Исповедь узницы подземелья бесплатное чтение
![](/img/b/126576.jpg)
Исповедь узницы подземелья
Екатерина Валерьевна Мартынова
© Екатерина Валерьевна Мартынова, 2017
ISBN 978-5-4485-7249-4
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Вступление
Книга, которую вы держите в руках, – это результат многолетних размышлений, воспоминаний, которые каждую минуту двадцать четыре часа в сутки преследовали меня после того, как я снова родилась на свет – 4 мая 2004 года. Со мной произошло то, о чем журналисты рассказывают с эпитетом превосходной степени – это действительно было «шокирующее преступление» и «леденящая душу» история. 1312 дней я провела в сыром мрачном подвале в плену у сексуального маньяка. Заточив меня и мою подругу по несчастью на глубине 6 метров под землей, он наверняка был уверен, что о его преступлении никто и никогда не узнает. И его план был настолько хорошо продуман, что это преступление и правда можно было назвать идеальным. Ему достаточно легко удалось заполучить сексуальных рабынь. И вполне возможно, что вдоволь наигравшись, он бы прикопал наши косточки под какой-нибудь яблонькой на своём приусадебном участке… И никто никогда не узнал бы об этом – для всех мы были бы пожизненно без вести пропавшими… Кстати именно про заготовленную могилку он всегда говорил, когда хотел напугать нас: «Я уже присмотрел местечко, где вас закопать, воооон там, по яблоней».
Но, вероятно, Господь услышал отчаянные молитвы двух пленниц… И благодаря череде чудесных случайностей, мы вернулись к своим родным… Благодаря Божьей помощи я не только вернула свободу, но и могу сейчас, в полный голос, не стыдясь, рассказать об этом чудовищном периоде своей жизни.
Я написала эту книгу, наверное, в том числе и для всех женщин, которым пришлось пережить в своей жизни насилие. Неважно какое – семейное ли, сексуальное ли… Я вышла из этих испытаний с главным уроком – никогда не мириться с обстоятельствами. Не позволять своему разуму умирать. Только активный мозг может в череде даже самых незначительных событий найти то, которое откроет двери темницы. Помните, как отчаялся Эдмон Дантес, заточенный в подземную темницу замка Иф: «Эдмон никогда не думал о побеге. Иные предприятия кажутся столь несбыточными, что даже не приходит в голову браться за них; какой-то инстинкт заставляет избегать их. Прорыть пятьдесят футов под землей, посвятить этому труду три года, чтобы дорыться, в случае удачи, до отвесного обрыва над морем; броситься с высоты в пятьдесят, шестьдесят, а то и сто футов, чтобы размозжить себе голову об утесы, если раньше не убьет пуля часового, а если удастся избежать всех этих опасностей, проплыть целую милю, – этого было больше чем достаточно, чтобы покориться неизбежности…». Но вот произошла чудесная встреча Дантеса с аббатом Фариа, «который цеплялся за жизнь… и подавал пример отчаянной решимости» – и отчаявшийся узник «стал размышлять и измерять свое мужество». Почему я вспомнила именно эту книгу? Потому что вся история удавшегося побега узника замка Иф очень похожа на то, что произошло со мной. Точно так же моя свобода стал чередой случайностей… Но, в отличие от графа Монте Кристо, я не ожесточилась, и ненависть вкупе с чувством мести не поразили мое сердце и душу. Да, каждый день в подземелье я переживала стресс, одиночество, боль, беспомощность, тоску – всё, что только может разрушать жизнь человека. Но даже в том состоянии и в тех обстоятельствах я находила ресурсы и занятия, которые помогли бы мне не сойти с ума. 30 сентября 2000 года я ушла из дома наивной школьницей, девственницей. А вернулась домой 4 мая 2004 года – женщиной с истерзанным телом, но с душой, которая сохранила веру в людей, в добро, в Любовь.
День Веры, Надежды и Любви стал черным днем моей жизни. Но именно Вера, Надежда и Любовь помогли мне выжить и выйти из тяжелейших испытаний – Человеком.
Эту книгу я посвящаю своей маме.
Ее молитвой:
Господи, Иисусе Христе, Сын Божий, благослови, освяти, сохрани чадо мое Екатерину силою животворящего Креста Твоего… Милосердный Господи Иисусе Христе, Прошу Тебя, Господи, сохрани ее под кровом Твоим Святым от летящей пули, ножа, яда, огня, потопа, от смертоносной язвы и от напрасной смерти.
Сохрани в ней Веру, Любовь и Надежду на спасение даруй…
– я сейчас Жива.
И вот уже который раз мне снится один и тот же сон… Я – в нашем семейном гнёздышке, в нашей квартире, одна. Солнце ярким светом заливает все комнаты, в пронзающих воздух лучах видно, как кружатся пылинки. Радость и спокойствие разливаются по телу… По стенам бегают солнечные зайчики, а в моём сердце – как будто их братик. Такой же чудесный, пушистый, мягкий плюшевый солнечный зайчик. Он улыбается мне, а я – миру… Мир так прекрасен! Мама смеётся и протягивает мне свои руки, мы кружимся и смеёмся… И вдруг… Всё пропадает… Лучи гаснут, комната погружается во мрак… Пол под моими ногами – исчезает, а вся квартира переворачивается в вертикальное положение. Только мебель остаётся на месте, а я всё скольжу и скольжу по линолеуму вниз… Не могу ни за что ухватиться, скатываюсь куда-то… И так страшно, и страх нарастает, и жутко, и холодно… Вот – входная дверь открывается… Но там вместо лестничной площадки – почему-то черная пропасть со вспыхивающими в ней языками пламени. В последний момент я хватаюсь за порог перед входом в дом, чтобы не упасть… Кричу от ужаса, держусь едва-едва… Накатывает невероятная волна ужаса… Мгновение – и я открываю глаза…
Моя кровать… Моя комната… Мой дом…
Кто я?
Я – обычная девочка. Меня зовут Катя, мне – четырнадцать лет, на последний день рождения папа подарил мне щенка – карликового пуделя, я назвала ее Керри, она очень забавная, и мне нравится с ней гулять. У меня совершенно обычные родители, мама работает продавцом в магазине, папа ходит на завод. Я живу в Рязани, в большой квартире вместе с родителями и старшей сестрой, ее зовут Аня. У меня есть своя комната, где я делаю уроки, болтаю с подругами по телефону, сплю. С сестрой у меня дружеские отношения, хотя иногда (а как без этого?) мы ссоримся, в основном это бывает из-за вещей – мне все время хочется надеть что-нибудь из ее гардероба. В школе я учусь средне, могла бы и лучше, но ленюсь. Мама практически никогда не ругает меня, а вот папа изредка проявляет строгость. Например, когда я получаю двойку (да, да, бывает и такое!), мама узнав об этом, просто берет с меня обещание исправить плохую оценку. С папой же все по-другому. Он может запретить мне выходить гулять несколько дней или не разрешает смотреть телевизор по вечерам. следя за тем, чтобы я сидела за письменным столом и делала уроки. Мне кажется, что по характеру я больше похожа на маму. Я такая же спокойная и добрая, как она. Хотя от папы мне точно досталась одна его черта – любовь к животным. Наравне с новогодними праздниками и днями рождения членов семьи, мы очень любим праздник светлой Пасхи. Обычно мы отмечаем его в деревне. Вместе с бабушкой заранее красим яйца, протираем от пыли иконы, наводим порядок в доме. Мама верит в бога, хотя в церковь ходит очень редко, а вот от папы я недавно услышала, что он атеист – в общем-то ничего необычного, для человека его поколения… В общем и целом можно сказать, что мое детство, период жизни ДО похищения – это жизнь обычного ребенка в обычной российской семье, живущей в областном центре Центральной России.
Хобби у меня нет, если не считать желание иногда что-нибудь сшить для себя, например, юбку или летнее платье. Когда я пошла в первый класс мама отвела меня в музыкальную школу, и я три года бренчала на домре. Потом были игра на гитаре, хор, народные танцы. Но в итоге стало очевидно, что я совсем не музыкальный человек, и занятия музыкой были заброшены. Хотя слушать современную музыку очень люблю. Родители недавно подарили сестре музыкальный центр, и у нас теперь – много кассет с песнями. Мне нравятся «Руки вверх», «Иванушки», «Блестящие» и много других молодежных групп. Летом родители отправляют нас к бабушке в деревню «на свежий воздух и парное молоко». Для меня это самое лучшее время, ведь я весь учебный год скучаю по своим друзьям, которые так же, как и я, приезжают к родственникам на лето. Мы все вместе бегаем купаться на пруд, ходим за ягодами, вечерами жжём костер и рассказываем страшные истории. У меня много приятелей и есть две лучшие подруги-одноклассницы – Таня и Оксана. Я еще никогда не была влюблена, но один мальчик мне определённо мне нравится. Он старше меня на два года. Живёт в Москве, а летом, как и я, приезжает к своей бабушке в нашу деревню. Мы познакомилась в конце этого лета, вместе гуляли, ездили на велосипедах, дурачились, а однажды он даже меня поцеловал в губы. Это было очень волнительно, приятно и немного страшно. Я с нетерпением жду следующих каникул, чтобы увидеться с ним опять…
Внешне я довольно симпатична, у меня карие глаза и темные волосы. Я среднего роста и веса, хотя мама и говорит, что я худая. В целом моя жизнь мне нравится, конечно, бывают неприятности, вроде плохой оценки, но это ерунда.
Всё, что случилось со мной, и что я буду описывать в моей книге дальше, – это не следствие каких-то надломленных взаимоотношений в моей семье, как мог бы подумать кто-то ретивый, начитавшись бульварных псевдопсихологических книжонок. Нет, конечно. Семья у нас была по-настоящему дружная. Со своими традициями, с поездками в деревню к бабушке и на море. У нас были и книжки, и игры, и аттракционы, зимой мы ездили на машине по Золотому Кольцу, а летом – загорали на озерах…
Теперь, когда каждая минута проанализирована мною от и до, я могу точно сказать, что наш семейный и мой личный Апокалипсис начались в обычный, ничем не примечательный день сентябрьского бабьего лета 2000-ого года с обычного телефонного звонка… К несчастью, трубку телефона взяла именно я…
Ну, почему в тот день не отключили телефон?
Почему я не ушла гулять во двор?
Почему я не сидела в наушниках? Тогда бы я просто не услышала этого звонка…
Я была дома. Я подняла трубку телефона и…
В этот момент бабочка взмахнула крыльями…
30 сентября 2000 года. Вера, Надежда, Любовь.
– Алло, здравствуйте, Аню позовите, – прозвучало в трубке домашнего телефона.
– Её нет, – ответила я.
– Привет, Кать! Это Лена, мы с Аней учимся вместе, я как-то приезжала к вам.
– Да, я помню тебя, Лен.
– Мы с твоей сестрой договорились сегодня вечером поехать на дискотеку, – объясняла девушка. – Но, видимо, не получится, раз она ушла.
– Я могу поехать вместо неё, – обрадовалась я. – Если ты не против! Да и Ани все равно не будет, она у своего друга останется до вечера.
Мы договорились встретиться на остановке. Я была рада поехать в центр города на праздник, ведь до этого дня мне не приходилось бывать на таких мероприятиях. Надев красивую юбку с пиджаком и новые туфли, я сказала маме, что иду гулять, и ушла. Уточнять, куда именно я собралась, не стала, побоялась, что она меня не отпустит: всё-таки центр города – не соседний двор, а совершенно другой конец Рязани с большим количеством незнакомых людей.
Уже практически выйдя из дома, я услышала, как снова зазвонил телефон. Не разуваясь, я пробежала в комнату, чтобы взять трубку. Это была сестра:
– Чем занимаешься? – спросила Аня.
Рассказав в подробностях наш разговор с Леной, о том, что я решила сходить на городской праздник, я попрощалась с сестрой до вечера и отсоединилась.
С Леной я встретилась в районе шести часов вечера. Болтая ни о чем, мы дождались своего троллейбуса и благополучно доехали до центра, где и развернулась импровизированная дискотека, организованная одним из операторов мобильной сети, которые в 2000-ом году только начинали свою работу.
Для меня, четырнадцатилетней девочки, вся эта суета была внове и казалась чудом. Единственные вечеринки, на которых я бывала, – это школьные дискотеки в присутствии учителей. Когда в центре актового зала – несколько кружков с танцующими, учителя по периметру и у входа – блюстители порядка. На большом же городском мероприятии – всё по-другому. Настоящее взрослое веселье, с музыкой, танцами и даже выступлением артистов на наспех построенной под открытым небом сцене, благо погода была благоприятной для проведения массового мероприятия – день был теплый, солнечный, настоящее бабье лето. Я была счастлива присутствовать на этом празднике жизни… Ни о каких фотографиях с той вечеринки не могло быть и речи – это была не очень понятная нынешней молодежи «доинстаграммная» жизнь – даже телефоны мобильные были у очень ограниченного круга богатых людей.
Посмотрев фейерверк, заканчивающий праздник, я и Лена отправились в сторону остановки. Мои наручные часы показывали начало десятого, давно пора было ехать домой.
– Мама будет ругаться, – пожаловалась я. – Она меня до девяти еле отпускает, а пока мы приедем, вообще одиннадцать будет! Да и вообще, мне завтра в школу!
– Давай пройдем на другую остановку, подальше отсюда? – предложила Лена. – Сейчас все по домам разъезжаются, мы в троллейбус не влезем. Посмотри, сколько народа уже ждет свой транспорт, – она махнула рукой в сторону толпы людей, жаждущих уехать. – Отойдем немного от центра и спокойно сядем в автобус, он как раз до нашей улицы идет.
В те годы в Рязани не ходили маршрутки, горожане ездили исключительно на троллейбусах, которых, впрочем, тоже не хватало. Если повезет, дожидались автобуса и с относительным комфортом ехали в пункт назначения.
Решив, что хоть так немного сэкономим время, мы отправились в путь. И действительно, чуть в стороне от центра было тише, наша остановка, уже показавшаяся впереди, была пустой. Когда до неё оставалось метров десять, перед нами остановилась машина белого цвета. В марках я не разбиралась, но и без этого поняла, что авто так себе, бюджетный вариант.
На переднем сидении, рядом с водителем, сидел молодой мужчина. Он был невысокий, коротко стриженный, с низким грубым голосом…
– Девчонки, вы далеко идете? – спросил он. – Давайте мы вас подвезем?
Я молчала. «Пусть Лена что-то решит, – подумала я. – Она же старше».
Лена колебалась. Тогда парень вышел из машины, и мне удалось его как следует разглядеть. Ростом чуть выше меня, примерно 170 сантиметров, короткие темные волосы, можно сказать, худой. Одет он был в синий свитер и черные джинсы. Возраст трудно определить, просто старше меня – и все.
Водитель молча сидел в машине. Через окно я смогла понять только то, что он достаточно взрослый, если не сказать старый. После недолгих уговоров Лена согласилась и сказала мне: «Сейчас быстро до дома доедем, и автобус ждать не придется, время уже совсем позднее, наверное, твои родители места себе не находят».
Мы сели в машину и объяснили, где живем. Парень представился Алексеем, а водителя назвал Виктором.
– Девчонки давайте в магазин заедем, по шоколадке вам купим? – вдруг предложил Лёша.
Отказаться было неудобно. Всё-таки они вызвались подвезти нас домой, почему бы не заехать. Да и шоколадку съесть было бы неплохо. По дороге в ночной гастроном Лёша всячески пытался нам понравиться, рассказывал анекдоты, расспрашивал о жизни, в общем, казался очень милым. На водителя мы не обращали внимания, да и он молчал, просто вёз нас, будто таксист. В машине я так и не разглядела его внешность, помню только, что была красная рубашка в черную клетку…
Леша сходил в магазин, купил две шоколадки и достал из бардачка бутылку водки.
– Ну, что, красавицы, давайте за праздник выпьем?! – улыбнулся он и, быстро разлив алкоголь, протянул нам наполненные до половины пластиковые стаканчики.
Сначала мы отказывались, но, не желая выглядеть трусихой, я все-таки глотнула спиртное. Вкус был настолько отвратительным, что я поперхнулась и из-за начавшегося кашля опрокинула недопитые остатки себе на юбку. Стало жутко неудобно. Я совершенно не хотела показаться новым знакомым маленькой девочкой, которая пьет взрослые напитки впервые. Хотя на самом деле мне лишь однажды удалось попробовать спиртное. Это было шампанское на свадьбе у моей тетки. Мы с сестрой улучили момент, когда все взрослые отвлеклись на поздравления молодых, и пригубили пузырящийся напиток. Конечно, он был горьковат, но не настолько, чтобы его невозможно было проглотить.
Алексей быстро достал бумажные салфетки и небольшую бутылку с чистой водой, чтобы я могла привести себя в порядок.
– Водку на себя пролить – плохая примета – припечатала Лена, даже не подозревая, насколько она была права…
Дальше пить спиртное я отказалась и просто ела шоколад, запивая его водой. Довезя нас практически до половины дороги к дому, Виктор вдруг сказал, что ему срочно нужно заехать к сестре, отдать какие-то документы, а он об этом только сейчас вспомнил.
Я начинала плохо реагировать на происходящее вокруг – скорее всего, уже действовало снотворное, которое наши похитители подмешали в воду. Картинки вокруг были размытыми, действительность как будто расплывалась, сознание становилось спутанным…
Виктор завел мотор и повез нас снова в центр. Я смотрела в окно. Машин на дорогах значительно убавилось. Редкие прохожие спешили домой. Наступила ночь. Мысли путались, разговаривать не хотелось, по телу разливалась слабость. Не знаю, сколько прошло времени, когда я очнулась от голоса молодого:
– Девчонки нам нужно отойти на минутку, – сказал Леша, и они с Виктором вышли на улицу.
– Лен, куда мы приехали? – удивилась я, сквозь темноту, вглядываясь в заборы частных домов и виднеющиеся за ними деревенские дворики.
– Не знаю, – пожала она плечами. – Я, кажется, уснула.
Но продолжить разговор нам не удалось, так как машина неожиданно покатилась вниз по дороге. Я закричала, а Лена попыталась достать до ручного тормоза. В этот момент наши спутники вернулись и на ходу запрыгнули в авто. Благополучно остановиться у водителя не получилось, и мы врезались в дерево.
– Забыл на тормоз ручной поставить, – первый раз за все время подал голос Виктор. – Фара разбита, придется ехать ко мне менять, иначе гаишники оштрафуют, – пояснил он, – вас же еще домой отвезти нужно.
– Где мы находимся? – Тут же задали мы вопрос.
К этому времени я немного пришла в себя, скорее всего, потому, что снотворного в воде было недостаточно, чтобы я уснула надолго.
– В Рязани, недалеко от площади, где дискотека была, – здесь есть частный сектор, – ответил Лёша. – Виктор тут недалеко живет, сейчас заедем к нему, фару поменяем и вас домой отвезем.
Делать ничего не оставалось, общественный транспорт уже не ходил. Телефона чтобы вызвать такси не было. Да и новые знакомые внушали нам доверие. Ну, что может нам сделать этот безобидный дядечка со смешной лысиной? А Лёша так вообще душка.
Подъехав к деревянным воротам, Виктор вышел, открыл их, загнал машину во двор и снова закрыл въезд. Мы с Леной сидели молча. Вокруг было темно, только где-то вдалеке горели фонари и громко лаяли собаки. Наши новые знакомые вышли из машины и исчезли из поля зрения.
– Не волнуйся, сейчас они быстро фару поменяют и поедем домой, – сказала подруга. – Я тебя провожу.
Я кивнула. «Хорошо бы было прийти не одной. Можно соврать, что у Лены в гостях засиделась, а она подтвердит?» – подумала я. Мысли о том, что родные могут волноваться, мне в голову не приходили. Вот отругают и накажут – это да!
Вскоре дверь автомобиля, расположенная с моей стороны, открылась, и Лёша попросил меня выйти. Я удивилась, но послушалась. Лена осталась внутри.
Впереди чернела какая-то постройка. Алексей взял меня за руку и повел к ней. Это оказался гараж. Мне стало не по себе. На все мои вопросы он уже не отвечал. Указав рукой на кровать, которая стояла среди всякого хлама в этом небольшом помещении он сказал:
– Садись, сейчас Витя придет.
И ушел, закрыв за собой дверь. Я присела на край грязного матраса и стала ждать. Думать, что будет дальше, не хотелось, да и не верилось, что со мной может случиться что-то плохое. Мои часы, которые я не завела вовремя, остановились, и понять, сколько сейчас времени, я не могла. Наконец, пришел Виктор. Он был достаточно высокого роста, среднего телосложения, с большими и какими-то грязноватыми руками.
– Ты еще не разделась? – удивился он
– Зачем? – я сделала вид, что не понимаю его.
– Как зачем? Трахаться будем!
– Я не хочу! – Слезы сами полились из глаз… – Отвезите нас домой! Где Лена?!
Но ответа не последовало. Он молча вышел из гаража. А через минуту туда зашел Лёша. Мужчина приблизился ко мне и слегка ударил по щеке.
– Если сейчас ты не разденешься и не сделаешь, что тебе говорит Виктор, я отпущу собак, и они вас загрызут.
Я заплакала еще сильней. Перспектива отдаться этому противному Виктору была не лучше, чем быть съеденной собаками.
– Ну, что думаешь? – Леша сжал мое лицо рукой. – Потрахаешься с Витей, отвезем вас домой, нет – пойду спускать собак.
Я стала снимать колготки и трусики. Руки тряслись, голова кружилась. Леша подождал пока я лягу на кровать и ушел. Я закрыла глаза и стала ждать. Минут через пять я почувствовала, как Виктор навалился на меня и начал насиловать. Было очень больно и мерзко. Этот ублюдок на грязном матрасе в вонючем гараже помимо моей воли лишал меня девственности, и ему было наплевать на то, что срывать этот цветок он не имеет никакого права!
Минут через пятнадцать он закончил и сказал, чтобы я одевалась.
– Где Лена? – Снова стала спрашивать я.
– Ждет тебя, – ответил Виктор. – Пойдем, отведу тебя к ней.
В каком-то тумане и еще даже полностью не осознавая, что случилось, в надежде, что весь этот кошмар закончился и скоро мы с подругой окажемся дома, я безропотно пошла за ним. Машина стояла на том же месте, но была пуста. Мохов, не выпуская меня из виду, обошёл гараж сбоку и присел на корточки. Подковырнув пальцем самый нижний лист железа, которым был обит гараж, он открыл небольшую дверцу размером примерно восемьдесят на восемьдесят сантиметров.
– Лезь туда, – приказал он.
– Зачем? – испугалась я.
– Там Лена. Здесь переночуете, а утром я фару заменю и отвезу вас домой, – пообещал Виктор.
Я колебалась, и тогда он силой запихнул меня в эту темную дыру. Потом залез сам, закрыл дверцу и включил свет. Помещеньице было крошечное, с бетонными стенами и низким потолком. Мохов наклонился и резким движением открыл люк в полу. Я увидела еще одно маленькое пространство, стены и пол которого имели светло-зеленый цвет.
– Спускайся, – приказал мне мой мучитель.
Я покорно спустилась вниз. Меня охватил еще больший ужас. «Зачем он привел меня сюда? Лены здесь нет. Сейчас еще раз изнасилует и убьет», – вертелись в голове страшные мысли. Но Мохов не торопился лишать меня жизни. Он снова присел на корточки, и тут я увидела еще один люк, расположенный в стене.
– Давай лезь! Что застыла?! – Виктор дёрнул меня за подол юбки.
Я посмотрела на крышку люка. Его толщина превышала двадцать сантиметров и выглядела монолитным бетонным блоком с двумя железными засовами. Мало того, эту толстенную дверцу, в размере не превышающую пятьдесят сантиметров на восемьдесят прикрывала еще одна защита, но уже из дерева, по периметру обитая железом и имеющая такой же внушительный засов, как и первая дверь.
Даже со своим небольшим ростом, маленьким весом и весьма скромными габаритами, если так можно сказать, я с трудом смогла протиснуться в эту дырку. Следующее помещение было расположено чуть ниже и по сравнению с предыдущим, оказалось большим, примерно два на три метра. В тот момент я даже не могла предположить, что это подземное пространство станет моим домом на долгие три года семь месяцев и четыре дня.
Потом, когда спустя несколько лет мы обретем свободу, я узнаю, что наше с Леной исчезновение поставило на уши всю рязанскую полицию. Сначала теплилась надежда, что мы просто найдемся сами – вдруг молодые девчонки просто решили «оторваться» и весело провести время? Искали не всех близлежащих стройках, в коллекторах, наркоманских притонах… Но шло время, а милиционеры не могли найти наших следов ни в каком виде, мы как в воду канули… Было возбуждено уголовное дело, наше бесследное исчезновение заставило правоохранительные органы даже делать запросы в Интерпол. Все с ужасом сопоставляли наше исчезновение с другими пропажами людей – а вдруг, завелся серийный убийца? Предполагали самое страшное, что нас продали в сексуальное рабство на Ближний Восток. Но предположить, что две девушки могла оказаться в сексуальном рабстве в родной области, на расстоянии всего 90 километров от областного центра? Этого предположить не мог никто. И город Скопин даже не был в маршрутах поисков! Ориентировки с нашими фотографиями постоянно показывали по телевизору, ими были увешаны все заборы Рязани. Но… всё было тщетно. Не было свидетелей, не было никаких следов – ничего… Родители плакали и молились, а следствие не трогалось с мертвой точки. Для всех мы как будто провалились сквозь землю… Что, в общем-то, в нашей ситуации фактически так и было…
Подземный плен
Мохов ушел, заперев меня снаружи. Я огляделась. Бетонные стены покрывает белая краска, деревянные полы выкрашены в коричневый цвет. В побеленном потолке – два небольших вентиляционных отверстия, обеспечивающих приток кислорода. У противоположной от люка стены стоит одноместная кровать с железными спинками и пружиной. Матрас и постельное белье – старые, но видно, что чистые. Слева от спального места прибита небольшая деревянная столешница с двумя полками внизу, рядом – табуретка с металлическими ножками и пластиковым сиденьем. В углу, на уровне пояса – две деревянные полочки, прикрепленные к стене, по другую сторону от них находится ведро с крышкой, для нужд. Завершает картину небольшой обогреватель советского образца, который, видимо, и прогревает комнату, так как батареи – не предусмотрены. Если бы не было этого немудрящего обогревателя, в бункере стоял бы просто могильный холод. В целом помещение новое и чистое, как будто только после ремонта.
Помещение действительно было новое. Потом нам расскажут, что Мохов три года готовился к преступлению. С 1997 года он начал рыть этот бункер. Вывез с участка несколько грузовиков земли… Что он говорил своей матери, с которой жил в одном доме? Неужели она и правда верила, что такой основательный подвал нужен для варений и солений?! Ведь подвал готовился практически как бомбоубежище: толстые стены, основательные бетонные перекрытия, электричество, вентиляция… Для хранения картошки и домашних заготовок такое сооружение явно избыточно…
Оставшись одна, я впала в панику, хотелось просто выть от бессилия. Больше всего беспокоило, где сейчас моя подруга и вообще жива ли. Дико хотелось закрыть глаза и оказаться дома, обнять маму и пообещать ей, что больше никогда не пойду гулять поздно вечером и не сяду в машину к незнакомцам. Я думала о семье, о школе, о том, как завтра мои одноклассники ворвутся в класс, будут смеяться, дурачиться, ходить друг к другу в гости и просто жить обычной жизнью, а я в это время буду выживать. Здесь… В этом ужасном месте…
Не знаю, сколько времени я просидела так, погруженная в свои невеселые мысли, пока не загремели замки и в бункер не влез Виктор:
– Не спишь? – спросил он, ухмыляясь.
Я вновь начала спрашивать про Лену и заклинала его, слёзно вымаливала отпустить нас домой. Но все было тщетно. Мохов сел к столу, достал из кармана бутылку самогона и гранёный стакан. Наполнив его до краев содержимым бутылки, он заставил меня выпить. Чтобы не злить своего мучителя, давясь и проливая на себя спиртное, я все же влила в себя отвратительное пойло и, запив водой, отключилась.
– Кать, просыпайся, – услышала я будто сквозь вату знакомый голос. – Открывай глаза.
С трудом разлепив тяжелые веки, я увидела Лену.
– Где ты была? Сколько сейчас времени? Когда мы домой поедем? – засыпала я ее вопросами.
– Сейчас утро, – стирая какой-то вонючей тряпкой рвоту с моего лица, ответила подруга. – Я спала в доме. Виктор меня разбудил и к тебе привел.
Все это время Мохов стоял позади Лены.
– Её нужно в порядок привести, – подал он голос. – Она во сне вся облевалась. С этими словами он влез в люк, закрыл дверцы на засовы и уже через закрытый лаз, бросив что-то вроде «я позже зайду», исчез.
Я лежала на кровати абсолютно голая, накрытая простыней. Рассказав Лене, как Мохов обманом и силой затащил меня в этот подвал, а потом, напоив самогонкой до потери сознания, изнасиловал, я заплакала. Подруга начала успокаивать меня, помогала одеться. В то, что скоро придет Виктор и выпустит нас из этой могилы, верилось мало. Казалось, что сейчас сюда влезут оба наших похитителя и будут насиловать нас и мучить. А потом полуживых закроют в этом подполе и оставят умирать. Но спускаться к нам никто не собирался, внезапно – отключился свет, наступила кромешная темнота.
Меня начало трясти, словно в лихорадке:
– Он больше не придет, – в приступе панической атаки, как заведенная, твердила я. – Мы умрем тут от жажды и голода, и нас никогда не найдут.
Лена нащупала мои плечи и обняла меня:
– Успокойся, мы обязательно выберемся отсюда. – Вот увидишь, скоро придет Виктор и отпустит нас наконец.
Очень хотелось ей верить, и, представив, как я окажусь дома, и все опять будет хорошо, я провалилась в тяжелый сон.
Пол под моими ногами исчезает… Квартира переворачивается… Только мебель остается на месте, а я всё куда-то скольжу и скольжу по линолеуму вниз… Дверь… пустота… Пропасть и языки пламени… Я кричу, хватаюсь за порог, а огонь гудит… гудит… Снова этот сон… Почему же так гудит огонь? Разве пламя может так гудеть?
Разбудил меня звук включившейся вентиляции, вместе с ней – зажёгся свет. Раздался уже знакомый стук открывающегося на верху люка, скрип лестницы, ведущей вниз, наконец, загремели замки на дверцах в нашу подземную комнату.
– Жрать хотите? – всунул голову в окошко Мохов.
И, не дожидаясь ответа, начал выкладывать на порог люка провизию. Это был десяток яиц, банка тушёнки, белый хлеб, растительное масло, пакет макарон и пара полулитровых бутылок с питьевой водой; вслед за продуктами появилась посуда – эмалированный чайник, небольшой нож, который оказался совсем тупым и две чайные ложки. Напоследок он достал электрическую плитку.
– Когда вы нас домой отпустите? – снова спросила Лена.
– На днях, – буркнул он и запер нас.
Лена включила плитку, сварила яйца в чайнике, порезала хлеб, кое-как открыла тушёнку, и мы сели есть. Аппетита не было. Очень хотелось домой, обнять маму, помыться, лечь в свою теплую кровать и забыть все как страшный сон.
Подруга пыталась приободрить меня, обещала, что мы непременно вырвемся на свободу, а я – то плакала, то впадала в забытьё, ограждая себя этим от жестокой реальности. Так началось наше подземное существование.
Первая неделя пребывания в плену была чудовищной. Мы кричали до хрипоты, стучали по стенам, но никто не слышал нас… Я надеялась, что милиция нас найдет по каким-то зацепкам, но ниточек, ведущих к нам, не оказалось. Как потом я узнала, не было ни одного свидетеля, хоть как-то пролившего бы свет на наше исчезновение. У Мохова получилось совершить идеальное преступление.
Пока для нас с Леной тянулись жуткие месяцы сексуального рабства, моя мама – Ирина Васильевна – и мама Лены – Александра Ивановна – конечно, встречались. Но каждая из них искала свой способ не сойти с ума в отсутствие вестей от дочери. Молитвы, гадалки… Однажды моя мама пошла к очередной гадалке и та сказала, что весточка от дочерей будет. И даже сделала уточнение, что Лене – тяжелее, чем мне. Гадалка была ох как права… Но об этом – позже…
2001 год: «подземное существование»
Он пришел на следующий день и приказал мне выйти к нему в предбанник. Я отказалась. Одна мысль о том, что снова придется лежать под этим вонючим стариком, доводила до мурашек, да еще и кровь из-за разрыва девственной плевы не останавливалась. Внутри все болело. Лена предложила «выйти» вместо меня, но насильник не соглашался.
– Выходи, сказал! – заорал Мохов. – Иначе сейчас выключу свет и вентиляцию перекрою, задохнетесь здесь!
Я вжалась в стену, но твердо решила – не пойду. Поняв, что я не собираюсь вылезать к нему, мучитель ушел. Вскоре погас свет. Практически потеряв разум, я стала кричать и звать на помощь. Нащупав в темноте табуретку, отвернула ножку и начала долбить ей по стене. Но силы быстро закончились, сев на пол, я замолчала. Очень болела голова. С отключением электричества в подвале становилось холодно и сыро. Было ощущение, что я нахожусь в склепе, погребенная заживо. Только биение сердец выдавало, что в подвале есть живые существа… Их мы слышали каким-то потусторонним звериным чувством – так заключенные в одиночках, наверное, научаются слышать шуршание лапок жуков, живущих рядом, оглушительный (для уха заключённого) звук падающих с потолка капель воды.
Через какое-то время зажглась лампочка, и Мохов спустился к нам. На этот раз в руках у него был нож, похожий на тесак для разделки мяса и обрезок резинового шланга.
– Не хотите по-хорошему?! – с угрозой прорычал он и влез в комнату.
Лена загородила меня собой. Он ударил ее шлангом в область плеча и груди. Она попыталась вырвать его из рук, но наткнулась на нож, из указательного пальца левой руки хлынула кровь. Увидев замешательство Лены, наш мучитель схватил меня за шиворот, быстро влез назад в предбанник, втащив меня за собой.
На полу уже было расстелено ватное одеяло ярко-красного цвета, которое эти долгие годы будет служить подстилкой во время его насилий над нами. В комнатушке, на стенах по всему периметру на уровне глаз – расклеены порнографические фотографии девушек. Мне стало еще противнее и страшнее, но бить и мучить он меня не стал, просто удовлетворил свою потребность и отправил обратно в бункер.
Прошла еще одна ночь, но сон не шел. Не выключая свет, мы лежали и вспоминали истории из своих жизней.
Самые яркие воспоминания были связаны с моей сестрой. Однажды летом, когда мы гостили у бабушки в деревне, я вместе с Аней пошла в заброшенный соседями сад собирать полевую клубнику. Ягод было мало и мы, едва наевшись ими, хотели уже пойти домой, как вдруг сестра заметила большую черную собаку, бегущую к нам со всех ног. От страха я заплакала, а Аня схватила меня за руку и потащила к дереву. Я до сих пор удивляюсь, как хрупкая пятнадцатилетняя девочка смогла поднять меня на старый широченный тополь, с гладким, не имеющим ответвлений стволом. Сама же она осталась стоять внизу, так как залезть вслед за мной не представлялось возможным. Благо все закончилось хорошо, овчарка, не достигнув цели, помчалась на зов подоспевшего хозяина. Именно этот пример, не смотря на сотни других, более значимых, благородных поступков по отношению ко мне, я до сих пор считаю самым неопровержимым доказательством сестринской любви.
Возвращение из воспоминаний было болезненным, Я старалась не плакать, потому что от слез и переживаний сразу начиналась дикая головная боль. Что будет с нами дальше? Думать не хотелось. С одной стороны, трудно было представить, как в таких условиях можно выжить, с другой – почему-то не верилось в наше скорое возвращение домой…
На следующий день Мохов не появился. Ведро, куда мы ходили в туалет, практически наполнилось. В подвале отвратительно пахло, почти физически ощущалось висящее в запертом пространстве зловоние. Но самое главное – заканчивалась вода. Яйца и макароны мы уже не могли варить, и тогда Лена придумала пожарить яичницу в чайнике, так как другой посуды у нас не было.
Вкус этих яиц казался мне тошнотворным. А перед глазами всплывала картинка из нашей жизни до плена – это было так далеко, что казалось чем-то нереальным…
Зима, новогодние каникулы, мой любимый деревенский дом. Мы с Аней сидим у печки и смотрим телевизор, тут раздается скрип двери и – веселый голос бабушки:
– Ань, Кать, я яичек пять штук на насесте нашла, куры – фашисты, нынче совсем плохо нестись стали. Пойдемте, блинов напеку.
Мы, радостные, бежим на кухню и ждем лакомство.
Бабушка быстро замешивает тесто, и блинчики один за другим падают к нам на тарелки. Аня больше любит с вареньем и молоком, а я предпочитаю – просто намасленные со сладким чаем.
Глотаю, практически не прожёвывая, куски малосъедобной яичной массы в жутком подземном бункере и думаю о том, что сейчас отдала бы всю свою жизнь за то, чтобы хотя бы еще разочек повторился уютный зимний вечер в кругу моей любимой семьи…
Первые полгода Мохов мог не приходить к нам по два-три дня, поэтому мы старались экономить воду, чтобы в случае его долгого отсутствия не страдать от жажды. Но все равно, того что он приносил не хватало, и иногда приходилось грызть сухие макароны, так как есть больше было нечего.
Планы побега и навязчивая идея освобождения не покидали нас. Например, мы планировали накалить растительное масло в сковороде, и когда придет наш мучитель, брызнуть ему в лицо кипящую жидкость, а потом – огреть его этой посудиной по голове. Мы даже несколько раз ставили сковородку на электрическую плитку, услышав его шаги наверху, но осуществить до конца задуманное так и не решались. Была большая вероятность провала нашего плана: вряд ли здоровый и сильный мужчина потеряет сознание от удара (да, и какой силы мог быть тот удар, учитывая наше физическое состояние?) хоть и горячим предметом, он, скорее, только разозлится, а следовательно, крепко накажет нас. Однажды мы придумали расковырять дырку в стене около люка. Тогда можно было бы влезть туда рукой и открыть засовы на дверцах. Это была безумная идея, во-первых, потому, что из подручных средств у нас был лишь маленький нож, а во-вторых, толщина стен превышала тридцать сантиметров – сколько нам пришлось бы ковырять ту стену, которая, как позже стало известно, в своей глубине и вовсе скрывала железную решетку. Мохов только отвратительно смеялся, глядя на наши нелепые попытки к бегству. Он-то знал, что его бункер можно покинуть только одним путем – через все открытые и ведущие наверх двери… Шансов выбраться на свободу не было, оставалось ждать счастливого случая…
Каждый день мы спрашивали нашего мучителя, какое сегодня число и день недели, и однажды он принес нам настольный календарик. Потом в бункере появились небольшой пластиковый таз и мыло, чтобы мы могли соблюдать хоть какую-то гигиену.
Поначалу мы думали что Лёша, помогавший Мохову заманить нас сюда, тоже будет приходить и насиловать нас, но шло время и единственным человеком, которого мы видели, был Мохов.
Шел уже конец октября 2000-ого года, когда однажды насильник (я называла его так, а Лена звала его только словом «Сволочь») пришел и сказал, чтобы я обулась и надела пиджак. Я насторожилась, но послушалась.
Вообще, вспоминая годы своего заключения, я прихожу к выводу, что Мохову необходимо было чувствовать, будто все в бункере происходит по нашему взаимному согласию: и секс, и беременность. Он мог нам сказать, например: «Я вас кормлю, пою, имею, разве вам плохо живется на моем обеспечении?». Скорее всего, этими словами, он убеждал себя, что не совершает преступление, а заботится о нас, он не хотел чувствовать себя преступником, но абсолютно точно являлся им.
Я вылезла в предбанник и безучастно стала ждать дальнейших указаний. Мохов молча достал из кармана бельевую веревку и начал завязывать что-то вроде петли.
«Неужели он хочет меня задушить?» – промелькнула мысль в моей голове. Не медля ни секунды, я кинулась перед ним на колени и стала умолять не убивать меня.
– Дай руку, – вдруг попросил Мохов. – На улицу пойдем, погуляешь.
От сердца сразу отлегло. Радость, что сейчас наконец-то увижу небо, затопила меня. Он привязал мою руку к своей, и мы поднялись наверх. Стояла беззвёздная ночь. Я вдохнула чистый свежий осенний воздух. Пахло травой, листьями, казалось, сам воздух такой густой, что его можно трогать каждой клеточкой тела. Очевидно, в саду росла антоновка, потому что яблоками пахло так, что кружилась голова. Моё обострившееся обоняние, казалось, чувствовало все оттенки этих запахов: ароматные, сладкие, медвяные, пряные, сочные, пьянящие… Было прохладно, но для меня это не имело значения: я была готова простоять так, вдыхая эти ароматы свежести целую вечность.
– Ну, что, надышалась? – его голос вернул меня к реальности. – Идём за мной.
Мы вернулись в гараж, и мучитель отвязал мою руку. Я села на кровать. Стало ясно, что наш бункер находится именно под этим убогим сараем. Мохов присел рядом со мной и неприятно потрепал за волосы:
– Помыться бы вам надо, – сказал он. – Грязные, как собаки.
Потом приказал раздеться, буднично уже изнасиловал и снова спустил в отвратительный затхлый подвал.
Недели через две Мохов принес нам две большие канистры с водой и мы, наконец, помылись. Я попросила Лену отрезать мои длинные волосы – от грязи и плохого питания они стали сильно выпадать. Вместе с канистрами наш мучитель передал каждой из нас простые хлопковые трусы, футболки розового цвета и домашние шорты. Грязное постельное белье поменял на чистое.
День походил один на другой. Мохов приходил вечером, передавал нам провизию, в основном это была тушёнка и макароны, пополнял запас воды и, буднично изнасиловав одну из нас, исчезал. Вскоре по нашей просьбе он принес нам двухкассетный магнитофон с радио – так в нашей темнице зазвучали голоса. Правда, удавалось поймать только две радиостанции: «Юность» и «Маяк», – но нам было достаточно и этого, ведь голоса из радиоприёмника вообще были нашей единственной связью с жизнью на земле… Новости, песни, которые слушают сейчас там, наверху, – всё это не давало сойти с ума… А вот кассеты не часто включали – казалось, что записи еще больше замыкают пространство.
Постепенно у нас появлялись предметы быта: расческа, небольшое зеркальце, будильник, вата, примитивная кухонная утварь. Из развлечений – карты, которые принес нас тюремщик. Мы стали играть и раскладывать пасьянсы.
На вопрос где мы находимся, Мохов не отвечал и лишь в конце 2001 года, когда он нам принес маленький черно-белый телевизор, переключая каналы, мы наткнулись на программу новостей и поняли, что обитаем в Скопине.
Первая новогодняя ночь, проведенная в бетонной комнате, была, наверное, самой худшей из всех, что будут позже. 31 декабря Мохов кинул нам в бункер килограмм шоколадных конфет и исчез на несколько дней. Вид этих жалких шоколадок вызывал рвотный рефлекс. Есть не хотелось. Мысли о доме и родных не покидали меня ни на минуту. Я винила себя за то, что причинила маме такую боль и страдания своим исчезновением. Больше всего на свете я хотела вернуться домой для того, чтобы успокоить ее бедное сердце.
Все мои воспоминания о прошлой жизни стали отчетливыми и ясными, и когда я погружалась в них, появлялось ощущение, будто я смотрю кино, где главная роль досталась мне. Я помнила диалоги, детали одежды, время года и суток, эмоции, вспоминая то или иное событие, связанное со мною. Было невероятно снова почувствовать то, что давным-давно пережито.
Очень часто я думала о том, как мне хочется посидеть за школьной партой в окружении своих одноклассников, послушать тихий, умиротворяющий голос учительницы географии, рассказывающей о строении земли и ее климате; или выйти к доске, что я ужасно не любила делать, и решить задачу по математике; обрадоваться звонку с урока и побежать с подругами в столовую за вкуснейшими пирожками с повидлом. Все эти простые вещи, которым я совершенно не придавала значения, вдруг стали для меня невероятно ценными и страшно желанными. Было ощущение, что Вселенная перестала существовать, а я каким-то непостижимым образом выжила. И все, что мне оставалось сейчас, – это в своих воспоминаниях как кинопленку прокручивать каждую минуту, проведенную на той прекрасной, но почему-то исчезнувшей планете…
21 февраля мы отпраздновали день рождения Лены. Он прошел безрадостно… Если на свободе день рождения – это радость, подарки, гости, ожидание новой жизни, то здесь, на глубине шести метров под землей, не было ничего. Только безысходность и апатия.
К концу марта моя подруга по несчастью поняла, что беременна. Мохов отреагировал на удивление спокойно. Но на все слёзные просьбы отпустить нас, он противно ухмылялся и продолжал твердить уже опостылевшее «на днях»…
Но, конечно же, не отпускал. Все месяцы беременности Лена чувствовала себя очень плохо: сначала ее мучил токсикоз, потом – добавились боли внизу живота, головокружения, слабость.
Как-то раз в самом начале ее положения. Мохов пришел к нам пьяным и потребовал в предбанник мою подругу.
– Я не могу, меня тошнит, – сопротивлялась Лена.
– Ты что теперь всю беременность отлынивать будешь?! – разозлился наш мучитель.
Я предложила выйти к нему вместо Лены, но он отказался, а потом, достав из кармана джинсовой куртки газовый баллончик, брызнул в помещение и, быстро закрыв засовы, убежал.
Мы начали задыхаться. Каким-то невероятным усилием отключающегося сознания я догадалась засунуть голову под кровать – оттуда, сквозь щели в полу, сквозил холодный, какой-то могильный воздух. Стало чуть легче.
Этот случай, наравне с выключением света и мором голодом, повторялся еще несколько раз за время нашего пребывания в подземелье, если мы проявляли строптивость.
В апреле 2001 года, когда уже растаял последний снег Мохов, разрешил мне подышать свежим воздухом через лаз в наш бункер. И я впервые за последние полгода увидела дневной свет, солнце, молодую траву, пробивавшуюся сквозь землю. В тот раз мне удалось рассмотреть его владения. Перед гаражом, метров на 15 в длину протянулся участок, предназначенный под грядки, в конце его – ограда из колючей проволоки, сквозь нее проглядывался соседский двор. Слева стоял высокий деревянный забор с воротами, через которые мы и заехали сюда той роковой ночью. По правую сторону темнели облезлые хозяйственные постройки.
Мохов все время моей так называемой прогулки крепко держал меня за предплечье, но это было лишним, так как от плохого питания и недостатка кислорода я ослабла, сил, чтобы быстро выбраться наружу, не было. Но если бы у меня даже получилось выскочить из окошка, далеко бы я не убежала – со всех сторон был тупик.
Чтобы как-то занять время, мы начали просить, чтобы наш тюремщик принес что-нибудь почитать. Сначала это были выпущенные еще в Советском Союзе журналы «Наука и жизнь» или старые газеты. Потом появились книги: «Анна Каренина», «Поднятая целина», «Архипелаг ГУЛАГ» и много другой классики. Однажды в стопке книг попался даже самоучитель по английскому языку. Лена, чтобы отвлечься от мрачных мыслей, занялась его изучением. Было очень похоже, что Мохов просто сбрасывал нам стопки макулатуры. Потому что однажды между книг мы увидели даже старый, неизвестно как завалявшийся там, еженедельник. И вот пролистывая его, я и узнала полное имя нашего мучителя – на заглавной странице была запись, сделанная простым карандашом, – «Мохов Виктор Васильевич». Да, теперь мы знали, как зовут нашего врага. В том, что это его фамилия и отчество, сомнений не возникло.
С самого начала нашего пребывания в плену мы начали молиться. Перед сном, приемом пищи или просто когда становилось совсем невыносимо, я и подруга по очереди зачитывали три короткие молитвы, напечатанные на бумажной иконке, которую Лена всегда носила с собой. Потом необходимость считывать их отпала, так как все слова отлетали от зубов. Я молилась за родителей, сестру, бабушку. Просила дать им веру в то, что я жива, терпения дождаться меня, сил не падать духом:
Господь Всемилостивый и Всемогущий, помоги моей маме, унеси прочь все ее тревоги и утоли все печали. Сохрани ее доброе сердце от душевных мук и спаси от всех страданий. Отведи от моей мамы все недуги, телесные и душевные, исцели от всех болезней. Будь милостив, Боже, к моей маме, укрепи ее веру в Тебя и одари силой. Ради Матери Твоей, Пречистой Девы Богородицы, услышь мольбу мою. Не оставляй, Господь, мою маму в бедах и трудностях без Своей защиты. Яви ей Свою благодать и снизошли на нее безграничную милость. Ты всегда слышишь молитвы мои, идущие от самого сердца. Мама – это самое дорогое, что есть у меня. Прошу Тебя, Господи, о том, чтобы я всегда была ей благодарна за все, что она делает для меня.
Молилась я и о том, что бы Господь не покарал меня последней карой – не дал забыть родные лица… Заключенные в этом подземелье, мы имели все шансы сойти с ума. Молитва Богу Всевидящему и Всемогущему – последнее прибежище отчаявшихся, тех, у кого не осталось уже никаких надежд на человеческую помощь и участие…
Все годы заточения вера в моё возвращение была крепкой и несгибаемой, и только она помогла мне не сойти с ума и выдержать самую великую потерю – собственную свободу. Моей целью стало вернуться к родным, чего бы мне это ни стоило, для того, чтобы в первую очередь, прекратить их мучить невыносимой и горькой безызвестностью, связанную с моим исчезновением.
Однажды мне пришло в голову, что с нашим мучителем может произойти несчастный случай и тогда этот затхлый бетонный мешок навсегда станет для нас последним пристанищем. Мы просто будем медленно и мучительно умирать от голода, от обезвоживания, от недостатка воздуха… Такого конца ни для себя, ни для подруги по несчастью я не хотела. И …начала молиться и за его здоровье, усердно и неистово, так же как за своих близких людей. Только живой Мохов мог однажды сделать ошибку, которая станет нашим пропуском на свободу…
Прошло наше первое лето в заточении. Мохов стал изредка выводить нас к лазу, чтобы мы могли подышать свежим воздухом. На свой пятнадцатый день рождения я попросила его принести мне альбом для рисования и акварель. Мне захотелось иметь свое солнце, небо и землю, пусть не настоящие, но такие же доступные, как и прежде. Иногда, бессонными ночами лежа на жесткой половине кровати, рядом со своей бедной подругой я сочиняла четверостишия, а утром записывала их в тетрадь. К концу заключения у меня накопилось более трёхсот стихотворений. В основном это были посвящения родным, описание природы, редко – лирика про так и не познанную мной любовь:
Я часто представляла, как буду жить, когда вернусь домой. Как буду радоваться каждому новому дню, счастливым мгновениям, проведенным с близкими людьми, лучам солнца, освещающим мое лицо, снежинкам, падающим с холодного зимнего неба. Я обещала себе больше никогда не расстраивать маму, слушаться папу, не ссориться с сестрой, делать работу по дому, лучше учиться. О, если бы было можно все вернуть назад, если бы было можно…
Беременность Лены подходила к концу. Теперь в каждый приход Мохова мы с еще большей силой просили, умоляли отпустить нас домой, объясняя, что Лене необходима помощь врачей. Но все было напрасно. В один из дней наш мучитель принес мне медицинское пособие по акушерству и гинекологии и сказал:
– Учись, пока время есть, тут все подробно описано, скоро будешь роды принимать. – И, задвинув все засовы, ушел.
Маленькая надежда на то, что в связи с приближением родов Мохов выпустит нас, растаяла, как снежинка на теплой ладони. Нам троим было ясно, что если мы обретем свободу, то он её – потеряет.
Некоторое время у меня еще был внутренний протест, я не хотела открывать эту ужасную книгу. И лишь за пару дней до разрешения беременности Лены, когда стало понятно, что выхода нет, никто не поможет, кроме меня, я взяла ее в руки.
Что я, попавшая в лапы маньяка девственницей, могла знать об этой стороне жизни? Когда еще даже элементарных уроков анатомии из школьного курса у меня не было? Ничего. А уж что такое рождение ребенка, этого я не представляла вообще. Поэтому, полистав учебник, была поражена сложности процесса. В учебнике описывалось, что для благополучных родов нужно не только присутствие врача и акушерки, но и огромное количество приспособлений, аппаратов и лекарств. У нас же не было ничего. Единственное, что Мохов принёс, – это перекись водорода и вата. Из книги я поняла, что для самостоятельных родов необходимо, чтобы плод лежал вниз головой, и мы стали ощупывать живот, но так ничего и не поняли.
– Самое главное, что ребенок шевелится, – успокаивала я подругу, будем надеяться на лучшее.
Это случилось в ночь с пятого на шестое ноября. Сначала у Лены заболел живот, а вскоре отошли воды. Начались схватки. Я видела, как страдает моя подруга, плакала вместе с ней, и мое сердце разрывалось от того, что я не могу ей помочь. Наступил момент рождения. Я старалась не смотреть, и только когда Лена попросила отрезать пуповину, повернувшись, увидела новорождённого.
Это был мальчик. Преодолевая страх и брезгливость, я, следуя указанием учебника, обработав ножницы перекисью, отрезала пуповину, перевязала ее ниткой и, кое-как протерев маленькое тельце от смазки и крови, запеленала малыша в оторванный кусок простыни. Во время всех этих манипуляций мальчик плакал, он вообще оказался на удивление крепким и с громким голосом и, на мой взгляд, соответствовал параметрам нормального роста и веса.
Наевшись материнского молока, новорождённый уснул.
– Я Владиславом его назову, – сказала подруга и несколько раз поцеловала сына в лицо.
Мохов пришел утром. Известие о том что у него родился сын не вызвало в нем эмоций. Хотя к тому моменту мы точно знали, что у него до этого ребенка детей не было. В 51 год этот человек впервые стал отцом. Но ребенок его не интересовал… Бросив через окошко люка мимолетный взгляд на Владика, Мохов вызвал меня в предбанник для удовлетворения своих потребностей.
Надо сказать, что этот человек не был подвержен сексуальным извращениям. Хотя любимым чтением у него и была «Камасутра» (потом следователи изымут в его доме потрепанную самиздатовскую книжицу, которая служила ему, видимо, для возбуждения), но в жизни миссионерская поза это чудовище вполне устраивала, редкий раз он приказывал встать задом или удовлетворить его орально. Хотя это, конечно, не делает ему никакой скидки. После каждого акта насилия хотелось отмыться от его липкого тела, сальных взглядов, гадких слов и звуков, которые он производил, когда наступала разрядка…
Анализируя всю эту ситуацию, я пришла к выводу, почему он решил завести себе сексуальных рабынь – «подопытных кроликов» в хозяйстве. Во-первых, его инстинктивное, физическое желание секса – оно было слишком велико. Не в последнюю очередь это было связано то, что он был обрезанным. Многие мужчины, пережившие данную процедуру, признаются, что обрезание качественным образом меняет сексуальную жизнь мужчины. Но при этом обрезание оказывает влияние и на социальную жизнь: «Как свидетельствуют подобранные австралийцами публикации, обрезанные мужчины чаще других становятся наркоманами и алкоголиками. Нарушения в половой сфере приводят к тому, что они реже женятся. Кроме того, такие люди склонны к насилию, воровству и самоубийствам». (по материалам интернет-публикаций, (Http://medportal.ru/enc/sexology/sexuallife/18/)
Подобные выкладки в полной мере мы могли наблюдать у Мохова. У него не было постоянной партнерши – не получалось. У него не было долгих отношений, он не был привлекательным самцом с точки зрения женского пола для брачной жизни – позже уже я узнала, что в молодости Мохов пытался создать семью, но молодая жена сбежала от него и подала на развод через несколько месяцев после свадьбы. Может быть, поэтому в голову Мохова и пришла идея создания подземного бункера с минимальными условиями для жизни, чтобы силком поместить туда женщину и пользоваться ею когда и сколько будет угодно. Это было место, где он мог быть тем, кем не являлся в реальной жизни. В реальной жизни он был тихим забитым слесарем, непривлекательным для противоположного пола. А хотел быть… Ну, не знаю уж кем он хотел быть по своей социальной роли, но то, что хотел быть альфа-самцом – это точно, хотел восхищения, поклонения, восторженных глаз влюбленной женщины. Не имея возможностей получить таких женщин на добровольных началах, он завел себе рабынь, избивая и насилуя которых мог доказать себе свою собственную значимость. Раскольниковское «тварь я дрожащая или право имею» – главная движущая сила любого одержимого маньяка. Мохов совершенно точно не считал себя «тварью дрожащей». У него была идея – абсолютное господство и абсолютное обладание женщинами – нами, его сексуальными рабынями. Все остальное, например, рождение детей Мохов воспринимал как неизбежные издержки запущенного им механизма, и относился к этому с большой долей безразличия, так как основная задача, ради который он все это затеял, выполнялась.
Конечно, если рассуждать дальше, можно сказать, что Мохов и сам был рабом и заложником. Самого себя, своей сексуальной энергии, которая подчинила себе весь его организм. Художники, поэты, писатели, режиссеры, актеры – любые представители искусства – это люди, напрямую работающие с сексуальной энергией, самой мощной энергией и движущей силой. Но они научились направлять эту энергию на созидание. Посмотрите только на картину или скульптуры эпохи Возрождения – чистейшее сексуальное начало, воплощенное в мраморе или на холсте.
Сексуальная энергия может быть направлена на движение – и тогда человек добивается высочайших достижений в спорте. Представьте себе пару фигуристов, или фигуриста-одиночника, или теннисистку (кто хоть раз видевший матчи Марии Шараповой, может их забыть?) – разве перед нами не воплощение красоты, созданной сексуальной энергией? Но эти примеры – светлая сторона этой Силы.
Если же человек не может управлять этой энергией, заключенной в сосуде своего тела, то он будет погибать, разрушая себя этой энергией, и разрушать всё вокруг себя. Красота, созданная сексуальной энергией Творца, может сделать лучше и возвышеннее миллионы зрителей. Но если однажды придет один, не умеющий управлять своей собственной сексуальной энергией, то мы получим Бронюса Майгиса, едва не лишившего человечество «Данаи». Абсолютно одинокий житель Каунаса жил серой, ничем не примечательной жизнью, служил в Советской армии, работал на заводе (вспомните жизнь Мохова – такой же путь!) и… был одиноким, никому не нужным и абсолютно ненавидящим женщин человеком! Конечно, красной тряпкой для следствия были крики Майгиса националистического толка. Но мне кажется, что все-таки главной движущей силой преступления было именно то, что Майгис, не имевший женщин в доступности, решил уничтожить некую абстрактную женщину в своей голове. И женщина эта оказалась на холсте Рембрандта. Прекрасная, обнажённая, ждущая своего возлюбленного Женщина, воплощение Красоты и Сексуальности. И её поливал кислотой и резал человек, который был признан психически больным…
Разве не похоже то, что делал Майгюс с Данаей на то, что делал Мохов с нами? Фактически и фабульно действия разные, но природа поступков – одна и та же. Люди не могли управлять своей сексуальной энергией и, неуправляемая, она стала разрушительной силой.
Относительно нас с Леной и Мохова скажу так. Да, Мохов не был подвержен сексуальным извращениям, он просто являлся (по моему глубочайшему убеждению) психически ненормальным человеком, хотя и не был признан таковым – в НИИ имени Сербского В. Мохова признали вменяемым.
На следующий после родов день наш мучитель принес кучу старых простыней на пеленки для Владика. Потом появилась половина от потертого старомодного чемодана. Мы, поставив ее на табуретку, настелили внутрь тряпок. Получилось что-то вроде детской колыбельки. Из обрезков ткани, принесенных Моховым, я сшила для Владика распашонки и чепчики, и вскоре у малыша образовался свой небольшой гардероб.
У Лены постоянно пропадало молоко, и от того, что малыш постоянно недоедал, он много плакал и плохо спал. Мы с подругой по очереди качали его на руках, пытаясь успокоить. Устав смотреть, как мучается ребенок, Лена попросила Мохова принести смесь, но получила отказ.
– Ты сама не хочешь его кормить, – припечатал он. – У каждой бабы молоко есть.
Подруга плакала и силой выдавливала из груди прозрачные капли в маленький ротик сына. С моей точки зрения малыш не был похож ни на одного из родителей, скорее всего, он был слишком крошечным, чтобы оценивать его черты посторонним взглядом. Мне он напоминал маленького невинного ангела спустившегося с небес в наш подземный ад. Солнце, достаточное питание, хороший сон, свежий воздух – этот несчастный ребенок был лишен всего, что в достатке доставалось детям, живущим в нормальной ситуации. То, что он не умер спустя несколько дней в том подвале – это просто чудо…
От того, что мы постоянно готовили, мылись, стирали и сушили пеленки, в подвале стояла сырость. На стенах и потолке начала расти плесень, и в неимоверном количестве развелись страшные черные жуки. Они по большей части обитали над кроватью и часто срывались вниз. Ложась спать, я старалась накрыться одеялом с головой, чтобы эти твари не ползали по моему лицу и волосам.
С рождением Владика мое внутреннее состояние стало намного хуже. Я еще больше уверилась в том, что наш мучитель психически ненормален, раз допустил, чтобы его родной сын родился в таких нечеловеческих условиях, и продолжал там жить. Чем был виноват этот малыш, которого его собственный отец готов был обречь на такое существование?
Что будет с ребенком и нами дальше я не понимала.
Спустя две недели после появления на свет малыша, Мохов потребовал, чтобы Лена отдала ему сына.
– Только через мой труп ты заберешь его у меня, сволочь, – сопротивлялась подруга. – Я не дам тебе убить его.
– Я подкину его к дому ребенка, – убеждал ее Мохов. – Не собираюсь его убивать.
Влезть в подвал и силой забрать ребенка наш мучитель трусил. Он вообще рискнет влезть в наше «жилище» лишь однажды: когда в его безумную голову пришла идея привести в наше подземное жилище еще одну узницу, он для осуществления своего мерзкого плана надстроил второй ярус над кроватью. Но об этом я расскажу позже.
Владик прожил с нами чуть меньше двух месяцев. Однажды утром мы проснулись и поняли, что малыш исчез. Я в панике начала обыскивать нашу маленькую комнатку. Заглянула под кровать, посмотрела в полках стола, перевернула постель, но, конечно, его нигде не было. Лена рыдала. Несмотря на то, что помимо своей воли она была вынуждена родить от нашего ненавистного мучителя, моя подруга очень привязалась к сыну и полюбила его.
Мохов вновь переиграл нас. Способ был уже опробованным: в воду, принесенную им накануне, как и в тот страшный вечер было подмешано снотворное. И он, пока мы крепко спали, беспрепятственно проник в бункер и выкрал младенца.
Вечером, когда наш мучитель спустился к нам передать продукты и получить очередную порцию секса, Лена накинулась на него с кулаками, требуя вернуть сына назад, но в ответ услышала что Владик должно быть уже в больнице, так как сумка с младенцем ночью была подкинута им в подъезд жилого дома неподалеку.
Мы не поверили. Да и как можно было поверить человеку, который с такой лёгкостью обрек нас на жалкое существование под землей.
2002 год: кошмар продолжается
31декабря Мохов принес нам немного мандаринов и сладостей. От вида этих подарков у меня защипало в носу. Я вспомнила, как встречала дома со своей семьей этот сказочный праздник. Наряжала елку, помогала маме резать салаты, накрывала на стол и радовалась гостям.
«Как они там без меня? Ждут ли? Или уже потеряли надежду увидеть меня живой?» – от этих горьких мыслей мне хотелось разбить экран телевизора, чтобы все веселые картинки телевизионных передач не напоминали мне о доме, а мандарины – размазать по омерзительной физиономии нашего мучителя.
Все воспоминания о прежней жизни я хранила глубоко в себе, меня раздирала злость, когда в этом жутком месте я видела хоть какое-то напоминания о своих беззаботных и счастливых годах. Но иногда становилось страшно, если я вдруг не могла отчетливо воспроизвести в памяти какое-то лицо… – будь то одноклассник, соседка или учительница. Казалось, что Мохов добирается до самого дорогого, что у меня осталось, – моей памяти.
Практически каждую ночь мне снилось, будто я вернулась домой. Я разговаривала с родными людьми, ходила по квартире, где так счастливо жила долгие годы, играла со своей пуделихой Керри. Это были прекрасные видения. Сны мне снились нечасто, но один – я запомнила: бегу я навстречу своей маме, достигаю ее, тяну к ней руки и попадаю в ее объятия, ощущение маминого тепла было настолько отчетливым, что когда я проснулась, на секунды мне показалось что, то что окружает меня сейчас жуткий вымысел, а то что я видела во сне, – реальность.
В то утро я написала маме стихотворение:
Позже, когда я вернусь домой, мама расскажет мне, что примерно в это же время, она гостила у своих родителей в деревне, куда я так любила ездить, и одну из ночей ей послышался мой голос, раздававшийся из глубины сада. Она выбежала на улицу и долго искала меня, исследуя каждый сантиметр участка. Думаю, что это случилось одновременно с моим сном, когда наша эмоциональная связь и желание вновь обрести друг друга достигли пика.
Спустя примерно месяц после того как Мохов забрал Владика, он в доказательство своих слов принес газетный листок, где сообщалось о мальчике-найденыше. Весть о том, что малыш жив и находится в добрых руках, нас очень обрадовала, и мы с подругой наконец перестали предполагать, где же сейчас ребенок и жив ли он вообще.
С течением времени наш рацион разнообразился: появились сезонные фрукты и овощи, которые наш мучитель выращивал на своем участке; молоко, покупаемое им на рынке по воскресеньям; финики и сухофрукты, из которых я варила компот. Приготовлением пищи обычно приходилось заниматься мне, так как Лена была либо беременна и от этого слаба, либо нянчилась с детьми. Чаще всего мы ели щи, жареные полуфабрикаты, иногда молочные каши и блины. Уборка и стирка тоже лежала на моих плечах. Я старалась навести в нашем бункере порядок, мыла полы, чистила от жира электрическую плитку, держала в чистоте посуду.
Мылись мы, как и прежде, в небольшом пластиковом тазике, примерно раз в две недели. Это происходило, когда у нашего мучителя был выходной. Он приносил четыре канистры: две с водой, по одной на каждую из нас, и две пустые – для слива использованной жидкости. Шампунь и мыло старались расходовать экономно, так как Мохов постоянно упрекал нас в расточительстве и грозился больше не покупать средства гигиены. После такого «омовения» я с трудом могла назвать себя чистой: по телу по-прежнему каталась грязь, а волосы, не промываемые выделенным количеством воды, были похожи на сторновку.
К моему увлечению рисованием и сочинением стихов прибавилось, еще одно – склеивание бумажных домиков. Теперь я просила Мохова принести мне клей, цветной картон, спички. Он ворчал, но покупал требуемое. Поделки были миниатюрные, но реалистичные, даже с обстановкой внутри. Мебель в размере не превышала половину подушечки жевательной резинки, а сами особнячки были не больше стаканчика из-под йогурта. Сначала я как настоящий строитель возводила фундамент, потом ставила перегородки, клеила обои, расставляла мебель. Фасад делала из целлофана, чтобы можно было разглядеть, что внутри. Это занятие меня очень увлекало и помогало отвлечься от тяжелых мыслей, постоянно крутящихся в голове. Моё враз закончившееся девичье детство я пыталась продлить хоть так, создавая игрушечные домики взамен потерянного Дома…
Не в силах смириться с тем, что мой мир теперь состоит из шести квадратных метров, я придумала свой маленький мирок, где в окружении созданных мной акварельных пейзажей стояли картонные домики, в которых обитали нарисованные мной люди, переживавшие чувства, описанные в моих же стихах или рассказах, которые я также пробовала сочинять.
Однажды Мохов принес мне альбом, обложку которого украшала сцена из мультфильма «Ну, погоди». Она мне так понравилась, что я нарисовала гуашью эту картинку на одной из стен бункера. Позже в нашей темнице появилось улыбающееся солнышко и плывущие по небу облака. Со временем картинки заросли плесенью, и это выглядело еще более мрачно, чем пустая стена.
На каждый день рождения близких я посвящала им стихотворение, где поздравляла с праздником и обещала вернуться. Я верила, что когда-нибудь почитаю им эти четверостишия.
Прошло еще одно подземное лето. Возможности сбежать из своего плена у меня совершенно не было. Редкая вылазка к окошку. подышать свежем воздухом не давала не единого шанса осуществить побег. Во-первых, порог люка едва ли доставал мне до груди, тем самым препятствуя быстро выскочить на улицу. Во-вторых, Мохов всегда крепко сжимал мое предплечье, давая понять, что он держит все под контролем. Мне казалось, что любые попытки бороться с ним были бы нелепы – в этой схватке я бы явно проиграла и, скорее всего, была бы наказана за бунт.
Сотни раз я, лежа под своим мучителем, представляла, что у меня в руке пистолет и я выстреливаю ему в спину. Раз, другой, третий. Пока не закончатся пули, а эта зеленая ненавистная комната не станет красной от его ядовитой крови.
В ноябре Лена поняла, что беременна. Мысли о том, что весь ужас первых родов нам придется пережить вновь, добивали меня. Мы снова и снова просили нашего мучителя отпустить нас на волю.
– «Оставь надежду всяк сюда входящий», – будто издеваясь, процитировал он однажды средневекового поэта Данте Алигьери.
Было жутко услышать эти зловещие слова. Но собирая последние силы в кулак, я продолжала бороться за жизнь. Я не имела права нарушить безмолвное обещание родным вернуться к ним.
От неподвижного образа жизни моё тело ослабло, и я приняла решение заняться спортом. Приседала, качала пресс, разминала спину, приводила в тонус мышцы на руках с помощью двух полуторалитровых бутылок с водой, поднимая их вверх. Независимо от своего настроения и самочувствия я каждый день занималась физкультурой. К концу моего заточения количество подходов на каждом упражнении достигало пятисот раз. В будущем, когда я обрела свободу, эти занятия помогли мне восстановиться, чтобы вести обычный образ жизни и при этом не уставать.
2003 год: все повторяется
Третий новый год в заточении мы с подругой постарались отметить хоть как-то повеселее. Я попросила Мохова принести нам продукты на салат «Оливье», немного копчёной колбасы, селёдку и каких-нибудь фруктов. Радости праздника не ощущалось, но мы продолжали жить, надеясь на спасение, а это было самым главным.
Следом за новым годом прошел день рождения Лены, ей уже исполнилось двадцать лет. Существование в четырёх стенах оставалось все таким же однообразным. Наш мучитель приходил каждый вечер. Его сексуальный аппетит не пропадал. Он всё также требовал нас к себе по очереди.
Выглядел Мохов всегда одинаково: чёрные, заношенные до потёртостей брюки и рубашка, которая менялась в зависимости от времени года. Зимой он носил красную в чёрную клетку, а летом – светлую в мелкую полоску и с коротким рукавом. По фигуре было заметно, что он много занимается физическим трудом: крепкие руки с грязными ногтями на пальцах, широкая спина, какие-то большие несуразные ноги. Лысина на макушке с каждым годом увеличивалась все больше, и он, стараясь скрыть плешь, отращивал оставшиеся вокруг нее волосы. От него постоянно пахло потом, и я догадывалась, что в душе он бывает крайне редко. Правда, лицо всегда было гладко выбрито, но я думаю, это была механическая привычка, устоявшаяся с молодости.
Однажды в конце весны наш мучитель спустился к нам в бункер:
– Скоро к вам еще девку приведу, – шокировал он нас. – Надо верхний ярус над кроватью надстроить, на одной койке вам тесно спать будет.
Верить в этот абсурд не хотелось, но работа по строительству второго этажа вскоре закипела.
Это было воскресенье. Мохов долго спускал запчасти для будущего спального места несчастной девочки в зеленую комнату, раздражая нас скрежетом. Потом переложил к нам в бункер материалы для строительства и залез сам. Чтобы кто-нибудь из нас не смог быстро выскочить в окошко люка на улицу, он перегородил его железной трубой, поставив ее таким образом, что один конец скрывался в предбаннике, а другой упирался в пол нашего подвала и придерживался с помощью тяжелого металлического уголка. А потом, все еще опасаясь за свою безопасность, быстро выдвинул кровать на середину и загнал нас к противоположной от выхода стене.
У Лены уже был достаточно большой живот, и ей с трудом удавалось двигаться, поэтому во время строительных работ Мохов больше следил за мной, время от времени грозя мне длинной железякой, которую он держал рядом с собой.
У меня опять не было шансов на побег. Получить по голове этой палкой совершенно не хотелось, и я так и не решилась сбежать на казавшуюся такой близкой свободу.
В следующий выходной наш мучитель закончил свою работу и, притащив матрас, велел нам его расстелить на железную пружину, натянутую над нашей постелью.
– Белье выдам, когда третья появится, – мерзко оскалился он.
Мне было безумно жаль эту еще не существующую девочку. Я, кажется, даже представляла, как она выглядит: невысокого роста, со светлыми волосами и испуганными, заплаканными глазами, все еще не верящими в происходящее. Но время шло, а третья узница так и не появлялась.
Много раз я прокручивала в голове события того дня, когда я подняла трубку телефона и договорилась пойти даже не со своей подругой, а с подругой сестры, на городской праздник. В тот день я совершила слишком много ошибок. Начнем с того, что я не должна была ехать на эту дискотеку. Мама меня не отпустила бы, но я проявила своеволие. Потом пропустила время, когда должна была вернуться домой, вслед за этим пренебрегла правилами безопасности и села в машину к незнакомцам, согласилась выпить спиртное, не сопротивлялась, когда они решили покатать нас по ночному городу… А когда мы приехали уже в Скопин? Я ведь уже немного отошла от снотворного и могла бы спокойно выйти из машины и начать кричать и звать на помощь! Побежать, стучаться в любой дом, прося о помощи. Но я была как парализованная… Даже когда мы заехали во двор нашего мучителя, я все еще могла попытаться убежать, поднять шум, привлекая соседей. Но я не сопротивлялась, даже когда Мохов начал запихивать меня в окошко под гаражом! В тот вечер у меня будто бы отключился инстинкт самосохранения. Я совершенно не боролась за свою жизнь. Все эти размышления угнетали меня. Я искала себе оправдания и не находила их. Но наравне с этим считала и продолжаю считать, что такое наказание – почти четыре года подземного существования – слишком высокая цена за легкомысленность.
Сейчас я понимаю, почему именно так я повела себя в тот вечер. Мой возраст и образ жизни на тот момент не позволяли мне адекватно оценивать обстановку. За свои четырнадцать лет я ни разу не встречала плохих людей. Меня никогда никто не обижал и не обманывал. Я была любимой дочерью, средней, но не вызывающей негатива у учителей, ученицей, хорошей подругой. Моё существование было безоблачным и счастливым. Слова «маньяк», «насилие», «преступление» я в полной мере осмыслила и поняла, только находясь в том подвале. Я была наивной маленькой девочкой, с которой впервые поступили плохо. Вся эта чудовищная ситуация случилась именно в тот момент, когда я из ребенка превращалась в подростка. Возможно, это покажется удивительным, но в тот период моей жизни мне еще иногда хотелось поиграть с куклами, у меня даже был импровизированный домик для Барби, расположенный на нижней полке книжного шкафа! Во мне существовали два человека: одна я – абсолютный ребенок со свойственными ему желаниями, другая я – симпатичная девушка, жаждущая окунуться во взрослую жизнь. К большому сожалению, моим родителям не хватило времени заметить эти изменения во мне, моё похищение случилось именно тогда, когда мой внутренний мир только начинал трансформироваться, и я сама еще не понимала, что со мной происходит.
Олег родился третьего июля. Как и в прошлый раз Лена долго мучилась схватками, стонала, кричала, плакала… Когда она легла на кровать, я уже готова была принять ребенка. Вид рождающегося человека меня не пугал. Я, как опытная акушерка, быстро разделалась с пуповиной и, обтерев новорожденного, запеленала его в тряпицу. Мальчик родился слабым и мелким, не больше двух килограммов в весе.
По сравнению со своим старшим братом Владиком он казался тихим и неактивным, но личиком походил на него, словно близнец. С молоком у Лены снова были проблемы, хотя малыш не особо требовал еду – он все больше спал в чемоданчике, оставшемся от первого ребенка…
Я достала из-под кровати пеленки и самодельные распашонки нашего первого младенца и привела их в порядок.
Когда Мохов узнал, что у него родился второй сын, он воспринял это как должное:
– Вот десять детей родите и домой вас отпущу, – «обнадёжил» он нас и, получив свое, удалился.
Похоже, ему начинал нравиться процесс деторождения.
Ждать появления еще восьмерых детей нам совсем не хотелось, тем более я не могла помочь подруге в этом нелегком труде. От постоянного стресса и плохого качества жизни у меня никак не начинались женские дни. С одной стороны, это расстраивало – я явно была не в порядке. С другой стороны, я благодарила бога за то, что не беременею от этого ублюдка. Наш мучитель иногда упрекал меня в неполноценности. Говорил, что я тощая, с маленькой грудью и задницей.
– У тебя фигура, как у пацана, – сокрушался он. – Только члена не хватает, а так – вылитый, да еще и родить не можешь.
Конечно, нам всем было ясно, что Лена не сможет воспроизвести на свет названное им количество младенцев. Поэтому высказывание мучителя о нашем будущем обретении свободы расценивалось как издевательство.
Второй сын Лены прожил с нами целых четыре месяца. Подруга понимала, что Олежек слишком слабенький, что в нем едва теплится жизнь, но она никак не могла заставить себя расстаться с ним. Мохов не требовал отдать ребенка ему. Скорее всего, он выжидал, когда Лена сама решится на это, ведь она не захочет, чтобы малыш рос стенах этого подвала или еще хуже – погиб от истощения. Именно так все и произошло. Мы понимали ужас нашего положения, и поэтому сами попросили отнести ребенка из нашего бункера. Было совершенно очевидно, что малышу нужны свет, солнце, нормальная еда, нормальный воздух, нормальный уход – мы, находясь в подземелье, не могли ему обеспечить всего этого…
Вместе с этим решением у нас созрел и очередной наивный план освобождения. Мы написали маленькую записочку с нашими именами, вложили ее в распашонку и крепко запеленали мальчика. Когда Мохов в оговоренное время пришел за младенцем, мы с чувством, что скоро весь этот кошмар закончится, отдали ребенка. О, как же мы ошибались, когда надеялись на это письмецо, вложенное Олежке в рубашечку! Конечно же, наш мучитель переодел его в подготовленные для такого случая вещи, нашел эту несчастную бумажку и даже подменил ее на другую, с исправленным текстом. Только после освобождения из очередного интервью мы узнали, что Олежку нашли в каком-то многоквартирном доме, при нем была записка, и от женского лица – просьба передать ребенка в хорошие руки.
В сети можно найти интервью прокурора города Скопин Валерия Марюшкина, который работал в те годы: «Ребенок лежал на полу в подъезде, при нем была записка. Женщина, назвавшаяся Леной, просила передать ребенка в хорошие руки. Когда малыша доставили в больницу, его вид шокировал врачей – подкидыш был похож на маленького старичка. При росте 55 сантиметров четырехмесячный мальчик весил 2 килограмма 400 граммов! Жизнь в нем едва теплилась. Двумя годами раньше в Скопине произошел аналогичный случай: такой же брошенный в подъезде младенец и записка похожего содержания. В обоих случаях мы перерыли весь город, разыскивая „кукушку“. А вот сличить почерк записок никто не догадался…» (интервью было дано Марии Василь, журналисту украинской газеты «Факты», 28 мая 2004 года – спустя всего пару недель после нашего освобождения)
Но тогда мы, конечно, ничего этого не знали. Мохов нам ничего не рассказал: ни куда он отнес ребенка, ни то, что подменил записку – ни слова, ни полслова. Про записку мы уже догадались сами… Потому что за нами так никто и не пришел… Потом – вновь была принесенная им заметка в газете, с точностью повторяющая текст про первого найденного мальчика. То, что Олежек жив и здоров, было радостью и облегчением, но то, что наша попытка побега вновь не удалась, погружало в невероятное отчаяние…
Наша жизнь потекла своим чередом. В сентябре мне исполнилось семнадцать лет, и на день рожденья я получила в подарок возможность посмотреть через окошко на звездное, еще по-летнему низкое небо и подышать ароматами природы. В этом подвале я из ребенка превращалась во взрослого человека, у меня формировалось собственное мировоззрение. появлялись жизненные ценности, складывались черты характера. Я очень много думала о своей семье: как я люблю родителей, сестру, бабушку с дедушкой, многочисленных родственников. Я мечтала увидеть их всех, обнять, успокоить и пообещать, что больше никогда никуда не исчезну.
Главным человеком, не дающим мне падать духом, была моя мама, все эти годы я верила, что она молится за меня и верит в то, что я жива и обязательно вернусь к ней. Я не должна была позволить этому ничтожеству заставлять страдать всю оставшуюся жизнь моих дорогих и любимых людей. Поэтому я продолжала бороться с обстоятельствами и не опускать руки.
Когда Лена сказала, что она опять беременна, я даже не удивилась. Для меня уже стало привычным видеть ее с животом и ожидать очередного младенца. Я вообще стала малоэмоциональной и почти не плакала. Просто продолжала жить, стараясь отвлечься от действительности при помощи занятий творчеством или просмотром телепередач. Больше всего мне нравилось, когда каналы транслировали прямые включения – я вновь ощущала себя частью этого мира и, абстрагируясь от действительности, представляла, что нахожусь сейчас рядом с людьми по ту сторону экрана. Телевизор для меня стал единственным окном в земную жизнь, мы не выключали его никогда, только ночью делали звук потише.
2004 год: освобождение
Второй ярус кровати оставался пустовать и служил нам крышей, защищающей от капель воды, слетающих вниз, и постоянно падающих омерзительных чёрных жуков.
В марте 2004 года Мохов впервые за все время разрешил мне помыться в его ванной. Я не поверила своему счастью, ведь у нас опять появился призрачный шанс на спасение.
Он пришел за мной ночью и вывел на улицу. Под моими ногами хрустел снег, и, несмотря на то, что наш мучитель всю дорогу крепко держал меня за руку, я ощущала свободу каждой клеточкой кожи на своем маленьком измученном теле. Из-за темноты мне никак не удавалось рассмотреть обстановку вокруг, фонари во дворе предусмотрительно были выключены. И я, опасаясь провала, решила повременить с побегом.
Мохов вел меня по узкому коридорчику, не зажигая свет.
– Давай по быстрому потрахаемся и помоешься, – заведя меня в душевую распорядился он.
После омерзительного акта, я наконец-то залезла в ванну и включила воду. Несмотря на то, что комнатенка, в которой мы находились, была грязной и, как всё в моей нынешней жизни, противной, я получала наслаждение от того, что на мою голову льется вода из крана и мне не приходится ее экономить. Намывшись вдоволь, я вылезла из ванны и обернулась выданным мне полотенцем.
– Пойдем в комнату, надо еще раз потрахаться, – схватив меня за руку, он поволок жертву вглубь дома.
Спальня нашего мучителя оказалась маленькой и захламленной. По левой стене от двери устроился старомодный трельяж с зеркалом, дальше шел низенький шкаф для одежды, за ним, под окном, располагался письменный стол. Напротив стола стояла разложенная софа с несвежим постельным бельем. Там, где она заканчивалась, был установлен относительно новый для того времени телевизор с видеомагнитофоном наверху, а позади него пестрел видеокассетами открытый стеллаж.
Меня как магнитом тянуло моё отражение в большом зеркале. Из-за того что в нашем подвале имелось лишь крошечное зеркальце, мне никак не удавалось понять, как я выгляжу. Я принялась рассматривать себя, и отражение во весь рост, моя чудовищная внешность повергли меня в шок. Непропорционально длинные руки, свисающие вдоль тощего детского тельца, по-старушечьи редкие волосы, сквозь которые просвечивается кожа на голове, землистый цвет лица и огромные, в пол впалой щеки синяки под глазами. Мне стало до слез жаль себя. Я всегда была такой хорошенькой девочкой, а сейчас на меня смотрело какое-то жуткое, почти инопланетное существо.
Злость на нашего мучителя достигла предела. Захотелось схватить с телевизора видик и долбить им по его безумной башке, пока она не разлетится на мелкие кусочки. Но… Все мои силы были только в моём воображении. В реальности не существовало ни единого шанса справиться с Моховым, поэтому худенькая тощая девочка продолжала подчиняться его приказам. Изнасиловав меня уже на софе, он все с той же осторожностью отвел меня обратно в подвал.
По реакции Лены мне стало ясно, что она очень расстроилась моему возвращению. Времени до разрешения от бремени оставалось совсем мало, ей стоило огромных усилий добраться до туалетного ведра или, например, поднять с пола авторучку, случайно упавшую на пол во время занятия английским. Её организм был настолько ослаблен, что вряд ли она смогла бы выжить во время родов. Моя бедная подруга очень надеялась, что в этот раз мне удастся сбежать. Она так же, как и я, боролась за жизнь. Однако я понимала: я не имею права на ошибку, и если у меня не получится с первого раза осуществить задуманное, второго шанса может не быть. Наш мучитель, опасаясь побега, с большой долей вероятности исключит всякие вылазки на улицу.
Следующий поход в дом состоялся спустя примерно две недели. Случилось это опять ночью. Я вымылась в ванне, и Мохов проводил меня в свою спальню. Я лежала на его кровати и разглядывала окно. Двойная старая рама, обрамляющая уже привычно грязное стекло, не открывалась, имелась лишь крошечная форточка, которая даже для моих кошачьих габаритов была мала. Да и бежать опять было некуда – окошко выходило во внутренний двор, окруженный высоким забором и хозяйственными постройками. Наш мучитель включил видеокассету с порнофильмом. Отвращение к нему зашкаливало, я ненавидела этого человека за то, что он заставляет меня заниматься с ним сексом под это непотребное кино, за требование воспроизводить звуки, доносящиеся из телевизора, за то, что он пользуется моим телом, будто это его личная вещь. Он хотел, чтобы мне это нравилось! Он сумасшедший?!
Наконец, все закончилось. Мохов закрыл глаза и, кажется, задремал. Я вслушивалась в тишину и смотрела на дверь.
«Я смогу, я это сделаю», – вертелось в голове.
Встала. Шаг. Еще один. Я почти у выхода… И вдруг…
– Куда собралась? – Раздалось за спиной.
Одним прыжком он оказался около меня и больно толкнул в грудь. От удара я отлетела на кровать:
– Я в туалет захотела, – прохрипела я.
Он подошел ко мне и отхлестал по щекам.
Казалось, это конец…
Последний год
Дни тянулись и были похожи один на другой. Сон, еда, рисунки, зачитанные до дыр одни и те же книжки… Даже у белки в колесе больше разнообразия – она хотя бы видит вокруг себя постоянно меняющиеся лица. Наш бункер становился всё мрачнее и не пригоднее для жизни. Плесень разрослась по всему потолку и стенам. Чтобы хоть как-то скрыть эту черноту, я расклеивала свои рисунки по периметру, но и они вскоре начинали гнить. От сырости постельное белье всегда было влажное, а мое тело – липким. Мне стало даже больше нравиться находиться в зеленой комнатке, она, по крайней мере, была сухой и располагалась ближе к свободе.
За все годы моего заточения, кроме ненависти и отвращения я не испытала ни одного чувства к нашему мучителю. Всё в нем раздражало меня: манера общения, ухмылка, похожая на звериный оскал, его голос, взгляд, какая-то замусоленная внешность. Мне постоянно хотелось ударить его, ущипнуть, укусить, сказать что-то неприятное, а еще лучше – задушить своими собственными руками. Если бы в них вдруг откуда-то появилась сила. Я ненавидела его за то, что он может свободно передвигаться по земле, общаться с другими людьми, спать в своей постели, ходить по магазинам и вообще делать, что ему заблагорассудится, в то время как мне приходилось сидеть в этом мрачном подвале, изолированной от внешнего мира.
Часто перед сном я закрывала глаза и мечтала, как гуляю по парку, как покупаю себе мороженое, а потом сажусь на скамейку под раскидистой старой березой. Я наблюдаю за людьми, проходящими мимо, и улыбаюсь солнышку, которое то скрывается, то выглядывает из-за белых пушистых облаков. Слушаю щебет птиц, радостные крики детей, играющих на детской площадке и голоса взрослых, иногда поругивающих малышей за непослушание. Сотни вещей, которые человек, не задумываясь, может делать каждый день, стали для меня недоступны, тысячи звуков престали существовать в моем нынешнем мире. Это сводило с ума и доводило до отчаяния. Я практически сдалась и смирилась со своей злой участью. Как вдруг судьба подарила нам еще один шанс на спасение.
– В следующую субботу в гости пойдем к моей жиличке, – сказал Мохов, выкладывая продукты на порог люка. – Она студентка, снимает у меня комнату.
Я слушала и не верила своим ушам, а он продолжал:
– Скажу что ты моя племянница, приехала на выходные. Посидим, винца красненького попьем, а потом я ей незаметно снотворное подмешаю, – он противно оскалился. – Хочу её попробовать..
Это казалось чудом, что мучитель разрешит мне днем выйти на улицу, пообщаться с новым человеком, побыть в его доме! И хотя студентку было очень жаль, я, несомненно, обрадовалась предстоящему походу.
Мы с Леной тщательно продумали план по освобождению и с нетерпением принялись ждать выходных.
Итак, настал день икс.
Я оделась в свои вещи, которые все эти годы бережно хранила в полке стола. Конечно, они напрочь пропитались запахом плесени, но нам это было только на руку. Мало того, что внешне я выглядела, мягко говоря, нездоровой, так еще и воняла затхлостью и подвалом. У нормального человека (а мы надеялись, что эта студентка адекватная) мой вид вызвал бы подозрения.
Вообще, когда я анализирую поступки Мохова: то, что он вывел меня на улицу, да потом еще и познакомил со своей жиличкой – я до сих пор не могу понять, как он на это решился. Потерял бдительность, уверившись, что мы слишком раздавлены психологически и деморализованы и уже не будем пытаться бежать? Уверился в своей безнаказанности? Был слишком одержим мечтой завладеть новой жертвой? Или он просто жил в какой-то своей реальности, его психическое расстройство начало прогрессировать, и он перестал трезво оценивать ситуацию? Не знаю. В любом случае именно это его решение повлекло за собой наше последующее освобождение из стен ненавистного бункера.
Мохов постучался в дверь к жиличке. Крепко сжимая мою руку, девушка впустила нас. Я жадно стала разглядывать ее. Ростом не больше меня, худенькая, красивые светлые волосы заплетены в косичку, приятные черты лица и глаза, выражающие непонимание и интерес. Мне вдруг безумно захотелось потрогать голубой халатик, в который она была одета, и прикоснуться к ее телу, чтобы убедиться, что она настоящая.
– Ко мне вот на выходные племянница приехала, – промямлил Мохов. – Ей скучно стало, я вас решил познакомить.
Студентка пригласила нас войти. Мы сели за стол, и наш мучитель достал заранее подготовленную бутылку вина. Девушка удивилась, но подала стаканы. Разговор не складывался. Я же сидела и лихорадочно думала только об одном – куда подсунуть записку, которую мы с Леной заранее написали. Я понимала, что куда бы ни всунула это послание, это будет практически как крик о помощи капитана Гранта, вложенный в бутылку и вверенный волнам океана… Но я обязана была воспользоваться этим шансом…
Поскольку следователи передали мне «на память» эту записку, сейчас я могу привести ее полный текст. Вот он:
«Милая девушка! Мы не знаем, как вас зовут, но надеемся, что вы нам поможете. Вы – наш единственный шанс на спасение. Мы знаем, что вы снимаете комнату в доме у мужчины по имени Виктор. Но вы не представляете, что он за человек. Вот уже четвертый год он держит нас в подвале под сараем, который находится в его огороде. Вход туда замаскирован. Наши данные есть в милиции. Нас ищут, но не могут найти. Вас мы просим только об одном – отнесите эту записку в отделение милиции, сообщите адрес дома, в котором вы сейчас живете. Все эти годы, которые мы провели здесь, мы не видели ни одного человека, кроме этого Виктора. Он держит нас тут, издевается, насилует, иногда бьет. Мы знаем, что он производит впечатление нормального человека, но на самом деле это не так. У меня, Елены, от него родилось двое детей, которых он забрал у меня и куда-то отнес. Может быть, вы что-то слышали о маленьких подкидышах. Сейчас я опять беременная, где-то на пятом месяце. Мы очень хотим домой к своим родным, и только вы можете нам помочь. Мы уверены, что вы не сможете остаться в стороне. Только умоляем вас: ни в коем случае не показывайте эту записку Виктору! Не подавайте виду, что она вообще была! Ему грозит большой тюремный срок, и он может убить и вас, и нас, лишь бы никто не узнал об этом и его не посадили. Берегитесь его! Заранее спасибо. Помогай вам Бог! Лена и Катя.
Взгляд мой упал на подоконник, расположенный за моей спиной, заваленный аудиокассетами. Сделав вид, что меня интересует репертуар, я незаметно достала из волос собранных в пучок, заветную бумажку, скрученную трубочкой и от того в размере не превышающую фильтр от сигареты, и положила ее в один из подкассетников. Всё. Дело сделано. Дальше оставалось надеяться только на чудо…
Все время нашего застолья Мохов старался разрядить обстановку, рассказывая анекдоты и расспрашивая её о жизни. Но было понятно, что студентку напрягает наш визит. Видя, что она не пьет вино, в которое он изловчился подсыпать снотворное, пока девушка ставила чайник на газ, наш мучитель предложил ей мороженое и, не дожидаясь ответа, вышел из комнаты. Я растерялась, да и было от чего. Остаться один на один с человеком, который, с одной стороны, может нас спасти, а с другой – испугаться и выдать меня, если я начну просить ее о помощи, оказалось нелегко. Я сделала выбор в пользу молчания. Времени, чтобы объяснить ей ситуацию, не было, Мохов вернулся буквально через минуту. Просто ходил к себе, где заранее подготовил десерт со снотворным. Студентка приняла угощение и, сославшись на усталость, выпроводила нас. Думаю, что мой облик все-таки подействовал на нее, и она как можно скорее пожелала избавиться от странных гостей.
Я вернулась в свой подвал, и потянулись дни ожидания.
Здесь, с вашего позволения я сделаю небольшое отступление.
Проведя в замкнутом пространстве такое количество времени, человек теряет ориентиры, становится медлительным и неуверенным в себе. А если еще и брать во внимание нашу ситуацию многолетнего психологического и физического насилия в таком замкнутом пространстве, когда мы постоянно находились под гнетом нашего мучителя… Он изо дня в день давал понять, что сбежать не удастся, что у него все под контролем, неверный шаг приведет к наказанию, а быть может, – и смерти. Психика была сломлена, и хоть вера в будущее освобождение не покидала меня, страх умереть от его побоев или быть погребенной заживо в нашем подземелье не уступал в размере желанию обрести свободу.
Я чувствовала приближение развязки. Это было какое-то шестое чувство, интуиция, подсознание. Я понимала, что если эта записка не дойдет до милиции, мы погибнем. Сначала Лена – она стала совсем плоха и практически не двигалась, да еще предстоящие роды, которые точно добили бы ее. А потом уже и я сойду с ума от одиночества или покончу жизнь самоубийством.
Прошло долгих пять дней. Я уже не могла рисовать и писать стихов, все мое существование было направлено на ожидание. Мы часами сидели на кровати и прислушивались к тишине в надежде поймать хоть какой-то незнакомый звук.
Освобождение
Это случилось утром 4 мая 2004года.
Наверху что-то загромыхало, но это были не привычные постукивания, воспроизводящиеся нашем мучителем при открывании люков, ведущих в наш бункер. Те звуки ни с чем невозможно было спутать. Это были незнакомый скрежет железа и тяжелые шаги. Потом раздались голоса и, наконец, открылся люк. Показалось ошарашенное лицо незнакомого мужчины:
– Девчонки, вы живы?
От радости и удивления мой язык прирос к небу, и единственное, что я смогла сделать, – устало кивнуть в ответ.
– Подождите немного, скоро мы вас освободим, – пообещал мужчина и… закрыл крышку на засов.
Потекли томительные минуты ожидания. Казалось, прошла целая вечность, пока дверца снова не открылась.
– Девчонки выходите, кончилось ваше заточение, – сказал добродушный милиционер и улыбнулся.
Я посмотрела в открытый лаз и увидела… ноги Мохова. «Господи, зачем он здесь? Сейчас вылезу, а он схватит меня за горло и начнет душить», – завертелись в голове страшные мысли.
– Или вы тут хотите остаться?! – раздалась неуместная шутка.
Я собралась с духом и полезла наружу. К счастью ноги принадлежали соседскому мужику, которого позвали быть понятым.
«Я просто не мог поверить в реальность происходящего, – рассказал участвовавший в освобождении пленниц прокурор Валерий Марюшкин. – Лица девушек, вышедших из бункера, были белы как снег, они заслоняли ладошками глаза от солнца. Лена была на восьмом месяце беременности, и ее пришлось выносить на руках. Когда я спустился вниз, то увидел рисунки на стенах бункера. На вырванных из альбома листах помахивала хвостом русалка, глядела на цветок веселая корова. А над кроватью во всю стену улыбалось веселое солнышко… Помню, как от жалости перехватило горло…». (интервью было дано Марии Василь, журналисту украинской газеты «Факты», от 28 мая 2004 года – спустя всего пару недель после нашего освобождения)
Записка все-таки дошла до адресата, за что я выражаю огромную благодарность студентке Алёне, которая оказалась неравнодушной к чужой беде и спасла нас. Для меня она навсегда останется человеком с большой буквы. Алёна, вдруг ты прочитаешь эти строки, откликнись, пожалуйста! Я хотела бы лично обнять тебя и поблагодарить за то, что ты сделала. Что не выкинула этот клочок бумаги, что все-таки отнеслась к нему серьезно и отнесла в милицию. Спасибо тебе!
Мне остается только благодарить бога за то, что Мохову не удалось запереть еще одну девушку в этом мрачном подвале, и второй ярус железной кровати так и не узнал третьей узницы.
Я стояла на улице, рядом с ненавистным гаражом и прижимала к груди свои тетради со стихами и альбомы с рисунками. Я вновь обрела свободу, это было невероятное чувство, и даже сейчас, спустя много лет, я не могу описать свои ощущения в тот момент, когда глядя на майское синее небо, я понимала, что теперь все мои желания, о которых я так долго мечтала, начнут сбываться. Вот прям с этой самой минуты.
До сих пор не укладывается в голове, как Мохову удалось провернуть такое преступление. Почему никто не задался вопросом, что за бункер он роет в течение трех лет? Почему его мать, которая жила в этом же доме, ни разу не задалась ни единым вопросом? Или она так легко приняла на веру историю про нутрий или кроликов, которых якобы собирался держать в подвале ее сын? И потом – неужели она не видела, как сын на протяжении трех лет вносит в гараж сумки с продуктами? Или ей просто удобно было ничего не замечать? За годы, прошедшие с момента освобождения, я перечитала сотни книг по психологии. Все, как один, психологи говорят, что любые отклонения в сексуальной сфере – это наследие детства. Мне кажется, что всё, случившееся с «хорошим мальчиком, заботливым, добрым сыночком» Алисы Моховой – это и ее вина не в последнюю очередь. Если бы не ее властность, желание контролировать выбор женщины сыном, кто знает, может, ему, этому тюленю, (а позже из публикаций в СМИ мы узнали, что именно такое прозвище было у Мохова среди рабочих агрегатного завода, где он работал) и не пришло бы в голову искать сексуальных рабынь…
Нас с Леной посадили в милицейскую машину и повезли в местную больницу для осмотра и выявления физических повреждений, травм и отклонений. Вопреки здравому смыслу, врач, назначенный проводить эту процедуру, был мужчиной. Не понимаю, кто и какой логикой руководствовался, что даже не пришло в голову очевидное: мне, девочке, которую насиловал практически каждый день три с половиной года вонючий мужик, было жутко даже представить, как я разденусь и тем более сяду на гинекологическое кресло. Ощущение незащищенности и чувство стыда, в которое ты погружаешься, как в топкое болото, чувство, которое я испытывала из раза в раз, обнажаясь и ложась на красное одеяло перед своим мучителем, – всё это вновь пронеслось в моей голове, и я отказалась…
Уже ближе к вечеру нас все в том же автомобиле наконец-то привезли в Рязань, в отделение полиции для встречи с родными. Как потом мне рассказала мама, ещё ранним утром ей позвонили из прокуратуры с сообщением, что дочь нашлась живой. После этого сообщения еще целых двенадцать часов мамочка ждала разрешения приехать и забрать меня… У меня же было ощущение, что я физически чувствую, как тянется время. Казалось, что время ожидания встречи с мамой в эти несколько часов было более муторным и нервным, чем всё время нашего заточения.
Я шла по коридору на встречу с родными и чувствовала, как сердце выпрыгивает из груди. Три с половиной года я каждый день, каждый час, каждую минуту мечтала об этом мгновении, а сейчас, когда оно свершилось, мне вдруг стало безумно страшно показаться на глаза своей семье. Я понимала, что мало похожа на ту хорошенькую девочку, которая однажды ушла из дома и не вернулась. Худая, бледная, в грязной одежде и жутким запахом плесени, который источала, кажется, каждая клеточка. Узнают ли они во мне свою милую весёлую Катюшу? Что почувствуют, когда поймут, где я была все это время? Я нервничала и боялась первой встречи с мамой. А вдруг мама будет винить и упрекать меня? А папа? Переживут ли они правду о том, что случилось с их дочкой? А вдруг это убьет их? И вообще – что рассказать им, а о чём лучше промолчать?
И вот – дверь в кабинет следователя, за которой меня уже ждут… Там – мои мама и сестра… Как же страшно открыть эту дверь! Кажется, я чувствую, как пульсирует кровь у меня в висках, каждый удар сердца грохотом отдается где-то в голове… Нужно сделать последний шаг… За дверью – мои родные…
Как только я вошла, они сразу кинулись ко мне и начали обнимать и целовать. Мама сквозь слезы спрашивала, болит ли у меня что-то и не понимала, что с моей походкой. Потом, конечно, она рассказывала мне, что мой вид привел ее в шок: худенькая, бледная, волосы клочьями вылезали да еще и еле стоящая на ногах…
– Мам, все хорошо, просто там ходить было негде, поэтому я разучилась, – отвечала я, пытаясь ее успокоить.
Напряжение, которое угнетало меня последние несколько часов перед встречей, прошло. Находясь в родных объятиях, я почувствовала, что, несмотря на мучительные годы разлуки, меня по-прежнему любят. Любят именно МЕНЯ и совершенно не обращают внимания на мой облик.
Я держалась стойко, когда впервые за долгие годы увидела свою семью. Кажется, за время своего плена я выплакала все слёзы, и мне оставалось лишь улыбаться, глядя на лица родных и любимых людей, а они все рыдали и рыдали не в силах поверить в то, что я вернулась к ним…
Домой мы приехали уже ночью, уставшие от вопросов и протоколов. Наша квартира с того момента, как я покинула ее несколько лет назад, практически не изменилась, только теперь в моей комнате обитала сестра. Первым делом я вымылась в ванной, но запах плесени, исходивший от моего тела, совершенно не смылся, хотя я до красноты терла кожу мочалкой и извела целую бутылочку геля для душа; потом надела чистый халат и наконец-то поела еду, приготовленную мамой. Всё было как во сне, всё, о чем мечталось в подвале, – всё это было рядом. Я – дома.
В первый месяц после моего возвращения домой я все еще не могла поверить, что весь этот кошмар закончился. Мне все время казалось, что сейчас я закрою глаза и снова окажусь в своем мрачном подвале. Поэтому я, боясь темноты, никогда не закрывала шторы в своей спальне и просила маму лечь со мной спать.
Огромнейшую поддержку мне давала моя сестра. На тот момент она встречалась с молодым человеком, и мы все вместе ездили на природу, ходили в кафе или кино. Я постепенно привыкала звукам, запахам, Свободе, Жизни… Аня дарила мне модную одежду и косметику, показывала, как правильно краситься и одеваться.
Я очень старалась стать обычной девушкой, но это мне удавалось только внешне. У меня было слишком много вопросов к миру, в котором мне предстояло жить. Я как будто переместилась в будущее на машине времени. Нынешняя реальность очень сильно разнилась с той, что окружала меня до похищения. Я удивлялась тому, что у всех есть сотовые телефоны, у многих – компьютеры с выходом в интернет и личные автомобили. Люди много говорили о деньгах и развлечениях. Район, в котором я жила, застроили новыми десятиэтажками. Вместо маленьких продуктовых магазинчиков появились просторные супермаркеты, а общественный транспорт с непонятным мне названием «маршрутка» ездил практически у меня под балконом.
Поначалу я старалась избегать встречи с соседями или знакомыми. Я понимала, какой интерес вызываю у знавших меня людей и совершенно не хотела чувствовать себя обезьянкой в зоопарке. Это буквально читалось во всех взглядах, направленных на меня…
Со своими родными тему моего нахождения в страшном подвале мы не поднимали. Все понимали, что мне до дрожи неприятно говорить об этом. Как сказали бы специалисты, у меня было типичные признаки посттравматического расстройства…
Со своей лучшей подругой я встретилась только в середине лета. Она мне рассказала, как сейчас живут наши бывшие одноклассники, показала альбом с выпускного вечера, похвасталась, что учится на технолога в техникуме и встречается со своим одногруппником.
Когда я слушала эти рассказы, хотелось просто выть от боли, потому что я ничего этого не имела. В то время, когда мои ровесники заканчивали школу, выбирали профессию, влюблялись и делали многое другое, что должны проживать люди в таком возрасте, я жила только одной целью – сохранить свою жизнь. Мохов лишил меня не только свободы, он лишил меня очень важного отрезка времени.
Я вышла из подвала в преддверии восемнадцатилетия, и все мое образование было – восемь классов средней школы. Мне предстояло наверстать упущенное в кратчайшие сроки.
Для того чтобы в будущем получить какую то профессию мне требовалось закончить школу. Мы с мамой буквально в конце мая поехали в учебное заведение и она объяснив мою ситуацию попросила директора оформить мне аттестат с девятью классами. Как раз в это время шли выпускные экзамены и я с остальными учениками писала сочинения и решала задачи. Конечно это все было формально, директрисса вошла в наше положение и уже через неделю я обладала документом, подтверждающим мое среднее образование. В сентябре 2004 я поступила в текстильный лицей, на специальность конструктора-модельера, но во преки моим ожиданиям рисовать и моделировать одежду там не учили, и под громкой будущей профессией скрывалась работа портнихи. Через четыре месяца каждодневной муки в связи с нежеланием садиться за огромные швейные машины я забрала оттуда документы и осела дома в ожидании следующего учебного года. Теперь я знала что хочу поступить в институт, но для этого мне потребуется закончить десятый и одинадцатый классы.
Мне было уже девятнадцать лет, когда я первого сентября вновь села за школьную парту. Все учителя знали мою трагичную историю и общались со мной очень аккуратно, боясь причинить мне хоть малейшее неудобство. Мои одноклассники тоже вскоре узнали во мне девушку из телевизора, рассказывающую о своих злоключениях и несколько раз со мной даже пытались поговорить об этом, но я сразу давала понять что не намеренна дельться ни с кем своей личной жизнью. За все эти годы мне никто и никогда не сказал в глаза о том что где я находилась три с половиной года и что переживала в это время – отвратительно и противно, хотя я знаю точно что, за моей спиной некоторые люди говорили именно такими эпитетами.
В 2008 году я поступила в институт на факультет государственного и муниципального управления с квалификацией менеджера, но работать по специальности мне так и не довелось. Еще во время учебы в школе я начала ходить на практику в мебельный магазин и со временим освоила ремесло проектировщика интеръеров. кем и работаю по сей день.
Но если говорить о переменах, то надо сказать и о том, что изменился не только внешний мир. Очень изменилась и моя семья… Отец, так и не смирившийся с потерей дочери, увлёкся алкоголем, и мама, не выдержав его образа жизни, подала на развод. Позже, в 2009 году, отца разбил инсульт, он потерял способность управлять левой рукой и с трудом ходил, а в 2014-ом ему поставили диагноз рак желудка. Не прожив и полгода после объявления болезни, папа скончался. У моей любимой бабушки, также переживавшей исчезновение внучки, тоже случился инсульт, и она стала плохо соображать. Спустя год после моего возвращения она умерла. Мою милую пуделиху Керри в 2002 году сбила машина. До сих пор я уверена, что во всех этих несчастьях виновен Мохов, все эти годы он мучил не только меня, но и моих близких.
Было очень больно осознавать то, что вместе с моим уходом в тот роковой вечер ушли отношения между моими родителями – каждый из родителей самостоятельно переживал это горе. Закончилась энергия и жизнерадостность моей бабушки, а вместе с этим не стало моего любимого деревенского дома, его пришлось продать, так как дед не справлялся один с большим хозяйством. Навсегда остались в прошлом наши семейные праздники, где папа играл на гитаре и веселил нас с сестрой забавными четверостишиями, а мама всех кормила своей фирменной жареной картошкой. Хотелось плакать от того, что я больше никогда не посижу у теплой печки в ожидании бабушкиных блинчиков, а потом, наевшись, не поиграю в заснеженном саду в снежки со своей сестрой. Все, что я так любила и о чем мечтала все эти 1296 мучительных дней, так навсегда и остались прекрасными воспоминаниями…
В ходе следствия по этому делу я узнала, что в подвале до нас побывала еще одна девушка.
Фрагмент статьи «Еще одна жертва скопинского маньяка», газета «Комсомольская правда» от 21 июня 2004 года:
«Следователь Рязанской областной прокуратуры Юрий Терешкин допросил по делу 21-летнюю Светлану (имя изменено по ее просьбе. – Прим. ред.), которая тоже побывала в подземной тюрьме. По словам потерпевшей, это произошло в начале зимы 1999 года. Приятели предложили Светлане, жительнице Милославского района, поехать в Скопин развеяться. Автомобиль остановился на улице Октябрьской райцентра – как раз напротив дома, где вместе с матерью жил Мохов. Ребята выпили прямо в машине и решили отъехать по какому-то своему делу. И тут к девушке подошел немолодой мужчина. Они разговорились. Света почувствовала, что начинает замерзать, и решила, не дожидаясь своих попутчиков, добираться домой автобусом. Едва она попрощалась со своим собеседником и сделала несколько шагов, как почувствовала сильный удар. Светлана упала. Мохов потащил ее к подвалу. В бункере садист заявил, что она будет находиться там до тех пор, пока не заживет рана. Но по отношению к девушке у него были совсем иные намерения. Первое, что заметила Света в подвале, – бурые потеки на стенах. Она уверена, что это были следы крови… Пищу своей узнице, как и своим последующим жертвам, Мохов просовывал в небольшое окошечко. А по вечерам начиналась ежедневная „программа“: сексуальные издевательства и побои. На просьбы отпустить ее на волю садист отвечал кулаками. Но вдруг после двух недель подземного ада случилось чудо: Мохов после очередной „раздачи пищи“ забыл запереть полуметровую дверцу. Еще не веря случившемуся, Света приоткрыла ее и выбралась наружу. В милицию Светлана заявлять не стала: очень боялась, что изувер найдет ее и отомстит».
Когда я узнала об этой истории, мне показалось, что волосы на моей голове зашевелились, – как она могла оставить этот ужасный поступок безнаказанным? Неужели ей ни разу не пришло в голову, что Мохов может запереть там новую жертву? Ведь если бы она написала заявление в милицию, мы бы не сидели в этом проклятом подвале три с половиной года, ежеминутно балансируя между жизнью и смертью!
Я ненавидела Мохова, я считала и считаю его чудовищем… Я могу с полной уверенностью сказать, что у меня нет и никогда не было так называемого «стокгольмского синдрома». Я не испытывала симпатии к нашему похитителю, я ни разу не сочувствовала ему, не отождествляла себя с ним и тем более не искала ему оправданий. Возможно, если бы он как-то разговаривал с нами, если бы делился своими мыслями, выстраивал какие-то теории, как он видит наше и своё будущее – да, возможно, моя психика и подверглась бы таким изменениям и я начала бы испытывать какие-то чувства, описываемые психологами как «стокгольмский синдром». Это может показаться удивительным, но за три с половиной года общения с Моховым я знала о нем только три вещи: город, в котором он живет, его фамилию и наличие живой матери. Даже свой возраст он держал в секрете. Мы с Леной были для Мохов как… некая разновидность домашних зверьков (не зря же он сравнивал нас с кроликами), он воспринимал нас исключительно с точки зрения сексуальных объектов. Вот у кого-то есть резиновые куклы, а у Мохова были мы… Поэтому и чувства у нас были соответствующие ситуации: ненависть, ярость, злость. Хотя со временем, не могу не признать, чувства мои поменялись. Сейчас, после долгих лет ярко выраженной ненависти, у меня к нему осталась только… жалость. Обыкновенная жалость. Он ведь тоже человеческое создание, он был рожден женщиной, вскормлен молоком своей матери. Что и в какой момент так изменило его, что он пустил свою жизнь под откос и сотворил такое не только с собой, но и с нами?
Еще одним потрясением стала и новость о том, что подельник Мохова, Алексей на самом деле являлся женщиной. И в тот страшный вечер она специально играла роль молодого обаятельного человека, чтобы заманить нас в подвал. Правда, на суде Елена Бадукина (так звали сообщницу Мохова) клялась, что не знала о нашем заточении, но я ей почему-то совсем не верю.
Спустя несколько дней после моего возвращения домой мне предложили консультацию у психолога. Внутри себя я понимала, что помочь мне освободиться от груза мыслей о мрачном подвале на данный момент не сможет никто, но мама настояла – и мы отправились.
Я вошла в палату, где меня уже ждали. Это была женщина средних лет и какой-то… серой, смазанной внешности. Она с нескрываемым любопытством и каким-то… лабораторным интересом смотрела на меня. Под этим пристальным взглядом я на ватных ногах пересекла комнатку и села на больничную койку. Мы познакомились.
– Рассказывайте, Катя, что вас беспокоит, – начала сеанс доктор. Она совсем не понимала, КТО к ней пришел?
– Ничего… – тихо сказала я.
– Может быть, хотите чем-то поделиться?
Как, как я могла по доброй воле начать рассказывать о тех чудовищных вещах, что происходили со мной в подземелье? Неужели доктор этого не понимала?
– Нет, спасибо. У меня все хорошо.
Мы с мамой покинули палату. Больше разговора о психологической помощи у нас не возникало. И я, и моя семья знали, я справлюсь со всем сама, что я – очень сильная.
С помощью близких людей, моей семьи, мне удалось восстановиться и морально, и физически…
Заинтересованные лица отчитались, что я прошла курс психологической реабилитации…
Заключение
После возвращения домой я дала десятки интервью на телевидении и в прессе. Конечно, с разных сторон я слышала:
– Забудь, стряхни, живи дальше, ты должна нормально жить, поменяй имя.
Но я не хотела молчать. И у меня было несколько причин для этого.
В первую очередь, я хотела доказать, что я, несмотря на годы заточения, осталась нормальным человеком, не потерявшим способность общаться, мыслить, что я не боялась общества и физически выглядела здоровой.
Хотела сломать стереотипы. Со всех сторон слышалось, что я должна затаиться, лить слезы – вероятно, только такой тип поведения пресловутое общественное мнение оценивает как «правильное» поведение жертвы.
Еще одним фактом рассказывать свою историю, стало желание пресечь домыслы о моей жизни под землей и не допустить распространения выдуманных грязных подробностей, которых и так хватало на самом деле. Хотя, как оказалось, сплетни и откровенная ложь все равно присутствовали практически в каждой статье и телепередаче, не говоря уже об интернете… Возмущению моему не было предела, когда я, например, прочитала домыслы о том, что сразу после освобождения мы с Леной купили где-то в Богом забытом месте деревенский домик, и якобы даже строили там для нашего мучителя бункер… Всё это, разумеется, не что иное, как чья-то буйная фантазия. И уж конечно, не выдерживают никакой критики досужие разговоры о том, что мы могли сбежать, но не делали этого, потому что нам якобы даже нравилось жить у Мохова, что мы – девушки легкого поведения, которые получили то, что хотели и все такое прочее. Конечно, все это просто досужие разговоры и грязные сплетни.
Еще один важный мотив громко рассказывать мою историю – желание защитить всех женщин, переживших сексуальное насилие вообще и в подростковом возрасте в частности. На страницах печатных СМИ и в многочисленных социальных ток-шоу на телевидении один из популярных сюжетов – беременные 12-14-летние девочки. Меня глубоко возмущает, как легко общество готово возложить ответственность за подобные случаи на самих девочек: «слишком короткая юбка», «слишком глубокий вырез», «слишком высокие каблуки», «нечего по ночам шляться», «не пошла бы в клуб, ничего бы и не случилось», «нормальная девушка не пойдет с незнакомым мужчиной на свидание!» – аргументов множество.
Ведь точно так же и про меня говорили: «Сама виновата, что пошла на вечернюю дискотеку, сама виновата, что села в машину к незнакомцу, сама виновата, что согласилась выпить, за что боролась, на то и напоролась!» – бесконечный круг «самавиновата» просто может свести с ума! Людям проще обвинить девочек в развратном поведении, в том, что они «сами спровоцировали насилие в отношении себя» – и эти и ограничиться. По моему глубочайшему убеждению не несчастные совращенные дети (а подростки – это дети!) не должны вообще становиться предметом обсуждения! Виноваты прежде всего взрослые мужчины и женщины, которые совершают насилие над ребенком или которые попустительствуют своим невмешательством совершаемому насилию! Да, на примере моей истории можно дать девочке-подростку урок безопасности, рассказать, как не надо поступать: не разговаривать с незнакомцем, не садиться в чужую машину и так далее. Но ни в коем случае ответственность за факт насилия не должен возлагаться на жертву!
Еще меньше мне хотелось молчать, когда я спустя два года после нашего освобождения узнала историю австрийской пленницы Наташи Кампуш. Сначала я вообще не поверила, что такое возможно – восьмилетний плен в подвале у маньяка. Мне не верилось, что такие люди вообще существуют, я думала, что Мохов один такой… Я начала сравнивать – и наши две истории были так похожи! Вплоть до деталей! Когда я смотрела сюжеты в новостях, рассказывающие о Наташе, я не верила своим ушам! Было только два различия. Она провела в плену восемь лет и была одна, а я – четыре года и вместе с подругой по несчастью… Не знаю, честно говоря, удалось бы мне сохранить рассудок, если бы я сидела в том подвале одна или нет…
Самое главное, что я старалась донести до людей на своем примере, – это то, что никогда нельзя забывать об осторожности. Быть внимательными к окружающим, ведь быть может, они являются для кого-то последним шансом на спасение. Моя ситуация стала ярким доказательством наивности и легкомысленности, повлекшим за собой такие ужасные последствия, поэтому я хотела бы, чтобы как можно больше девушек задумались о безопасности и не полагались на свою интуицию и доброту незнакомых людей.
С Леной – моей сестрой по несчастью – мы в первый год после освобождения еще встречались – следственные действия, суды, совместные интервью… Потом эти встречи стали реже… Я знала, что третьи роды закончились неблагополучно, что и немудрено – всё-таки ей действительно было тяжелее, чем мне: три беременности, пережитые в тяжелейших условиях, на глубине шести метров под землей износили ее организм до крайней точки… Но было не только абсолютное физическое истощение. Наравне с этим были еще раны души. У Лены они рубцевались медленнее… Она рассказывала мне, что училась в педагогическом институте. Пыталась начать жизнь заново, вычеркнув почти четырехлетний ад из своей памяти… Как-то я спросила о детях, рожденных ею в плену. В ответ услышала, что она не хочет их видеть и искать ей некого… Ходили разговоры, что этих детей усыновили в рязанских домах малютки, даже была версия, что их усыновили за границу… Мне сложно говорить, стала бы я искать этих детей или нет… С одной стороны, я прекрасно понимаю, что это дети – рожденные от насильника… Смогла бы я дать им любовь и заботу, если бы постоянно угадывала в их лицах черты того, кто просто уничтожал меня долгие годы? И нужно ли их было вообще разыскивать, если предположить, что Лена решила бы вернуть детей? А тем более, нужно ли это делать сейчас, спустя годы? Дети выросли, ничего не подозревая о своем происхождении. Они не знают, кто их настоящие мать и отец… А если узнают? Как их психика переживет такое знание?
Лена потерялась в круговороте жизни… Но если она вдруг захочет меня найти – я была бы рада встретиться с ней…
А вот с кем бы мне точно не хотелось встречаться, так это с человеком, укравшим три с половиной года моей жизни. А ведь семнадцатилетний срок его заключения подходит к концу и есть вероятность, что он доживет до его окончания! Если хоть кто-то, принимающий решение о его дальнейшей жизни, сейчас читает эти строки, – услышьте меня! Этот человек не только не должен вернуться в Скопин на Октябрьскую улицу, где его до сих пор боятся все без исключения. Он не должен вернуться даже в пределы Рязанской области! По-хорошему, он бы вообще не должен был выходить из мест лишения свободы. За аналогичные преступления во всем мире сроки порой даже превышают размеры человеческой жизни. Ну, почему нам вновь нужно будет переживать этот страх – страх его выхода на свободу?! Надеюсь, что все-таки Господь приберёт его раньше…
А пока мне – тридцать лет. Я любимая жена и счастливая мама двоих детишек – мальчика и девочки. Я очень хотела и молилась, чтоб случилось именно так, и Господь вновь услышал мои молитвы…
Я довольна своей нынешней жизнью и могу точно сказать, что я счастлива. Конечно, у меня, как и у всех, порой бывает плохое настроение, в порыве эмоций я могу бросить родному человеку обидное слово, расстроиться из-за пустяка, посетовать на погоду. Но только тогда, когда мое внутреннее состояние становится совсем невыносимым, я вспоминаю мрачные стены сырого моховского подземелья, и сразу понимаю, что ни одна из моих проблем не стоит и тысячный доли того, что мне пришлось вытерпеть. Теперь я очень хорошо понимаю выражение про то, что мы не сможем оценить рай, если не увидели ада…
Цените свою жизнь и свободу настолько, насколько они вам дороги, хотя по-другому у вас вряд ли получится.
Вступление
Книга, которую вы держите в руках, – это результат многолетних размышлений, воспоминаний, которые каждую минуту двадцать четыре часа в сутки преследовали меня после того, как я снова родилась на свет – 4 мая 2004 года. Со мной произошло то, о чем журналисты рассказывают с эпитетом превосходной степени – это действительно было «шокирующее преступление» и «леденящая душу» история. 1312 дней я провела в сыром мрачном подвале в плену у сексуального маньяка. Заточив меня и мою подругу по несчастью на глубине 6 метров под землей, он наверняка был уверен, что о его преступлении никто и никогда не узнает. И его план был настолько хорошо продуман, что это преступление и правда можно было назвать идеальным. Ему достаточно легко удалось заполучить сексуальных рабынь. И вполне возможно, что, вдоволь наигравшись, он бы прикопал наши косточки под какой-нибудь яблонькой на своем приусадебном участке… И никто никогда не узнал бы об этом – для всех мы были бы пожизненно без вести пропавшими… Кстати, именно про заготовленную могилку он всегда говорил, когда хотел напугать нас: «Я уже присмотрел местечко, где вас закопать, воооон там, по яблоней».
Но, вероятно, Господь услышал отчаянные молитвы двух пленниц… И благодаря череде чудесных случайностей мы вернулись к своим родным… Благодаря Божьей помощи я не только вернула свободу, но и могу сейчас в полный голос, не стыдясь, рассказать об этом чудовищном периоде своей жизни.
Я написала эту книгу, наверное, в том числе и для всех женщин, которым пришлось в своей жизни испытать насилие. Неважно какое – семейное ли, сексуальное ли… Я вышла из этих испытаний с главным уроком – никогда не мириться с обстоятельствами. Не позволять своему разуму умирать. Только активный мозг может в череде даже самых незначительных событий найти то, которое откроет двери темницы. Помните, как отчаялся Эдмон Дантес, заточенный в подземную темницу замка Иф: «Эдмон никогда не думал о побеге. Иные предприятия кажутся столь несбыточными, что даже не приходит в голову браться за них; какой-то инстинкт заставляет избегать их. Прорыть пятьдесят футов под землей, посвятить этому труду три года, чтобы дорыться, в случае удачи, до отвесного обрыва над морем; броситься с высоты в пятьдесят, шестьдесят, а то и сто футов, чтобы размозжить себе голову об утесы, если раньше не убьет пуля часового, а если удастся избежать всех этих опасностей, проплыть целую милю, – этого было больше чем достаточно, чтобы покориться неизбежности…» Но вот произошла чудесная встреча Дантеса с аббатом Фариа, «который цеплялся за жизнь… и подавал пример отчаянной решимости» – и бедный узник «стал размышлять и измерять свое мужество». Почему я вспомнила именно эту книгу? Потому что вся история удавшегося побега узника замка Иф очень похожа на то, что произошло со мной. Точно так же моя свобода стал чередой случайностей… Но в отличие от графа Монте Кристо я не ожесточилась и ненависть вкупе с чувством мести не поразили мое сердце и душу. Да, каждый день в подземелье я переживала стресс, одиночество, боль, беспомощность, тоску – все, что только может разрушать жизнь человека. Но даже в том состоянии и в тех обстоятельствах я находила ресурсы и занятия, которые помогли бы мне не сойти с ума. 30 сентября 2000 года я ушла из дома наивной школьницей, девственницей. А вернулась домой 4 мая 2004 года – женщиной с истерзанным телом, но с душой, которая сохранила веру в людей, в добро, в Любовь.
День Веры, Надежды и Любви стал черным днем моей жизни. Но именно Вера, Надежда и Любовь помогли мне выжить и выйти из тяжелейших испытаний – Человеком.
Эту книгу я посвящаю своей маме.
Ее молитвой:
Господи, Иисусе Христе, Сын Божий, благослови, освяти, сохрани чадо мое Екатерину силою животворящего Креста Твоего… Милосердный Господи Иисусе Христе, Прошу Тебя, Господи, сохрани ее под кровом Твоим Святым от летящей пули, ножа, яда, огня, потопа, от смертоносной язвы и от напрасной смерти.
Сохрани в ней Веру, Любовь и Надежду на спасение даруй…
– я сейчас Жива.
И вот уже который раз мне снится один и тот же сон… Я – в нашем семейном гнездышке, в нашей квартире, одна. Солнце ярким светом заливает все комнаты, в пронзающих воздух лучах видно, как кружатся пылинки. Радость и спокойствие разливаются по телу… По стенам бегают солнечные зайчики, а в моем сердце – как будто их братик. Такой же чудесный, пушистый, мягкий плюшевый солнечный зайчик. Он улыбается мне, а я – миру… Мир так прекрасен! Мама смеется и протягивает мне свои руки, мы кружимся и смеемся… И вдруг… Все пропадает… Лучи гаснут, комната погружается во мрак… Пол под моими ногами – исчезает, а вся квартира переворачивается в вертикальное положение. Только мебель остается на месте, а я все скольжу и скольжу по линолеуму вниз… Не могу ни за что ухватиться, скатываюсь куда-то… И так страшно, и страх нарастает, и жутко, и холодно… Вот – входная дверь открывается… Но там вместо лестничной площадки – почему-то черная пропасть со вспыхивающими в ней языками пламени. В последний момент я хватаюсь за порог перед входом в дом, чтобы не упасть… Кричу от ужаса, держусь едва-едва… Накатывает невероятная волна ужаса… Мгновение – и я открываю глаза…
Моя кровать… Моя комната… Мой дом…
Кто я?
Я – обычная девочка. Меня зовут Катя, мне – четырнадцать лет, на последний день рождения папа подарил мне щенка – карликового пуделя, я назвала ее Керри, она очень забавная, и мне нравится с ней гулять. У меня совершенно обычные родители, мама работает продавцом в магазине, папа ходит на завод. Я живу в Рязани, в большой квартире вместе с родителями и старшей сестрой, ее зовут Аня. У меня есть своя комната, где я делаю уроки, болтаю с подругами по телефону, сплю. С сестрой у меня дружеские отношения, хотя иногда (а как без этого?) мы ссоримся, в основном это бывает из-за вещей – мне все время хочется надеть что-нибудь из ее гардероба. В школе я учусь средне, могла бы и лучше, но ленюсь. Мама практически никогда не ругает меня, а вот папа изредка проявляет строгость. Например, когда я получаю двойку (да, да, бывает и такое!), мама, узнав об этом, просто берет с меня обещание исправить плохую оценку. С папой же все по-другому. Он может запретить мне выходить гулять несколько дней или не разрешает смотреть телевизор по вечерам, следя за тем, чтобы я сидела за письменным столом и делала уроки. Мне кажется, что по характеру я больше похожа на маму. Я такая же спокойная и добрая, как она. Хотя от папы мне точно досталась одна его черта – любовь к животным. Наравне с новогодними праздниками и днями рождения членов семьи мы очень любим праздник светлой Пасхи. Обычно мы отмечаем его в деревне. Вместе с бабушкой заранее красим яйца, протираем от пыли иконы, наводим порядок в доме. Мама верит в Бога, хотя в церковь ходит очень редко, а вот от папы я недавно услышала, что он атеист – в общем-то ничего необычного для человека его поколения… В общем и целом можно сказать, что мое детство, период жизни ДО похищения – это жизнь обычного ребенка в обычной российской семье, живущей в областном центре Центральной России.
Хобби у меня нет, если не считать желания иногда что-нибудь сшить для себя, например, юбку или летнее платье. Когда я пошла в первый класс, мама отвела меня в музыкальную школу, и я три года бренчала на домре. Потом были игра на гитаре, хор, народные танцы. Но в итоге стало очевидно, что я совсем не музыкальный человек, и занятия музыкой были заброшены. Хотя слушать современную музыку очень люблю. Родители недавно подарили сестре музыкальный центр, и у нас теперь много кассет с песнями. Мне нравятся «Руки вверх», «Иванушки», «Блестящие» и много других молодежных групп. Летом родители отправляют нас к бабушке в деревню «на свежий воздух и парное молоко». Для меня это самое лучшее время, ведь я весь учебный год скучаю по своим друзьям, которые так же, как и я, приезжают к родственникам на лето. Мы все вместе бегаем купаться на пруд, ходим за ягодами, вечерами жжем костер и рассказываем страшные истории. У меня много приятелей и есть две лучшие подруги-одноклассницы – Таня и Оксана. Я еще никогда не была влюблена, но один мальчик определенно мне нравится. Он старше меня на два года. Живет в Москве, а летом, как и я, приезжает к своей бабушке в нашу деревню. Мы познакомилась в конце этого лета, вместе гуляли, ездили на велосипедах, дурачились, а однажды он даже меня поцеловал в губы. Это было очень волнительно, приятно и немного страшно. Я с нетерпением жду следующих каникул, чтобы увидеться с ним опять…
Внешне я довольно симпатична, у меня карие глаза и темные волосы. Я среднего роста и веса, хотя мама и говорит, что я худая. В целом моя жизнь мне нравится, конечно, бывают неприятности, вроде плохой оценки, но это ерунда.
Все, что случилось со мной и что я буду описывать в моей книге дальше, – это не следствие каких-то надломленных взаимоотношений в моей семье, как мог бы подумать кто-то ретивый, начитавшись бульварных псевдопсихологических книжонок. Нет, конечно. Семья у нас была по-настоящему дружная. Со своими традициями, с поездками в деревню к бабушке и на море. У нас были и книжки, и игры, и аттракционы, зимой мы ездили на машине по Золотому кольцу, а летом – загорали на озерах…
Теперь, когда каждая минута проанализирована мною от и до, я могу точно сказать, что наш семейный и мой личный Апокалипсис начался в обычный, ничем не примечательный день сентябрьского бабьего лета 2000-го года с обычного телефонного звонка… К несчастью, трубку телефона взяла именно я…
Ну, почему в тот день не отключили телефон?
Почему я не ушла гулять во двор?
Почему я не сидела в наушниках? Тогда бы я просто не услышала этого звонка…
Я была дома. Я подняла трубку телефона и …
В этот момент бабочка взмахнула крыльями…
30 сентября 2000 года. Вера, надежда, любовь
– Алло, здравствуйте, Аню позовите, – прозвучало в трубке домашнего телефона.
– Ее нет, – ответила я.
– Привет, Кать! Это Лена, мы с Аней учимся вместе, я как-то приезжала к вам.
– Да, я помню тебя, Лен.
– Мы с твоей сестрой договорились сегодня вечером поехать на дискотеку, – объясняла девушка. – Но, видимо, не получится, раз она ушла.
– Я могу поехать вместо нее, – обрадовалась я. – Если ты не против! Да и Ани все равно не будет, она у своего друга останется до вечера.
Мы договорились встретиться на остановке. Я была рада поехать в центр города на праздник, ведь до этого дня мне не приходилось бывать на таких мероприятиях. Надев красивую юбку с пиджаком и новые туфли, я сказала маме, что иду гулять, и ушла. Уточнять, куда именно я собралась, не стала, побоялась, что она меня не отпустит: все-таки центр города – не соседний двор, а совершенно другой конец Рязани с большим количеством незнакомых людей.
Уже практически выйдя из дома, я услышала, как снова зазвонил телефон. Не разуваясь, я пробежала в комнату, чтобы взять трубку. Это была сестра.
– Чем занимаешься? – спросила Аня.
Рассказав в подробностях наш разговор с Леной о том, что я решила сходить на городской праздник, я попрощалась с сестрой до вечера и отсоединилась.
С Леной я встретилась в районе шести часов вечера. Болтая ни о чем, мы дождались своего троллейбуса и благополучно доехали до центра, где и развернулась импровизированная дискотека, организованная одним из операторов мобильной сети, которые в 2000 году только начинали свою работу.
Для меня, четырнадцатилетней девочки, вся эта суета была внове и казалась чудом. Единственные вечеринки, на которых я бывала, – это школьные дискотеки в присутствии учителей. Когда в центре актового зала – несколько кружков с танцующими, учителя по периметру и у входа – блюстители порядка. На большом же городском мероприятии – все по-другому. Настоящее взрослое веселье, с музыкой, танцами и даже выступлением артистов на наспех построенной под открытым небом сцене, благо погода была благоприятной для проведения массового мероприятия – день был теплый, солнечный, настоящее бабье лето. Я была счастлива присутствовать на этом празднике жизни… Ни о каких фотографиях с той вечеринки не могло быть и речи – это была не очень понятная нынешней молодежи «доинстаграмная» жизнь, – даже телефоны мобильные были у очень ограниченного круга богатых людей.
Посмотрев фейерверк, заканчивающий праздник, я и Лена отправились в сторону остановки. Мои наручные часы показывали начало десятого, давно пора было ехать домой.
– Мама будет ругаться, – пожаловалась я. – Она меня до девяти еле отпускает, а пока мы приедем, вообще одиннадцать будет! Да и вообще, мне завтра в школу!
– Давай пройдем на другую остановку, подальше отсюда? – предложила Лена. – Сейчас все по домам разъезжаются, мы в троллейбус не влезем. Посмотри, сколько народа уже ждет свой транспорт, – она махнула рукой в сторону толпы людей, жаждущих уехать. – Отойдем немного от центра и спокойно сядем в автобус, он как раз до нашей улицы идет.
В те годы в Рязани не ходили маршрутки, горожане ездили исключительно на троллейбусах, которых, впрочем, тоже не хватало. Если повезет, дожидались автобуса и с относительным комфортом ехали в пункт назначения.
Решив, что хоть так немного сэкономим время, мы отправились в путь. И действительно, чуть в стороне от центра было тише, наша остановка, уже показавшаяся впереди, была пустой. Когда до нее оставалось метров десять, перед нами остановилась машина белого цвета. В марках я не разбиралась, но и без этого поняла, что авто так себе, бюджетный вариант.
На переднем сиденье, рядом с водителем, сидел молодой мужчина. Он был невысокий, коротко стриженный, с низким грубым голосом…
– Девчонки, вы далеко идете? – спросил он. – Давайте мы вас подвезем?
Я молчала. «Пусть Лена что-то решит, – подумала я. – Она же старше».
Лена колебалась. Тогда парень вышел из машины, и мне удалось его как следует разглядеть. Ростом чуть выше меня, примерно 170 сантиметров, короткие темные волосы, можно сказать, худой. Одет он был в синий свитер и черные джинсы. Возраст трудно определить, просто старше меня – и все.
Водитель молча сидел в машине. Через окно я смогла понять только то, что он достаточно взрослый, если не сказать старый.
После недолгих уговоров Лена согласилась и сказала мне: «Сейчас быстро до дома доедем, и автобус ждать не придется, время уже совсем позднее, наверное, твои родители места себе не находят».
Мы сели в машину и объяснили, где живем. Парень представился Алексеем, а водителя назвал Виктором.
– Девчонки, давайте в магазин заедем, по шоколадке вам купим? – вдруг предложил Леша.
Отказаться было неудобно. Все-таки они вызвались подвезти нас домой, почему бы не заехать. Да и шоколадку съесть было бы неплохо. По дороге в ночной гастроном Леша всячески пытался нам понравиться, рассказывал анекдоты, расспрашивал о жизни, в общем, казался очень милым. На водителя мы не обращали внимания, да и он молчал, просто вез нас, будто таксист. В машине я так и не разглядела его внешность, помню только, что была красная рубашка в черную клетку…
Леша сходил в магазин, купил две шоколадки и достал из бардачка бутылку водки.
– Ну, что, красавицы, давайте за праздник выпьем?! – улыбнулся он и, быстро разлив алкоголь, протянул нам наполненные до половины пластиковые стаканчики.
Сначала мы отказывались, но, не желая выглядеть трусихой, я все-таки глотнула спиртное. Вкус был настолько отвратительным, что я поперхнулась и из-за начавшегося кашля, опрокинула недопитые остатки себе на юбку. Стало жутко неудобно. Я совершенно не хотела показаться новым знакомым маленькой девочкой, которая пьет взрослые напитки впервые. Хотя на самом деле мне лишь однажды удалось попробовать спиртное. Это было шампанское на свадьбе у моей тетки. Мы с сестрой улучили момент, когда все взрослые отвлеклись на поздравления молодых, и пригубили пузырящийся напиток. Конечно, он был горьковат, но не настолько, чтобы его невозможно было проглотить.
Алексей быстро достал бумажные салфетки и небольшую бутылку с чистой водой, чтобы я могла привести себя в порядок.
– Водку на себя пролить – плохая примета, – припечатала Лена, даже не подозревая, насколько она была права…
Дальше пить спиртное я отказалась и просто ела шоколад, запивая его водой. Довезя нас практически до половины дороги к дому, Виктор вдруг сказал, что ему срочно нужно заехать к сестре, отдать какие-то документы, а он об этом только сейчас вспомнил.
Я начинала плохо реагировать на происходящее вокруг – скорее всего, уже действовало снотворное, которое наши похитители подмешали в воду. Картинки вокруг были размытыми, действительность как будто расплывалась, сознание становилось спутанным…
Виктор завел мотор и повез нас снова в центр. Я смотрела в окно. Машин на дорогах значительно убавилось. Редкие прохожие спешили домой. Наступила ночь. Мысли путались, разговаривать не хотелось, по телу разливалась слабость. Не знаю, сколько прошло времени, когда я очнулась от голоса молодого.
– Девчонки, нам нужно отойти на минутку, – сказал Леша, и они с Виктором вышли на улицу.
– Лен, куда мы приехали? – удивилась я, сквозь темноту вглядываясь в заборы частных домов и виднеющиеся за ними деревенские дворики.
– Не знаю, – пожала она плечами. – Я, кажется, уснула.
Но продолжить разговор нам не удалось, так как машина неожиданно покатилась вниз по дороге. Я закричала, а Лена попыталась достать до ручного тормоза. В этот момент наши спутники вернулись и на ходу запрыгнули в авто. Благополучно остановиться у водителя не получилось, и мы врезались в дерево.
– Забыл на тормоз ручной поставить, – первый раз за все время подал голос Виктор. – Фара разбита, придется ехать ко мне менять, иначе гаишники оштрафуют, – пояснил он, – вас же еще домой отвезти нужно.
– Где мы находимся? – тут же задали мы вопрос.
К этому времени я немного пришла в себя, скорее всего, потому, что снотворного в воде было недостаточно, чтобы я уснула надолго.
– В Рязани, недалеко от площади, где дискотека была, – здесь есть частный сектор, – ответил Леша. – Виктор тут недалеко живет, сейчас заедем к нему, фару поменяем и вас домой отвезем.
Делать ничего не оставалось, общественный транспорт уже не ходил. Телефона, чтобы вызвать такси, не было. Да и новые знакомые внушали нам доверие. Ну что может нам сделать этот безобидный дядечка со смешной лысиной? А Леша так вообще душка.
Подъехав к деревянным воротам, Виктор вышел, открыл их, загнал машину во двор и снова закрыл въезд. Мы с Леной сидели молча. Вокруг было темно, только где-то вдалеке горели фонари и громко лаяли собаки. Наши новые знакомые вышли из машины и исчезли из поля зрения.
– Не волнуйся, сейчас они быстро фару поменяют, и поедем домой, – сказала подруга. – Я тебя провожу.
Я кивнула. «Хорошо бы было прийти не одной. Можно соврать, что у Лены в гостях засиделась, а она подтвердит», – подумала я. Мысли о том, что родные могут волноваться, мне в голову не приходили. Вот отругают и накажут – это да!
Вскоре дверь автомобиля, расположенная с моей стороны, открылась, и Леша попросил меня выйти. Я удивилась, но послушалась. Лена осталась внутри.
Впереди чернела какая-то постройка. Алексей взял меня за руку и повел к ней. Это оказался гараж. Мне стало не по себе. На все мои вопросы он уже не отвечал. Указав рукой на кровать, которая стояла среди всякого хлама в этом небольшом помещении, он сказал:
– Садись, сейчас Витя придет.
И ушел, закрыв за собой дверь. Я присела на край грязного матраса и стала ждать. Думать, что будет дальше, не хотелось, да и не верилось, что со мной может случиться что-то плохое. Мои часы, которые я не завела вовремя, остановились, и понять, сколько сейчас времени, я не могла.
Наконец пришел Виктор. Он был достаточно высокого роста, среднего телосложения, с большими и какими-то грязноватыми руками.
– Ты еще не разделась? – удивился он.
– Зачем? – Я сделала вид, что не понимаю его.
– Как зачем? Трахаться будем!
– Я не хочу! – Слезы сами полились из глаз. – Отвезите нас домой! Где Лена?!
Но ответа не последовало. Он молча вышел из гаража. А через минуту туда зашел Леша. Мужчина приблизился ко мне и слегка ударил по щеке.
– Если сейчас ты не разденешься и не сделаешь, что тебе говорит Виктор, я отпущу собак, и они вас загрызут.
Я заплакала еще сильней. Перспектива отдаться этому противному Виктору была не лучше, чем быть съеденной собаками.
– Ну, что думаешь? – Леша сжал мое лицо рукой. – Потрахаешься с Витей, отвезем вас домой, нет – пойду спускать собак.
Я стала снимать колготки и трусики. Руки тряслись, голова кружилась. Леша подождал, пока я лягу на кровать, и ушел. Я закрыла глаза и стала ждать. Минут через пять я почувствовала, как Виктор навалился на меня и начал насиловать. Было очень больно и мерзко.
Этот ублюдок на грязном матрасе в вонючем гараже помимо моей воли лишал меня девственности, и ему было наплевать на то, что срывать этот цветок он не имеет никакого права!
Минут через пятнадцать он закончил и сказал, чтобы я одевалась.
– Где Лена? – снова стала спрашивать я.
– Ждет тебя, – ответил Виктор. – Пойдем, отведу тебя к ней.
В каком-то тумане и еще даже полностью не осознавая, что случилось, в надежде, что весь этот кошмар закончился и скоро мы с подругой окажемся дома, я безропотно пошла за ним. Машина стояла на том же месте, но была пуста. Мохов, не выпуская меня из виду, обошел гараж сбоку и присел на корточки. Подковырнув пальцем самый нижний лист железа, которым был обит гараж, он открыл небольшую дверцу размером примерно восемьдесят на восемьдесят сантиметров.
– Лезь туда, – приказал он.
– Зачем? – испугалась я.
– Там Лена. Здесь переночуете, а утром я фару заменю и отвезу вас домой, – пообещал Виктор.
Я колебалась, и тогда он силой запихнул меня в эту темную дыру. Потом залез сам, закрыл дверцу и включил свет. Помещеньице было крошечное, с бетонными стенами и низким потолком. Мохов наклонился и резким движением открыл люк в полу. Я увидела еще одно маленькое пространство, стены и пол которого имели светло-зеленый цвет.
– Спускайся, – приказал мне мой мучитель.
Я покорно спустилась вниз. Меня охватил еще больший ужас. «Зачем он привел меня сюда? Лены здесь нет. Сейчас еще раз изнасилует и убьет», – вертелись в голове страшные мысли. Но Мохов не торопился лишать меня жизни. Он снова присел на корточки, и тут я увидела еще один люк, расположенный в стене.
– Давай лезь! Что застыла?! – Виктор дернул меня за подол юбки.
Я посмотрела на крышку люка. Его толщина превышала двадцать сантиметров и выглядела монолитным бетонным блоком с двумя железными засовами. Мало того, эту толстенную дверцу, в размере не превышающую пятьдесят сантиметров на восемьдесят, прикрывала еще одна защита, но уже из дерева, по периметру обитая железом и имеющая такой же внушительный засов, как и первая дверь.
Даже со своим небольшим ростом, маленьким весом и весьма скромными габаритами, если так можно сказать, я с трудом смогла протиснуться в эту дырку. Следующее помещение было расположено чуть ниже и по сравнению с предыдущим, казалось большим, примерно два на три метра. В тот момент я даже не могла предположить, что это подземное пространство станет моим домом на долгие три года семь месяцев и четыре дня.
Потом, когда спустя несколько лет мы обретем свободу, я узнаю, что наше с Леной исчезновение поставило на уши всю рязанскую полицию. Сначала теплилась надежда, что мы просто найдемся сами – вдруг молодые девчонки просто решили «оторваться» и весело провести время? Искали на всех близлежащих стройках, в коллекторах, наркоманских притонах… Но шло время, а полицейские не могли найти наших следов ни в каком виде, мы как в воду канули… Было возбуждено уголовное дело, наше бесследное исчезновение заставило правоохранительные органы даже делать запросы в Интерпол. Все с ужасом сопоставляли наше исчезновение с другими пропажами людей – а вдруг завелся серийный убийца? Предполагали самое страшное, что нас продали в сексуальное рабство на Ближний Восток. Но предположить, что две девушки могла оказаться в сексуальном рабстве в родной области, на расстоянии всего 90 километров от областного центра? Этого предположить не мог никто. И город Скопин даже не был в маршрутах поисков! Ориентировки с нашими фотографиями постоянно показывали по телевизору, ими были увешаны все заборы Рязани. Но… все было тщетно. Не было свидетелей, не было никаких следов – ничего… Родители плакали и молились, а следствие не трогалось с мертвой точки. Для всех мы как будто провалились сквозь землю… Что, в общем-то, в нашей ситуации фактически так и было…
Подземный плен
Мохов ушел, заперев меня снаружи. Я огляделась. Бетонные стены покрывает белая краска, деревянные полы выкрашены в коричневый цвет. В побеленном потолке – два небольших вентиляционных отверстия, обеспечивающих приток кислорода. У противоположной от люка стены стоит одноместная кровать с железными спинками и пружиной. Матрас и постельное белье – старые, но видно, что чистые. Слева от спального места прибита небольшая деревянная столешница с двумя полками внизу, рядом – табуретка с металлическими ножками и пластиковым сиденьем. В углу, на уровне пояса – две деревянные полочки, прикрепленные к стене, по другую сторону от них находится ведро с крышкой, для нужд. Завершает картину небольшой обогреватель советского образца, который, видимо, и прогревает комнату, так как батареи – не предусмотрены. Если бы не было этого немудрящего обогревателя, в бункере стоял бы просто могильный холод. В целом помещение новое и чистое, как будто только после ремонта.
Помещение действительно было новое. Потом нам расскажут, что Мохов три года готовился к преступлению. С 1997 года он начал рыть этот бункер. Вывез с участка несколько грузовиков земли… Что он говорил своей матери, с которой жил в одном доме? Неужели она и правда верила, что такой основательный подвал нужен для варений и солений?! Ведь подвал готовился практически как бомбоубежище: толстые стены, основательные бетонные перекрытия, электричество, вентиляция… Для хранения картошки и домашних заготовок такое сооружение явно избыточно…
Оставшись одна, я впала в панику, хотелось просто выть от бессилия. Больше всего беспокоило, где сейчас моя подруга и вообще жива ли. Дико хотелось закрыть глаза и оказаться дома, обнять маму и пообещать ей, что больше никогда не пойду гулять поздно вечером и не сяду в машину к незнакомцам. Я думала о семье, о школе, о том, как завтра мои одноклассники ворвутся в класс, будут смеяться, дурачиться, ходить друг к другу в гости и просто жить обычной жизнью, а я в это время буду выживать. Здесь… В этом ужасном месте…
Не знаю, сколько времени я просидела так, погруженная в свои невеселые мысли, пока не загремели замки и в бункер не влез Виктор.
– Не спишь? – спросил он, ухмыляясь.
Я вновь начала спрашивать про Лену и заклинала его, слезно вымаливала отпустить нас домой. Но все было тщетно. Мохов сел к столу, достал из кармана бутылку самогона и граненый стакан. Наполнив его до краев содержимым бутылки, он заставил меня выпить. Чтобы не злить своего мучителя, давясь и проливая на себя спиртное, я все же влила в себя отвратительное пойло и, запив водой, отключилась.
– Кать, просыпайся, – услышала я будто сквозь вату знакомый голос. – Открывай глаза.
С трудом разлепив тяжелые веки, я увидела Лену.
– Где ты была? Сколько сейчас времени? Когда мы домой поедем? – засыпала я ее вопросами.
– Сейчас утро, – стирая какой-то вонючей тряпкой рвоту с моего лица, ответила подруга. – Я спала в доме. Виктор меня разбудил и к тебе привел.
Все это время Мохов стоял позади Лены.
– Ее нужно в порядок привести, – подал он голос. – Она во сне вся облевалась. – С этими словами он влез в люк, закрыл дверцы на засовы и уже через закрытый лаз, бросив что-то вроде «я позже зайду», исчез.
Я лежала на кровати абсолютно голая, накрытая простыней. Рассказав Лене, как Мохов обманом и силой затащил меня в этот подвал, а потом, напоив самогонкой до потери сознания, изнасиловал, я заплакала. Подруга начала успокаивать меня, помогала одеться. В то, что скоро придет Виктор и выпустит нас из этой могилы, верилось мало. Казалось, что сейчас сюда влезут оба наших похитителя и будут насиловать нас и мучить. А потом полуживых закроют в этом подполе и оставят умирать. Но спускаться к нам никто не собирался, внезапно отключился свет, наступила кромешная темнота.
Меня начало трясти, словно в лихорадке.
– Он больше не придет, – в приступе панической атаки, как заведенная, твердила я. – Мы умрем тут от жажды и голода, и нас никогда не найдут.
Лена нащупала мои плечи и обняла меня:
– Успокойся, мы обязательно выберемся отсюда. Вот увидишь, скоро придет Виктор и отпустит нас наконец.
Очень хотелось ей верить, и, представив, как я окажусь дома и все опять будет хорошо, я провалилась в тяжелый сон.
Пол под моими ногами исчезает… Квартира переворачивается… Только мебель остается на месте, а я все куда-то скольжу и скольжу по линолеуму вниз… Дверь… пустота… Пропасть и языки пламени… Я кричу, хватаюсь за порог, а огонь гудит… гудит… Снова этот сон… Почему же так гудит огонь? Разве пламя может так гудеть?
Разбудил меня звук включившейся вентиляции, вместе с ней зажегся свет. Раздались уже знакомый стук открывающегося наверху люка, скрип лестницы, ведущей вниз, наконец загремели замки на дверцах в нашу подземную комнату.
– Жрать хотите? – всунул голову в окошко Мохов.
И, не дожидаясь ответа, начал выкладывать на порог люка провизию. Это был десяток яиц, банка тушенки, белый хлеб, растительное масло, пакет макарон и пара полулитровых бутылок с питьевой водой; вслед за продуктами появилась посуда – эмалированный чайник, небольшой нож, который оказался совсем тупым, и две чайные ложки. Напоследок он достал электрическую плитку.
– Когда вы нас домой отпустите? – снова спросила Лена.
– На днях, – буркнул он и запер нас.
Лена включила плитку, сварила яйца в чайнике, порезала хлеб, кое-как открыла тушенку, и мы сели есть. Аппетита не было.
Очень хотелось домой, обнять маму, помыться, лечь в свою теплую кровать и забыть все как страшный сон.
Подруга пыталась приободрить меня, обещала, что мы непременно вырвемся на свободу, а я то плакала, то впадала в забытье, ограждая себя этим от жестокой реальности. Так началось наше подземное существование.
Первая неделя пребывания в плену была чудовищной. Мы кричали до хрипоты, стучали по стенам, но никто не слышал нас… Я надеялась, что полиция нас найдет по каким-то зацепкам, но ниточек, ведущих к нам, не оказалось. Как потом я узнала, не было ни одного свидетеля, хоть как-то пролившего бы свет на наше исчезновение. У Мохова получилось совершить идеальное преступление.
Пока для нас с Леной тянулись жуткие месяцы сексуального рабства, моя мама – Ирина Васильевна – и мама Лены – Александра Ивановна – конечно, встречались. Но каждая из них искала свой способ не сойти с ума в отсутствие вестей от дочери. Молитвы, гадалки… Однажды моя мама пошла к очередной гадалке, и та сказала, что весточка от дочерей будет. И даже сделала уточнение, что Лене – тяжелее, чем мне. Гадалка была ох как права… Но об этом – позже…
2001 год: подземное существование
Он пришел на следующий день и приказал мне выйти к нему в предбанник. Я отказалась. Одна мысль о том, что снова придется лежать под этим вонючим стариком, доводила до мурашек, да еще и кровь из-за разрыва девственной плевы не останавливалась. Внутри все болело. Лена предложила «выйти» вместо меня, но насильник не соглашался.
– Выходи, сказал! – заорал Мохов. – Иначе сейчас выключу свет и вентиляцию перекрою, задохнетесь здесь!
Я вжалась в стену, но твердо решила – не пойду. Поняв, что я не собираюсь вылезать к нему, мучитель ушел. Вскоре погас свет. Практически потеряв разум, я стала кричать и звать на помощь. Нащупав в темноте табуретку, отвернула ножку и начала долбить ею по стене. Но силы быстро закончились, сев на пол, я замолчала. Очень болела голова. С отключением электричества в подвале становилось холодно и сыро. Было ощущение, что я нахожусь в склепе, погребенная заживо. Только биение сердец выдавало, что в подвале есть живые существа… Их мы слышали каким-то потусторонним звериным чувством – так заключенные в одиночках, наверное, научаются слышать шуршание лапок жуков, живущих рядом, оглушительный (для уха заключенного) звук падающих с потолка капель воды.
Через какое-то время зажглась лампочка, и Мохов спустился к нам. На этот раз в руках у него был нож, похожий на тесак для разделки мяса, и обрезок резинового шланга.
– Не хотите по-хорошему?! – с угрозой прорычал он и влез в комнату.
Лена загородила меня собой. Он ударил ее шлангом в область плеча и груди. Она попыталась вырвать его из рук, но наткнулась на нож, из указательного пальца левой руки хлынула кровь. Увидев замешательство Лены, наш мучитель схватил меня за шиворот, быстро влез назад в предбанник, втащив меня за собой.
На полу уже было расстелено ватное одеяло ярко-красного цвета, которое эти долгие годы будет служить подстилкой во время его насилий над нами. В комнатушке на стенах по всему периметру на уровне глаз расклеены порнографические фотографии девушек. Мне стало еще противнее и страшнее, но бить и мучить он меня не стал, просто удовлетворил свою потребность и отправил обратно в бункер.
Прошла еще одна ночь, но сон не шел. Не выключая свет, мы лежали и вспоминали истории из своих жизней.
Самые яркие воспоминания были связаны с моей сестрой. Однажды летом, когда мы гостили у бабушки в деревне, я вместе с Аней пошла в заброшенный соседями сад собирать полевую клубнику. Ягод было мало, и мы, едва наевшись ими, хотели уже пойти домой, как вдруг сестра заметила большую черную собаку, бегущую к нам со всех ног. От страха я заплакала, а Аня схватила меня за руку и потащила к дереву. Я до сих пор удивляюсь, как хрупкая пятнадцатилетняя девочка смогла поднять меня на старый широченный тополь, с гладким, не имеющим ответвлений стволом. Сама же она осталась стоять внизу, так как залезть вслед за мной не представлялось возможным. Благо все закончилось хорошо, овчарка, не достигнув цели, помчалась на зов подоспевшего хозяина. Именно этот пример, несмотря на сотни других, более значимых, благородных поступков по отношению ко мне, я до сих пор считаю самым неопровержимым доказательством сестринской любви.
Возвращение из воспоминаний было болезненным. Я старалась не плакать, потому что от слез и переживаний сразу начиналась дикая головная боль. Что будет с нами дальше? Думать не хотелось. С одной стороны, трудно было представить, как в таких условиях можно выжить, с другой – почему-то не верилось в наше скорое возвращение домой…
На следующий день Мохов не появился. Ведро, куда мы ходили в туалет, практически наполнилось. В подвале отвратительно пахло, почти физически ощущалось висящее в запертом пространстве зловоние. Но самое главное – заканчивалась вода. Яйца и макароны мы уже не могли варить, и тогда Лена придумала пожарить яичницу в чайнике, так как другой посуды у нас не было.
Вкус этих яиц казался мне тошнотворным. А перед глазами всплывала картинка из нашей жизни до плена – это было так далеко, что казалось чем-то нереальным…
Зима, новогодние каникулы, мой любимый деревенский дом. Мы с Аней сидим у печки и смотрим телевизор, тут раздается скрип двери и – веселый голос бабушки:
– Ань, Кать, я яичек пять штук на насесте нашла, куры – фашисты, нынче совсем плохо нестись стали. Пойдемте, блинов напеку.
Мы, радостные, бежим на кухню и ждем лакомство.
Бабушка быстро замешивает тесто, и блинчики один за другим падают к нам на тарелки. Аня больше любит с вареньем и молоком, а я предпочитаю просто намасленные со сладким чаем.
Глотаю, практически не прожевывая, куски малосъедобной яичной массы в жутком подземном бункере и думаю о том, что сейчас отдала бы всю свою жизнь за то, чтобы хотя бы еще разочек повторился уютный зимний вечер в кругу моей любимой семьи…