комиссар проснулся от дрожи земли и грохота взрывов.
Снаружи уже светало, и, покинув блиндаж, полномочный представитель Ставки перевел взгляд на север, где горизонт вспыхивал злыми зарницами и откуда накатывал низкий тяжелый гул.
— Немцы Уварово бомбят, — негромко произнес из-за спины Мехлиса командующий пятьдесят первой армией генерал Львов.
Комиссар, завороженно наблюдавший за вспышками взрывов, медленно повернулся к подошедшим командирам.
— Точнее можете сказать? По каким целям противник наносит удары?
— Отсюда точно не определить, — ответил зам командарма генерал Баранов. — Можно попробовать связаться с гарнизоном Уварово, но вряд ли после всего этого линии связи уцелели…
— В машину! — коротко скомандовал Мехлис и направился к затянутой маскировочными сетями стоянке штабного автотранспорта.
Даже с учетом раскисшей и изрядно разбитой дороги поездка не заняла много времени. Штаб армии переместился меньше чем на десять километров от прежнего местоположения, так что через двадцать минут Мехлис и Львов уже стояли на окраине села и молча смотрели на открывшуюся перед ними картину.
Штабных блиндажей, чуть больше суток назад покинутых командованием пятьдесят первой армии, больше не существовало. На их месте курились дымом многочисленные воронки от взрывов немецких авиабомб. Чуть в стороне догорали какие-то заборы и хозяйственные постройки. Само село Уварово пострадало не сильно. Лишь в паре мест между домами поднимались столбы дыма и что-то горело. Скорее всего, это были просто случайные промахи.
Мехлис молчал. Зная характер представителя ставки, генерал Львов тоже не торопился высказывать свое мнение, хотя им обоим было очевидно, что удар наносился не по селу. Немцы целенаправленно били по известному им расположению штаба пятьдесят первой армии, вот только штаба здесь больше не было, но командование люфтваффе об этом пока не знало и искренне считало боевую задачу выполненной.
— Товарищ армейский комиссар первого ранга, — рискнул-таки вывести Мехлиса из ступора генерал Львов, — Этот удар немцы нанесли не просто так. Судя по всему, они начали полномасштабное наступление. Мне нужно срочно вернуться в штаб армии, да и вас, я полагаю, в штабе фронта уже потеряли.
Мехлис медленно повернулся к генералу и пару секунд внимательно смотрел на него, пытаясь собраться с мыслями. А ведь он мог и сам сейчас лежать там, под грудами дымящейся земли и обломками бревен, оставшихся на месте бывшего штаба пятьдесят первой армии. И Львов вместе со своими подчиненными тоже были бы мертвы, а лишенная руководства армия вступила бы в бой, оставшись без управления и связи с командованием [3].
— Да, вы правы, — Мехлис, наконец, нашел в себе силы для ответа. — Нужно срочно возвращаться в штаб армии.
Глава 5
— Еще три-четыре таких ночных налета, и я останусь без артиллерии, — мрачно произнес Манштейн, глядя на командующего четвертым воздушным флотом, устроившегося на большом мешке с каким-то лётным снаряжением в грузовом отсеке транспортного «юнкерса», невысоко летевшего над крымскими степями в сопровождении трех истребителей.
Транспортник был выбран случайным образом и поднят в воздух по приказу Рихтгофена. Трястись в грузовике по паршивым дорогам летчику не понравилось, и он решил пригласить Манштейна немного полетать на самолете, а заодно и обсудить насущные проблемы без посторонних ушей. В то, что информация может каким-то образом утекать к противнику из штабов одиннадцатой армии летчик поверил сразу — не тот человек полковник Рихтенгден, чтобы попусту трепать языком. Манштейн, конечно, немного поворчал по поводу «этих перестраховщиков из Абвера», но с доводами Рихтгофена в итоге согласился и теперь сидел в одном из немногочисленных неудобных кресел в грузовом отсеке «юнкерса», недовольно глядя на затащившего его сюда собеседника.
— Я полагаю, остановить эти налеты в наших силах, — постарался успокоить Манштейна Рихтгофен. — В конце концов, план, предложенный этим абверовцем не так плох.
— Мы сильно рискуем, генерал-полковник. Точнее, рискую я, — Манштейн твердо посмотрел на летчика. — Если что-то случится с «Дорой», Фюрер снимет с меня погоны и хорошо если не вместе с головой.
— Боюсь, герр командующий, если мы не остановим русского корректировщика, перспектив у столь неплохо начавшегося наступления не будет. Через несколько дней оно захлебнется, и не факт, что вашим людям удастся хотя бы удержать те позиции, с которых они сегодня утром нанесли удар по русским армиям. Мои аэродромы, к слову, тоже пострадали от действий ночных бомбардировщиков противника. Не скажу, что очень сильно, но ощутимо. И я тоже кровно заинтересован в том, чтобы эти налеты прекратились.
— Не беспокойтесь, Вольфрам, — Манштейн перешел на менее формальный стиль общения, — я не собираюсь сдавать назад. Это просто ворчание старого генерала, уставшего от поражений, преследующих нашу армию в последние месяцы. Если вы прикажете пилоту немного изменить курс, у нас с вами будет отличная возможность лично понаблюдать за первыми залпами «Доры» по Севастополю.
Сложная и дорогостоящая операция по доставке сверхтяжелого 800-миллиметрового железнодорожного орудия «Дора» под Севастополь изначально задумывалась совсем не для того, чтобы вести огонь по жилым кварталам осажденного города. Гигантская «суперпушка» должна была решить проблему бронебашен севастопольских фортов, уничтожив заглубленные в скальный массив склады боеприпасов и тяжелые орудия, так досаждавшие пехоте и танкам, пытавшимся штурмовать русские позиции. Однако попасть с двадцати пяти километров в относительно небольшие цели «чудо оружие» оказалось неспособно. Гипертрофированный калибр имел оборотную сторону — высокое рассеивание снарядов, особенно при стрельбе на дальние дистанции.
![](/i/84/776184/i_002.jpg)
«Дора» — немецкое сверхтяжёлое железнодорожное артиллерийское орудие. Создано фирмой «Крупп» в конце 1930-х годов. Применялось при штурме Севастополя в 1942 году. С задачей уничтожения бронебашенных фортов не справилось из-за высокого рассеивания снарядов при стрельбе. Калибр — 807 мм. Все снаряда — 7 тонн. Скорострельность — 1 выстрел в 45 минут. Расчет — 250 человек и 2500 человек дополнительного персонала. Вес -1350 тонн. Прицельная дальность стрельбы — до 39 км.
Манштейн, возлагавший на новую пушку большие надежды, был сильно разочарован низкой, а точнее, почти никакой эффективностью столь сложной и ресурсоемкой артсистемы. И тут, как по заказу появился полковник Рихтенгден, вызванный Рихтгофеном из Берлина, и предложил использовать «Дору» совсем по другому назначению.
«Юнкерс» разворачивался над Бахчисараем и взглядам генералов открывалась всхолмленная местность отрогов горы Узун-Сырт. У странных русских в Крыму было аж две горы с таким названием, чего командующий искренне не понимал, но предпочитал особо в это не вдумываться.
— Вот она, — Манштейн жестом пригласил Рихтгофена к окну и указал рукой вниз.
Силами советских военнопленных здесь было развернуто масштабное строительство. В холмах прорезали двухсотметровую траншею глубиной около десяти метров для укрытия и маскировки орудия. По дну рукотворного ущелья строители проложили двухколейный железнодорожный путь, по которому двигалась гигантская пушка. Путь не был прямым. Он слегка изгибался, обеспечивая горизонтальное наведение орудия. Сейчас «Дора» уже была приведена в боевое положение и готова к стрельбе.
— Еще пара минут, — сообщил Манштейн, глянув на часы. — Все уже готово. Я отдал приказ вести огонь с максимальной скорострельностью, но этот монстр способен посылать в цель только один снаряд в сорок пять минут. На самом деле, город — идеальная цель для такой пушки. В отличие от небольших фортов, по Севастополю довольно сложно промахнуться. Вот только никакого военного смысла в такой стрельбе нет.
— Ну почему же? — усмехнулся Рихтгофен. — Прямой ущерб армия большевиков, конечно, не понесет, но, если верить словам авбверовского полковника, этот Нагулин, несмотря на все его достоинства, молод и во многом наивен. Рихтенгден утверждает, что, по их сведениям, он крайне чувствителен к любым потерям, и особенно к жертвам среди мирного населения, а значит, такой фейерверк он точно не пропустит.
— Вы так уверены в том, что русский корректировщик знает точные координаты этого места? Мы ведь предприняли все меры маскировки и жестко соблюдали режим секретности при строительстве позиции «Доры».
— Я? — удивился Рихтгофен. — Нет, конечно. А вот полковник Рихтенгден в этом почему-то ни секунды не сомневался, и, знаете, я склонен ему верить.
Земля внизу ощутимо дрогнула и как будто смазалась, подернувшись пылью на многие сотни метров вокруг. Из задранного к небу длинного ствола «Доры» вырвался гигантский факел огня, почти мгновенно обернувшийся быстро расширяющимся облаком темного дыма. Через десяток секунд пришел звук. Самолет настиг раскат грома, и его чувствительно тряхнуло ударной волной.
— Вот так работает самая большая пушка вермахта, — усмехнулся Манштейн, глядя на потрясенного зрелищем Рихтгофена, — А теперь смотрите на Севастополь. Видно отсюда не очень, но думаю, главное вы не пропустите.
Летчик перевел взгляд ближе к горизонту, где на пределе видимости лежал окутанный легкой дымкой русский город. Яркая вспышка на мгновение затмила солнце, и Рихтгофену показалось, что он видит метнувшуюся от центра взрыва стремительно расширяющуюся полусферу сжатого чудовищным давлением воздуха. Подробностей с такого расстояния было не рассмотреть, но немолодой пилот совершенно точно не хотел бы сейчас оказаться там, куда ударил снаряд «Доры».
— Я говорил с артиллеристами, — негромко продолжил Манштейн, — они утверждают, что семитонный фугасный снаряд при взрыве в плотной городской застройке может одновременно разрушить до десяти современных зданий. Я понимаю, что мы на войне, и проявление всякой слабости неуместно, но все же надеюсь, что у всего этого есть цель, стоящая таких действий.
— В этом нет никаких сомнений, герр командующий, — немного помолчав, ответил Рихтгофен. — Мы имеем дело с тем самым случаем, когда цель оправдывает средства. Все мои пилоты, умеющие воевать ночью, будут готовы к вылету через несколько часов. Радиолокаторы и звукоулавливатели развернуты на дальних подступах к Бахчисараю. У меня все подгтовлено к встрече нашего гостя, а как обстоят дела с вашими артиллеристами?
— Приказы отданы, — из голоса Манштейна исчезли нотки сомнений, — До последнего момента все будет выглядеть, как обычная передислокация батарей тяжелых гаубиц. Развертывание их в боевое положение начнется только по сигналу постов воздушного наблюдения.
— Что ж, — кивнул Рихтгофен, — будем надеяться, что полковник Рихтенгден все рассчитал верно, и русский действительно явится сюда этой ночью.
* * *
Обстановка в штабе Крымского фронта балансировала на зыбкой грани между крайней нервозностью и откровенной паникой. К середине дня оборона сорок четвертой армии начала рассыпаться, чему в немалой степени поспособствовал тактический воздушный десант, высаженный немцами в тылу шестьдесят третьей горнострелковой дивизии. Часть войск, защищавших участок фронта, прилегавший к Черному морю, быстро откатывалась к Феодосии, уже оказавшейся в блокаде со стороны суши, а северный фланг армии стремительно и беспорядочно отходил вглубь Керченского полуострова.
— Немцы вводят в прорыв основные силы двадцать второй танковой дивизии, — генерал Козлов излишне резким движением руки показал на карте направление движения подвижных соединений противника. — В соответствии с вашим приказом наши танковые резервы сосредоточены у села Арма-Эли. Я считаю, что их необходимо немедленно ввести в бой, нанеся контрудар с северо-востока по прорвавшимся немецким частям.
— Еще рано, — я старался своим демонстративным спокойствием поддержать самообладание командного состава фронта, но пока это получалось откровенно плохо. — Противник господствует в воздухе. В условиях хорошей видимости и открытой местности ваш контрудар будет остановлен атаками пикирующих бомбардировщиков и новыми противотанковыми пушками немцев. До наступления темноты продолжайте сдерживать продвижение немцев силами стрелковых дивизий. Я уверен, что к вечеру танки Манштейна повернут на север, чтобы отрезать и прижать к Азовскому морю основные силы пятьдесят первой и сорок седьмой армий. Вот тогда мы и ударим, но не раньше.
Похоже, Козлова я не убедил. Генерал-лейтенант, обернулся в поисках поддержки, ища глазами Мехлиса, но армейский комиссар был сегодня удивительно сдержан и совершенно на себя не похож. Содержанием полученной от Сталина телеграммы он ни с кем делиться не стал. Сложно сказать, как Вождь отреагировал на его послание, но, думается мне, гораздо большее впечатление на моего «коллегу» произвело увиденное на месте бывшего штаба пятьдесят первой армии.
— Мы что же, так и будем пассивно наблюдать, как немцы громят тылы сорок четвертой армии? — поддержал своего командира начштаба фронта Толбухин.
— Не будем. Выделите генералу Черняку одну стрелковую дивизию из резерва, усильте ее гранатометными ротами и прикажите вести гибкую оборону. В голой степи остановить немцев днем мы не сможем, но в наших силах разменять время на расстояние. Противник продвинется вперед и развернется на север, а с наступлением темноты мы ударим. Главное, чтобы до этого момента фронт восточнее Феодосии не рухнул окончательно.
— А если немцы не станут поворачивать на север и пойдут прямо на Керчь? — не сдавался Козлов.
— Не пойдут. Такой шаг — откровенная авантюра. Манштейн не решится оставить на левом фланге две наших армии. Он прекрасно понимает, что они способны сильным контрударом перерезать его линии снабжения, выйти к Черному морю и зажать двадцать вторую танковую дивизию и немецко-румынские моторизованные части на Керченском полуострове.
— Мне бы вашу уверенность, — внутренне командующий фронтом с моим решением так и не согласился, но от дальнейших споров предпочел воздержаться.
— Сообщение от вице-адмирала октябрьского, — доложил дежурный офицер и вручил Козлову текст расшифрованной радиограммы.
Генерал быстро пробежал взглядом текст и непроизвольно сжал кулаки.
— Немцы открыли огонь по жилым кварталам Севастополя из сверхтяжелого орудия. Это та самая новая пушка, которая ранее пыталась уничтожить башни тридцатой и тридцать пятой батарей. Тогда прямых попаданий по бронебашням противнику добиться не удалось, но город — не форт, по нему они не промахнутся. Снаряды прилетают из окрестностей Бахчисарая. Точнее не определить — район плотно прикрыт истребителями противника. В городе большие разрушения и пожары. Среди жителей много убитых и раненых.
В штабе повисла напряженная тишина, и взгляды всех присутствующих постепенно переместились с генерала Козлова на меня, молчаливо соглашаясь с тем фактом, что именно я принимаю здесь окончательные решения. Армия должна защищать жизни граждан своей страны. Какой бы ни была идеология, в любом нормальном государстве это так. СССР, конечно, имел свою специфику, но и здесь люди в форме и с оружием в руках, не могли спокойно смотреть на то, как враг уничтожает мирных граждан.
— Я займусь этим вопросом, — произнес я, все так же не повышая голоса и не добавляя в него пафосных ноток. — Товарищ Козлов, через два часа я жду от вашего штаба план ночного контрудара силами сороковой, пятьдесят пятой и пятьдесят шестой танковых бригад. Задача — перерезать линии снабжения подвижных частей противника, стремящихся выйти в тылы пятьдесят первой и сорок седьмой армий. Основная задача — отсечь танки противника от идущих за ними пехотных дивизий. Авиаполк полковника Кудрявцева обеспечит танкистам поддержку с воздуха.
— Есть! — после едва заметной паузы ответил Козлов, еще раз скользнув взглядом по продолжавшему молчать второму представителю Ставки.
— Немецкой пушкой мы тоже займемся сегодняшней ночью, — продолжил я и развернулся к Мехлису. — Товарищ армейский комиссар первого ранга, можно вас на два слова? В предстоящей операции мне потребуется ваша помощь.
* * *
К концу дня оборона сорок четвертой армии была окончательно прорвана. Участок фронта шириной пять километров, фактически перестал существовать. Немцы продвинулись вглубь Керченского полуострова, уперлись в подошедшую из резерва стрелковую дивизию и начали теснить ее на восток. Командир дивизии докладывал, что против него действует исключительно пехота при поддержке штурмовых орудий. Никаких танков его бойцы не видели, да и немецкая авиация на этом участке проявляла куда меньшую активность, чем ожидалось. С таким натиском дивизия более-менее справлялась, постепенно отходя на восток, чтобы не дать себя окружить.
Вот только немецкие танки никуда не делись. Они повернули на север и успели пройти почти восемь километров, сбивая наспех выставленные заслоны и выходя в тыл пятьдесят первой армии. До побережья Азовского моря им оставалось пройти около десяти километров, но вслед за серыми сумерками наступила непроглядная крымская ночь, и бой стих сам собой. Прорывать очередной оборонительный рубеж без поддержки авиации Манштейн не рискнул. Терять танки он категорически не желал, понимая, что пополнений ждать неоткуда, и предпочел подождать до утра, когда пилоты Рихтгофена проложат ему дорогу через оборонительные порядки русских.
Ночь — мое время. Сразу после захода солнца я отдал приказ о начале выдвижения на исходный рубеж танковых бригад, весь день простоявших на замаскированных позициях у села Арма-Эли. Одновременно из гавани Новороссийска вышли линкор «Парижская Коммуна», крейсера «Красный Крым» и «Красный Кавказ» и корабли сопровождения. Идти до рубежа открытия огня им предстояло около пяти часов, так что на поддержку корабельных орудий мы могли рассчитывать только во второй половине ночи.
Когда я прибыл на аэродром, пилоты Кудрявцева уже прогревали моторы. Воздушные операции на Крымском фронте отличались тем, что для авиации все расстояния здесь были очень небольшими. Ширина Керченского полуострова не превышает пятидесяти километров, а от Керчи до Феодосии по прямой меньше ста. Пе-2 пролетает это расстояние за пятнадцать минут даже в экономичном режиме, так что сразу после наступления темноты нам вылетать смысла не было — требовалось дождаться выхода танковых бригад на рубеж атаки.
* * *
Манштейн знал о наличии у советской стороны значительных танковых резервов и весь день ждал, когда же эти танки выйдут на сцену, чтобы отработать по ним авиацией и новыми противотанковыми пушками. Однако столь неприятные Т-34 и КВ себя никак не проявляли и это заставляло командующего нервничать.
По своему опыту Манштейн знал, что высшие командиры Красной армии всегда стремятся перехватить инициативу и наносят контрудары при первой же возможности, иногда даже игнорируя сложившуюся обстановку и расклад сил. Здесь же имел место очевидный прорыв их обороны, и попытка контратаковать ушедшие вперед подвижные соединения была бы со стороны русских вполне логичным шагом. Вместо этого советские войска предпочли ограничится вязкой обороной на востоке, для чего выдвинули навстречу передовым частям тридцатого армейского корпуса всего одну дивизию, причем опять же без танков. Правда, ее солдаты имели много гранатометов, что привело к потере четырех штурмовых орудий «штуг III» и нескольких бронетранспортеров. Это заставило мотопехоту быть осторожнее и сильно замедлило темп продвижения.
Впрочем, на восток, в направлении Керчи, Манштейн пока особо и не стремился. Отдав командиру корпуса приказ выставить против русских заслон фронтом на восток, он повернул основные силы на север. Приближалась ночь, а значит в воздухе вновь появится русский стрелок со своими бомбардировщиками. Манштейн подробно проинструктировал командира двадцать второй танковой дивизии на предмет того, как минимизировать потери от неизбежного авианалета. Хотя, если этот русский генерал-майор сначала помчится решать вопрос с «Дорой», то, может быть, обойдется и без ночного удара по боевым порядкам его армии. На это очень хотелось надеяться. Русские войска в последние месяцы получили как-то уж слишком много крайне неприятных технологических новинок. Правда, в отличие от гранатометов, новые бомбы у них, похоже, в массовое производство пока так и не пошли, но там, где появлялся генерал Нагулин, неизбежно оказывались и эти боеприпасы, так что принятые меры были совсем не лишними.
* * *
Командир двадцать второй танковой дивизии генерал-майор Вильгельм фон Апель чувствовал себя в крымских степях неуютно. Его дивизия, недавно сформированная во Франции, поначалу была вооружена трофейными чешскими и французскими танками, которые против новых русских машин показывали себя откровенно слабо.
Новость о переброске в Крым Апель воспринял неоднозначно. С одной стороны, фронт для генерала всегда открывает новые возможности карьерного роста, но с другой, в последние месяцы гром побед стал быстро стихать и сменился невнятным бухтением о выравнивании линии фронта и несгибаемой воле немецкого солдата, который не уступит врагу ни пяди земли.
Немного воодушевило Апеля известие о том, что в связи с предстоящим наступлением его дивизию частично перевооружат на новые Т-III и Т-IV с длинноствольными пушками, однако окончательно отделаться от неприятных мыслей он так и не смог.
Начало наступления выглядело вполне успешным, но Апель знал, что прошедшей ночью артиллеристы понесли ощутимые потери от действий русских ночных бомбардировщиков, а теперь, судя по словам генерал-полковника Манштейна, новыми целями для советских самолетов могли стать танки его дивизии. Днем люфтваффе прочно держало небо, и атак с воздуха танкисты Апеля почти не опасались, а вот ночью…
— Герр генерал-майор, техника рассредоточена и замаскирована. В соответствии с вашим приказом каждая единица бронетехники имеет запасную позицию. Маршруты между позициями выучены экипажами до мелочей и могут быть пройдены ими в ночное время без использования фар. Небронированный транспорт отведен в тыл, распределен по большой площади и тоже подготовлен к ночному маневрированию. Механики-водители получили приказ спать, не покидая кабин.
Апель выслушал доклад начальника штаба и молча кивнул. Если бы речь шла об обычном ночном налете, все эти меры казались бы чрезмерными, но теперь все перевернулось, и то, что считалось избыточным два месяца назад, сейчас не давало никаких гарантий безопасности остановившимся на ночь войскам.
— Курт, как думаешь, когда они начнут? — назвав начальника штаба по имени, Апель дал ему понять, что хочет неформального ответа.
— Трудно сказать. Прошлой ночью русские прилетели незадолго до рассвета. Возможно, они и в этот раз поступят так же.
— Не думаю, — покачал головой генерал, — вчера они хотели сорвать артподготовку и ударили перед самым ее началом. Гаубицы на позициях, боекомплект выложен на грунт… Это хорошие цели, вот русские и дожидались, когда артиллеристы изготовятся к стрельбе. Сейчас все иначе…
— Ну, тогда, может быть, они вообще не прилетят, — в голосе начальника штаба Апель не слышал уверенности, — в Крыму для них есть и другие цели.
Дверь резко открылась и в командно-штабную машину заглянул дежурный офицер.
— Герр генерал-майор, получен доклад от зенитчиков! Звукоулавливатели зафиксировали групповую воздушную цель. Высота три тысячи. Курс на нас.
— Началось, — неожиданно спокойным голосом произнес Апель и развернулся к начальнику штаба. — Дивизии боевая тревога! Сигнал «Уклонение». Обер-лейтенант, обеспечьте мне связь со сто сороковым артполком!
* * *
— Противник вас обнаружил, — сообщила Летра, когда до позиций немецкой танковой дивизии оставалось около пятнадцати километров.
Я внимательно наблюдал за реакцией немцев с помощью виртуальной карты и чувствительных камер орбитальных сателлитов. Над обширной территорией, на которой с большими интервалами была распределена бронетехника и автотранспорт противника, в воздух взвились сигнальные ракеты. Буквально через минуту внизу пришло в движение все, что могло двигаться, и карта стала напоминать растревоженный муравейник.
— Мне нужен расчет оптимальных точек сброса бомб.
— Вывожу на карту, — немедленно откликнулась Летра, и перед моими глазами на и без того перегруженной движущимися целями карте появилась почти сотня мерцающих красных отметок, которые тоже немедленно пришли в движение. Довольно часто они исчезали и появлялись в совершенно других местах — концентрация техники противника на местности все время менялась, заставляя вычислитель пересчитывать результат оценки эффективности удара.
Внизу замелькали вспышки. Пользуясь данными звуковой и радиолокационной разведки, немецкие зенитчики открыли огонь. Его точность оставляла желать лучшего, но взрывы зенитных снарядов заставляли пилотов Кудрявцева нервничать и отвлекаться от выполнения задачи.
Мне уже давно следовало начать выдавать целеуказания пилотам, но я смотрел на творящийся внизу беспредел, и понимал, что никакого точного бомбометания не получится. Можно было, конечно, просто вывалить сотню дефицитных бомб объемного взрыва куда-то в районы наиболее плотных скоплений техники противника, но я понимал, что это далеко не лучшее решение.
— Над целью! — доложил Кудрявцев.
— Всем четыре градуса вправо. Ждать команды! — ответил я полковнику и отключил переговорное устройство. — Летра, ты сможешь обеспечить узконаправленную передачу сигналов на каждый Пе-2 в отдельности? Мне нужно, чтобы его могла принять только рация бомбардировщика и больше никто, и чтобы их ответы принимала только ты?
— Это возможно, но вся другая связь в радиусе пяти километров будет заблокирована помехами.
— Да без разницы! Делай. Раз ты без проблем синтезировала голос настоящей Летры, значит и мой подделать сможешь. Мне нужно, чтобы ты напрямую отдавала команды бомбардировщикам, иначе нормальной точности сброса бомб не получится.
— Я могу имитировать твою манеру управления боем на основе записей радиообмена, сделанных в предыдущих вылетах. Подтверждаешь?
— Да! Приступай уже! Нам и так второй заход сейчас делать придется.
— Выполняю.
Секунд пять ничего не происходило, а потом строй бомбардировщиков дрогнул и распался. В наушниках летных шлемов пятидесяти командиров экипажей звучал мой голос, вот только слова и цифры для каждого из них были своими.
Полковник Кудрявцев не удивился тому, что я отключил внутреннюю связь. Я часто так делал в наиболее напряженные моменты, когда мне требовалось сосредоточиться на управлении строем бомбардировщиков. А вот неожиданно возникшее море помех на всех частотах, я думаю, его озадачило. Впрочем, при местном уровне техники от радиосвязи можно было ждать и не таких сюрпризов, так что я по этому поводу не особенно переживал.
— Летра, приоритетные цели — танки, заправщики, бронетранспортеры, тягачи и артиллерия. Именно в таком порядке.
— Принято, — россыпь красных отметок на виртуальной карте дрогнула и слегка изменила конфигурацию, — Оптимальные точки сброса бомб пересчитаны. Носители в заданном районе. Приступаю к атаке целей.
Следующие пять минут я выступал в роли стороннего наблюдателя. Летра в текстовом режиме сбрасывала мне записи переговоров с командирами бомбардировщиков. Информации валилось море, и читать всё я, естественно, не успевал, но общая картина все же как-то вырисовывалась.
Очень похоже, что немецкий генерал, командовавший подвергшейся удару танковой дивизией, получил подробные инструкции от начальства и сделал все, что от него зависело, чтобы снизить эффективность ночного бомбового удара. Нужно признать, отчасти ему это удалось. Даже мой трюк с Летрой не смог полностью свести на нет контрмеры, предпринятые противником.
За штурвалами Пе-2 сидели обычные люди, и скорость их реакции на получаемые команды, а также точность их выполнения не мог в полной мере просчитать даже вычислитель Лунной базы. Цели внизу хаотически перемещались, и это вносило в расчеты дополнительные сложности и уменьшало эффективность ударов.
Тем не менее, результат получился гораздо лучше, чем если бы я управлял сбросом бомб лично. Взрывы сотни АБОВ-500, сброшенных почти одновременно над, пусть и большой, но всё же ограниченной территорией, даже без режима дополненной реальности выглядели впечатляюще. Ночь на несколько секунд отступила, сменившись странным искусственный днем. Сплошного огненного ада, возникавшего после массированного залпа термитными снарядами, здесь не было, но зато под ударом оказалась гораздо большая территория. Сверху это выглядело так, будто некий злой волшебник щедро разбросал по темной земле несколько горстей огромных огненных шаров, заставивших вспыхивать все, до чего дотягивалось их яростное свечение. Шары уже опали и погасли, но в тех местах, куда они ударили, все еще продолжало что-то гореть и взрываться.
— Боезапас исчерпан, — бесстрастным голосом доложила Летра. — Блокировка связи отключена.
Я вновь подключился к внутреннему переговорному устройству и отдал полковнику Кудрявцеву команду на возвращение. Судя по отметкам на виртуальной карте, двадцать вторая танковая дивизия лишилась четверти боевых машин. Сгорело много горючего, большое количество небронированной техники было повреждено и выведено из строя, однако боеспособность дивизия все-таки сохранила.
Мы потеряли один бомбардировщик. Снаряд немецкой зенитки все-таки нашел свою цель, лишний раз доказав нам, что война без потерь невозможна.
Мы возвращались на восток, а под нами, ревя моторами двигались на запад КВ и Т-34 трех танковых бригад. Их поддерживали легкие танки Т-26 и Т-60. Перед боевыми порядками танков ночное небо было густо испятнано яркими точками осветительных ракет, превращавших ночь в злые мерцающие сумерки. Ночной контрудар Крымского фронта набирал силу. В темноте, мешавшей действиям немецкой авиации, советские танкисты имели неплохие шансы на локальный успех, а вот то, что случится после восхода солнца, во многом зависело от результата моих дальнейших действий.
* * *
Направляясь в Крым, я, естественно, изучил все данные об артиллерии и технике, имевшейся в распоряжении Манштейна. «Дору» в качестве приоритетной цели я в тот момент даже близко не рассматривал. Эта безумная конструкция наносила больше вреда самим немцам, чем защитникам Севастополя. Она отвлекала на свою охрану и обслуживание огромные людские и материальные ресурсы, а результаты ее стрельбы по береговым батареям, защищавшим Севастополь, демонстрировали полную неспособность этого орудия вести хоть сколько-нибудь прицельный огонь.
Все изменилось, когда кого-то в руководстве одиннадцатой армии вермахта посетила идея превратить «Дору» из артсистемы, решающей чисто военные задачи, в средство устрашения и геноцида мирного населения. Раз уж пушка оказалась бессмысленной с военной точки зрения, немцы решили выжать из нее все возможное в плане пропаганды. Весь день вокруг «Доры» крутились военные корреспонденты немецких газет и операторы с кинокамерами. Одни из них снимали с разных ракурсов выстрелы гигантского орудия, а другие с передовых позиций немецких войск и с самолетов фотографировали султаны огня и обломков зданий, встававшие среди жилых кварталов Севастополя. Немецкие солдаты и жители Рейха должны были видеть, какое мощное и высокотехнологичное оружие использует в сражениях их победоносная армия.
По моему указанию Летра внимательно следила за этим процессом и, судя по ее докладам, сейчас снимки стрельбы «Доры» по Севастополю уже были доставлены в Германию, и тиражи утренних газет со статьями о грозном чудо-оружии, наводящем ужас на русских варваров, вовсю печатались в типографиях Берлина и других крупных городов Рейха.
Я прекрасно понимал, что прощать такое нельзя, и теперь мне было мало просто уничтожить «Дору». Из этой операции следовало сделать показательную акцию возмездия, призванную поднять моральный дух защитников Севастополя, а, возможно, и всех бойцов Красной армии. И вот тут товарищ Мехлис со своими связями и почти безграничным доверием Сталина мог оказать мне неоценимое содействие.
— Товарищ армейский комиссар первого ранга, — обратился я к Мехлису, когда мы остались одни, — Мне требуется ваша помощь в деле, которое вы знаете на порядок лучше меня. Я помню о наших разногласьях по ряду вопросов, но уверен, что они не должны помешать нам делать общее дело.
Во взгляде комиссара я видел настороженность. Судя по всему, после начала немецкого наступления и сокрушительного удара люфтваффе по только что покинутым местам дислокации штабов и узлов связи Крымского фронта, он ожидал от меня чего угодно, только не просьбы о помощи.
— Я вас слушаю, генерал-майор, — ответил Мехлис, стараясь не проявлять никаких эмоций.
— Сегодня ночью, сразу после нанесения бомбового удара по прорвавшим нашу оборону немецким танкам, я планирую осуществить налет на позицию сверхтяжелого орудия противника в районе Бахчисарая. Уверен, что немцы будут использовать обстрел Севастополя из этой пушки в пропагандистских целях для поднятия духа своих войск и устрашения наших бойцов и мирных жителей. Поэтому в случае успеха я считаю важным обеспечить должное освещение этого события в прессе и использовать его для морального воздействия на солдат противника.
— Сначала пушку нужно уничтожить, — Мехлис не смог подавить в своем голосе язвительные нотки.
— В операции я планирую задействовать от десяти до пятнадцати бомбардировщиков Пе-2 полковника Кудрявцева, оснащенных бомбами АБОВ-1000. Думаю, вы помните, как эти боеприпасы зарекомендовали себя во время ночного удара по складам боеприпасов и горючего первой танковой армии генерала Клейста.
— Я помню, генерал-майор. Продолжайте.
— Допустим, нам удастся уничтожить цель. Это будет значимым военным успехом, но с пропагандистской точки зрения ничего, кроме слов мы использовать не сможем. Для качественной агитационной кампании нужны фотографии, причем желательно, чтобы они были сделаны прямо в ходе операции.
— Фотографии? — приподнял бровь Мехлис. — Ночью?
— Я интересовался этим вопросом еще в Москве, ведь мои летчики действуют в основном именно ночью. Да, для получения снимков в целях пропаганды и агитации ночная аэрофотосъемка еще никогда не применялась, но в ВВС Красной армии есть всё необходимое для этого оборудование и люди, умеющие им пользоваться. Просто все это нужно собрать вместе, причем в крайне сжатые сроки. Я прекрасно понимаю, что лучше вас с этой задачей никто не справится, поэтому и обратился к вам за помощью.
— И что вам требуется? — впервые с начала разговора в глазах армейского комиссара я увидел искру живого интереса.
— Три самолета воздушной разведки, оснащенных автоматическими фотоаппаратами ночной съемки НАФА-3с и фотоосветительными бомбами ФОТАБ-35. Ну и, конечно, нужны опытные экипажи, способные работать при наведении по радио. Фотобомб, кстати, потребуется штук десять, не меньше, ну и еще кое-что по мелочи.
Мехлис коротко взглянул на меня, едва заметно усмехнулся и достал из планшета карандаш и лист бумаги.
— Составьте список, генерал-майор, и постарайтесь как можно подробнее перечислить всё, что вам необходимо.
* * *
Атаковать позицию «Доры» я решил со стороны моря. Лететь почти сто сорок километров до Бахчисарая над занятой немцами территорией мне совершенно не хотелось, и Летра меня в этом вопросе поддержала, одобрив идею облететь над морем почти весь Крым и зайти на цель с запада, немного севернее Севастопольского оборонительного района. Ей, вообще, что-то в действиях немцев сильно не нравилось, если так можно выразиться об искусственном интеллекте. Прямой угрозы она не видела, но то и дело подсвечивала тусклым оранжевым цветом небольшие артиллерийские колонны, двигавшиеся в сторону Севастополя из немецкого тыла. Впрочем, делала она это как-то неуверенно, и быстро меняла цвет отметок обратно на серый. Точно так же периодически подсвечивались аэродромы в северной части Крыма и какие-то объекты ПВО, вроде радиолокаторов и звукоулавливателей.
— Летра, что происходит? — наконец, не выдержал я. — Если тебя что-то беспокоит, объясни, а не устраивай из карты новогоднюю елку.
— Недостаточно данных, — искусственный интеллект талантливо изобразил в голосе досаду. — Противник совершает действия, лишенные видимого тактического смысла.
— Ну, с нами, людьми, такое иногда случается, — усмехнулся я в ответ.
— Естественно, — очень натурально хмыкнула Летра, — но обычно не в таких масштабах. Зачем, к примеру, гонять ночью артиллерийские колонны по раскисшим дорогам, если в этом нет никакой срочности? Перебрасывать гаубицы гораздо удобнее днем, когда в воздухе господствует немецкая авиация, а дороги хоть немного подсыхают, да и водители хоть как-то видят, куда едут. И ладно бы это была единичная колонна. Их тут вокруг Севастополя штук двадцать ползает.
— А аэродромы?
— Да там тоже не все понятно. Обычно немцы патрулируют небо вдоль линии фронта одним-двумя ночными истребителями, а сегодня в воздухе никого, зато на аэродромах весь десяток двухмоторных «мессершмиттов» находится в полной готовности к взлету. Они, как будто, ждут чего-то, что сегодня ночью обязательно должно произойти. И эти артиллеристы… Они тоже непонятно куда движутся и есть вероятность, что к фронту им совсем не надо.
— Тоже ждут какого-то сигнала?
— Вполне возможно. У меня нет оснований утверждать это с уверенностью, но я не понимаю, кого еще, кроме нас, он могут здесь ждать.
— Ну хорошо, по поводу ночных истребителей можно согласиться. Они действительно могут готовиться к нашей попытке заткнуть «Дору». Но гаубицы-то зачем? Это же не зенитки…
— Вот потому я и не поднимала тревогу, — если бы Летра могла пожать плечами, она бы, наверное, это сделала, — план противника не просчитывается. Достоверный прогноз его действий построить не получается.
— Пролетаем Севастополь, — доложил Кудрявцев, — Через шесть минут будем поворачивать в сторону берега.
— Принято.
Я еще раз осмотрел наш строй. Четырнадцать Пе-2 с бомбами АБОВ-1000, наш с Кудрявцевым командирский Пе-3 и три «пешки» в разведывательной модификации, оснащенные ночными фотоаппаратами и фотоосветительными бомбами.
— «Седьмой», здесь «Крейсер», вы отклонились к северу. Четыре градуса влево, набор высоты сто метров.
— «Крейсер», здесь «Седьмой». Выполняю.
Строй периодически начинал расползаться. Ночной полет над морем — не самое простое упражнение даже для опытных пилотов, так что мне иногда приходилось в
Глава 1 Вторая ударная армия ушла вперед в направлении Люба́ни, а мой корпус оставили охранять левый фланг прорыва на участке, непосредственно прилегающем к западному берегу Волхова. Осознав масштабы проблемы, генерал-полковник фон Кюхлер решил не наносить немедленного удара под основание выступа, образованного советским наступлением, а сосредоточиться на замедлении продвижения армии Клыкова. В результате, на моем участке фронта установилось временное затишье, чему, честно говоря, я был только рад. Корпус потерял четверть личного состава и больше трети танков. От авиаполка Кудрявцева почти ничего не осталось. Практически все уцелевшие самолеты нуждались в ремонте, а сам полк, сделавший в этой операции все, что было в его силах, по-хорошему, следовало немедленно отводить в тыл на переформирование. В добавок к этому артиллеристы полковника Цайтиуни расстреляли все спецбоеприпасы. Аналогично обстояли дела и у полка «Катюш» – термитных снарядов осталось на один полный залп. Так что в бой я не рвался, да и командование Волховского фронта прекрасно понимало, что моему корпусу нужно дать передышку на пополнение поредевших частей людьми и техникой. Спихнув все текущие дела на подчиненных, я приказал без крайней необходимости меня не беспокоить и закрылся в рабочем кабинете, оборудованном в одном из уцелевших зданий бывшей школы авиамехаников в деревне Се́лищи на восточном берегу Волхова. Здесь, наконец, у меня появилась возможность спокойно разобраться с новой информацией, столь неожиданно свалившейся на мою голову прямо во время боевого вылета. Я понимал, что много времени мне не дадут. Звонок из Москвы или из штаба фронта мог последовать в любую минуту. Я не испытывал никаких сомнений в том, что в должности командира корпуса, успешно выполнившего наступательную задачу и теперь надолго севшего в оборону, меня не оставят. Тем не менее, на несколько часов паузы я все же рассчитывал. Отчет искусственного интеллекта Лунной базы вызвал у меня противоречивые чувства. Полномочия командующего – это, конечно, хорошо, вот только командовать мне, похоже, выпало обломками и руинами. Крейсер повстанцев сделал свою работу очень качественно. По сути, относительно целыми остались только некоторые помещения нижнего уровня базы, причем далеко не самые важные. Что-то из разрушенных коммуникаций и оборудования можно было восстановить, но точных данных о состоянии некоторых секторов и даже целых уровней базы у вычислителя не имелось – немногие уцелевшие ремонтные дроны не смогли пробиться туда через многометровые завалы из обломков пластобетона, образовавшиеся при обрушении перекрытий. С надеждами, что где-то на дальнем складе уцелел резервный истребитель или хотя бы какой-нибудь завалящий невооруженный скутер научной группы пришлось расстаться сразу. Даже находясь в режиме консервации, такая машина немедленно отозвалась бы на запрос центрального вычислителя базы и отправила бы ему сжатый доклад о состоянии ключевых систем. На самом деле, то, что удалось сделать выжившим при атаке дронам, лишенным единого руководства и изолированным друг от друга в полуразрушенных помещениях и коридорах, следовало считать редкой удачей. Довольно скромный искусственный интеллект одного из восьми уцелевших ремонтников взял на себя координацию действий стихийно сложившейся бригады, и за десять месяцев дронам удалось частично восстановить энергоснабжение базы и, главное, пробиться к блоку центрального вычислителя и запустить два из семи его системных модулей. Дальше ремонт продвигался уже более планомерно. ИИ базы взял на себя руководство работами, да и полномочий на опрос и подчинение себе оборудования и систем, сохранивших хотя бы частичную функциональность, он имел куда больше, чем дроны-ремонтники. Система дальней связи накрылась окончательно и бесповоротно, чего и следовало ожидать – мятежники уничтожили ее в первую очередь, не пожалев на такую цель десятка ракет дальнего радиуса действия. С ближней связью все обстояло несколько лучше, хотя поначалу слабенькие передатчики ремдронов с трудом дотягивались даже до сателлитов на орбите Земли. Эти аппараты были рассчитаны на функционирование в пределах Лунной базы, и системы связи не являлись их сильной стороной. После запуска центрального вычислителя эта проблема решилась, но, как оказалось, продвинуться дальше в восстановлении базы своими силами ремонтные дроны не могли. Для разбора завалов требовалась тяжелая техника. Единственный неплохо защищенный универсальный проходчик, имевшийся на базе, оказался погребен под тоннами грунта и обломками перекрытий в одном из ангаров на втором подземном уровне. Он отозвался на запрос центрального вычислителя и даже доложил, что не получил серьезных повреждений, но самостоятельно выбраться из-под завала этот аппарат так и не смог, хоть и пытался, так что помощи от него в обозримой перспективе ждать не следовало. Ни вычислитель арсенала, ни передатчики находившейся в нем боевой техники на запросы не отвечали. Это означало, что абордажные роботы и другие автономные механизмы уничтожены или сильно повреждены, иначе они давно бы вышли на связь. Жилой модуль тоже сильно пострадал, но там ничего особо ценного для меня и не имелось. Конечно, по мелочи уцелело много интересного. Например, ремдронам удалось извлечь из-под завалов и привести в порядок два ручных стрелковых комплекса «РОК-М», принадлежавших погибшим пехотинцам из роты охраны базы. Правда, для использования этого оружия требовался боевой скафандр с экзоскелетом, а ни один из них не уцелел, по крайней мере, в доступной для ремонтников части базы. От остального оборудования, найденного и восстановленного дронами, мне было ни тепло, ни холодно, во всяком случае пока я здесь, на Земле, а оно там, на Лунной базе. Тем не менее, свою порцию плюшек я все-таки отхватил. Во-первых, я, наконец-то, получил доступ к сети разведывательных дронов, автономно действовавших все это время на поверхности планеты. Ну а во-вторых, теперь я имел возможность черпать информацию не из предельно урезанных баз данных вычислителя спасательной капсулы и куцых мозгов сателлитов на орбите, а из обширных хранилищ центрального вычислителя базы, содержавших данные по истории Шестой Республики и других человеческих цивилизаций, включая детальные сведения об их технологиях времен докосмической эры. Но и это еще не все. Искусственный интеллект центрального вычислителя Лунной базы на порядки превосходил по своим возможностям все, что имелось в моем распоряжении до сих пор. К примеру, ситуации, в которую попал мой воздушный конвой, доставлявший грузы в Ржевский котел, он бы просто не допустил. Вычислитель спасательной капсулы не смог адекватно оценить угрозу, исходившую от рассредоточенной по большой территории зенитно-прожекторной засады немцев, а ИИ Лунной базы немедленно предупредил бы меня об опасности. Точно так же на порядки возросли возможности анализа информации, собираемой наземными дронами. Эти небольшие и весьма разнообразные механизмы, прикрытые мощными маскировочными полями, проникали в самые секретные и тщательно охраняемые бункеры, на военные заводы, в закрытые лаборатории и в любые хранилища секретной документации. Пока центральный вычислитель находился в отключке, они функционировали автономно, продолжая выполнять задания, полученные еще до атаки на базу. Теперь же управление сетью дронов вновь оказалось в руках искусственного интеллекта, готового начать целеустремленно собирать информацию, причем именно ту, которая важна для решения задач, поставленных научным и военным командованием Лунной базы, в данный момент сосредоточенным в моих руках. К сожалению, никаких задач, кроме разведки, дроны решать не могли. Запрет на вмешательство был придуман не на Лунной базе, а в куда более высоких сферах, и помимо инструкций и регламентов, в которых он проходил красной нитью, он учитывался и при создании исследовательской техники. Никакого оружия у дронов не имелось, как и приборов двойного назначения. Конструкторы сделали все возможное, чтобы у пользователей наземных зондов было как можно меньше возможностей влиять на ход развития исследуемой цивилизации. Полковник Нивен своим приказом отменил для меня запрет на вмешательство. Видимо, в той ситуации он обладал чрезвычайными полномочиями, раз уж искусственный интеллект Лунной базы не поставил под сомнение легитимность этого решения. Вот и сейчас по поводу моих действий на планете я не услышал от центрального вычислителя никаких комментариев. ИИ был готов подчиняться моим приказам, хотя, честно говоря, я опасался его сопротивления. В определенной степени меня это даже напрягало. Это что же такое должно было случиться, чтобы беспристрастный искусственный интеллект позволил себе подчиниться приказу полковника Нивена, явно нарушавшему директивы вышестоящего командования? – Центральный вычислитель, на связь, – потребовал я. – На связи, – прошелестел в моей голове негромкий ответ. – Переключись на женский голос. – Выбор на мое усмотрение? – Нет. В штате научной части базы состояла сотрудница по имени Летра. За месяц до нападения мятежников она покинула базу и улетела в центральные миры. – Подтверждаете выбор? Я вздрогнул. Последний вопрос был задан голосом моей бывшей подруги. Все интонации имитировались настолько точно, что мне показалось, будто Летра находится рядом со мной, и стоит лишь оглянуться, и я увижу женщину, о судьбе которой мне уже почти год ничего неизвестно. – Да, – подтвердил я выбор и не удержался от вопроса, мучавшего меня в первые месяцы после посадки на Землю, – о ее судьбе после начала мятежа что-то известно? – Инженер-исследователь Летра была отозвана с Лунной базы в Центральную Республиканскую Академию для получения нового назначения. В базе данных имеется подтверждение факта ее убытия в Метрополию. Транспорт «Барк-86» должен был прислать навигационной системе базы доклад об успешном завершении первого гиперпрыжка, однако на связь он так и не вышел. Некоторое время я молча смотрел в окно. Было больно. Я даже не ожидал от себя такой реакции, считая, что все мои чувства к Летре давно перегорели, особенно если вспомнить обстоятельства нашего расставания. Все-таки я тогда очень привязался к этой девчонке, и ее исчезновение из моей жизни стало для меня тяжелой потерей. Мы были слишком разными и по уровню образования, и по социальному статусу. Я видел, что ей хорошо со мной, и сам в ее обществе чувствовал себя легко и комфортно, но перспектив у наших отношений не было никаких, что и подтвердилось, когда на имя Летры пришел запрос из Академии. Жертвовать научной карьерой ради простого лейтенанта она не захотела, да мы ни разу и не обсуждали такую возможность – все и так было ясно. Конечно, сейчас эти переживания воспринимались уже как что-то давно прошедшее, но они связывали меня с прошлой жизнью, полностью отказаться от которой я не мог и не хотел. – Теперь твое имя – Летра, – произнес я, подавив вздох. – Принято. – Мне нужен краткий отчет о событиях в Метрополии и колониях Шестой Республики за последний месяц, предшествовавший нападению крейсера мятежников на Лунную базу. – Какого характера события вас интересуют? – Тебя. Называй меня на «ты». – Принято. Так какие события тебе нужны? – Все, что имеет отношение к мятежу и атаке на базу. Меня интересуют причины этого безумия и его масштабы. – О причинах данные неполные. По дальней связи приходили сведения о вспышках мятежа во всех крупных колониях. Очаги неконтролируемой и немотивированной агрессии стали возникать повсеместно почти одновременно. Они сопровождались неадекватным поведением граждан, носившим признаки виртуального психоза в крайне тяжелой форме. – В чем это проявлялось? – Отдельные люди и организованные группы граждан, включая военных, госслужащих и сотрудников охраны порядка, действовали агрессивно и осмысленно, пребывая в полной уверенности, что они находятся в виртуальных тренажерах и отрабатывают учебно-тренировочные задачи, поставленные командованием. Многие граждане считали, что находятся в игре и выполняют игровые задания. Изначально поведение и мотивация у разных групп сильно различались, но независимо от исходного посыла, все пораженные психозом быстро находили общий язык друг с другом, принимая единую концепцию происходящего и совершенно не воспринимали аргументы людей, не пораженных психозом, считая их ботами или неигровыми персонажами. – То есть офицер флота, уверенный, что ведет свой корабль в учебный бой на виртуальном тренажере, и встретившийся ему геймер, охотящийся с дубиной на цифровых монстров, прекрасно понимали друг друга? – Да. Причем геймеры быстро отказывались от сценариев своих игр и принимали легенды тех заболевших, чьи виртуальные миры были наиболее близки к реальности, то есть полицейских и военных. – Получается вся команда крейсера, атаковавшего Лунную базу, спятила? – Это не вполне точный термин. По-своему все эти люди были совершенно нормальными. Просто они перестали отличать реальный мир от виртуальности. Вернее, виртуальный мир стал для них более реальным, чем настоящий. – Но кто заставлял их нападать на обычных людей? Они ведь должны были получать чьи-то приказы! Разве может находящийся в здравом уме офицер Шестой Республики нормально воспринять учебную задачу по штурму собственной столичной системы? А наша база! Во флоте все старшие офицеры знают, зачем мы изучаем слаборазвитые цивилизации. Как можно объяснить такое учебное здание, как уничтожение своей же научной станции? Кому и зачем нужна отработка таких навыков?! – Они считают обычных людей зараженными, причем зараженными опасно – с возможностью передачи своей психической болезни другим. Их сознание как бы вывернулось наизнанку, перенося все, что случилось с ними самими на граждан, не попавших под воздействие виртуального психоза. – Но кто ставил им задачи, координировал действия, руководил флотами и армиями? Хотя, подожди… кажется, я понимаю. Они объединялись, используя штатные флотские, полицейские и армейские системы связи и выстраивали собственную вертикаль командования, как будто никакого виртуального психоза и не было. Для них ведь реальность стала другой. – Примерно так и происходило. Сначала возникал хаос, а потом заболевшие очень быстро организовывались, опережая в этом обычных граждан, даже военных и стражей порядка. Правда, не везде. В некоторых колониях заболевших удавалось быстро изолировать, и тогда армия и флот оказывали силам мятежников серьезное сопротивление. – Откуда взялась эта болезнь? – Считается, что это недокументированный и неучтенный негативный эффект технологии «ВИРТ-N» с псевдобесконечным количеством виртуальных степеней свободы. Производитель обещал полную неотличимость от реальности, но новая виртуальность оказалась для человеческого сознания сильнее реального мира. Эффект обнаружился не сразу. Технологию так торопились вывести на рынок, что ограничились трехмесячными испытаниями, а для накопления критических изменений в системе нейронных связей пользователя требовалось больше времени. И еще нужен был толчок – некая пиковая нагрузка на мозг, которая переключит восприятие мира с реального на виртуальный, то есть подменит один мир другим. – И что послужило толчком? – Запуск галактической гиперсети. После ее ввода в эксплуатацию время, проводимое средним пользователем в виртуальности, возросло на треть. К моменту запуска единой сети был приурочен выход целого ряда игр нового поколения, специально заточенных под технологию «ВИРТ-N». Этого оказалось достаточно. – Что было дальше? – Человечество распалось на две части. Мятежников, а точнее, заболевших, оказалось меньше, но они были гораздо сильнее мотивированы и совершенно не боялись смерти, хотя к ней и не стремились – вполне ожидаемое поведение для человека, считающего, что он находится в игре или учебном бою, где погибнуть обидно, но смерть не настоящая. – Кто побеждал в войне, когда крейсер мятежников атаковал Лунную базу? – Нет сведений. Колонии переставали выходить на связь и исчезли из гиперсети одна за другой. Волна мятежа накрыла даже окраинные независимые планеты. Метрополия замолчала за неделю до удара по Лунной базе. Более поздних данных у меня нет. – Все-таки мы убили себя сами… Не было никакого внешнего фактора. Всё произошло так же, как и со всеми остальными до нас, только продержались мы чуть дольше. – Говорить о полной гибели цивилизации преждевременно. Некоторая часть населения могла уцелеть, однако имеющиеся у мня алгоритмы прогнозирования позволяют утверждать, что с вероятностью девяносто восемь процентов Шестая Республика перестала существовать, как единое межзвездное государство. Война привела к массовой гибели квалифицированных специалистов и разрушению важнейших научных, технологических и образовательных центров. В ближайшие десятилетия тех, кто выжил ждет технологический откат на двести-триста лет назад с возможным дальнейшем регрессом. Хённинг фон Тре́сков ненавидел нацистов в целом и Гитлера в частности, однако это не мешало ему честно служить в вермахте. В шестнадцать лет Хённинг добровольно пошел в армию и участвовал в боях на фронтах Первой мировой. Закончил войну он уже лейтенантом и кавалером Железного креста. В тридцать шестом году фон Тресков окончил военную академию и был направлен в Оперативное управление Генерального штаба. За Польскую кампанию он получил Железный крест первого класса, прошел Францию и участвовал в операции «Барбаросса». Войну на два фронта он категорически не приветствовал, равно как и репрессии, которым в Германии и оккупированных странах подвергались евреи и коммунисты. Начальство фон Трескова ценило, но откровенно опасалось его антинацистских взглядов, так что он совершенно не удивился ни вызову к своему непосредственному начальнику, ни первым словам генерала Герсдорфа: – Полковник, будьте осторожней в высказываниях. Вы грамотный офицер, но нужно учитывать современные реалии. Расстрелы евреев и комиссаров здесь у многих вызывают протест, но столь открыто выражать свое возмущение рискуют немногие. – Поймите, герр генерал, – фон Тресков упорно не желал признавать свою ошибку, – Германия окончательно потеряет свою честь, и это будет давать себя знать на протяжении сотен лет. Вину за это возложат не на одного Гитлера, а на вас и на меня, на наших жен и детей[1]. – Не так громко, полковник, – поморщился Герсдорф. – Вы ставите меня в ужасное положение. Я не могу не согласиться с вашими словами, но ваше поведение привлекает совершенно лишнее внимание. Давайте немедленно прекратим этот разговор. Надеюсь, еще не поздно. Я вызвал вас не просто так. С вами хочет встретиться некий полковник Рихтенгден из Абвера. – И что контрразведке нужно от скромного штабного офицера? – кривовато усмехнулся Тресков, однако в его глазах генерал увидел беспокойство. – Надеюсь, это никак не связано с вашими несдержанными словами, полковник, – Герсдорф отвел взгляд в сторону. – Официально Рихтенгден заявил, что хочет поговорить с вами о действиях какого-то русского во время боев за Днепр в сентябре прошлого года. Фон Тресков кивнул, показывая, что услышал ответ. Повод был странным, и вряд ли являлся истинной причиной визита на фронт высокопоставленного офицера Абвера. Полковник это прекрасно понимал, как и его непосредственный начальник. Полковник Рихтенгден прибыл не один. Кроме него в комнате, куда пригласили Трескова, присутствовал смутно знакомый Хённингу офицер в звании майора. Тресков совершенно точно где-то его уже видел, и почему-то ему казалось, что этот человек никак не может здесь находиться. – Не узнаете меня, герр оберст? – улыбнулся майор. – А мы ведь виделись с вами в штабе фон Клейста под Кременчугом во время форсирования Днепра. Не припоминаете? – Эрих фон Шлиман! – Тресков не верил своим глазам. Теперь он вспомнил, откуда ему знакомо это лицо. – Но вы ведь попали в плен! Вас захватили те русские диверсанты, доставившие столько проблем первой танковой группе. – У вас хорошая память, – кивнул Шлиман, – мы с вами тогда почти не общались, но все, что нужно вы запомнили. Чувствуется хватка настоящего офицера штаба. – Но как же… – С вашего позволения, я опущу подробности, герр оберст, – с лица Шлимана исчезла улыбка. – Скажу лишь, что в плену действительно побывал, и то, что я там увидел, мне не понравилось. Однако мы здесь не для обсуждения моих воспоминаний. – Я понимаю, – кивнул Тресков. – Мы в курсе ваших взглядов, полковник, – спокойно произнес молчавший до этого момента Рихтенгден. – Вы ведь их особо и не скрываете. – Значит, все-таки настоящая причина вашего визита именно в этом, – невесело усмехнулся Тресков, – Но почему Абвер? Мне казалось, такими вопросами у нас занимается гестапо. – Ну, в данном вопросе тайной полиции действительно следовало бы действовать тщательнее, – Рихтенгден остро взглянул на Трескова. – В вашем случае они явно недоработали. – Что вы имеете в виду? – вдоль позвоночника Хённинга пробежал неприятный холодок. – Прежде всего, ваши контакты с тайными оппозиционными группами, ставящими своей целью отстранение Гитлера от власти, – пожал плечами Шлиман. – Вам ведь должны о многом говорить такие фамилии, как Гёрделер и Штауффенберг. – Я вас не понимаю… – Всё вы прекрасно понимаете, полковник, – резко, но без угрозы в голосе оборвал Трескова Рихтенгден. – Я могу назвать еще десяток фамилий. Впрочем, к чему сотрясать воздух? Ознакомьтесь лучше с парой любопытных документов. По кивку Рихтенгдена майор Шлиман протянул Трескову тонкую папку. Хённинг внимательно прочитал два листа машинописного текста и поднял глаза на офицеров Абвера. – Я арестован? – Как вы совершенно верно заметили, полковник, мы не из гестапо, так что об аресте можете забыть, – сухо ответил Рихтенгден, – вот только впредь я бы рекомендовал вам тщательнее следить за своими словами. Сейчас мы зададим вам несколько вопросов о русском стрелке, свидетелем охоты на которого вы были в сентябре, и я буду вам весьма признателен, если для всех, кто станет спрашивать вас о том, что от вас хотели люди из Абвера, вы ограничитесь рассказом именно об этой части нашей беседы. И вот еще что. Через несколько дней вас переведут в Берлин, в штаб формируемой танковой армии, командование которой поручено генералу Роммелю. Мы рекомендовали вас генерал-полковнику Гальдеру, как весьма перспективного штабного офицера, и он надеется, что ваше появление в столице пойдет на пользу общему делу нашей победы над врагами Рейха. Я достаточно ясно изъясняюсь? – Более чем, герр оберст, – кивнул фон Тресков, ощущая, как его начинает отпускать запредельное нервное напряжение, постепенно сменяясь совсем другими чувствами. Глава 2 Полностью снять блокаду Ленинграда не удалось. Несмотря на очень бодрое начало операции, войска Волховского фронта смогли добиться лишь частичного успеха. Генерал-полковник Кюхлер, подстегиваемый угрозами расправы из Берлина, смог перегруппировать свои дивизии и заставить их вгрызться в мерзлую землю юго-западнее Мги. После недели упорных боев вторая ударная армия заняла Люба́нь и продолжила наступление вдоль Московского шоссе. Воспользовавшись тем, что все доступные резервы немцы перебросили против генерала Клыкова, войска Ленинградского фронта прорвали фронт и смогли продвинуться на пять-семь километров навстречу бойцам второй ударной. Прекрасно понимая, что вот прямо сейчас русские отрежут дивизии его левого фланга и прижмут их к берегу Ладоги, фон Кюхлер приказал своим войскам немедленно отходить из района Шлиссельбурга и Синявино. Именно эти дивизии в итоге и остановили дальнейшее продвижение второй ударной армии, а наступление войск Ленинградского фронта выдохлось само собой – защитникам осажденного города удалось выделить для этой операции слишком мало сил и боеприпасов. Разгромить группу армий «Север», как это планировала Ставка, не получилось. Тем не менее, в блокаде Ленинграда удалось пробить изрядную брешь. Уход немцев из Шлиссельбурга и Синявино привел к образованию двадцатикилометрового коридора вдоль берега Ладожского озера, соединившего город с «большой землей». На этом силы Волховского фронта окончательно иссякли, и генерал армии Жуков отдал приказ войскам перейти к обороне. На всем гигантском фронте от Ладоги до Черного моря наступила оперативная пауза. И Красная армия, и вермахт испытывали огромные проблемы буквально во всем. Войска нуждались в отдыхе и пополнении. Промышленность не справлялась с восполнением потерь в технике и со снабжением войск боеприпасами. В итоге в конце января произошло лишь одно значимое событие – немцы полностью прекратили применение химического оружия. На ультиматум они так и не ответили, но я видел, как остатки запасов химических снарядов и бомб грузятся в вагоны и отправляются обратно на территорию Германии. Сталин отнесся к этой новости с большим удовлетворением. В нем, вообще, в последнее время чувствовалось все больше веры в собственные силы. Хитрый грузин и в истории с ультиматумом показал себя опытным политиком. В свое время я предлагал передать немцам, что в случае их отказа от применения боевой химии мы не будем использовать на Восточном фронте термитные снаряды и боеприпасы объемного взрыва. Однако, как оказалось, товарищ Сталин счел, что с немцев хватит и одного термита, и теперь, я думаю, был этим решением очень доволен. Несмотря на то, что я прибыл сюда из совсем другой эпохи и имел за спиной немало высоких технологий, в политических играх Верховный явно мог дать мне сто очков вперед. Корпус, как я и предполагал, у меня забрали. Жуков моими действиями остался доволен, и, похоже, уже строил в отношении меня какие-то далекоидущие планы, но у других членов Ставки, судя по всему, имелись собственные соображения насчет дальнейшей судьбы товарища Нагулина, и Георгий Константинович явно оказался в меньшинстве. Ждать пока в беспокойные головы Сталина, Берии или Шапошникова придут какие-нибудь неожиданные идеи по применению моих способностей, я не хотел. Инициативу следовало сохранять за собой, иначе очень легко сбиться с пути и уйти куда-то в сторону от намеченной цели. Мне стоило очень серьезно подумать над дальнейшими действиями. Положение на фронтах стабилизировалось, и военная катастрофа Советскому Союзу, вроде бы, уже не грозила. Напрашивалось простое и понятное решение, с первого взгляда выглядевшее очевидным. С новыми возможностями, появившимися у меня вместе с искусственным интеллектом по имени Летра, я мог достаточно быстро снабдить советскую военную промышленность технологиями, которые позволили бы ей начать выпуск вооружений, намного превосходящих по своим тактико-техническим характеристикам все то, чем располагали другие земные государства. Однако сразу вставал вопрос: а стоит ли это делать? Хочу ли я получить в итоге мировую коммунистическую диктатуру во главе с товарищем Сталиным и его верными соратниками по партии? Я знал ответ на этот вопрос. Не хочу. С другой стороны, каждый день войны стоил стране огромных жертв, и беспристрастно взирать на гибель тысяч людей я был не готов – еще не настолько я зачерствел, чтобы считать солдат и мирных граждан расходным материалом. Какие тогда остаются варианты? В текущих обстоятельствах моя карьера себя почти исчерпала. Да, меня сделали героем, известным всей стране, но сама по себе эта известность мало что мне дает. Ты можешь быть знаменитым героем-полярником, популярным актером, летчиком-истребителем или снайпером, о чьем боевом счете знает каждый ребенок, но ближе к власти ты при этом не станешь. Возможно, когда-нибудь после войны тебя протолкнут в депутаты Верховного совета, и будешь ты надувать щеки в огромном зале заседаний и зачитывать с трибуны заранее согласованные и прилизанные старшими товарищами тексты. И что? Оно мне надо? Чтобы что-то в этой стране реально изменить, нужно стать частью ее правящей элиты, причем элиты реальной, а не показушной, а в эту закрытую касту чужих брать не принято, что, в общем, вполне понятно. Любая диктатура всегда строится на безоговорочной преданности вождю. Именно она ценится в первую очередь, а уж потом только смотрят на профессиональные и личные качества, организаторские способности и прочие таланты претендента на высокий государственный пост. Советский Союз, конечно, имеет свои особенности – уж очень сильно он пронизан марксистско-ленинской идеологией, во многом заменившей гражданам СССР недавно утраченную религию, но суть вполне узнаваемого тоталитарного государства от этого особо не изменилась. Преданность и лояльность! Лояльность и преданность! А в мою лояльность не верит никто, это очевидно. В полезность – да. Но не в лояльность и уж точно не в личную преданность товарищу Сталину. А так ли мне нужна власть над этой страной? Что я буду с ней делать? Покорять мир силой оружия и за шкирку тащить его к светлому будущему, о котором пока сам имею лишь весьма смутное представление? Хотя, зачем воевать? Мир ведь можно покорить и экономически. Этот путь сложнее и дольше, но время у меня есть. Сталин, несомненно, сильный лидер, однако тоталитарные режимы имеют очень серьезный недостаток – отсутствие внятного способа передачи власти при уходе из жизни правителя. Как правило, начинается дикая грызня за главное кресло, и зачастую наверх выносит таких уродов, что потом вся страна, содрогается в конвульсиях от их решений и действий. – Летра! – На связи. – Можешь сделать прогноз развития СССР на ближайшие десять лет? – Мне неизвестны твои планы по вмешательству в развитие земной цивилизации, а без этой информации прогноз не имеет смысла. – Допустим, я не вмешиваюсь вообще. – Принято. Потребуется несколько минут. Я должна скорректировать базовую модель с учетом изменений, возникших в результате твоего появления на Земле. В принципе, ничего такого, что могло бы сделать алгоритм оценки неприменимым, ты не совершил, так что можно рассчитывать на стандартную точность прогноза. – Жду. – В каком виде ты хочешь получить результат? – Краткий голосовой отчет. Только ключевые точки и главные ответвления без углубления в маловероятные ветви. Терминологии я нахватался у настоящей Летры. После знакомства с ней я с удивлением обнаружил в себе интерес к историческому моделированию, и мы часто обсуждали варианты развития разных человеческих цивилизаций, пытаясь найти пути, которые могли отсрочить их гибель. – Выполнено. Могу начинать? – Слушаю. – Первая ключевая точка – конец сорок второго года. Доминирующая ветвь – смерть Адольфа Гитлера в результате покушения. Последствия – попытка нового правительства Германии заключить мир с Англией. Ожидаемый результат – успех. При этом война Германии против СССР будет продолжена. Фоновые события – перелом в пользу США и Англии в войне с Японией. Взрывной рост военной промышленности Соединенных Штатов. Смерть президента США Франклина Рузвельта в результате покушения. Вторая ключевая точка – сорок третий год. Доминирующая ветвь – полное освобождение Красной армией территории Советского Союза и начало ее похода в Европу. Последствия – Вступление в войну Англии и США на стороне Германии. Ожидаемый результат – военное поражение СССР в сорок четвертом году. Третья ключевая точка… – Достаточно. Дальше все и так ясно. Альтернативные сценарии есть? – Естественно. Смерть Гитлера практически неизбежна, а вот смерти Рузвельта и вступления США в войну против СССР может и не быть, но вероятность невысокая и все равно война в Европе продолжится в очень тяжелых для Советского союза условиях. Правда, в этом случае возможно заключение мира без серьезных территориальных потерь для СССР. – Япония проиграет в любом случае? – Без вариантов. Варьироваться могут только сроки, да и то в незначительных пределах. В любом случае у США и Англии хватит сил для совместных боевых действий с Германией против Советского Союза. – А варианты с победой СССР? – Такой вариант был до твоего вмешательства в ход истории. СССР мог стать союзником Великобритании и США в войне с Германией и примкнувшими к ней странами. Ценой потери четверти населения Советский Союз имел шанс в этой войне победить. С некоторой вероятностью сразу после поражения Германии и Японии началась бы новая война за раздел Европы между бывшими союзниками, но, скорее всего, все же наступил бы напряженный и неустойчивый мир. – Надолго? – На десять-пятнадцать лет, а дальше идут почти равновероятные развилки, и первая же из них содержит вариант с ядерной войной, но шанс выбрать правильный путь у местной цивилизации все равно был достаточно высоким, по крайней мере, в этой ключевой точке. – То есть я своим появлением сделал только хуже? – Хуже для кого? Для СССР – несомненно. Если ты прямо сейчас выйдешь из игры, Советский Союз ждет поражение в войне с объединившимся против него Западным миром, но при этом для земной цивилизации в целом существенно снизится шанс начала Третьей мировой войны в течение ближайших тридцати-сорока лет. В мире просто не останется силы, способной противостоять США. – Но я ведь не собираюсь выходить из игры, Летра. – Я знаю. Ты же сам озвучил такое условие для построения прогноза, вот я его и отрабатываю. – Как избежать войны СССР против всего мира? – У меня нет алгоритма разработки стратегии воздействия на изучаемые цивилизации. Тебе ведь не хуже меня известно о запрете на вмешательство. Такие программы никогда не создавались, так что здесь я тебе не советчик. – Но хотя бы возможные последствия планируемых мной действий ты оценить сможешь? – Только очень приблизительно. Ту Летру, чье имя я сейчас ношу, такая точность прогноза никогда бы не устроила. – Хорошо. Тогда давай играть по твоим правилам. Прими следующую установку: все покушения на Рузвельта предотвращены. Какова вероятность вступления США в войну против СССР? – Шестьдесят процентов. Президент в этой стране не всесилен, а антикоммунистические силы там имеют весьма значительный вес. Средства массовой информации вполне способны настроить общественное мнение нужным образом, и у Рузвельта может просто не остаться выбора. – Значит, нужно что-то, что сделает невозможным начало войны Соединенных Штатов против Советского Союза. Что это может быть? – Не забывай, я не человек. Принимать креативные решения я могу только тогда, когда у меня есть для этого четкий алгоритм. В данном случае такого алгоритма нет. Могу только перечислить прецеденты из известной мне истории. Вступлению в войну может помешать имеющийся договор о ненападении, хотя такие пакты часто нарушаются. Препятствием может стать военная или экономическая неготовность США к войне, но, по моим расчетам, ни с тем, ни с другим у них через год-полтора проблем не будет. Есть еще такой вариант, как устоявшееся мнение населения страны о другом государстве, как о надежном союзнике, благодаря помощи которого недавно одержана победа в тяжелой войне. США – демократическая страна, и совсем не учитывать мнение граждан власть не может. Манипулировать – да, но просто наплевать – нет. А гражданам нападение на верного союзника, скорее всего, не понравится. Однако в нашем случае это неприменимо – США не воюют с Германией и союзником СССР не являются. Еще остановить нападение может очевидное военно-техническое превосходство Советского союза, но уровень его промышленного развития не позволит… – Стоп. Дай мне подумать. Искусственный интеллект послушно умолк, а я погрузился в размышления, пытаясь поймать ускользающую мысль. Что-то в словах Летры промелькнуло такое, за что мой мозг попробовал зацепиться, но идея сорвалась с крючка, не успев сформироваться. – Еще раз медленно повтори ответ на мой последний вопрос. – Не… забывай… я… не… человек. Принимать… креативные… Я молча слушал всю эту муть про пакты о ненападении и силился вспомнить, что же заставило меня остановить Летру, и в какой-то момент недостающий элемент с почти ощутимым щелчком занял свое место в зыбкой конструкции формирующейся идеи. – Достаточно. А теперь мне нужен от тебя подробный и убедительный доклад, который позволит убедить руководителей СССР в том, что война с Западом неизбежна. Аргументы используй только те, которые опираются на официально доступные мне данные. Я пойду с этим к Сталину и не хочу, чтобы мне задавали вопросы, откуда я с точностью до нескольких штук знаю, сколько танков М3 способен в следующем месяце выпустить завод фирмы «Крайслер» в городке Уоррен под Детройтом. Маршал Шапошников редко бывал на Лубянке, но в этот раз он никак не мог избежать визита к наркому внутренних дел. Полученный поздно вечером документ буквально жег ему руки. Борис Михайлович заслуженно считался квалифицированным военным аналитиком и опытным офицером генштаба, но зажатая в его руке папка содержала материалы, далеко выходившие за рамки чисто военной области, и решения, которые следовало принять на их основе, были способны изменить судьбу Советского Союза самым непредсказуемым образом. Сразу передать эти документы Сталину Шапошников не решился – слишком многое в них требовало проверки, провести которую силами одного лишь генштаба маршал не мог. Ночь, проведенная над чтением содержавшихся в папке аналитических материалов, лишила маршала покоя. Ход войны, представлявшийся начальнику генштаба, да и не только ему одному, весьма успешным неожиданно предстал в совершенно ином свете, рисующем тяжелые и мрачные перспективы. Много часов Шапошников пытался найти ошибку в нечеловечески безупречных логических построениях, приведенных в докладе, и не находил. – Здравствуйте, Борис Михайлович, – Берия поднялся навстречу вошедшему в его кабинет маршалу с легкой улыбкой, – Давненько вы ко мне не заглядывали. Все больше на заседаниях Ставки видимся или в Кремле у товарища Сталина. Что столь необычное и срочное заставило вас приехать на Лубянку? – День добрый, Лаврентий Павлович, – в отличие от наркома внутренних дел Шапошников сохранил на лице серьезное выражение. – Вы правы, случилось. И срочное, и необычное, и, я думаю, совершенно секретное. – Дайте-ка я угадаю, – Берия тоже перестал улыбаться, – Ваш беспокойный подчиненный преподнес нам всем новый сюрприз? Что на этот раз? Хельсинки? Севастополь? Плоешти? Берлин? – Вам лучше ознакомиться с этим самому, – Шапошников аккуратно положил папку на стол наркома. – Вряд ли я смогу рассказать лучше и убедительнее, чем здесь написано. Берия молча кивнул, поправил пенсне и неторопливо открыл папку. Маршал терпеливо ждал, еще раз прокручивая в голове все то, что уже многократно обдумывал в течение ночи. Может быть, его собственных знаний оказалось недостаточно, ведь он лишь военный, и просто не смог найти логические нестыковки в вопросах экономики, политики и международных отношений? Сейчас Берия саркастически усмехнется, покачает головой и с легкостью разобьет все эти аргументы, казавшиеся ему столь безупречными. Не усмехнулся. Дочитав доклад, нарком внутренних дел поднял взгляд и с минуту пристально смотрел на начальника генштаба, а потом вновь взял первый лист и начал читать документ с самого начала, делая на полях какие-то пометки. Заглянувший в кабинет секретарь неслышно приблизился к столу и поставил перед хозяином кабинета и его гостем стаканы с чаем и вазочку с печеньем. Берия, казалось даже не заметил его появления, а Шапошников кивнул и пододвинул к себе стакан. – Здесь все слишком серьезно, чтобы давать ход этому документу без всесторонней проверки, – наконец произнес Берия, откидываясь на спинку кресла. – Я знаю, что товарищ Нагулин крайне редко ошибается в своих выводах, но это ведь не анализ обстановки на фронтах и не прогноз действий противника. Здесь затронут более широкий круг вопросов. В логике генерал-майору, безусловно, не откажешь, но, боюсь, даже нашего с вами опыта не хватит для того, чтобы судить о конструктивности высказанных им предложений. – Соединенные штаты, президент Рузвельт… – это, наверное, последнее из того, что я посчитал бы важным для нас в текущей ситуации, – с сомнением покачал головой Шапошников. – Речь здесь не о настоящем моменте, – Берия постучал указательным пальцем по стопке листов на своем столе, – У нас есть почти год на принятие решения и подготовку, а вот потом действительно может стать поздно. – Но как же пакт о нейтралитете? Мы ведь не хотим, чтобы весь мир считал Советский Союз столь же вероломной державой, как гитлеровскую Германию, без объявления войны напавшую на СССР, несмотря на действующий между нашими странами пакт о ненападении. – А вот тут я с товарищем Нагулиным, пожалуй, соглашусь, – на лице Берии появилась едва заметная усмешка. – Вы хорошо помните второй пункт нашего соглашения с Японией? – Дословно не воспроизведу. – Он звучит так: «в случае, если одна из договаривающихся сторон окажется объектом военных действий со стороны одной или нескольких третьих держав, другая договаривающаяся сторона будет соблюдать нейтралитет в продолжение всего конфликта». Если читать этот пункт буквально, то получается, что мы обязуемся не нападать друг на друга в случае военной агрессии со стороны третьих стран, направленной на одно из наших государств. Но ведь ни США, ни Великобритания на Японию не нападали. Япония САМА осуществила военную агрессию, и это полностью развязывает нам руки. Возможно, и даже наверняка, Японцы не согласятся с такой трактовкой, но кого в сложившемся раскладе сил будет волновать их мнение? – Скажу честно, весь мой опыт противится идее войны на два фронта. Я читаю доводы Нагулина и понимаю, что, вероятно, другого выхода просто нет, но стоит мне отвести взгляд от этих строк, и сомнения возвращаются. Как СССР сможет такое выдержать? – Боюсь, Борис Михайлович, вдвоем мы с вами ничего не решим и ответ на ваш вопрос не найдем. Я предлагаю пригласить к обсуждению этого документа товарищей Молотова, Устинова и Зверева. Без оценки приведенных здесь аргументов наркомами иностранных дел, вооружения и финансов мы точно не обойдемся. – Расширяя круг лиц, знающих о докладе Нагулина, мы делаем неизбежным вынесение этого вопроса на самый верх, – чуть помедлив, произнес маршал. – А у вас были какие-то сомнения в том, что этот документ попадет на стол товарища Сталина? – Берия, казалось, был искренне удивлен. – Такую информацию в любом случае нельзя не показать Верховному, даже если мы придем к выводу, что все это чушь, и что нам глубоко безразлична судьба президента Рузвельта и исход войны США с Японией. – Вот вы, товарищ Нагулин, говорите, что гражданин Королев не виновен в саботаже разработки ракеты проекта двести двенадцать, – Сталин внимательно посмотрел на меня из-под густых бровей. – А ведь во время боевых испытаний этого изделия при прорыве фронта на реке Волхов ни одна из шести его ракет точно в цель не попала. Ущерб немецким колоннам был нанесен, но это скорее заслуга объемно-детонирующей боевой части, к разработке которой Королев отношения не имел. – Товарищ Сталин, цели выбирал я, а не Королев. И цели эти были крайне неудобными для крылатых ракет. По большому счету их вообще нельзя было использовать против движущихся вражеских войск, но у меня просто не было других вариантов. Немцев требовалось отвлечь хотя бы на минуту, чтобы бомбардировщики полковника Кудрявцева могли без помех атаковать колонны. И даже в таких невыгодных условиях поставленная перед ракетчиками задача была выполнена. Я считаю, что «изделие К-212» показало себя с наилучшей стороны. – Не все с вами согласны, товарищ Нагулин, но я не буду сейчас об этом спорить. Проект разработки крылатых ракет мы продолжим, однако статус конструктора Королева пока останется неизменным. Пусть он докажет делом, что его ракеты стоят потраченных на них ресурсов, и тогда мы вернемся к этому разговору, тем более что такой шанс и ему и вам скоро представится, – усмехнулся Сталин. Я не стал задавать уточняющих вопросов. Это была моя первая встреча со Сталиным в формате один на один, и торопить Верховного главнокомандующего я не счел возможным, предпочитая терпеливо ждать, когда он сам разовьет свою мысль. Сталин, не торопясь, протянул руку и пододвинул к себе толстую папку, лежавшую до этого на краю стола. Похоже, Вождь собирался перейти к обсуждению главного вопроса, ради которого я был вызван в его кремлевский кабинет. – Я внимательно ознакомился с вашим докладом, товарищ Нагулин, и с комментариями других товарищей, которые по долгу службы тоже были введены в курс этого дела. Поверьте мне, специалисты привлекались самой высокой квалификации, но их выводы оказались весьма неоднозначными. Вы основываете свой прогноз на том, что на Гитлера и Рузвельта в ближайшее время будут организованы покушения, имеющие все шансы на успех. Это очень смелое утверждение, товарищ Нагулин. Гитлера уже не раз пытались убить, но ничего из этого не выходило, да и охрана американского президента не зря ест свой хлеб. Это самое слабое место в ваших аналитических построениях. Все последующие события, о которых вы пишете, действительно обоснованы очень хорошо, с чем согласны почти все товарищи, ознакомившиеся с вашим докладом. Однако то, что вы предлагаете требует серьезнейших изменений во внешней политике СССР и в стратегии ведения войны с Германией. Не вам первому пришли в голову опасения по поводу возможного противодействия Англии и США нашему походу в Европу, который, как показывает ход войны, становится практически неизбежным. Тем не менее, нужно отдать вам должное, поскольку именно вы впервые смогли собрать вместе все факты и, подкрепив их расчетами и аналитическими выкладками, аргументированно показать, сколь велика вероятность прямого военного конфликта со странами Запада. Есть мнение, что ваша идея «ленивой войны» достойна внимательнейшего рассмотрения. В сочетании со стратегией сближения с США она действительно может усыпить бдительность наших оппонентов и выбить из их рук очень серьезные аргументы в пользу вступления в войну на стороне Германии. Сталин сделал небольшую паузу, перелистнув несколько документов в папке. – Все товарищи, читавшие ваш доклад, сходятся в том, что он подготовлен на очень высоком уровне, но для принятия столь важного решения одного этого недостаточно. Если постулат о близкой смерти Гитлера окажется ошибочным, следование вашему плану приведет СССР к катастрофе или, как минимум, повлечет огромные и совершенно неоправданные потери в людях и материальных ресурсах. Верховный главнокомандующий вновь замолчал, и теперь его взгляд явно требовал от меня какой-то реакции. – Нигде в моем докладе не сказано, что решение требуется принимать прямо сейчас, – я постарался ответить как можно нейтральнее. – Скорее, наоборот. Спешка в данном случае исключительно вредна. С момента прорыва блокады Ленинграда прошло полтора месяца, а наша армия все еще не готова к стратегическим наступательным операциям, и вряд ли будет готова к ним раньше, чем к середине весны. Соответственно, выход наших войск к госгранице СССР на всем ее протяжении даже при самом лучшем раскладе состоится не раньше конца текущего или даже середины следующего года, а до этого момента ни Англия, ни США не будут видеть серьезного повода для беспокойства, особенно если мы осуществим предусмотренные в моем докладе мероприятия, призванные создать у западных держав впечатление, что Советский Союз освобождает свою территорию из последних сил и не в состоянии совершить быстрый бросок на запад. – Я помню это ваше предложение, – кивнул Сталин, задумчиво взглянув на карту, – Смоленск, Киев, Минск, Прибалтика, Одесса… У нас еще много работы, товарищ Нагулин, тут вы правы. Если справимся с ней до конца года, это действительно будет большим успехом. Хорошо. Считайте, что Ставка вашу точку зрения услышала и отнеслась к ней более чем серьезно, но решение по вашему докладу мы примем несколько позже, когда ситуация станет более определенной. А сейчас у меня есть для вас более конкретное дело, не терпящее отлагательства. Вождь остро взглянул мне в глаза, и я не стал его разочаровывать. – Я готов, товарищ Сталин, приказывайте. – В операции по прорыву блокады Ленинграда вы, товарищ Нагулин, показали себя грамотным командиром, способным организовать прорыв обороны противника и обеспечить беспрепятственный ввод в него ударной армии. Конечно, Волховский и Ленинградский фронты достигли не всего, что было запланировано, но это все равно очень большая победа. Ваш успех было отмечен Ставкой, и теперь настало время его повторить в иных условиях и в несколько бо́льших масштабах. Вы правы, к по-настоящему крупному наступлению мы не готовы, но у нас есть еще один осажденный врагом город. Важный город, который нельзя отдавать немцам ни при каких обстоятельствах. Ставка дает вам три дня на завершение текущих дел в Москве. Мы знаем, что вы курируете работу по созданию нового турбореактивного двигателя для нашей авиации, и эта работа ни в коем случае не должна остановиться с вашим отъездом. Но только три дня! А потом вы вылетаете на Крымский фронт в качестве представителя Ставки[2]. Севастополь необходимо деблокировать, а генерал-лейтенант Козлов так и не смог развить первоначальный успех Керченско-Феодосийского десанта. Манштейн переигрывает его по всем направлениям, и эту ситуацию надо в корне менять. При необходимости вы можете отстранить Козлова от командования фронтом – соответствующие полномочия у вас будут, а вот делать это или нет, вы будете решать уже на месте. Глава 3 Эрих фон Манштейн прекрасно понимал, что вместе со своей одиннадцатой армией оказался на периферии водоворота событий, за считанные месяцы изменивших весь ход боевых действий на Восточном фронте. Войну против Советского Союза он начал в составе группы армий «Север», командуя пятьдесят шестым моторизованным корпусом, вторгшимся в Прибалтику. За первую неделю боев его корпус преодолел больше двухсот километров, и вышел к Западной Двине, где успешно отразил танковый контрудар советских войск. Казалось, война развивалась по вполне благоприятному сценарию, и у Манштейна даже мелькнула мысль, что Гитлер прав, и еще до зимы Красная армия будет полностью разгромлена, однако уже в начале июля его корпус потерпел серьезное поражение, попав в районе Сольцо́в под удар армии генерал-лейтенанта Морозова. При поддержке двух с лишним сотен самолетов советские войска двумя группами с севера и юга охватили восьмую танковую дивизию вермахта, и ей какое-то время пришлось сражаться в окружении. Под угрозой перехвата коммуникаций оказалась и третья танковая дивизия. В тот раз Манштейну удалось избежать разгрома. Для восстановления положения ему была передана дивизия СС «Мертвая голова», и ценой больших потерь восьмую танковую дивизию удалось деблокировать, после чего ее пришлось отправить в тыл на переформирование. Немецкие войска оказались отброшенными на сорок километров назад, и наступление группы армий «Север» на Ленинград затормозилось почти на месяц. Именно тогда, под Сольцами, Манштейн впервые всерьез задумался о том, что с этой войной всё может оказаться совсем не так просто, как хотелось бы многим немецким генералам и политикам. Потом были бои под Демянском, и, наконец, в сентябре сорок первого Манштейн получил под командование одиннадцатую армию, захватившую к началу ноября почти весь Крым и взявшую в осаду Севастополь. Занимаясь проблемами своей армии, Манштейн, тем не менее, внимательно следил за положением дел на других фронтах. Тревожные звоночки начали звучать еще в сентябре, но тогда за ревом победных фанфар их было почти не слышно. Русские потерпели грандиозное поражение под Киевом. Следующими стали Брянск и Вязьма, а вот дальше в неуклонно движущейся на восток машине вермахта что-то разладилось, причем до такой степени, что это начало непосредственно сказываться на одиннадцатой армии, не имевшей, казалось бы, прямого отношения к сражению за Москву. Сначала не удалась ноябрьская попытка захватить Севастополь. Манштейн недооценил мощь береговых батарей, прикрывавших город, а когда к полутора сотням тяжелых орудий севастопольских фортов добавились залпы главного калибра двух крейсеров и линкора «Парижская Коммуна», подошедших на помощь осажденному городу, он отдал приказ прекратить штурм ввиду его явной бесперспективности. Манштейн заслуженно считался одним из лучших стратегов вермахта. Именно он в сороковом предложил план вторжения во Францию танковым ударом через Арденнские горы. Перейдя Арденны, танки должны были форсировать Маас и, не дожидаясь пехоты, по широкой дуге выйти к побережью Ла-Манша, отрезав северную группировку противника. Немецкое военное командование посчитало план Манштейна слишком рискованным, но его неожиданно поддержал Гитлер, которому категорически не нравилось, что генералы предлагают ему, фактически, повторить план Альфреда фон Шлиффена, реализованный немцами в начале Первой мировой войны. Гитлер, совершенно справедливо считал, что французы и англичане именно этого и ждут, и никакой внезапности вермахту достичь не удастся. Предложение Манштейна пришлось очень кстати, и фюрер настоял на принятии именно его плана, что в итоге и привело вермахт к столь впечатляющей победе. Однако талант стратега был не единственным преимуществом Манштейна. Еще он являлся непревзойденным специалистом по выколачиванию из командования резервов. Никто другой не умел столь убедительно и аргументированно объяснять вышестоящим начальникам, что именно ему и именно сейчас больше всех нужны танки, самолеты, пехота и артиллерия, и что если ему их не дадут, то, в зависимости от конкретных обстоятельств, либо случится вселенская катастрофа, либо вермахт упустит грандиозную победу, которая у него, Эриха фон Манштейна, практически уже в руках. И вот теперь этот проверенный и отработанный механизм начал давать сбои. Командующий группой армий «Юг» Герд фон Рунштедт категорически отказывал Манштейну в усилении одиннадцатой армии танками и авиацией, ссылаясь на то, что грандиозная битва за Москву высасывает все резервы, и у него и так уже отобрали слишком много дивизий. Единственное, в чем Манштейну не отказали, так это в артиллерии. В распоряжение одиннадцатой армии поступили две сотни батарей тяжелых орудий. По большей части это были обычные полевые гаубицы крупных калибров, включая и 210-миллиметровые, однако из Германии прибыли и более тяжелые артсистемы, сохранившиеся со времен Первой мировой войны. Настоящим чудо-оружием на их фоне воспринимались самоходные мортиры «Карл» с их калибром шестьсот миллиметров и уникальное 800-миллиметровое железнодорожное орудие «Дора» с ее семитонными снарядами, стволом длиной тридцать два метра и расчетом из двухсот пятидесяти человек. И все равно штурм не удался. В самый ответственный момент русские высадили в тылу одиннадцатой армии морской десант, нагло ворвавшись в порт Феодосии и выгрузив войска с боевых кораблей прямо на пирсы. Сорок шестая пехотная дивизия и румынский полк горных стрелков пытались остановить продвижение десанта, но были отрезаны на Керченском полуострове и практически полностью уничтожены. Штурм Севастополя пришлось прекратить, чтобы в спешном порядке перебросить пехоту и артиллерию под Феодосию. Сделать это по обледеневшим дорогам оказалось крайне непросто, но и силы русских не были беспредельными, и к середине января ситуацию удалось стабилизировать. Красная армия продолжала удерживать Феодосию, но продвинуться дальше на запад не смогла. Когда в начале декабря пришло потрясшее всех известие о том, что группа армий «Центр» под Москвой попала в окружение, Манштейн понял, что резервов он больше не дождется. Тем не менее, приказ взять штурмом Севастополь оставался в силе, и в стремительно ухудшавшейся ситуации ему предстояло выкручиваться имеющимися средствами. Манштейн понимал, что пока в его тылу находится сильная группировка советских войск, возобновлять штурм города бессмысленно. Он оставил под Севастополем заслон и сосредоточил основные силы против русских армий, засевших на Керченском полуострове и постоянно пытавшихся прорваться оттуда вглубь Крыма. Приказ Фюрера о начале применения против Красной армии химического оружия Манштейна не порадовал. Как военный стратег, он понимал мотивы Гитлера – сидящую в Московском котле группу армий «Центр» следовало спасать любыми средствами. Тем не менее, он не ждал долгосрочного эффекта от использования боевой химии. Гражданскому населению русских городов действительно могло стать очень несладко, но в том, что в условиях фронта химические боеприпасы окажутся эффективнее обычных снарядов и бомб, Манштейн сильно сомневался. Под Москвой уже рекой лился иприт и над русскими позициями клубились облака фосгена и хлорциана, а в Крыму обе стороны не торопились забрасывать друг друга химическими снарядами. Манштейн успел хлебнуть этой дряни еще в Первую мировую, и не стремился повторить тот не слишком приятный опыт, а советские войска, не подвергшиеся химическим ударам, тоже не стали первыми применять отравляющие вещества. Запасы снарядов и бомб с разноцветными кольцами на корпусах впустую копились на фронтовых складах, да так и уехали обратно в Рейх, когда в конце января Фюрер вдруг изменил свое решение и приказал прекратить применение химического оружия. Зима в Крыму выдалась неожиданно холодной. Конечно, ни в какое сравнение с тем, что творилось под Москвой и Ленинградом здешние морозы не шли, но дороги сначала обледенели, а потом раскисли, что сильно затрудняло переброску войск. И все же теперь, в середине марта, Манштейн чувствовал, что дальше тянуть нельзя. Проблему Феодосии и Керчи следовало решать немедленно. Битва под Москвой завершилась тяжелым поражением, но фронт удалось стабилизировать, и Фюрер, наконец, вспомнил о том, что существуют и другие театры боевых действий. После долгих споров Манштейну все-таки удалось убедить командование выделить для удара по Керченскому полуострову танковую дивизию, вооруженную боевыми машинами с новыми длинноствольными пушками, способными с приемлемой дистанции пробивать броню русских Т-34 и КВ. Кроме того, с воздуха его наступление должен был поддержать четвертый воздушный флот генерал-полковника Рихтгофена. Манштейн понимал, что это максимум того, что он мог получить, и лучший стратег Гитлера больше не сомневался – пора начинать. Одного меня Сталин в Крым не отпустил. Ну, да кто бы сомневался. В качестве недреманного ока Вождя со мной отправился армейский комиссар первого ранга Лев Захарович Мехлис, причем, что интересно, тоже в качестве представителя Ставки. Учитывая, что звание моего «коллеги» соответствовало воинскому званию генерала армии, у меня возникали большие подозрения, что мои решения будут сплошь и рядом оспариваться этим весьма деятельным и безоговорочно преданным Сталину товарищем, весьма слабо разбиравшимся в военных вопросах. Мехлис с самого начала смотрел на меня с почти нескрываемым подозрением, и от едких замечаний удерживался, похоже, только ввиду прямого приказа Верховного главнокомандующего. Но это пока мы находились в Москве. Чем дальше наш самолет удалялся от столицы, тем отчетливее в бросаемых на меня взглядах армейского комиссара проступала смесь пренебрежения и недоверия. Я всю эту игру в гляделки полностью игнорировал и вел себя подчеркнуто нейтрально. – Вы ведь не член Партии, генерал-майор? – наконец, не выдержал Мехлис. – Да, это так, – ответил я, как можно безразличнее. – Это ваша принципиальная позиция? – Я бы так не сказал. Скорее, есть объективные обстоятельства, препятствующие… – Это все отговорки, – Мехлис рубанул рукой воздух, подкрепляя категоричный тон своих слов, – Я читал вашу характеристику. Вы прикрываетесь религиозными убеждениями, хотя сами прекрасно знаете, что это полная чушь. – Лев Захарович, к сожалению, в данном вопросе наши с вами точки зрения не совпадают. – Будьте добры обращаться ко мне по уставу, генерал-майор. Вы младше меня по званию на три ступени, и мне странно, что я должен учить вас субординации. – Виноват, товарищ армейский комиссар первого ранга. Больше не повторится. Я ответил спокойно и даже равнодушно, и это, похоже, взбесило импульсивного комиссара больше всего. – Товарищ Сталин оказал вам высокое доверие, генерал-майор, – в голосе Мехлиса послышалась угроза, – но это не значит, что теперь все вокруг мгновенно потеряют бдительность. – Так точно, товарищ армейский комиссар первого ранга, – ответил я все с тем же равнодушием, – потеря бдительности – прямой путь к большим проблемам. Терять её нельзя ни при каких обстоятельствах. Прошу меня извинить, последние трое суток выдались очень напряженными, а сразу по прибытии на место у нас с вами будет много срочной работы. С вашего разрешения я немного посплю. Я устроился в кресле поудобнее и, напрочь игнорируя перекошенное гневом лицо Мехлиса, закрыл глаза. Самое смешное заключалось в том, что понять, кто из нас кому должен подчиняться, ни я, ни комиссар так и не смогли. Товарищ Сталин всегда был крайне хитрым жуком, и виртуозно умел закладывать под отношения между подчиненными бомбы потенциальных конфликтов. Он что, плохо знал характер Мехлиса? Да в жизни не поверю! Скорее, наоборот. Сталин отлично понимал, во что выльется наша совместная командировка на Крымский фронт, и, видимо, искренне считал, что для дела так будет только лучше. Мехлис действительно изрядно превосходил меня по званию, но полномочия по принятию кадровых решений в отношении руководства Крымского фронта получил именно я, а не комиссар. В мои военно-стратегические решения Сталин тоже недвусмысленно рекомендовал Мехлису не вмешиваться, оставив за ним дисциплинарные вопросы, морально-политическую подготовку операции и некий общий контроль за ее ходом, суть которого я до конца уяснить не смог, а сам Вождь конкретизировать свою мысль не стал. В общем, банка с пауками получилась весьма качественная, и помимо чисто военных вопросов мне в ближайшее время со всей очевидностью предстояло решать множество проблем, связанных с маниакальной подозрительностью и непревзойденной мнительностью товарища армейского комиссара. Впрочем, плевать! Грядущие неприятности следовало встречать по мере их поступления. Я активировал режим дополненной реальности и развернул перед глазами виртуальную карту Крымского полуострова. Картина, скажем прямо, вырисовывалась противоречивая. Сил у Красной армии и Черноморского флота, на первый взгляд, в Крыму было немало. На Керченском полуострове сосредоточились сорок четвертая, сорок седьмая и пятьдесят первая армии, имевшие в своем составе почти двести пятьдесят тысяч человек пехоты, шесть танковых бригад и два отдельных танковых батальона. Гарнизон Севастопольского оборонительного района насчитывал около ста двадцати тысяч бойцов и командиров, имел в распоряжении многочисленную артиллерию, включая береговые батареи крупных калибров, сорок семь танков и более сотни самолетов, базировавшихся на аэродроме, построенном в начале войны на мысе Херсоне́с. Черноморский флот располагал линкором «Парижская Коммуна», крейсерами «Красный Крым» и «Красный Кавказ», тремя дивизионами эсминцев, двумя легкими крейсерами, довольно внушительными подводными силами и значительным числом тральщиков, минных заградителей, небольших артиллерийских кораблей и катеров. Казалось бы, силы внушительные, однако имелось несколько серьезных «но». Во-первых, конечно, авиация. Эта беда к началу сорок второго года только усугубилась. Потери начального периода войны сказались и на численном составе ВВС Красной армии, и, что не менее важно, на качестве подготовки пилотов. Слишком много опытных летчиков погибло в первые полгода войны, и быстро подготовить им смену оказалось совсем непросто. По тактико-техническим характеристикам немцы тоже пока превосходили почти все советские самолеты, и с этим нужно было что-то делать. Я и делал, но на внедрение новых технологий нужно время, а на войне, как правило, этот ресурс всегда в жесточайшем дефиците. Второй проблемой уже традиционно являлись снаряды. Артиллерии у защитников Севастополя имелось немало, причем артиллерии очень неплохой, но боезапас к этому зоопарку разнообразных артсистем был весьма скуден. В армиях Крымского фронта со снарядами было получше, но сказочного изобилия здесь тоже не наблюдалось, а вот у немцев и с артиллерией, и со снарядами все обстояло очень неплохо. Еще меня сильно напрягали новые немецкие танки. Манштейн умудрился вытрясти из командования вермахта двадцать вторую танковую дивизию, укомплектованную этими неприятными машинами. Сами танки были все теми же «тройками» и «четверками», но вот их пушки стали теперь длинноствольными и при стрельбе подкалиберными снарядами сравнительно легко пробивали броню Т-34 и КВ. Наши танкисты об этом пока не знали, но Летра сразу обратила мое внимание на новое опасное оружие противника. Судя по картинке со спутников, Крымский фронт готовился к очередному наступлению, хотя по-хорошему ему следовало закапываться в землю, выстраивать эшелонированную оборону, прикрывать инженерные заграждения эффективной системой огня и минными полями, выделять подвижные резервы для оперативного реагирования на угрозы прорывов и всячески готовиться к отражению мощного удара противника. Манштейн готовился с размахом и, похоже, всерьез собирался выбить советские армии с Керченского полуострова. Немцы успели перебросить из-под Севастополя значительную часть артиллерии, включая тяжелые гаубицы, и методично занимали позиции, намереваясь мощным ударом артиллерии и авиации смести подтягивающиеся к передовой советские войска. Задержись товарищ Сталин с моей отправкой на Крымский фронт хотя бы на неделю, и что-либо исправлять, скорее всего, было бы уже поздно. Да и сейчас, надо сказать, времени почти не осталось. За истекшие полтора месяца Королев смог существенно продвинуться вперед, но, к сожалению, о серийном выпуске крылатых ракет речь пока идти не могла. Все-таки это было технологически сложное изделие, особенно с учетом доработок, сделанных по моим чертежам. Советская промышленность к масштабному выпуску такого оружия была еще не готова. Слишком высокая точность требовалась при изготовлении многих деталей, а это означало необходимость иметь соответствующий станочный парк и квалифицированных специалистов, обладающих высокой трудовой и технологической дисциплиной. И то, и другое в Советском Союзе имелось, но, к сожалению, в крайне ограниченном количестве. Тем не менее, четырнадцать ракет подготовить удалось, причем половина из них получила новую систему управления. Теперь их полет можно было корректировать по радио с земли или с самолета в пределах прямой видимости. Надежность у этого чуда техники была отвратительной, но, если звезды складывались как надо, ракета отклонялась от цели не больше чем на двадцать метров. Артполк Цайтиуни с его 203-миллиметровыми гаубицами Б-4 никто, естественно, не стал перебрасывать из-под Ленинграда в Крым, так что я остался без подчиненной мне напрямую тяжелой артиллерии, зато пополненный и дополнительно усиленный авиаполк Кудрявцева прибыл под Новороссийск даже чуть раньше нас с Мехлисом, и бомбами объемного взрыва его в этот раз укомплектовали с хорошим запасом. А вот ракетчики Королева ожидались только через неделю. Быстрее спецпоезд с их изделиями прибыть, к сожалению, не мог. Лена вылетела в Крым вместе со мной. Товарищ Берия не возражал. Лейтенант госбезопасности Серова проявила немалые организаторские способности в операции по отражению «химического» налета на Ленинград, и на Крымском фронте я собирался поставить перед ней примерно те же задачи. Правда, теперь Лена была уже не лейтенантом, а старшим лейтенантом госбезопасности, и не Серовой, а Нагулиной, но сути дела это не меняло, если не считать за нечто серьезное тот факт, что товарищ Мехлис умудрился зацепиться и за этот факт «семейственности» в служебных отношениях, еще сильнее ухудшивший его отношение ко мне. История, кстати, в московском ЗАГСе вышла весьма любопытная. Сам по себе брак между генерал-майором и сотрудницей НКВД никого особо удивить не мог. Лена притащила свидетельницей какую-то свою московскую подругу, которую я раньше никогда не видел, а вот с моей стороны в ЗАГС явился товарищ Берия, о чем по каким-то причинам никто заранее уведомлен не был. Когда, отловив Берию после очередного заседания Ставки, я сообщил ему о нашем с Леной решении и попросил быть свидетелем при регистрации брака, нарком смерил меня долгим взглядом, в котором я прочитал целую гамму эмоций. Отказываться Берия не стал, хотя нехорошие подозрения о причинах моей неожиданной просьбы у него явно закрались. Да, думаю, даже не подозрения, а полная уверенность. Во всяком случае, на Лену в ЗАГСе он поглядывал как-то уж слишком пристально, но она только мило улыбалась и делала вид, что ничего не замечает. Больше всех во время регистрации нашего брака волновалась, похоже сотрудница ЗАГСа. Явление товарища Берии произвело на нее неизгладимое впечатление. Лене я тоже заранее ничего не сказал, предупредив лишь, что ее ждет нечто неожиданное. Сюрприз удался. – Ты что сделал, Нагулин!? – развернулась ко мне Лена сразу после того, как мы остались одни. – Ты зачем его позвал свидетелем? Он же сразу все понял! Теперь он знает, что я тебе все рассказала о вербовке и о моем задании. – Естественно, он все понял. И я ему действительно благодарен за то, что вольно или невольно он поспособствовал началу наших отношений. И очень хорошо, что теперь Берия обо всем знает, хотя, мне кажется, он и так догадывался. Для тебя никаких последствий не будет, вот увидишь. Ну, разве что, больше никто не захочет от тебя докладов о моем поведении и умонастроениях. Видишь ли, получается, что мы сами известили твое начальство о том, что ты мне все рассказала. Неофициально, но известили. Если бы мы этого не сделали, тебе бы пришлось и дальше делать вид, что ты выполняешь задание НКВД и следишь за собственным мужем. Это был бы очень нехороший обман, который рано и ли поздно обязательно выплыл бы наружу, и вот тогда последствия предугадать было бы действительно сложно. А так… – Да, наверное, ты прав, – Лена улыбнулась и взяла меня за руку. – С такой точки зрения я эту ситуацию не рассматривала. Все получается очень логично, и, наверное, так действительно лучше. В Наркомате мне дали целые сутки отпуска по случаю вступления в брак, так что давай хотя бы ненадолго забудем о войне и обо всём, что с ней связано. Возражать я, естественно, не стал. В Новороссийск мы прибыли вечером. Мехлис немедленно потребовал доставить его в штаб фронта, а я, не задерживаясь, отправился в расположение своего авиаполка. На косые взгляды армейского комиссара мне было глубоко плевать. Любая моя операция традиционно начиналась с ночной авиаразведки, и полковник Кудрявцев уже ждал на аэродроме, заранее отдав приказ о подготовке к вылету двухмоторного истребителя Пе-3. В штабе фронта Мехлис явно найдет чем заняться. Несомненно, сегодня же он отстучит телеграмму Сталину о том, как здесь все ужасно организовано и как руководство фронта не владеет обстановкой, утратило инициативу и не знает, где находятся его войска. И, естественно, упомянет в ней мое неадекватное поведение. Вместо того, чтобы изо всех сил приняться накручивать хвосты здешним разгильдяям, мальчишка генерал-майор умотал полетать на самолетике… Да и пусть себе. Главное, чтобы не расстрелял там никого сгоряча, но до этого, думается мне, дойти не успеет – к середине ночи я уже вернусь из разведывательного полета. Следом за нашим с Мехлисом самолетом на аэродром сели два транспортника ПС-84. Прекрасно понимая характер проблем, с которыми мне предстояло столкнуться в Крыму, я запросил с Ленинградского фронта оборудование и специалистов, с которыми мы налаживали систему управления огнем ПВО для отражения массированного налета люфтваффе. Ситуация на Керченском полуострове и в Севастопольском оборонительном районе была во многом схожа с обстановкой в блокадном Ленинграде. Даже линкор «Парижская Коммуна» относился к тому же типу, что и «Марат» и «Октябрьская Революция». Здесь, правда, он был только один, но тридцатая батарея в Севастополе состояла из двух орудийных башен, снятых с точно такого же линкора «Михаил Фрунзе», который так и не удалось восстановить после крупного пожара, случившегося еще в девятнадцатом году. Удивительное совпадение. В Ленинграде в моем распоряжении тоже находился полноценный линкор типа «Севастополь» и, фактически, неподвижная трехбашенная батарея, в которую превратился «Марат» после попадания тяжелой бронебойной бомбы. Используя ленинградский опыт и уже прошедших нужную практическую подготовку специалистов, я надеялся достаточно быстро организовать в Крыму единую систему управления огнем главного калибра боевых кораблей и орудий береговых батарей. 305-миллиметровые снаряды объемного взрыва сейчас тоже ехали в Новороссийск спецпоездом. К сожалению, изготовить их успели только две сотни штук, поскольку основной упор делался на калибр двести три миллиметра, подходивший для гаубиц Б-4. Тем не менее, на эти боеприпасы я очень рассчитывал. Керченский полуостров не так уж велик, и орудия линкора типа «Севастополь» могли простреливать его насквозь, да и вглубь территории Крыма можно было дотянуться километров на тридцать от побережья и почти на сорок от башен береговых батарей Севастополя. Мы летели над ночным Крымом. Кудрявцев молчал, стараясь не отвлекать меня от наблюдений, лишь изредка уточняя курс в контрольных точках. В горной местности не все детали хорошо просматривались со спутников, и иногда я приказывал полковнику немного снизиться и пройти над интересовавшими меня районами еще раз. По большому счету без этого вполне можно было обойтись, но раз уж мы все равно вылетели на разведку, хотелось, чтобы этот полет принес какую-то реальную пользу, кроме устранения лишних вопросов о том, откуда я столько знаю о расположении частей и соединений противника. Манштейн не зря считался одним из лучших полководцев Гитлера. Он целеустремленно перемещал свои войска и технику, и с каждым днем его замысел вырисовывался для меня все отчетливее. Если раньше вычислитель спасательной капсулы и кое-как слепленная самопальная аналитическая программа лишь отчасти помогали мне в прогнозировании действий противника, то теперь Летра разворачивала передо мной планы немцев во всех деталях. Дроны незримо присутствовали в штабе одиннадцатой армии, передавали на орбиту снимки карт, копии приказов, стенограммы телефонных переговоров и сводки радиоперехвата. Пользуясь господством в воздухе, немцы вели тщательную авиаразведку. О противостоящей им советской группировке им было известно почти все. Манштейн, получивший в свое распоряжение четвертый воздушный флот Рихтгофена и подтянувший к Феодосии значительные силы тяжелой артиллерии, планировал на начальном этапе операции выжать из данных разведки все, что можно. Стремясь прорваться вглубь Крыма, генерал-лейтенант Козлов сосредоточил две трети своих войск на северном участке фронта, примыкавшем к берегу Азовского моря. Южный участок занимали относительно слабые силы, прикрывавшие Феодосию и не предпринимавшие активных наступательных действий. Командование Крымского фронта считало, что наступать вдоль берега Черного моря немцы не рискнут, опасаясь тяжелых орудий кораблей Черноморского флота, однако Манштейн рассудил иначе. Он решил воспользоваться относительной слабостью южного участка советского фронта и добиться успеха, используя эффект внезапности, основанный на том, что удара на юге русские не ждут. Имея в распоряжении только одну танковую дивизию, немецкий командующий решил не дробить свой танковый кулак на части, а использовать стратегию, в миниатюре повторяющую его план по захвату Франции – пробить советскую оборону на слабом участке и развернуться на север, чтобы ударить танками во фланг и тыл более сильной группировке советских войск, перехватывая ее линии снабжения и громя тылы. План был неплох и, честно говоря, имел все шансы на успех, так что, если я хотел предотвратить нависшую над Крымским фронтом катастрофу, мне следовало действовать без промедления. К моменту моего появления в штабе фронта, там уже несколько часов происходила форсированная накачка командного состава. Мехлис, не встречая достойного сопротивления, разъяснял Козлову и его подчиненным суть и смысл воинского долга, всячески порицая их за нерешительность перед лицом противника и неспособность нанести сокрушительный удар всеми имеющимися силами. Дело явно шло к срочной подготовке нового наступления, и, судя по лицам генералов, они уже смирились с неизбежным. Увидев меня, Мехлис не смог сдержать досаду. Своим прибытием я, похоже, обломал ему пылкую речь на морально-политическую тему, к которой он уже собирался перейти от чисто военных вопросов. Однако, пришлось товарищу армейскому комиссару представить меня командованию фронта и даже уступить слово, поскольку я только что вернулся из разведрейда с новыми данными. – Ну что ж, товарищи командиры, мое видение ситуации вы, я полагаю, уяснили, – Мехлис слегка прищурился и обвел собравшихся пронзительным взглядом. – А теперь генерал-майор Нагулин в деталях разъяснит вам, как и где вы будете наступать и в какие сроки вы должны прорвать фронт и выйти в степные районы Крыма. Мехлис сделал в мою сторону приглашающий жест. При этом от меня не ускользнула едва заметная нехорошая усмешка, скользнувшая по его лицу. Я подошел к столу и извлек из портфеля карту с заранее нанесенной текущей обстановкой на фронте. С минуту генералы молча переваривали новые сведения о противнике, и их лица отражали целую гамму чувств, от сомнений и недоверия до мрачного понимания того, что их ждет. – Не будет никакого наступления, – негромко произнес я в повисшей тишине. – Фронт немедленно переходит к обороне, ограничиваясь демонстративными действиями, имитирующими продолжение подготовки к удару на севере. – Товарищ Нагулин! – голос Мехлиса взвился до высоких нот, – Ставка и товарищ Сталин ждут от нас решительного успеха! Мы должны мобилизовать все силы, выявить виновных в неудачах последнего месяца, принять верные кадровые решения и немедленно подготовить новое наступление! – Наступления не будет, товарищ армейский комиссар первого ранга, – мой голос остался столь же спокойным, но в нем появились нотки, напоминающие лязг танковых гусениц. – Немцы знают о каждом нашем шаге, осведомлены о местах размещения армейских и дивизионных штабов, превосходят нас в полевой артиллерии и имеют подавляющее господство в воздухе. У на осталось два-три дня до их контрнаступления. И первое, что они предпримут, это артиллерийский и воздушный удар по штабам и узлам связи. Всем командармам немедленно сменить расположение командных пунктов и проследить, чтобы нижестоящие штабы тоже в кратчайшие сроки выполнили этот приказ. На прежних местах продолжать имитацию активности. Главный удар противника я ожидаю на южном фланге между Черным морем и селом Кой-Асса́н с целью отрезать и блокировать Феодосию и выйти в тыл наших войск на Парпачском рубеже. Танковые бригады в ночное время отвести от передовой, сосредоточить в районе села Арма́-Эли́, тщательно замаскировать и подготовить к нанесению контрудара по местам предполагаемого прорыва противника. Черноморскому флоту… – Ваши полномочия, генерал-майор, даны вам не для того, чтобы поощрять и даже самолично насаждать на фронте пораженческие настроения, – Мехлис больше не кричал, но его шипящий голос был услышан каждым из присутствовавших на совещании командиров. – За эти действия вам придется ответить. Я немедленно доложу о вашем произволе товарищу Сталину! Мехлис развернулся и широким шагом направился к выходу. Никто из генералов не проронил ни слова, а я лишь обозначил легкое пожатие плечами и как можно безразличнее произнес: – Как вам будет угодно, товарищ армейский комиссар первого ранга. Глава 4 – Вот теперь, Эрих, мы с тобой настоящие государственные преступники, – негромко произнес Рихтенгден, когда фон Тресков вышел из комнаты, аккуратно уложив переданный ему сверток в портфель. – А до этого было не так? – удивился Шлиман. – До этого были слова, а теперь началось настоящее дело. – Не, думаю, что в гестапо смогли бы рассмотреть большую разницу, – усмехнулся майор. – Это да, – не стал спорить Рихтенгден. – Фон Тресков оказался для нас ценным приобретением, не находишь? – Весьма ценным, – согласился полковник, – и инициативным, что не менее важно. Идея замаскировать наши изделия под бутылки с ликером мне бы в голову не пришла. – Ты просто не ценитель этого напитка, – улыбнулся Шлиман. – Через неделю Гитлер вылетает в Полтаву в штаб группы армий Юг. Если все пройдет удачно… – Генрих, давай не будем загадывать. Со своей стороны мы сделали все возможное. Во втором отделе Абвера работают грамотные люди, так что за техническую сторону я не волнуюсь. Теперь все зависит от хладнокровия фон Трескова и его способности убедить своего знакомого в свите Гитлера захватить с собой в самолет посылочку для генерала Герсдорфа. – Этот убедит. Я давно не встречал столь красноречивого человека, как фон Тресков. Но ты прав, не будем загадывать – ждать осталось совсем недолго. Мы не успевали. До немецкого наступления оставались считанные дни, а готовность фронта к обороне все еще была неудовлетворительной. Генерал-лейтенант Козлов оказался довольно грамотным командиром, но, как и многие другие представители высшего комсостава Красной армии страдал отсутствием инициативы и полной неспособностью спорить с начальством. Зато как исполнитель четких и недвусмысленных приказов он проявил себя весьма неплохо. Летра указывала мне на две основных проблемы Крымского фронта. Во-первых, рельеф местности позволял немцам в полный рост использовать свое господство в воздухе. Открытые степи, пересеченные кое-где длинными пологими холмами, облегчали действия вражеской авиации и не давали советским войскам укрыться от налетов пикирующих бомбардировщиков и штурмовиков. Пилоты Рихтгофена считались в люфтваффе лучшими специалистами по поддержке наступления наземных войск, что Манштейну сейчас и требовалось. Авиация Крымского фронта и отдельный авиаполк Кудрявцева по численности и подготовке пилотов не шли ни в какое сравнение с немецким четвертым воздушным флотом, располагавшим семью сотнями самолетов. Второй проблемой виделся резкий скачек эффективности немецких противотанковых средств. Казалось, все новинки в этой области противник решил сосредоточить именно здесь, в Крыму. Новые длинноствольные пушки получили не только «панцеры» двадцать второй танковой дивизии, но и штурмовые орудия пехотных частей. Сюда же стоило прибавить новейшую противотанковую пушку с коническим стволом. Ее весьма скромный калибр двадцать восемь миллиметров, казалось бы, не должен был пугать советских танкистов. Однако, конструкция орудия и снаряд с вольфрамовым сердечником позволяли этой относительно легкой пушке пробивать броню толщиной до ста миллиметров. Ну и последним штрихом в складывающейся неприглядной картине стали штурмовики «хеншель» Hs 129 в противотанковом исполнении, тоже присланные Манштейну в приличном количестве перед началом наступления. Все вместе эти средства борьбы с бронетехникой резко снижали живучесть советских танков в бою, а командиры Красной армии еще не осознали всю опасность произошедшего качественного скачка в уровне противотанковых средств противника, и рассчитывали на способность Т-34 и КВ относительно легко отразить предполагаемый удар. Несмотря на все параллели, которые я проводил между ситуацией в Крыму и под Ленинградом, имелись и существенные отличия. В Ленинграде помимо пушек линкоров «Марат» и «Октябрьская Революция» в моем распоряжении находилась еще и мощнейшая система ПВО города, состоявшая из многих сотен зенитных орудий, прожекторов и аэростатов. Под прикрытием этих сил боевые корабли могли чувствовать себя в относительной безопасности и вести огонь из орудий главного калибра в сравнительно спокойной обстановке. Здесь же линкор «Парижская Коммуна» был вынужден действовать со стороны открытого моря, и при налете вражеской авиации он мог рассчитывать только на собственные средства ПВО и на зенитные орудия кораблей сопровождения, что было чревато большими проблемами и высоким риском потерять единственный крупный линейный корабль Черноморского флота. Соответственно, использовать тяжелые корабли я мог только ночью, а это существенно снижало возможности по поддержке наземных войск корабельной артиллерией. Летра смотрела на перспективы Крымского фронта без всякого энтузиазма. Я гонял вычислитель Лунной базы на пределе расчетной мощности, заставляя его анализировать многие тысячи сценариев развития событий, но если отбросить маловероятные варианты, связанные с фатальным невезением для немцев и феерической удачей на стороне Красной армии, картина вырисовывалась безрадостная. Феодосию мы теряли при любом раскладе. Варьировалась лишь дата ее падения, но в любом случае это происходило не позже, чем через неделю после начала немецкого наступления. Даже в лучших вариантах продвижение немцев к Керчи удавалось только задержать. Остановить противника хотя бы на Парпа́чском перешейке получалось в очень редких и довольно экзотических ветвях прогноза, связанных с ошибками и просчетами немецкого командования, которые, конечно, регулярно случались, но рассчитывать на них в базовом сценарии было бы странно. В конце концов, я пришел к выводу, что искать решение, ограничиваясь средствами одного лишь Крымского фронта, бессмысленно, и выдал Летре новое задание. Теперь я смотрел на карту всего советско-германского фронта. За время, оставшееся до немецкого удара, почти ничего изменить было нельзя, за одним весьма важным исключением, и исключением этим стали самолеты. Гигантский фронт, перечеркнувший замысловатой линией всю страну с севера на юг, застыл в неустойчивом равновесии, где-то увязнув в грязи распутицы, где-то стабилизировавшись из-за полного истощения сил сторон, а где-то, как в Крыму, замерев ненадолго перед тем, как взорваться вихрем огня и стали. Далеко не везде в ближайшее время стоило ожидать каких-то значимых событий, и я поставил перед Летрой задачу рассчитать сколько и откуда можно снять авиации, не нанося критического урона устойчивости соответствующих участков обороны. Вечером я, пользуясь полномочиями представителя Ставки, отправил в Москву длинную телеграмму, изложив свой взгляд на ситуацию в Крыму. Судя по тому, что в течение дня Мехлис меня не трогал, умотав по своим морально-политическим делам куда-то в армейские штабы, на его вопли по поводу моего произвола Сталин пока никак не отреагировал, и мне оставалось только догадываться, что Вождь будет делать, получив обе наши телеграммы. Мехлису Верховный доверял если и не безоговорочно, то в весьма значительной степени, но и я ведь ни разу пока его ожиданий не обманывал. В любом случае, мне оставалось только ждать. Лену я не видел уже почти сутки. Она отправилась к вице-адмиралу Октябрьскому в компании с генерал-лейтенантом Зашихиным. Узнав, для чего мне требуются люди и техника, командующий Ленинградским корпусным районом ПВО задал мне простой вопрос: – Товарищ генерал-майор, вы в Крыму планируете лично заниматься организацией единой системы огня по образу и подобию того, что было сделано в Ленинграде? Я задумался на несколько секунд, быстро сообразив, к чему клонит генерал-лейтенант. Лена, конечно, очень неплохо знала, что нужно делать, но ее невеликое звание вряд ли позволило бы ей нормально договориться с командованием Черноморского флота. – Я планировал участвовать в этом деле только на начальном этапе, а дальше рассчитывал на ваших людей и старшего лейтенанта госбезопасности Нагулину. – Угу, – кивнул Зашихин, – и они упрутся в первую же техническую или организационную проблему, для решения которой понадобится кто-то из высших командиров. Уверяю вас, при налаживании нестандартных взаимодействий между армией и флотом таких проблем будет вагон. Да вы и сами это прекрасно знаете – проходили уже. – Думаю, вы правы, Гавриил Савельевич, – кивнул я, с интересом глядя на генерал-лейтенанта, получившего новое звание за нашу совместную операцию. – Мне нужно лететь с вами, – категорично заявил Зашихин. – Вот тогда мы там все наладим быстро и без проблем. И кого-нибудь из штаба адмирала Трибуца надо взять обязательно – морякам проще будет друг с другом договориться. Сможете это со Ставкой согласовать? Сталин сидел за рабочим столом и, посасывая мундштук незажженной трубки, задумчиво разглядывал разложенные перед ним документы. Поверх остальных бумаг лежали две телеграммы. Одна из них пришла еще рано утром от Мехлиса, а другая, за подписью Нагулина, поступила поздно вечером. Проверенный коммунист Мехлис, чья безоговорочная преданность и честность не вызывала у Вождя никаких сомнений, вел себя вполне ожидаемо. В том, что с Нагулиным они не сработаются, Сталин ни секунды не сомневался, но считал, что их конкуренция и быстро возникшая взаимная неприязнь послужат дополнительными стимулами в решении сложного клубка проблем, который все больше напоминала обстановка в Крыму. Мехлис клеймил командование Крымского фронта последними словами, особенно упирая на полное несоответствие генерал-лейтенанта Козлова и его начальника штаба Толбухина занимаемым должностям. Утверждал, что поездки в войска они воспринимают, как наказание, а фронтом руководят издалека, предпочитая бо́льшую часть времени отсиживаться по ту сторону Керченского пролива. Еще он требовал срочно усилить фронт пехотой и танками, поскольку в бездарных наступлениях, предпринятых Крымским фронтом в последние недели, было потеряно много техники и личного состава. Подготовку к решительному наступлению, по мнению Мехлиса, Козлов полностью провалил и в принципе не был способен ее эффективно организовать. Досталось, естественно, и Нагулину. Тут пошло в ход и самоуправство, и полное игнорирование задачи, поставленной Ставкой, и, наконец, прямой саботаж подготовки наступления, выразившийся в приказе перейти к обороне и ограничиваться лишь имитационными действиями, направленными на введение противника в заблуждение о якобы готовящемся ударе на севере полуострова. Здесь Сталин непроизвольно нахмуриться. Утром, сразу после прочтения первой телеграммы, этот неожиданный и ни с кем не согласованный приказ молодого представителя ставки вызвал у него возмущение, на что, видимо, Мехлис и рассчитывал. Тем не менее, Верховный главнокомандующий помнил о том, что целесообразность действий Нагулина уже не раз ставилась под сомнение в самых разных ситуациях, и почти всегда эти сомнения оказывались необоснованными. Поэтому он предпочел немного подождать и не принимать скоропалительных решений. В итоге этот подход оказался верным. В поступившей вечером телеграмме Нагулин подробно объяснил свою позицию, и его аргументы, как минимум, заслуживали внимательного рассмотрения и порождали ряд серьезных опасений. Единственное, в чем Мехлис и Нагулин друг другу не противоречили, так это в необходимости срочной переброски подкреплений на Керченский полуостров. Только первый просил пехоту и танки, а второй – истребители. В принципе, против наземных войск Нагулин, наверное, тоже не стал бы возражать, но, по его мнению, момент уже был упущен и на их доставку в Крым просто не осталось времени. – Товарищ Сталин, прибыли маршалы Шапошников и Будённый и генералы Жуков и Жи́гарев, – доложил бесшумно появившийся в дверях кабинета личный помощник Вождя Поскребышев. Сталин молча кивнул, и вышел из-за стола навстречу входящим в кабинет высшим военным руководителям СССР. Все четверо приглашенных уже видели копии телеграмм, поступивших с Крымского фронта, так что вводить их в курс дела Сталину не пришлось. – Начнем с вас, Борис Михайлович, – обратился Верховный к начальнику генштаба, когда посетители разместились за длинным столом для совещаний. – Позиция товарища Мехлиса мне предельно ясна и в комментариях не нуждается. Что вы думаете о телеграмме, поступившей от генерал-майора Нагулина? – Очень неприятная информация, Иосиф Виссарионович, – выдержав небольшую паузу, ответил Шапошников. – Скажу честно, получи я такую телеграмму от генерал-лейтенанта Козлова, я бы заподозрил его в панических настроениях или в неадекватной оценке сил противника. Что же касается товарища Нагулина, могу сказать, что еще ни разу не замечал за ним каких-либо признаков беспричинной паники, и, если уж после лично проведенной авиаразведки он утверждает, что без немедленного усиления фронта авиацией нам не удастся избежать тяжелого поражения, я бы, как минимум, очень внимательно прислушался к этому мнению. Сталин кивнул Шапошникову, показывая, что принял к сведению его слова и перевел взгляд на Будённого. – А что нам скажет по этому вопросу главком Северо-Кавказского направления? Снабжение Крымского фронта всем необходимым и контроль за действиями генерала Козлова находятся в вашем ведении, товарищ маршал. Что вы думаете по поводу слов Мехлиса и Нагулина о состоянии дел на Керченском полуострове? – До последнего времени причин для столь резких оценок не было, товарищ Сталин, – четко ответил Будённый. – Однако, во многом мое понимание положения в Крыму строилось на докладах генерала Козлова, в свою очередь основанных на данных фронтовой разведки. Не верить оценке товарища Мехлиса я оснований не вижу, тем более что, по моим собственным впечатлениям, генерал-лейтенант Козлов проявляет себя на посту командующего фронтом не с лучшей стороны. – Оставим пока товарища Козлова, – слегка поморщился Сталин, – я понимаю ваше желание получить вместо него кого-либо вроде Гинденбурга, но вы не можете не знать, что у нас в резерве нет Гинденбургов. В целом ваша позиция мне понятна, хотя, я надеялся услышать от вас более конкретный ответ. Сталин положил на стол трубку и обвел взглядом собравшихся. – Кто еще хочет высказаться, товарищи? – На мой взгляд, Лев Захарович сгущает краски, – взял слово Жуков. – Я сейчас не о положении в Крыму, а о действиях генерал-майора Нагулина. Этот человек зря волну поднимать не станет. Я видел, как он действовал под Ленинградом. Другой бы давно верещал о пополнениях и резервах, а Нагулин решил поставленную задачу имевшимися в наличии силами, хотя даже у меня в какой-то момент возникло ощущение, что он не справится. Когда такой командир говорит о необходимости срочного перехода к обороне и требует немедленной переброски авиации, у меня возникает непреодолимое желание дать ему вдвое больше самолетов, чем он запрашивает. – Полностью согласен, – поддержал Жукова Шапошников. – Вот как? – усмехнулся Сталин. – Похвальное единодушие, однако я бы хотел вам напомнить, товарищи, что если бы у нас была возможность каждому командующему фронтом или представителю Ставки немедленно отправлять вдвое больше танков, самолетов и артиллерии, чем он просит, мы бы уже пили чай в Берлине, а то и на берегу Ла-Манша. Товарищ Жигарев, в телеграмме генерал-майора Нагулина приведено обоснование количества самолетов, которые мы можем ему отправить без критического ущерба для других участков фронта. Ставку интересует ваше мнение о том, действительно ли мы можем снять и перебросить в Крым часть истребителей из этих фронтовых авиагрупп и не получить в результате непоправимых последствий для наземных войск. Жигарев ответил не сразу. Окинув всех участников совещания внимательным взглядом, командующий военно-воздушными силами Красной армии негромко произнес: – Товарищи, а вам не кажется, что для генерал-майора, совсем недавно получившего высокое звание и впервые направленного Ставкой на один из фронтов, товарищ Нагулин слишком много знает о численном составе наших ВВС, их структуре и распределении по фронтам и армиям? Честно вам скажу, судя по его телеграмме, осведомлен он не хуже меня. Возникла пауза. Отвечать на слова главкома ВВС никто не торопился. – Это действительно важный вопрос, товарищ Жигарев, – наконец, медленно проговорил Сталин, – и позже мы к нему обязательно вернемся, но сейчас Ставку интересует не осведомленность генерал-майора Нагулина о делах ВВС, а ваше мнение о выполнимости его предложений. Ваше честное и объективное мнение. Как и большинство немецких генералов, Во́льфрам фон Рихтго́фен не испытывал оптимизма по поводу событий на Восточном фронте. Всего месяц назад его назначили на должность командующего четвертым воздушным флотом, поддерживавшим действия группы армий «Юг», но, к собственному удивлению, никакого удовлетворения от этого повышения генерал-полковник не испытал. Во время Польской кампании он командовал авиачастью специального назначения, а потом восьмым авиакорпусом люфтваффе. Его корпус поддерживал наземные войска в войне с Францией, участвовал Битве за Англию, Балканской операции и захвате острова Крит. Не всё и не всегда шло гладко, но это были обычные реалии войны, ведущейся против сильных или не очень сильных противников. Здесь, в России, поначалу все шло просто замечательно. Без потерь, конечно, не обходилось, но люфтваффе с первого дня вторжения в СССР прочно удерживало господство в воздухе, и боевой счет лучших немецких пилотов стремительно рос, достигая трехзначных чисел. Белосток, Минск, Витебск, Лепель, Смоленск… Русские отступали, теряя многие сотни тысяч солдат убитыми и пленными, бросая технику, сжигая свои многочисленные танки в неподготовленных и плохо скоординированных контрударах. Нужно признать, иногда у них все-таки что-то получалось, и когда наземные части вермахта начинали буксовать, в дело вступал его корпус, с воздуха решая проблемы, возникавшие у танкистов и пехотинцев. Поддержка наступления на Ленинград… Здесь стало уже сложнее, выросли потери, но все это еще вполне укладывалось в представления Рихтгофена о том, как должна идти кампания на востоке. А потом, в октябре сорок первого, его авиакорпус перебросили под Москву, и здесь началась уже совсем другая война. На этой насквозь промерзшей земле он понял, что значит терять десятки самолетов за один вылет. О русском корректировщике, способном с убийственной точностью стрелять по воздушным целям, ему рассказал некий полковник из Абвера на одном из совещаний в штабе группы армий «Центр». Поверить в услышанное Рихтгофену оказалось непросто, но совсем скоро ему пришлось лично убедиться в том, что абверовец ничуть не преувеличивал. Катастрофа под Москвой подкосила силы люфтваффе. Операция по снабжению окруженных армий с помощью транспортных самолетов началась неплохо, но совершенно неожиданно завершилась разгромом воздушного моста и провалом всех попыток подавить русские позиционные районы ПВО, наносившие тяжелые потери воздушным конвоям, пытавшимся прорваться в Московский котел. А потом… Потом был массированный налет на Ленинград, воспоминания о котором каждый раз надолго портили генерал-полковнику настроение. Командовал этой операцией не он, но для ее проведения из его корпуса забрали полсотни бомбардировщиков, пообещав вскоре их вернуть. Не вернули. Рихтгофен знал, кому люфтваффе обязано полным провалом «химического» налета на стиснутый кольцом блокады город, и теперь, планируя свои действия по поддержке войск Манштейна в Крыму, он не сомневался, с чем, а точнее, с кем ему придется иметь дело. Тогда, под Москвой, Рихтгофен хорошо запомнил слова полковника Рихтенгдена, а последующие события не дали ему о них забыть. Узнав о готовящемся наступлении в Крыму, генерал-полковник отправил запрос в Абвер. Вылететь в Крым сразу Рихтенгден не смог. Ему требовалось закончить какие-то срочные дела в Берлине, но в итоге он все-таки прибыл в Симферополь, и, как доложили командующему четвертым воздушным флотом, вот-вот доложен был прибыть в его штаб. Срочная командировка в Крым оказалась для Рихтенгдена полной неожиданностью, причем неожиданностью не очень приятной. Выпускать из рук контроль за подготовкой операции фон Трескова ему совершенно не хотелось. Тем не менее, узнав о причине вызова, Рихтенгден оставил дела на майора Шлимана и вылетел в Симферополь. Генерал-полковник Рихтгофен выглядел усталым и напряженным. Подготовка к контрнаступлению на Феодосию и Керчь требовала от командующего четвертым воздушным флотом полной отдачи, так что спал он, похоже, часа по четыре в сутки. Время Рихтгофен ценить умел и перешел сразу к делу. – Полковник, вы, насколько я знаю, уже полгода занимаетесь русским корректировщиком? – Да, герр генерал-полковник, – подтвердил Рихтенгден, – и, к сожалению, не могу похвастаться большими успехами в этом деле. – Я в курсе, – кивнул генерал. – Будь иначе, наша беседа не имела бы смысла. Меня интересует ваше мнение о том, насколько вероятно, что в момент начала нашего наступления этот русский окажется в Крыму. – Думаю, он уже здесь, – спокойно ответил Рихтенгден. – Это только предположение, или вы располагаете конкретными сведениями? – Предположение, но я оцениваю его достоверность, как очень высокую. Крым сейчас – самый напряженный участок Восточного фронта. Отсюда русские могут угрожать всему южному флангу наших войск, а также совершать налеты на нефтепромыслы в румынском Плоешти. Насколько я знаю генерал-майора Нагулина, подобные места его притягивают, как магнит. – Генерал-майора? – Ну, во всяком случае, именно с такими знаками различия его встретил наш сотрудник пару месяцев назад. Правда, за полгода до этого он же видел Нагулина в форме младшего лейтенанта, так что в этом вопросе сложно быть до конца уверенным. – Ваш человек дважды встречался с этим русским? И почему Нагулин до сих пор жив? – Трудно убить вражеского генерала, являясь пленным, герр генерал-полковник, – негромко ответил Рихтенгден. – Ясно, – Рихтгофен перевел взгляд на степной пейзаж за окном. – Как бы то ни было, вы, полковник, лучше всех знаете этого человека, а мне необходимо иметь хотя бы примерное представление о том, к каким неприятным сюрпризам следует подготовиться моим пилотам. – К сожалению, я знаю его не так хорошо, как мне бы хотелось, – с ноткой досады в голосе ответил Рихтенгден. – Раньше я думал, что могу читать его, как открытую книгу, но, как оказалось, Нагулин способен на неожиданные импровизации. Что он придумает теперь, точно вам не скажет никто, но в одном я уверен на сто процентов: он почти никогда не отказывается от приемов, которые принесли ему успех в прошлом. Я бы рекомендовал вам тщательно изучить опыт неудачного налета на Ленинград, герр генерал-полковник. Скорее всего, с чем-то подобным вы столкнетесь и здесь. – Заградительный огонь шрапнельными снарядами главного калибра русского линкора? – И это тоже. – Что еще? – По нашим данным, у Нагулина в личном подчинении имеется серьезная авиачасть. От пятидесяти до ста самолетов, вооруженных новейшими бомбами повышенной поражающей способности. Действовать он предпочитает ночью. Излюбленные цели – штабы, узлы связи, склады боеприпасов и, что для вас наиболее неприятно, аэродромы. При этом его пилоты демонстрируют совершенно невозможную для ночных атак точность бомбометания. – Плохо. Ночных истребителей у меня почти нет. – Они все равно не справляются, герр генерал-полковник. Попытки остановить русского стрелка с помощью «дорнье» и «сто десятых», оборудованных радиолокаторами и ночными прицелами, уже не раз предпринимались. Некоторый успех был достигнут, но остановить его все равно не получалось. Думаю, вы сами это знаете. – Естественно, знаю. Не примите, как упрек, полковник, но я не для того вызвал вас из Берлина, чтобы выслушивать давно известные мне сведения. Мне требуются конкретные рекомендации. Я не хочу, чтобы мои самолеты горели кострами на земле Крыма. Насколько я слышал, вы предприняли ряд попыток уничтожить русского стрелка. Да, ни одна из них не привела к желаемому результату, но несколько раз вы были близки к успеху, причем дважды Нагулин смог выжить буквально чудом. Возможно, тогда вам просто не повезло, или же непосредственным исполнителям не хватило мастерства и профессионализма. Мне тоже нужен такой шанс, и, будьте уверены, я его не упущу. Рихтенгден несколько секунд с интересом рассматривал командующего четвертым воздушным флотом, с лица которого при последних словах исчезли все признаки усталости, а в глазах уже немолодого летчика, еще в Первую мировую одержавшего восемь воздушных побед, вновь зажегся огонь боевого азарта. – Хорошо, герр генерал-полковник, – наконец, с легкой усмешкой произнес Рихтенгден, – у вас будет такой шанс. Только давайте выйдем из здания штаба, сядем в крытый кузов первого попавшегося грузовика и прикажем водителю выехать за город. В дороге я вам все расскажу. – Не понял, – правая бровь Рихтгофена поползла вверх. – Объяснитесь, полковник. Вы что, подозреваете преда… – Ни в коем случае, – негромко, но твердо остановил генерала Рихтенгден. – Но ни я, ни мои коллеги по контрразведке не знаем всех возможностей этого человека и тех служб, которые обеспечивают его работу. – По косвенным данным… – Можете не продолжать, полковник, – произнес Рихтгофен, вставая. – В этих вопросах я полностью доверяю Абверу. Ради такого дела можно и потерпеть пару часов тряски в кузове «бюссинга». Всю ночь армейские, корпусные и дивизионные штабы Крымского фронта стояли на ушах. Мой приказ сорвал их с насиженных мест и заставил срочно менять дислокацию. Естественно, это привело к первостатейному бардаку, замедлению реакции командования на доклады из боевых частей, а местами и к полной потере связи с войсками. Не получив пока никакого ответа от Сталина на свою разоблачительную телеграмму, Мехлис слегка поумерил пыл, но, видя этот беспредел, он все же не выдержал. – Товарищ Нагулин! Вы что, не видите, к чему приводят ваши приказы?! Если по вашим же собственным словам немцы готовят наступление, то зачем вы устроили этот ночной переезд? Вместо того, чтобы управлять войсками, штабы грузятся в машины и куда-то уезжают. Пока они прибудут на новые места, пока снова протянут проводную связь, войска будут оставаться без должного управления. Это саботаж, если не сказать хуже! – А вы говорите, как есть, товарищ армейский комиссар первого ранга, – я развернулся к Мехлису и внимательно посмотрел ему в глаза. – К чему стесняться? Мы ведь не в институте Благородных девиц. Здесь фронт, и, сказав «А», следует говорить и «Б». Вы обвиняете меня в предательстве? В умышленной дезорганизации управления войсками накануне немецкого наступления? Я правильно вас понимаю? Вот так, прямо в лоб, вешать на меня расстрельные статьи Мехлис пока еще явно не созрел, но и сдавать назад тоже было не в его характере. Комиссар с ненавистью смотрел на меня, а случившиеся рядом генералы и полковники тихо расползались в стороны, не желая быть втянутыми в конфликт полномочных представителей Ставки. Я не стал ждать, пока Мехлис найдет нужные слова и вновь заговорил сам: – Можно было, конечно, оставить все как есть, и еще сутки, а может, даже двое, штабы продолжат спокойно работать. Вот только потом сюда прилетят пилоты Рихтгофена и снаряды тяжелых гаубиц, и управлять войсками станет просто некому. Знать об угрозе удара по штабам и ничего не делать – это не предательство? – Не нужно путать понятия «знать» и «предполагать», генерал-майор, – тоном ниже произнес Мехлис. – Может быть у вас есть пленный немецкий генерал, который на допросе рассказал о планах люфтваффе? Или же некий герой из фронтовой разведки пробрался в штаб Манштейна и выкрал секретную директиву? Так ведь нет! У вас есть только ваши измышления о том, как бы вы поступили на месте немецкого командующего, и, исходя из этих виде́ний, навеянных собственным воспаленным воображением, вы срываете выполнение вами же отданного приказа о переходе фронта к обороне, безоглядно ломая на многие часы всю структуру управления фронтом! Не был Мехлис тупым идиотом. Вот ни разу! Излишне резким, неуравновешенным, способным «махать шашкой», толком не разобравшись в проблеме, даже, местами, неадекватным, но не тупым. Логика в его словах, несомненно, присутствовала. И, что самое обидное, он совершенно искренне болел за дело и считал свои действия единственно верными в данной ситуации. Нервозность, взвинченность и фанатичность – страшная смесь. Зачем Сталин отправил его на фронт? Этот кадр мог бы пригодиться в тылу – где-нибудь, где нужно «держать и не пущать». Его конек – критиковать, ломать, разрушать кем-то сделанное, но создать что-то свое – это не к Мехлису. Нельзя таких людей подпускать к армии, к сложному производству, к науке… Однако, выбора мне никто не предлагал, и приходилось работать с тем, что есть, то есть с Львом Захаровичем. – Я могу ошибаться, товарищ армейский комиссар первого ранга, но у меня, по крайней мере, есть четкий план действий, а что предлагаете вы? Я сейчас не о кадровых перестановках, а о конкретном деле. – Ставка поставила перед нами четкую и ясную задачу, товарищ Нагулин, и задача эта – наступление, прорыв вглубь Крыма и деблокада Севастополя. Именно этим должен заниматься фронт, а не судорожной передислокацией штабов, рытьем окопов и углублением противотанковых рвов! Я доложил о вашем самоуправстве в Ставку. Уверен, мы скоро получим ответ из Москвы, и тогда станет окончательно ясно, кто из нас правильно понимает приказы!