Клуб самоубийц бесплатное чтение
![](/img/b/132859.jpg)
Сергей Валерьевич Оксанин
Клуб самоубийц
Моему самому преданному читателю посвящается
© Оксанин С.В., 2023
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023
Вместо предисловия
С самого начала эта детективная история задумывалась в неразрывной связи с театром и кино. Поэтому было невозможно не рассказать об экранизациях Стивенсона, особенно о полной юмора русской версии, в которой зловещая фигура Председателя клуба была изображена буквально на холсте в стиле Пикассо. Тема Пикассо требовала продолжения, поэтому на стене кабинета секретаря клуба главный герой детектива увидел «Голову женщины», или «Портрет Доры Маар», таинственная судьба которой позволила автору таким образом продемонстрировать всесилие Председателя. Каково же было удивление автора, когда он узнал, что после публикации детектива в интернете у таинственных владельцев картины, похищенной когда-то с яхты саудовского принца, проснулась совесть и они решили вернуть ее человечеству.
Настроение
Телефон молчал. Кофе уже не бодрил, а только добавлял кислоты мундштуку всегда такого мягкого, а сегодня непривычно едкого «шакома»[1]. Странно: вчерашний вечерний чай завершился одной получасовой пятидесятиграммовой порцией «очентошена»[2], а горечь во рту стояла, будто после попойки. Это все от настроения. Он вяло поднял утреннюю газету, где сообщалось о традиционном ужине Национальной ассоциации аудиторов. В этом году даже приглашения не прислали. Я – никому не нужен.
Пе́трович положил недокуренную трубку в пепельницу и встал из-за стола. Сегодня даже матерное приветствие на дубовой кайме обтянутого зеленой кожей стола, старый…, выцарапанное когда-то накачавшимся барбитуратами внуком в подарок стареющему под сводами замка деду (стол был куплен Пе́тровичем за бесценок при описи имущества ветерана колониальных войн, мерзкая царапись была стерта и заново отлакирована в цвет толковым краснодеревщиком, но со временем научилась проглядывать под косыми лучами солнца, заходившего на свой полуденный полуоборот как раз напротив окон кабинета главы аудиторской фирмы), сейчас этот циничный и нелепый парафраз эпохи студенческих революций язвительно скреб своего визави: ты думаешь, что к тебе это не относится?
Пе́трович сдвинул на царапись недочитанную утреннюю газету. Если ты выжил в своем амфетаминовом аду, почитай, какие таблетки сегодня популярны у твоих ровесников во времени, когда они громят витрины аптек и соседних ювелирных магазинов, – передовице удалось поймать в кадр подпиравшего спиной фонарный столб, сидящего на тротуаре юнца, раздвинутые ноги которого заполнила, не кровью же, неприличная лужа. Мне это неинтересно.
Он подошел к драцене[3]. К ней Любляне прикасаться было запрещено. Секретарша, она же уборщица кабинета и приемной, всегда старательно вытирала пыль с полок, уставленных кодексами правил, привычек, чести и бесчестья, с рамок любимых хозяином кабинета репродукций, со стола, чернильного прибора. Макетный нож всегда был отполирован и звал к бою. Только с кем? Не с самим ли собою? Да, настроение… Сегодня репродукции вечности съеживались до кособоких диснеевских картонных гномов. Великий фантазер, извлекаемый из недр центра вселенной парижским экспрессом, смотрелся головоногим моллюском. Охотники, шатаясь по снегу, возвращались не из леса с добычью, а с обычной воскресной пьянки в заимке, куда лесник принес им дохлую лису, теперь притороченную к поясу одного из гуляк, для отмазки от вечно недовольных жен. Вот драцена, драконочка моя, – другое дело.
Нет, и здесь дело плохо. Кто сказал, что ты неприхотлива в уходе? Эй, вы, любители таблеток, разгромите в следующий раз магазин того самоуверенного цветочника. Неделю назад, заметив пожелтение на кончиках листьев, Пе́трович спешно направился к нему за советом: раз кончики желтеют, значит, не хватает влаги, попрыскайте на листья. И листья стали ожидаемо склоняться вниз и опадать.
Пе́трович взглянул на часы сначала на настенные, потом на наручные. «Ленцкирх», как всегда, запаздывает, но самому (скажу Любляне) подводить стрелки не хотелось[4]. Без четверти вольфштунде[5]. Это правило он установил давно – до одиннадцати ни капли. Ему он следовал неукоснительно, давая слабину только во время аудита заполярных шахт, где (то ли разница во времени, то ли обильное вечернее застолье с белой рыбой и баней) появлялись и русалки, но аквавита всегда брала верх, давала о себе знать настолько, что наутро «час волка» наступал много заранее[6]. Но сегодня… пусть Заполярье переместится в центр Европы. Пе́трович подошел к стойке бара, стоявшей рядом с камином. Бюро располагалось на верхнем этаже старого здания, когда-то отапливаемого углем и дровами. Свой камин хозяин кабинета разжигал только один раз, когда заселялся в это бюро, но – симметрично бару – законченность образа – ты был и останешься пижоном, рядом с другой стенкой камина была сложена элегантная поленница дров. Пе́трович открыл дверцу бара. Коньячные императоры, ромовые крутые, так вызывающе приподнятые бедра, ниньо досе, нет, сегодня не ваш день[7]. Он запустил руку в глубь бара и выудил бутылку с домашним, сваренном в гараже виски. Все-таки чему-то в этой жизни я научился.
Пе́трович наполнил мерную, с отсечками миллилитров, рюмку, опять взглянул на часы (подход к бару и выбор напитка занял пару минут), аккуратно наклонил рюмку к стакану. Так, теперь еще пара минут, пусть виски в стакане вздохнет и выдохнет, а остаток уляжется на дно мерной рюмки, чтобы потом одной долгой слезой соскользнуть к своим без одной капли пятьдесят. Он вернулся к столу, уселся в кресло, взял трубку, чуть придавил большим пальцем недокуренный табак, зажег спичку, подождал, пока она разгорится, и поднес к чашке «шакома». Теперь не подведи. И действительно, трубка не подвела его. Кислота исчезла, затяжка получилась долгой и томной. Он искоса взглянул на «ленцкирх». Еще пара минут. Нет, правило есть правило, Заполярье, возвращайся домой. Он придвинул к себе пачку корреспонденции – одна реклама, что там про бюстгальтеры с чашечкой (Любляна что, не просматривает почту, вынимая ее из ящика, или она намекает на очередной подарок?), как вдруг из глянцевой пачки выскользнул нестандартного узкого формата конверт. Машинописный петит. «В Пе́трович Аналитикс. Др. Пе́тровичу лично». Совершенно не к месту он вспомнил эпизод из русского довоенного фильма про цирк, где актриса, натуральная блондинка, произносила фразу, ставшую в этом кабинете сакраментальной: «Пе́трович, ай лав ю!» И тут же «ленцкирх» начал отбивать наступление «часа волка».
Свидание
Пе́трович торопился на свидание. Год закончился очень плохо. Заказов не было. Аудитор, когда-то бравший на грудь металлургические гиганты, не смог устоять под прессом конкуренции лощеных аудиторских домов, таких как братья Клемен, и довольствовался теперь оценкой мелкого, никому, кроме дотошных наследников, не нужного имущества, так что для выплаты обещанных рождественских премий пришлось даже занять у тетушки и потом объявить об увольнении. Любляну он предупредил заранее, что к ней все сказанное в праздничный вечер отношения иметь не будет, но она хорошо подыграла и первой, подняв на вздохе свой немалый, Максим Горький, что твоя Леска, размер, закатила глаза. Поэтому сегодня утром, готовясь к встрече, он поймал себя на мысли, что собирается (только розочки в петлице не хватало) как на свидание. Несмотря на необычайность ситуации, он не мог упустить этот заказ. Просьба как раз была самой рядовой – провести проверку первичной бухгалтерии и выдать заключение для представления в официальные инстанции. Но вот заказчик… «Клуб самоубийц». Когда Пе́трович прочитал это письмо, он вместо традиционного потягивания домашнего напитка (у него даже солод сушился на настоящем торфе) выпил свой полтинничек залпом. И – полез в справочник статистического управления. Да, «Клуб самоубийц» – некоммерческая организация, филиал международного благотворительного фонда, основана, зарегистрирована, код налогоплательщика, лицензия министерства здравоохранения, адрес и так далее. Уставная деятельность – терапия психических расстройств. Да, вот еще что. Находится под патронажем прихода святого Николая.
Пе́трович налил себе еще одну порцию виски и со стаканом направился к книжным полкам, в угол, где хранились обрывки воспоминаний детства и осколки кризиса среднего возраста. Поставив стакан между «Эпохой крестовых походов» Лависса и Рембо и «Варварскими нашествиями» Люсьена Мюссе, он приподнялся на цыпочки, секретарша, когда протирала пыль с верхних полок, забиралась, предварительно сняв туфли (жесткое требование хозяина кабинета) на антикварный ладдер[8] из орехового дерева, переехавший в этот кабинет вместе со столом, чтобы достать из длинного разноцветного ряда историй искателей самых невероятных приключений томик Стивенсона. Детские книги стояли так плотно, что попытка вышла не совсем удачной, и вместе с приключениями принца Флоризеля из книжного ряда выскочили «Записки о Шерлоке Холмсе», Пе́трович попытался их удержать, но руки не хватило, и история великого сыщика грохнулась на пол. Дверь тут же открылась на шум, и в кабинет вошла Любляна.
– Шеф, что случилось? А-а, книга, да? – Секретарша грациозной рысцой подбежала к книжной полке, наклонилась и подняла томик Конан Дойля. – Шеф, а это хорошая примета, – Любляна смахнула с «Шерлока Холмса» пыль, – книги падают к благоприятным делам на работе. Ждите заказа.
Несмотря на свою молодость, она была настоящим кладезем суеверий, примет и гаданий.
– Так, откроем на первой попавшейся странице и посмотрим, какой мы получим заказ. – Секретарша открыла книгу, задумалась, затем перевернула несколько страниц и протянула книгу Пе́тровичу: – Вот, «Последнее дело Холмса». Шеф, – Любляна жалобно взглянула на своего покровителя, – мы закроемся?
Аудитор ласково потрепал девушку по щеке:
– Не волнуйся. Это просто так называется последний рассказ из первой книги о Шерлоке Холмсе. После этого у него была масса других интересных заказов.
Но на душе заскребло, нет, это были не кошки, а тот самый перочинный нож, который навечно оставил о себе память на письменном столе. Стивенсона можно было уже не открывать. Он не был суеверным, но к детским книгам относился очень трепетно и, как один из его любимых героев, сам нет-нет да и гадал на их страницах. Куда ни кинь… Здесь – Мориарти, а там – Председатель.
– Слушай, – Пе́трович решил выкинуть дурные предчувствия из головы, – пойдем пообедаем?
Любляна радостно вскинула брови, затем руки, обняла своего благодетеля и приникла к его губам долгим поцелуем. Виски тут же отозвался на жар ее тела, но Пе́трович слегка отстранил ее. Нет, это сейчас будет лишним.
– Я посижу до полудня, подумаю. А ты пока вот что. Сходи-ка в библиотеку, поройся в газетных подшивках и сделай мне подборку самых резонансных самоубийств за последние, ну, скажем, пять лет. А оттуда – прямо к Максу. Я тебя там буду ждать.
Городская библиотека находилась за углом, на площади, и секретарша не раз исполняла подобные поручения, тем более что они не были очень сложными, поскольку несколько лет назад городские власти профинансировали создание электронного каталога и поиск необходимой информации очень упростился. Но сегодня поручение выглядело совершенно необычным. Поэтому брови опять поднялись, на этот раз вопросительным домиком. «Здорово у нее это получается – двигать бровями», – подумал Пе́трович.
– Потом, потом. Завтра, – закрывая тему и не только тему, сказал аудитор. Он достал бумажник (поиск в электронном каталоге стоил небольших, но денег) и вытащил оттуда мелкую купюру: – Этого хватит?
И сейчас в трамвае (аудитор уже давно передвигался по городу в общественном транспорте) он открыл папку и принялся перечитывать ксерокопии, сделанные накануне секретаршей. Информации было немного, но Любляна хорошо сделала свое дело. В одной заметке трехлетней давности рассказывалось о таинственном случае на озере в Рейнензиштадте, где на берегу нашли аккуратно сложенное пальто, во внутреннем кармане которого была обнаружена записка: «Завершив свои дела в этом мире и выполняя свой долг перед своими товарищами по несчастью, предаю свое тело воде. Ганс Бауэр». Газета сообщала, что тела найти не удалось, равно как в департаменте полиции не смогли ничего рассказать о субъекте по имени Ганс Бауэр. Но намек на товарищей по несчастью дотошным журналистом был истолкован правильно, и он попытался проникнуть в «Клуб самоубийц». Там его не совсем вежливо встретили, что укрепило автора статьи в предположении, что исчезнувший имярек был членом этого клуба. Следующая заметка, вышедшая две недели спустя, сообщала, что тела так и не нашли, а данных о предполагаемом самоубийце нет даже в департаменте социального обеспечения. Потом было несколько коротких заметок из уголовной хроники за разные годы о случаях самоубийства на почве ревности, бедности и пропащести. И самый, действительно резонансный, свежий материал о несчастном случае с молодым человеком, случайно застрелившим себя из отцовского пистолета, что бесстрастно зафиксировал объектив кинокамеры, установленной невезучим юношей напротив себя. Сообщалось, что уголовная полиция будет устанавливать причины происшедшего, но далее – Пе́трович как-то пропустил этот случай, но Любляна его хорошо помнила, поэтому, как она выразилась, послала к ежикам электронный каталог и перерыла вживую весь недавний столичный архив, – ничего.
Аудитор уже не стал вчитываться в последние два листа. Короткая заметка – «Несчастный случай на вокзале» – в вечерней газете, и крикливое – «Несчастный случай? Самоубийство? Убийство!» – воскресного «желтого» издания, которое рассказывало, как пожилой чиновник, возвращаясь с рыбалки, упал с перрона вокзала в курортном местечке, надо же, опять Рейнензиштадт, под поезд.
Пе́трович тяжело вздохнул и закрыл папку. Пока он читал, трамвай покинул деловой центр и сейчас направлялся к элитному парковому пригороду, поэтому пассажиров почти не осталось. Напротив, на задней площадке (Пе́трович сидел спиной к направлению движения) примостился какой-то старый букинист в видавшем, наверное, даже не виды, а настоящие морские баталии, потрепанном матросском жилете, с перевязанными бечевкой стопками книг, мерно покачивавшихся на стыках рельс рядом со своим хозяином. А вот и конечная остановка. Пе́трович поднялся, сделал было шаг навстречу, чтобы помочь библиофилу спуститься с его поклажей (кто знает, может, это и мое будущее), как вдруг старик, неожиданно шустро для своего возраста, подхватив одну стопку под мышку, а другую – в свободную руку, буквально соскочил с подножки трамвая и, немного подволакивая левую ногу, проворно заковылял по мощеному, здесь еще в прошлом веке, тротуару. Пе́трович вышел из трамвая, посмотрел на номер дома напротив остановки и, пожав плечами, двинулся в противоположном направлении.
Встреча
Нет, это все-таки оказалась деловая встреча, а не свидание. Клуб располагался в старинном здании английского викторианского стиля из красного кирпича, увитого по самые подоконники и карнизы зеленым плющом, но это было последнее, что могло навеять мысли о романтическом свидании. Дверь клуба открыл настоящий громила, мышцы и жесты которого не мог скрыть даже добротный сюртук камердинера с отороченными позолоченным шитьем лацканами. Согласно полученной во вчерашнем письме инструкции Пе́трович протянул громиле визитную карточку, приложенную к приглашению, тот молча взял ее, оглядел посетителя с головы до ног, вновь взглянул на карточку, повертел ее негнущимися пальцами и наконец, сделав шаг назад, распахнул дверь, тем самым, а не жестом руки, приглашая Пе́тровича войти. Аудитор вошел в полутемный коридор, услышал, как за спиной закрывается дверь, стало совсем темно, повороты ключа в замке – и легкий толчок в спину. «Это что – на расстрел?» – подумал Пе́трович и, дернув плечом, повернулся спиной к стене, слабым отсветом отражавшей тусклый свет в конце длинного коридора. Громила широким шагом вышел вперед и, не останавливаясь, молча двинулся на этот тусклый свет. Аудитор последовал за ним. Если мне когда-нибудь взбредет в голову идея самоубийства, я вспомню этот коридор и все сразу встанет на свои места.
В конце коридора неожиданно стало совсем темно, поскольку громила закрыл собой весь дверной проем. Но он тут же сделал шаг в сторону, и Пе́трович вошел в слабо освещенную приемную. Так, это – чистилище, но что-то уж слишком изысканное. Подумалось, что такому убранству приемной мог бы позавидовать даже ныне покойный прежний хозяин письменного стола. Настенная, наверняка антикварная, бронзовая лампа освещала тяжелые гардины, диван, журнальный столик, два кресла (интересно, кто из них самый старый?), небольшую горку, увенчанную хрустальным блюдом со стаканами и графином с водой. Ни ковра, ни ковровой дорожки, но паркет, штучный, дубовый, так тщательно всеми своими разных оттенков древесными светами отражал каждую крупицу тусклых лучей бронзовой лампы, что по нему невольно хотелось пройтись на цыпочках.
Громила открыл дверь кабинета, вошел внутрь и закрыл дверь за собой. Наступила тишина, Пе́трович опять посмотрел на паркет (интересно, поднялась бы на такое рука обкуренного любителя цараписей?), как вдруг дверь кабинета открылась, из проема полувыглянул громила и жестом руки (ага, здесь, перед хозяином, надо соблюдать этикет) пригласил аудитора войти.
Пе́трович было и вошел, но тут же остановился на пороге. Ничего похожего с приемной. Просторное помещение, функциональная, светлая, сборная мебель, на полу мягкий светло-серый ковролин и, самое главное, широкие, с тонкими прозрачными занавесками окна, выходящие в уютный, совсем не викторианский, а такой же светлый внутренний двор. Стеклянная дверь сбоку оконного проема была приоткрыта, и Пе́тровичу показалось, что он слышит журчание фонтана. Аналитический ум, отточенный не только годами цифровых дорожек, но и немыслимыми раскладами старого польского преферанса, моментально выдал свое заключение – игра контрастов. Терапия психических расстройств.
Хозяин кабинета, поднявшийся из-за стола навстречу гостю, казалось, излучал саму благодать. Средний рост, не сильно выдающийся живот под клетчатой, в ласковые коричневые, это вам уже не паркет, тона, дорогой шерсти, с обшитыми пуговицами жилеткой, на разрез которой спускалась средней окладости седая борода. Мелькнуло – Оле-Лукойе, как тут же край зрения поймал стоявшие в подставке два зонтика, один – черный, другой – разноцветный. Подставка была свободная, и зонтики не были застегнуты, а, полуоткрывшись, стояли буквой V под (нет, это не может быть репродукция, она же нигде не выставлялась. Какой, к ежикам, край зрения? Смотри во все глаза: неужели оригинал?), разноцветный зонтик буквально был готов выпрыгнуть из подставки в объятия своей, такой же разноцветной хозяйки. «Голова женщины». Пикассо. Тысяча девятьсот тридцать восьмой год. «Герника» осталась там, за спиной, в тысяча девятьсот тридцать седьмом, в темном коридоре, по дороге в чистилище приемной. Да, министерство здравоохранения не зря им выдало лицензию.
Договор
Хозяин кабинета радушно развел руки:
– По вашей реакции я вижу, что мы не зря наводили справки и выбрали именно вас. Позвольте представиться. Доктор медицины Пихлер, секретарь клуба. Прошу, – и он указал на один из стульев, стоявших перед рабочим столом.
Аудитор взял стул за спинку, тот оказался очень легким на подъем, на стыках заметны изящные винтовые отверстия (да, эта та самая скандинавская сборная мебель, которая сейчас входит в моду), пододвинул его к столу и, положив папку на колени, осторожно присел. Ничего, крепкий. Оле-Лукойе сел на свой, точно такой же стул и положил руки на стол.
– Доктор Пе́трович, клуб благодарен вам, что вы приняли его приглашение. Но – перейдем сразу к делу. Я сейчас вам вкратце расскажу о деятельности клуба и сделаю предложение. Если мы договоримся, а я надеюсь, что мы договоримся, то я приглашу вас на небольшую экскурсию по клубу и заодно в ваш кабинет, в котором собрана вся бухгалтерская документация, там, где вы будете работать. Итак, клуб представляет собой некоммерческую организацию, взносы, доходы, расходы, мы ежегодно сдавали отчетность в департаменты финансов и статистики и платили налоги с чистых доходов. Но с этого года (здесь дело не в некоммерческом предприятии, а в том, что мы работаем под лицензией министерства здравоохранения) нас обязали подтверждать отчетность аудиторской справкой. На сегодняшний день членами клуба являются тридцать три человека, которые платят членские взносы. Они-то и составляют основную массу поступлений. В клубе работают на постоянной основе шесть сотрудников: я как секретарь клуба, моя жена (она же хостесса, на ней сервировка аперитивов и обеды для персонала), Курт (камердинер, с ним вы уже познакомились). – Пе́трович повернул голову, но за спиной никого не было. – Не волнуйтесь, он уже давно вышел, горничная, которая помогает Курту обслуживать гостей, наш массовик, который организует, скажем так, светский досуг членов клуба, и психиатр, на попечение которого как раз и находится душевное состояние членов клуба. Ведь я – доктор общей практики, так сказать, терапевт, что тоже приветствуется министерством, но наличие дипломированного психиатра необходимо для получения соответствующей лицензии. Их заработная плата и текущие уставные издержки составляют основную массу расходов клуба. Также у нас есть соглашение с внештатным юристом, который оформляет сами договоры. Есть еще священник (мы находимся под патронажем прихода святого Николая), но он работает на общественных началах, правда, в знак благодарности мы осуществляем финансирование некоторой деятельности прихода. Это то, что я определяю в отчетности как прочие расходы. Да, все делопроизводство веду я, мне приходилось ранее работать администратором больницы, здесь такая же больница, так что на мне сбор всех документов и заключение договоров как с работниками, так и с членами клуба.
– В справке департамента статистики, – аудитор решился взять слово и показать свою осведомленность, – также сказано о заграничном благотворительном фонде.
– О, вы, я вижу, подготовились к встрече, – Оле-Лукойе одобрительно покачал головой. – Да, мы созданы международной благотворительной организацией. Но к нашей отчетности это отношение не имеет. Конечно, фонд является конечным бенефициаром, поэтому чистый доход направляется в его распоряжение. Но это, как у вас принято говорить, забалансовый вид деятельности.
– Тогда позвольте еще один вопрос. – Пе́трович уловил благожелательный кивок и продолжил: – Членские взносы доходами не являются. Значит, существуют прочие доходы?
– Да, – секретарь сложил руки на груди. – К сожалению, далеко не всех членов клуба удается убедить отказаться от навязчивой идеи, поэтому, согласно типовому договору, после смерти члена клуба все его имущество переходит в собственность клуба. Хотя в обязанности юриста и входит проверка достоверности информации о финансовом и имущественном положении будущего члена клуба, но иногда и он допускает промашку. Постфактум нам иногда приходится сталкиваться с неимущими. Именно поэтому, во избежание риска банкротства, в клубе установлен высокий членский взнос. Ну а если юрист допускает такую промашку, то от его услуг отказываются. К сожалению, нынешнее поколение уже растеряло навыки средневековой деловой усидчивости. За последние годы мы были вынуждены дважды менять юриста, одного как раз совсем недавно.
Пе́трович сделал знак рукой, показывая, что ему есть что сказать по этому поводу, но Оле-Лукойе поднял ладонь:
– Да, я знаю, что ваш профессиональный устав разрешает вам заниматься опекунской деятельностью, в том числе управлением чужим имуществом по доверенности. Но уверяю вас, что здесь вам незачем будет этого касаться. Договор с членом клуба составлен так, что клуб становится правообладателем и единственным наследником всего имущества. Несмотря на риск недостоверной информации, мы считаем нетактичным требовать от новоприбывшего, по сути душевно расстроенного человека, документально заверенную опись его имущества. Такая форма договора облегчает и отношения постфактум с родственниками члена клуба. Так что вам вменяется в обязанность только проверить достоверность первичной финансовой документации, сделать ее свод и представить справку о ее достоверности. Сделать это надо в течение календарного месяца, и за все за это, – секретарь приоткрыл боковой ящик стола и достал оттуда широкий конверт, – вам полагается… Открывайте. – Он положил конверт на стол и движением руки пододвинул его к аудитору.
Пе́трович открыл конверт и достал сложенные вдвое листы. Это был договор. Наискось просмотрев первую страницу (ничего особенного, стандартный договор, образец взят в библиотеке), он взял вторую страницу. Ого! Держа листы договора в руке, аудитор поднял глаза на собеседника.
– Да-да, мы считаем, что такая работа в таком месте стоит таких денег.
Из опасения выдать свои эмоции Пе́трович опустил глаза и вновь уткнул их в договор. Аванс в тридцать процентов. Но гонорар… гонорар равнялся сумме, полученной когда-то за аудит небольшого медеплавильного завода, который он делал три месяца с командой из пяти человек.
– Думаю, что вы понимаете, – продолжал секретарь, – почему мы не обратились с такой деликатной просьбой в престижную аудиторскую компанию, к тем же братьям Клемен. Каким бы ни было требование конфиденциальности, компания есть компания. Старший партнер перекладывает работу на младшего партнера, а если нет, то младший партнер заигрывает с секретаршей, которая печатает заключение. Информация так или иначе расползается по ее коридорам. Поэтому-то у нас соглашение с независимым юристом, а не с юридической фирмой.
«Они уже знают, что я уволил всех своих сотрудников, – догадался Пе́трович, – надо же, и от пустых коридоров бывает польза». Он взглянул на третью страницу. Там уже были пропечатаны его реквизиты и реквизиты секретаря. Аудитор поднял голову.
– Не волнуйтесь, у меня есть право подписи. Конечно, как в каждом приличном клубе, у нас есть и председатель. Но он редко появляется здесь. Если необходимо, я составляю ему корреспонденцию до востребования. У него много дел по всему миру. Так что, как я вам и сказал, все бумаги подписываю я. Знаете, что такое психология чиновника? Взяв наши бумаги, он тут же, как и вы, посмотрит в статистический справочник и увидит наш тип деятельности. А на всех наших бумагах – подпись доктора медицины. Конечно, наш психиатр имеет все профессиональные полномочия, но какой чиновник будет рыться в аттестатах, увидев подпись доктора медицины?
Пе́трович согласно качнул головой – разумно, достал из правого внутреннего кармана именной «Каран д’Аш», индивидуальный заказ, тетушкин подарок на юбилей, и поставил свою подпись[9].
– Вот и славно. – Секретарь быстро расписался на положенном ему месте и достал из стола еще два конверта, один такой же широкий, а другой – узкий, того самого нестандартного размера, в котором было прислано приглашение сойти в ад. Да, именно сюда, подумал Пе́трович. Ах ты, старый сказочник, вот он, твой черный зонтик. Его вдруг охватил охотничий азарт, посмотрим, кто – кого, все тело приобрело упругость, ну Любляна, сегодня вечером – держись. – Вот ваш экземпляр, – Оле-Лукойе поставил свою подпись и вместе с узким конвертом протянул его аудитору, – и чек на аванс.
Секретарь подождал, пока аудитор уложит конверт с договором в свою папку, а чек – в левый внутренний карман, и встал из-за стола.
– А теперь – прошу на экскурсию.
Разведка боем
В трамвае он почувствовал, как все тело обмякло. Нет, сегодня Любляне придется довольствоваться только хорошей новостью о контракте. Экскурсия, если разведку боем можно было назвать экскурсией, отняла все силы.
Встав из-за стола, собеседники направились в угол кабинета, примыкавший к оконному проему. Пе́трович увидел в стене небольшую дверь. Секретарь открыл ее и первым вышел из кабинета.
Это тоже был коридор, не такой длинный и очень светлый – его правая стена была почти вся из стекла, коридор огибал по периметру внутренний дворик. А вот и фонтан. Левая стена была увешана репродукциями известных полотен. Одни импрессионисты.
– Мы стараемся, чтобы интерьер поднимал настроение. А кто лучше импрессионистов может поднять настроение?
– Скажите, а кто, – Пе́трович вежливо решил поддержать беседу, – выбирает, какие репродукции вешать?
– Председатель. Все решения по интерьеру принимает только он.
Собеседники повернули за угол. Здесь тоже висели репродукции. Но совсем другие. Некрополь в самом центре Европы. Пе́трович замедлил шаг. Некоторых он узнавал сразу, других – подсказывали медные таблички на рамках. Копии барельефов, картин, фотографий. Галерея самоубийств. Аудитор скользнул взглядам по веренице народных трибунов, царей и императоров древности (интересно, куда ведет эта закрытая широкая дверь) и направился в конец коридора, где угадывались знакомые лица. Ван Гог, Джек Лондон, Фридрих Крупп, Чарльз Ротшильд, дальше – Хемингуэй, а здесь – фотография: обритая голова, здоровенный лбище.
– Ма-я-ков-ски, – по слогам прочитал Пе́трович и повернулся к Оле-Лукойе.
– Это – один русский поэт. Не очень у нас известный, но – председатель настаивал.
А за фотографией Хемингуэя висела пустая рамка. Аудитор опять обернулся к секретарю.
– А это – часть нашей терапии. Ее предложил массовик, он циник (за это мы его держим), он проводит членов клуба по этому коридору с насмешками, вот он и предложил повесить пустую рамку, чтобы на ваш вопрос вы услышали ответ: может, это будет ваша фотография, но только вначале надо выбросить всю дурь из головы, покинуть клуб, сделать в жизни что-нибудь значительное, стать знаменитым и только потом – вернуться сюда. Председатель одобрил эту идею. И знаете, многие из наших членов, тех, кто расторгает договор (да-да, у нас никакого принуждения), говорят, что на них этот довод подействовал.
– А права на имущество, – наконец Пе́трович начал работать, – они восстанавливаются с расторжением договора?
– Конечно, – широко развел руки Оле-Лукойе. – Только мы (как правильней это сказать, ну вы увидите в документах, поскольку накладные расходы на содержание клуба в расчете на одного его члена посчитать достаточно непросто: кто-то участвует в наших мероприятиях больше, кто-то меньше) поэтому при расторжении договора взыскиваем сумму, равную вступительному взносу.
– А о каких мероприятиях, – азарт продолжал захватывать, – идет речь?
– Вечерние аперитивы, постановка спектаклей. Посещение увеселительных заведений, театров, варьете. Это основная работа массовика. Поездки в горы. Там уже подключается и психиатр.
Собеседники повернули за последний угол. Опять репродукции. Но теперь – одни итальянцы.
– А здесь, – секретарь окинул коридор руками, – собраны репродукции самых известных произведений на религиозную тему. Наш приход очень одобряет эту галерею.
– Я вижу. – Пе́трович подошел к «Мадонне» Рафаэля. Интересно, что рассказывает здесь их массовик? Скабрезные анекдоты про Форнарину? Вопрос почти сорвался с языка, но аудитор удержался и вместо этого спросил:
– А что психиатр делает в горах?
– Вы это увидите в отчетах о поездках. Билеты на прыжки со скалы.
– Зачем?
– Игра со смертью. Это часть его метода. Но его метод, он точно не имеет отношения к вашему заданию.
– Хорошо, – аудитор согласно кивнул головой, – а если мне в документах покажется какая-то его деятельность, скажем, не совсем уставной, смогу ли я задать психиатру уточняющие вопросы? Или тому же массовику? Походы в варьете, они же бывают разные.
С лица секретаря сошел флер учтивости.
– У нас не принято друг друга лишний раз беспокоить. Если у вас возникнут вопросы, то на них вы получите ответы от меня. А вот и ваш кабинет.
Он открыл маленькую дверь по соседству с входом в туалетную комнату.
– Простите, у нас нет специального помещения. Та дверь, на которую вы обратили внимание в середине центральной галереи, ведет в общую залу. Она окаймлена отдельными кабинетами, задернутыми портьерами. Это на тот случай, если кому-то из членов клуба захочется уединиться. Но все это: и кабинеты, и сама зала – только для членов клуба. Поэтому пришлось попросить Курта срочно прибраться в кладовой – для вашей работы.
Пе́трович заглянул в кладовую. Стены были еще влажными от недавней побелки. Посреди комнаты стоял стол с набором письменных принадлежностей, пишущей машинкой, калькулятором и пепельницей. К стене прислонился стеллаж (вот где ты, громила, хранишь свои причиндалы), на котором аккуратными стопками были сложены документы и в несколько рядов стояли справочники. Маленькое полупрозрачное окошко и на правой стене под потолком зарешеченная вытяжка (хорошо, будет проветривать трубочный дым) завершали нехитрый интерьер его на месяц рабочего кабинета.
– Замечательно. – Пе́трович позволил себе засунуть руки в карманы. Как-то неловко получилось с психиатром. – Скажите, а где вы ставите спектакли? Вы же сказали о постановках.
Лицо Оле-Лукойе опять приобрело благодушное выражение.
– Во внутреннем дворе. Мы заказываем много лет одной и той же строительной фирме сцену и скамейки для зрителей. Они приезжают и за день все аккуратно сколачивают. К сожалению, ни у них, на фирме, ни тем паче у нас нет места для хранения этого реквизита. Поэтому постановки не так часты, поскольку скамейки и сцену каждый раз приходится сколачивать заново. Конечно, это накладно, вы увидите в документах, но это – часть нашей работы. В прошлом году мы поставили самого «Гамлета».
– А что, среди членов клуба есть женщины?
– Нет. Это запрещено уставом. Поэтому на роли Офелии и Гертруды наш массовик подобрал приглашенных артисток. Они приезжали дважды: на генеральную репетицию (на первых прогонах их реплики подавал массовик) и на сам спектакль. Но они приезжали поздним вечером. Думаю, что они даже не знали, где выступают. Гертруда была так себе, но Офелия… Она играла без грима. Он ей был не нужен. Такое вдохновленное лицо, – Оле-Лукойе даже немного закатил глаза, – пепельные кудри, миндалевидный разрез глаз… А формы… – но, закатившись, глаза вернулись на свое место, – да, а скамейки и сцену, вы это тоже увидите в документах, я списываю на отопление камина в зале. Курт их компактно распиливает и складывает на заднем дворе.
Пе́трович было двинулся внутрь кабинета, но его мягко удержала рука секретаря:
– В понедельник. Еще успеете. Вы же чувствуете, что краска не успела высохнуть. Еще простудитесь. А я сейчас попрошу Курта поставить обогреватель, так что за выходные все высохнет. Здесь еще надо провести кнопку звонка для вызова горничной – вы же будете обедать и пить кофе? Да, забыл сказать. Ваш рабочий день здесь будет начинаться с утра, а вечером вы можете уходить пораньше. У вас же могут быть в бюро и другие дела, не так ли? Так что телефон вам здесь не понадобится. На входе в клуб, на стене, вы, наверное, заметили телефонный аппарат. Но это – для членов клуба. А для вас, если будет что-то неотложное, телефон в моем кабинете – всегда к вашим услугам. И, конечно, сегодня вы первый и последний раз пришли и уйдете с папкой. Все записи остаются здесь, все необходимые справочники, – секретарь показал на стеллаж, – находятся также здесь, если что-то будет еще необходимо, я вам принесу, а ваши рабочие записи из бюро… Мы считаем, что ваша квалификация позволяет вам держать всю необходимую информацию в голове.
Они пошли обратно, и Оле-Лукойе взял аудитора под руку.
– Думаю, что это – лишнее и что вы сами понимаете, что разговоры с членами клуба для вас строжайше запрещены. Да, и не пытайтесь разговорить горничную – она немая от рождения. Но замечательно слышит и все понимает. Я это говорю потому, чтобы предварить ваш вопрос, когда вы будете смотреть документы о специальном оборудовании, установленном в клубе. Да, особенность нашей деятельности такова, что мы ни на минуту не можем оставить без внимания наших пациентов. Даже здесь.
«Старый сказочник, ты мог бы этого и не говорить. – Пе́трович еще в первой галерее обратил внимание на видеокамеры под потолком. – Что они, репродукции охраняют?» И следующий вопрос выскочил сам собой:
– Скажите, а в вашем кабинете Пикассо, это…
– Да, это оригинал. Недавний подарок председателя. Клубу.
– А почему – Пикассо?
– Вам не доводилось смотреть экранизацию Стивенсона, сделанную русскими? Нет? Мерзкая вещь. Но многие члены нашего клуба ее смотрели. А там председатель клуба самоубийц изображен демоном, да еще при помощи жалкой пародии на Пикассо. Председатель был очень этим задет. Я тогда получил от него такое пространное письмо: да, он пишет мне письма – без адреса. Председатель вообще не любит суеты. У него есть здесь, в городе, доверенное лицо, кто – я не знаю, но которое периодически опускает конверты без надписей в почтовый ящик. И вслед за этим письмом я получаю уведомление от центральной почты о ценной бандероли на мое имя. Привожу ее сюда, открываю, а там – Пикассо. Поэтому, когда теперь новоприбывший появляется в моем кабинете для подписания договора, на реплику «а каков на самом деле из себя Клетчатый? (так авторы фильма вульгарно обозвали тамошнего председателя) я отвечаю вопросом на вопрос: «А каков, по-вашему, настоящий Пикассо?» – и показываю на картину.
– А бандероль, она пришла откуда?
– Зачем вам это знать?
– Ценная вещь. Если это подарок клубу, то он должен быть и в описи, и в балансе.
– А зачем департаменту финансов знать о Пикассо? – рука секретаря плотно сжала локоть Пе́тровича.
Это рукопожатие, по сути, и было прощальным. Высокие договаривающиеся стороны прошли длинным коридором, где на пороге, пожелав друг другу удачного завершения дня, расстались до понедельника.
Тренировка
Ночь он провел очень беспокойно. Пе́трович вернулся домой только под утро. Попытался заснуть, но пиковые тузы, короли, дамы и валеты кружились в голове невообразимыми раскладами. Несколько раз он вставал покурить, включал телевизор, брался за книгу, вроде засыпал, но опять просыпался. Прошедший день не выходил из головы. Вернувшись в бюро, он первым делом вызвал Любляну, дал ей чек (та от радости захлопала в ладоши: «Контракт, да? Я же говорила, что книга – к успеху»), попросил отнести чек в банк, получить по нему треть суммы наличными, а остальное положить на счет. Оставшись один, он взялся было за томик Стивенсона, который так и лежал на столе, но тут же пошел и поставил его на место. Какая-то чушь. До конца дня оставалось еще несколько часов, но Пе́трович повернулся к стойке бара, достал бутылку коньяка, бокал и вернулся к столу. Сделав глоток, он вдруг подумал, что не так все плохо. Есть еще целых два дня на подготовку. Первым делом завтра утром к тете – отдать долг. Он поднял трубку, набрал номер, дождался тетушкиного мелодичного «алло-о?» и порадовал ее сообщением об утреннем визите. Вернусь от тети – нарисую дома «дерево решений». В воскресение приду сюда и раскидаю по «дереву» все материалы о филиалах международных фондов и некоммерческих организаций. А сегодня – что? Может, все-таки – Любляна? Только сейчас он вспомнил, что, войдя в приемную, секретарша тут же встала из-за стола, он автоматически отметил ее ту самую мини-юбку. Если я угадал ее настроение, то, когда она вернется из банка, зайдет к нему в длинном пальто. Мои реквизиты, как, надув губки, она называла этот наряд, обычно предшествующий вечеру вдвоем. Нет, надо, чтобы голова отвлеклась, серьезно отвлеклась, на что-то другое. А то мне и на ее бедрах (он сделал глоток: автор «Острова сокровищ», это – за тебя) будет видеться пиковый туз. Туз! Сегодня же пятница! Вот что мы сделаем. Пойдем в карточный клуб и сыграем «по маленькой» несколько партий в белот[10].
Дверь отворилась без стука, и Любляна, распахнув длинное пальто и постукивая каблуками высоких, блестящими голенищами обтягивающих ноги сапог, подошла к столу и села в кресло напротив. Она достала из сумочки конверт, пачку сигарет, зажигалку и, протянув конверт своему начальнику, закурила. Пе́трович взял конверт, достал деньги, отсчитал несколько купюр, вложил их обратно в конверт, засунул его в левый внутренний карман, застегнул тот на пуговицу, затем открыл сейф в правой тумбе стола и положил туда остаток суммы. Теперь – неприятное объяснение.
– Послушай, милая, мне сегодня надо кое-чем заняться.
– В пятницу вечером? – одна бровь взлетела вверх.
– Да, в пятницу вечером. С понедельника я буду появляться здесь только к концу дня. И так в течение целого месяца. Предстоит много работы, так что сегодня надо кое-что подготовить. – И, глядя на надутые губы, он решил немного подсластить пилюлю и задать вопрос, который ей наверняка поднимет настроение, потому что он заранее знал ответ: – Послушай, а как у тебя выходит – так двигать бровями?
– Получается? Ты – заметил? Это – от уроков актерского мастерства.
Каждый вторник, второе занятие приходилось на утро субботы, Любляна уходила пораньше – брать уроки в театральной студии.
– Какой ты у меня все-таки душечка! – Любляна обежала стол, сесть на колени в его кресле у нее не получалось, всегда мешали высокие подлокотники, поэтому она слегка откатила кресло, забралась на стол, раздвинула ноги, открыв тонкую, интимную, но (все-таки ей не откажешь во вкусе) совершенную непрозрачность колготок, положила ноги на эти самые подлокотники, подкатила ногами кресло к столу, наклонилась и поцеловала его.
Поцелуй получился долгим, девушка не могла отказать себе в театральности, а Пе́трович – не хотел лишать ее этого мимолетного удовольствия в благодарность за столь короткое объяснение.
Наконец пара разомкнула объятия, Любляна таким же непринужденным жестом – ногами – откатила кресло и встала со стола, демонстративно оправляя (что ты делаешь, там даже нечего оправлять) свою мини.
– Тогда я позвоню Милене и приглашу ее на ужин. Я же теперь могу себе позволить пригласить? Это – была предоплата? За срочную работу?
– Можешь. Думаю, что ты можешь себе позволить еще что-нибудь. Это был аванс за ответственную работу.
– Ого! Так я что, могу даже пройтись по магазинам?
– Можешь, но, – Пе́трович встал с кресла и легко коснулся губами ее щеки, – в пределах сметы.
Секретарша рассмеялась и чмокнула его.
– Тогда я – побежала?
– Беги, беги, – и, когда секретарша повернулась, чтобы выйти из-за стола, Пе́трович ласково шлепнул ее.
Любляна почти добежала до двери, как вдруг повернулась:
– Милый, если надумаешь – звони, – и послала ему воздушный поцелуй.
Он был членом двух карточных клубов, одного – элитного, а другого – много проще, располагавшегося в районе центрального вокзала. В элитный клуб идти не захотелось, там не отвлечешься, все время надо думать о том, какое впечатление ты производишь на потенциальных клиентов. А в игорном заведении все было гораздо свободнее. Оно располагалось в подвале старинного дома еще той эпохи, когда вокзал строился совсем без расчета на будущий центр города, а на его прежнюю торговую окраину, поэтому клуб, несмотря на крикливую неоновую вывеску «Трумпф», с незапамятных времен носил прозвище «таможни»[11]. Разношерстная публика, играли в основном по маленькой, большие игры устраивались в частных домах. Но вчерашний вечер запомнится надолго. Терцы шли один за другим[12]. «Маленькая» довольно быстро увеличивалась – партнеры хотели отыграться, предлагали повысить ставки, и Пе́трович не возражал – терцы шли и шли. Но отвлечься все равно не получалось: «Клуб самоубийц» не выходил из головы. Пе́трович загадал, выпадет ли ему тузовый терц в пиках или нет, но за весь вечер не то что в терце, даже «голый» пиковый туз ни разу не лег в его руку. Зато с каким необъяснимым, почти садистским наслаждением он бил козырем зловещую карту, когда пики обходили его стороной. К нему вдруг вернулся утренний азарт, тело вновь обрело упругость, да, еще посмотрим кто кого.
Уходя, конверт можно было оставить в бюро: отдать тете долг хватит и с выигрыша, в гардеробе, надевая пальто и неудачно повернувшись, чтобы поймать рукав, он столкнулся с незнакомцем – длинный кожаный плащ и черная, надвинутая на лоб фетровая шляпа. Пе́трович пробормотал извинение и хотел было спрятать от смущения глаза, как они вдруг остановились на незнакомце. Показалось, что его шляпа медленно поднимается вверх над широко раскрытыми глазами. Но это продолжалось меньше мгновения. Незнакомец улыбкой принял извинения, обошел Пе́тровича и стал снимать у стойки гардероба плащ.
Азарт продолжал будоражить, удачливый игрок тоже подошел к стойке и взял трубку телефона. Слушая длинный гудки (неужели ужин с Миленой так затянулся, а они, наверное, в кино), край глаз отметил высокую, в малиновом вельвете спину, черные длинные волосы, оглаживаемые тонкими (бриллиант на безымянном пальце) руками (где-то я видел эти руки), и тут же – сонное «аль-о-о».
Засада
Тетушкин чай с бергамотом пришелся очень кстати. Пе́трович уютно устроился в глубоком кресле, потягивал жгучий напиток и заедал его пирожками. Тетушка готовилась к его визиту.
– Я знаю, что ты пришел не за деньгами. – Она отхлебнула чай из блюдца и надкусила кусок сахара, лежавший рядом (навечная привычка войны). – Не в твоих правилах просить, не отдав прежнее. Поэтому я очень, очень рада твоему сегодняшнему приходу. Лакомься. Но… Уже почти время обеда. Может, останешься? У меня рыбные тефтели. С овсяными хлопьями. Под томатным соусом. С капелькой лимона и красного вина.
Пе́трович смаковал тетушкин домашний уют. Конечно, он останется на рыбные тефтели. Холостяцкий быт последних лет был неприхотлив, очень рационален, весьма комфортен, но ему не хватало теплоты женских рук. А здесь… Пе́трович выдерживал паузу перед приятным для тетушки известием. Она никогда не работала, ее более чем обеспечивал муж, известный архитектор, она и сейчас жила на проценты с его сбережений, но всегда чем-то занималась. До войны – благотворительной деятельностью в театральных кругах, поддержкой забытых и начинающих актеров, (ей на это удавалось собирать с бомонда приличные суммы), во время войны – Красный Крест. А последние годы, после смерти мужа, она переключилась на тему защиты животных, также собирала деньги на приюты, теперь для бездомных кошек и собак, выводила студентов на пикеты к городскому зоопарку и вела еженедельную колонку в дамском журнале. Она категорически не хотела переезжать за город – ей с избытком хватало роз под окнами – и продолжала жить в еще довоенном, окруженном с трех сторон садиком, изящном домике, поставленном по проекту ее мужа в самом центре богемного квартала.
– Ну, так – что? Тефтели?
Пе́трович, дожевывая очередной пирожок, утвердительно заурчал. Тетушка допила свой чай, собрала приборы и вышла на кухню. Там послышалось стуканье сковороды. «Это не сковорода, а сотейник, сколько раз я тебе об этом говорила!» – тетушка постоянно корила его за приверженность к скорым готовым блюдам и настойчиво, но пока безуспешно агитировала его: «У тебя наверняка получится!» – научиться готовить. Потом что-то звякнуло, и тетушка появилась в гостиной, держа в одной руке два резных стакана, а в другой – такой же резной лафитник. Какой обед без ее кюммеля[13].
Нет, он усмехнулся про себя: «От вас никуда не убежишь». Он вспомнил, как мальчишкой обрадовался, найдя на страницах «Прощай, оружие» это с детства знакомое слово. Но моя тетушка – не мисс Ван-Кампен, а я – не Фредерик Генри. Так что, Старик, спи спокойно.
– Тефтели разогреваются, на салат у нас редиска, сейчас принесу, и мы будем готовиться к горячему, – она поставила стаканы с лафитником на стол и опять вышла на кухню. Пе́трович подождал, пока она не вернулась с двумя блюдцами редиски, украшенными веточками сельдерея, взял лафитник и аккуратно наполнил по треть рюмки.
– Давай, дорогая, за твое здоровье, – он чуть взболтал напиток, кругом вдохнул его аромат, сделал большой глоток, улыбнулся и потянулся к редиске. Тетушка чуть пригубила и взяла веточку сельдерея.
Пе́трович закинул голову. Тетушкин кюммель был не совсем обычным. Он встречал традиционным запахом тмина и вкусом аниса, сдобренного лимоном. Но когда напиток проходил, рот начинал наполняться густым и ярким ароматом меда. Подняв голову, можно было удержать этот аромат несколько минут. Добавлять мед в настойку ее научил пленный русский, который работал у соседей во время войны, немного помогавший с распилкой дров и им с мужем. А когда мед во рту начинал таять, его покрывал настоящий, садовый, свежий вкус редиса или сельдерея. Пе́трович опустил голову и крякнул от удовольствия. Тетушка улыбнулась, встала, подошла к буфету, достала фарфоровую пепельницу в форме профиля слона и позволительно кивнула головой: теперь ты можешь покурить.
Пе́трович благодарно кивнул головой и пододвинул к себе пепельницу. Та была привезена из Северной Африки, из самой Касабланки, в самом начале войны. Пепельница специально предназначалась для трубок, которые можно было раскладывать в хоботе, голове и чреве слона. Тетушка ни в какую не соглашалась (это же «Касабланка», Хэмфри Богарт и Ингрид Бергман) отдать ее племяннику – раз нравится, значит, чаще будешь приходить. Пе́трович набил выходной «данхилл», закурил, затянулся, выдержал паузу – и полез в карман за конвертом[14].
Тетушка бережно приняла конверт двумя руками (все понятно, о чем идет речь: время рождественских подарков давно прошло), положила, не открывая, на стол и опять улыбнулась:
– Заказ, да?
– Да.
– В тебе можно быть уверенным, как в английской железной дороге.
После войны они с мужем ездили в Англию, он – по своим профессиональным интересам, она – за компанию, откуда они оба привезли (наша пунктуальность общеизвестна, но их дотошность и точность просто неподражаемы) восхищение не только замками и мостами.
– И – кто? Судя по той легкости, с которой ты расстался с конвертом, это что-то большое, типа завода, да?
Пе́трович привык делиться с ней деталями своих дел, да и она, моментально улавливая суть проблем, привыкла обсуждать с ним прибыли и убытки, но особенно – нечистоплотность ответственных работников его клиентов.
– На этот раз – нет, но, – тут Пе́трович постучал трубкой о край пепельницы – слоник оказался совсем немаленьким, – сравнимый с заводом.
– А тогда – что это такое? Неужели – киностудия?
Тетушка мечтала, что когда-нибудь племяннику закажут аудит киностудии и она (чем я хуже мисс Марпл?) торжественно с ним под руку войдет в святая святых ее юности.
– Нет, не киностудия. Но это кино будет похлеще вестерна. – Пе́трович допил рюмку, и тетушка, враз оживившись от предвкушения рассказа, тут же наполнила ее снова. Но она была настоящей женщиной. Тетушка подождала, пока он сделает глоток, закинет голову, опустит ее, крякнет от удовольствия, затянется, выпустит струю дыма, и только после сказала:
– Ну, не тяни. Рассказывай. Нет, подожди. Я вначале принесу тефтели, а потом – все узнаю.
Она торопливо встала, отодвинула стул и ушла на кухню. «Представляю, какое у нее будет лицо, когда ей все это расскажу», – подумал Пе́трович. Вставать из кресла совсем не хотелось. Какое, к ежикам, «дерево решений».
Тетушка вернулась с большим блюдом, поставила его в центр стола, вернулась на кухню за тарелками, потом еще раз – за приборами и корзиночкой хлеба, аккуратно подправила все расставленное и сложила руки лодочкой.
– Ну, давай.
– А ты – смеяться не будешь?
– Это что – цирк?
– Цирк, цирк. Оказывается, в нашем городе есть клуб, – он сделал паузу, – самоубийц. Который лечит своих членов за немалые деньги от их навязчивой идеи и который наследует имущество тех, кого вылечить не удалось.
Действительность превзошла ожидания. Невероятно открытые, до сих пор чудесные глаза, еще больше открытый (рюмка чуть туда не упала) рот, чисто женское на сильный напиток – б-р-р (рот оставался открытым, так туда тефтеля на вилке, еще разок – с хлопьями, запах от соуса уже кружился над столом), чисто мужское – быстрое повторное наполнение стакана. И – кряк!
– Фу, хороша, да? Чего ты смеешься? Я залпом не пила лет сто!
Пе́трович действительно не смог сдержать улыбки, глядя на то, как старая женщина остается без всяких на то усилий по-прежнему молодой.
– А они что, – тетушка опять наклонилась к тефтелям, – действительно заканчивают жизнь самоубийством?
– Далеко не все. Многих они отговаривают. У них же есть все: и прогулки по девочкам, и психиатр, и священник. Все, чтобы отговорить. У них даже есть лицензия министерства здравоохранения.
– На что?
– На терапию психических расстройств.
– Ну, дают! А ты им зачем?
– Вот как раз наше министерство здравоохранения и потребовало от них аудит доходов и расходов. Как я думаю, чиновников заботит оборот наркотических препаратов, но они не знают, как подобраться к первичной документации. Вот и придумали такое требование. Я же буду должен дать расшифровку затрат на закупки. Чтобы их подтвердить.
– А ты знаешь (как же без ее любимого кино), что Стивенсона – его экранизировали?
– Да, мне вчера об этом рассказали. Русские.
– Про русских я ничего не знаю, а вот англичане в свое время сделали классный фильм. С Лавом Монтегю. Мы с мужем до войны посмотрели «Божественную леди». Она так шумно прошла. Еще бы, «Оскар». Лав там играл роль капитана. Это потом мы как-то забрели в район вокзала, увидели афишу и посмотрели тот немой фильм про твой клуб. Лав там играл принца Флоризеля.
– Мой клуб… Какой он – мой?
– Дорогой, ты же мне всегда говорил, что, как и у адвокатов, защита клиента – твой первостепенный долг. Так что это теперь – твой клуб.
Последняя фраза прозвучала как приговор. Не зная, куда спрятать глаза после такой точной, но не к такому же столу сказанной мысли, тетушка стала нарезать хлеб, обмазывать его маслом и засуетилась над тарелкой с тефтелями. Пе́трович последовал за ней.
– Да, знаешь, – тетушка не знала, как исправить свою бестактность, и, подбирая остатки соуса кусочком хлеба, сказала: – Я завтра иду в театр.
– На что?
– «Вестсайдская история». Мюзикл. Ой! – Она прикрыла ладонью рот и покачала головой.
– Что случилось?
– Ты знаешь, так говорил Хуберт, в эту задницу, – тут тетушка приподнялась с кресла, похлопала себя по заду и опять села, – еще в детстве кто-то засунул шило. Прости, я тебе сказала про «Вестсайдскую историю» и тут же вспомнила, что мы с ним в Англии смотрели мюзикл по Стивенсону. Даже два мюзикла. Один – про принца Флоризеля, а второй – про доктора Джекила и мистера Хайда. Это был какой-то провинциальный театр, получивший ангажемент вне сезона в самом Брайтоне. Нам понравилось. Там был такой актер, совсем мальчик, он играл Флоризеля и мистера Хайда. Впечатляюще. Но пресса приняла их в штыки. У меня где-то на чердаке – ты же знаешь, я сохранила все привезенное из Англии, – должны остаться газеты с их жуткими рецензиями. Если хочешь, я могу их тебе найти.
Пе́трович встал, обошел стол и обнял тетушку за плечи:
– Не волнуйся. Все в порядке. Любая работа – это работа. В конце концов, кто-то делает аудит отчетности госпиталей и кому-то приходится подшивать справки о расходах формалина. Кому, как не ветерану Красного Креста, это знать.
И он поцеловал ее в лоб.
Тетушка благодарно взглянула на племянника. На ее глазах выступили слезы:
– Может, еще чаю?
– Нет. – Но, чувствуя, что теперь так уйти нельзя, Пе́трович произнес: – А вот еще одну трубочку под кюммель – это да.
На прощание он посидел еще добрых три четверти часа, но тетушка так и не смогла сдержать слез, переживая, что могла задеть своего, как она меня любит, единственного племянника, он крепко расцеловал ее щеки, достал салфетку, вытер ей щеки и лоб и ткнул салфетку в нос.
– Все. Перестань. Все будет хорошо. Я тебе отзвонюсь.
Он решил пройти до дома пешком. Богемный квартал жил своей жизнью. У освещенных дверных проемов кафе и баров толпились бродячие, еще верившие в свой успех художники и музыканты. В одном из окон он вдруг увидел Любляну, сидевшую напротив какой-то женщины с короткой стрижкой. Пе́трович плечами надвинул на себя поднятый воротник, чтобы поскорее уйти незамеченным, но Любляна увидела его в освещении вывески кафе, радостно помахала рукой и послала пригласительный жест. Пе́трович помахал ей рукой и покачал головой – нет, и тут ее собеседница повернулась. Наваждение, но даже сквозь мутное стекло и тридцать лет Пе́трович сразу узнал ее. Он остановился, но тут же повернулся и ускорил шаг. И сбавил его, лишь зайдя за угол.
Вспоминать не хотелось. Карта, ты забыла свои правила. Ты не можешь ложиться в одни руки второй вечер подряд. Или ты смеешься надо мной? Он поежился от холода. Да, вечер надо закончить пуншем. В конце концов, если это действительно была Кристина и если она – знакомая Любляны, то, значит, он сможет увидеть ее. Но – не сегодня. Сегодня надо выспаться. Под утро к себе он вернулся не потому, что азарт охватил его, а потому, что он его оставил. Любляна полночи промучилась, пытаясь оживить так знакомое ей тело. А это тело было занято головой, в которой гулким эхом звучало: «Может, это будет ваша фотография?»
Он свернул еще за один угол. Здесь, уже недалеко от дома, было кафе, которое заполнялось обычно по пятницам, а субботу обитатели квартала предпочитали проводить дома. Надо только скользнуть в проходной двор и повернуть налево. Почему-то он обернулся назад, и ему показалось, что за ним следует какая-то тень. Блажь. Но теперь точно через проходной. Он нырнул туда, прошел двором и вышел на тихую улицу. Так, давай сделаем шаг вправо – и подождем.
Он постоял несколько минут, наискось уютно сверкали огоньки кафе, да, блажь, и уверенным шагом пошел на свет. Он вошел, кафе было почти пустым, какой-то бюргер сидел за стойкой, а за одним из столиков целовалась молодая пара. Вам некуда деться? Возьмите ключи от моей квартиры. А я посижу здесь. Пе́трович усмехнулся нелепым мыслям, подошел к стойке, забрался с ногами на стул, заказал большой стакан пунша и («Данхилл» доставать не хотелось) сигару.
Уехать бы сейчас туда, где я ни разу не был, нет, не в саму Гавану, а в ее предместье, где мать юных защитников революции, вооруженных «калашниковыми» и патрулирующих пляжи в мечтах поймать вражеских десантников, полуголая, в одной юбке, крутит точно такую же сигару, на которую падают капли пота с грудей, обвисших до колен от кормления этих самых революционеров, тогда – молоком, сейчас – нищенскими сентаво за десяток накрученных сигар, уткнуться в эти обвисшие груди и сказать – мама, я не буду защищать революцию, я буду защищать тебя. Он закрыл глаза, пытаясь представить защербленное, как оно может еще выглядеть, предместье Гаваны, но в эти закрытые глаза (да, карта, я знаю, за везение – надо расплачиваться) вплыла, сама – нет, не Куба, а – фотография, конечно, Хемингуэя. Кто-то легко тронул его за локоть:
– Как прошел визит в «Клуб самоубийц»?
Дерево решений
Пе́трович резко повернулся налево. Бюргер, малоприметный господин в зимней куртке и вязаной шапочке, поднес к усам бокал пива.
– Доктор Пе́трович, не смотрите на меня и продолжайте пить свой пунш. Позвольте представиться, – не поворачивая головы, сказал незнакомец. – Доктор Шнайдер, следователь по особо важным делам. Не поворачивайтесь же. Они могут за вами следить.
– Кто?
– Как – кто? Ваши заказчики. «Клуб самоубийц».
– Так это они, – Пе́трович вспомнил тень, – следили за мной?
– Нет. Это был мой человек. За вами трудно угнаться. Но на всякий случай давайте побеседуем незаметно. У меня к вам дело. Вы поможете мне, а я – помогу вам.
– Интересно, чем это вы мне можете помочь? – спросил Пе́трович.
– Так сразу? Давайте лучше начнем с того, что вы можете сделать для меня.
– Хорошо.
– Недавно в одной очень известной и богатой семье произошел несчастный случай. Наверное, вы читали об этом в газетах.
– Мальчик, который застрелился перед кинокамерой?
– Да. Дело в том, что он был членом этого клуба. И, согласно правилам этой поганой лавочки, все его состояние переходит клубу. А оно очень немаленькое. Предки этого мальчика все делали вовремя. Продажа земельных владений. Киностудия, потом производство оружия и, наконец, американские информационные технологии. Так что там – немаленькие миллионы. За два месяца до несчастного случая умер от рака отец мальчика, в прошлом известный военный. Полковник в отставке. Да, там есть и родственники – брат и сестра полковника, по правилу, установленному в этой семье с незапамятных времен, все наследство перешло к сыну. Родственники считают, что имело место тщательно подготовленное доведение до самоубийства, проще говоря – убийство. И что в этом каким-то образом замешан клуб. Как выгодоприобретатель. Вот мне и хотелось, чтобы вы помогли мне разобраться. Вы будете там бывать, читать документы. Присмотритесь к тамошнему персоналу. Особенно к психиатру. Он какой-то скользкий. Может, что-то и всплывет. Пока это все.
– Почему вы обратились ко мне?
– Потому же, что они. У них есть на вас компромат. Вас можно будет убедить. По правде говоря, именно они вывели меня на вас.
– Каким образом?
– Перед Рождеством их секретарь побывал у братьев Клемен. У меня с братьями давние хорошие профессиональные отношения, и, когда меня руководство попросило заняться делом молодого самоубийцы, я с ними советовался по вопросам наследования имущественного права. Так что они знают об этом деле. Поэтому, когда секретарь им предложил аудит клуба, они вежливо отказались, сославшись на занятость, и сразу позвонили мне. Меня это заинтересовало, и я решил установить за секретарем наблюдение. И когда, позавчера, он опустил конверт в ваш почтовый ящик, я понял, кому они делают предложение. Сбор справок о вас занял пару часов. Но возникла загвоздка. Все-таки большие компании – это проходные дворы. Помимо официальной и прочей информации о вас я поинтересовался и мнением братьев Клемен. Они очень высоко оценили вас, но… Сейчас у них в деле повторная проверка одного старого заключения, подготовленного вами. Речь идет о металлургическом заводе. Там готовится раздел собственности, вот и было принято решение перепроверить отчетность за последние годы. Эту задачу поручили как раз братьям. И одно из ваших заключений у них вызвало вопросы. Я не стал вдаваться в тонкости, но, как они мне объяснили, ваше заключение можно интерпретировать либо в вашу пользу, либо, заподозрив в сговоре с одним из собственников, против вас. Доказать что-то будет трудно, но на репутации можно будет поставить крест. У них еще осталось время, и они пока не решили, какую оценку их фирма даст вашему заключению. Они даже подготовили два варианта заключения. Но готовили не они сами, а их младшие партнеры, которые, выходя с совещания (там обсуждался ваш вопрос) в приемную, продолжали жарко спорить на эту тему. А в приемной как раз ожидал встречи наш секретарь. Проходной двор, я же вам говорю. Видите, какие у меня с ними доверительные отношения? Братья могли и не рассказывать мне об этом казусе. Но – рассказали, а поскольку они мне многим обязаны, то я их попросил отдать мне на временное хранение положительное заключение на вас. И они мне принесли его вчера вечером.
Пе́трович протянул руку. Но следователь, сделав глоток пива, покачал головой:
– Оно у меня в кабинете. Схема очень простая. Вы помогаете мне, и я отдаю его вам. Вы мне не помогаете – оно остается у меня, а братья Клемен выдают заказчику отрицательное заключение, – и следователь еще отхлебнул пива.
Пе́трович знал, о чем идет речь. Металлургический завод входил в консорциум с комбинатом, добывающим редкие металлы. Собственники завода и комбината были друзьями, но оценка передела в добыче, обогащении и плавке может испортить любые дружеские отношения. Тогда Пе́тровичу невольно, но необходимо было встать на чью-то сторону. Проблема заключалась в том, что на обоих предприятиях использовались архаичные системы учета, которые давали значительный разброс в оценках. Поэтому мнение аудитора имело большую ценность.
Он тогда встал на сторону комбината. И собственник завода скрепя сердце был вынужден согласиться. Но это не прошло даром. Когда консорциум стал запускать проект автоматизации учета и логистики, а Пе́трович уже тогда приобрел некоторый опыт в этой области, кандидатура его фирмы как генерального подрядчика проекта была отклонена. Тогда Пе́трович не сильно расстроился, поскольку за его опыт в автоматизации учета сразу ухватился строительный концерн. Но боковым зрением (этот рынок не такой уж и большой, всем все известно) он следил за проектом в консорциуме, понимая, что результаты проекта там могут поставить под сомнение его прежнее заключение.
Сигара давно стлела в пепельнице, и Пе́трович достал трубку и попросил бармена налить ему аквавиты. Следователь усмехнулся:
– Я вижу, что вы согласны и уже входите в роль, доктор Ватсон.
– У меня там не так много возможностей. Общаться с персоналом и членами клуба мне запрещено. Только документы.
– Я не сомневаюсь, что у вас получится. Честно говоря, я готов вам отдать это заключение только за одно согласие помочь мне. Я же не шантажист. Просто меня достало с этим делом начальство. Семья-то известная. А я – тяну. При случае объясню почему.
– А как вы меня сегодня нашли?
– Мой сотрудник вел вас целый день. Хорошо, что у вашей тетушки такая странная привычка не задергивать шторы и что напротив ее дома есть несколько кафе.
«Это ее дурацкая любовь к Англии, точнее, к Шотландии, – в сердцах подумал о тетушке Пе́трович. – Представляешь, в Эдинбурге на улице темно, поздний вечер, а все окна освещены и открыты. Никому нечего скрывать. Не то что у нас!»
Следователь допил пиво и положил на стойку несколько монет. Из-под его ладони выглядывал край визитной карточки.
– Если я вам понадоблюсь – звоните. Встречаться будем так же, в каком-нибудь кафе. Вы играете в бильярд? Или я буду вам звонить. Предупредите секретаршу. Да, – следователь встал со стула и оправил шапочку, – забыл сказать. В том кафе, где сидел мой сотрудник, была и ваша секретарша. В компании с тетей этого юного самоубийцы. Может, это случайное совпадение, но, поверьте моему опыту, в нашем деле… – Тут он немного фамильярно похлопал аудитора по колену и повторил: – В нашем деле случайности могут оборачиваться очень крупными неприятностями. Давайте, до встречи. – И он вышел на улицу.
Пе́трович выпил настойку одним глотком, зажевал конфеткой, лежавшей перед ним на маленьком блюдечке, вытащил из-под монет визитку – «Доктор права Рихард Шнайдер. Следователь. Главное следственное управление департамента юстиции» – и засунул ее в бумажник. Умница, ты же планировал на субботний вечер нарисовать «дерево решений». Вот оно и нарисовалось.
Неожиданно стало легко. Я же буду играть на стороне «хороших» – против «плохих». Ах ты, старый сукин сын! Нам не нужны братья Клемен! А сам ходил к ним. Получил отлуп, но собрал на меня компромат. Вздумал посадить меня на кукан, да? Ну, ты теперь получишь по полной. Обрадовавшись этой мысли, он решил повторить аквавиту. Азарт опять охватил его. Расплачиваясь с барменом, он спросил: «Где у вас телефон?» Да, к Любляне. Отыграться за вчерашнее. И заодно узнать, что ее связывает с моей студенческой любовью?
Работа
– Желаю удачи! – Оле-Лукойе улыбнулся и закрыл за собой дверь. Пе́трович тяжело вздохнул. Вчера не получилось ни поработать, ни толком отдохнуть.
Он проснулся поздно, Любляна уже крутилась на кухне с завтраком. Он встал и пошел в ванную комнату. У Любляны был второй комплект всего необходимого: зубная щетка, бритва, халат, пара чистых рубашек и даже запасная трубка с пакетом «Алсбо голд», который он курил уже более четверти века.
Накинув халат, он вышел на кухню. Любляна тараторила не умолкая. Тема была та же самая, что и ночью, – Кристина. Девочка, если бы ты знала, кому ты обязана моей ночной настойчивости. Оказывается, она была преподавательницей актерского мастерства. Любляна все тараторила и тараторила. Богатая и именитая семья. Игра в девичью независимость. Отъезд из дома. Карьера малозаметной провинциальной актрисы. Неожиданное приглашение в столичный театр. Удачная роль в кино. Потом – второй план и опять провинциальный театр. Но, несмотря на безостановочную тараторию любовницы, Пе́тровичу было интересно ее слушать. Любляна еще раз повторила (это было сказано уже ночью, в паузе между двумя затяжками), что он, оказывается, произвел (не верю, что она могла видеть сквозь окно) большое впечатление. Он вдруг почувствовал, что Любляна, раз уж начала повторяться, что-то не договаривает. Ничего, подождем, позавтракаем.
Но за завтраком ничего нового сказано не было, и Пе́трович легко согласился на прогулку. Они сели на трамвай (Любляна жила в студенческом пригороде), они доехали до центра и зашли в парк. И только там девушка решилась. Оказывается, она рассказывала Кристине о своей работе. А она… Помнишь, тот несчастный случай с мальчиком? Это был ее племянник, я тогда поэтому так за всем и следила. Тогда Кристина была никакая. Ее старший брат умер незадолго до этого. А его предсмертной просьбой было как раз присмотреть за мальчиком. Она и переехала туда. Так что все потом произошло почти у нее на глазах. А вчера она спросила, можно ли ей обратиться к тебе, поскольку там возникли какие-то вопросы по наследству. Я не могла отказать. Прости, я знаю, что ты очень не любишь, когда личные вопросы вторгаются в работу, но я действительно не могла сказать нет. А сейчас решилась тебе рассказать, потому что сегодня ты какой-то миролюбивый.
Пе́трович ласково потрепал ее по голове: «Пусть обращается».
И когда он вернулся домой, то весь вечер провел в воспоминаниях. На этот раз с «Роял опорто»[15]. Поэтому сегодня ожидаемо ломило виски. Он подошел к стеллажу, достал папку «Учредительные документы» и уселся с ней за стол.
Так, документы о регистрации, справка из муниципалитета о собственности на участок земли и на дом, лицензия министерства здравоохранения, стоп – и он перевернул несколько страниц назад. Что-то там задело глаз. Так, под свидетельством о регистрации стоит подпись господина Пихлера. Вот это да! Страницы слиплись, их никто давно не открывал. Пе́трович отогнул край свидетельства и увидел под ним на гербовой бумаге в пол-листа доверенность, выданную господином Гаем Фоксом, учредителем благотворительного фонда на острове Мэн, господину Антону Пихлеру на открытие филиала. Зарегистрировано юридической фирмой «Ламберт и сыновья». Англичане даже на бумаге экономят. А Гай Фокс – вообще для англичанина – круто[16]. И остров Мэн. Неужели офшор? Интересно бы поглядеть на учредительные документы самого фонда. Сделать запрос? Но в этих «…и сыновьях» точно пошлют к ежикам. С другой стороны, какое мне дело? У нас все зарегистрировано по правилам, а что там у них на острове Мэн… Но профессиональный зуд уже его не покидал. Вот что: я позвоню Херманну. Может, он поможет.
Интересно, присутствовал ли Оле-Лукойе (Пе́трович посмотрел на адрес: Стипльчез-авеню, двадцать), когда эта доверенность выписывалась? Может, он вообще никогда не видел Гая Фокса? А если я подожгу чучело во внутреннем дворике, как он отреагирует?
Нет, надо что-нибудь выпить. Закажем кофе. Нет, швепс. Малек оттянет. Пе́трович достал трубку и потянулся к кнопке звонка.
Он успел набить и закурить трубку, когда дверь отворилась и вошла служанка. Она вежливо поклонилась и даже слегка присела в книксене.
– Принесите мне, пожалуйста, биттер, – Пе́трович задумался – лимонный или апельсиновый, пусть будет апельсиновый, – оранж. И кофе. Американо.
Служанка опять поклонилась и выскользнула за дверь.
Что у нас дальше? Договоры. Начнем с главного, и Пе́трович вытащил из стеллажа папку «Договоры с членами клуба».
Сами договоры мне неинтересны: раз система работает, значит, с ними все в порядке. Но интересно, сколько эти самоубийцы платят за вход и за содержание. Он не успел дойти до цифр, как его ударило: ну, ты даешь. А отчетность? Он вскочил со стула, быстро нашел папку «Внешняя отчетность» и тут же, стоя, раскрыл ее.
Так, справка о поступлениях и выбытиях за прошлый отчетный период. Подписана доктором Пихлером. Нет, надо сесть на стул. Пе́трович, покачивая раскрытой папкой, направился на свое место. Теперь понятно, почему они могут себе позволить такой гонорар аудитору. Доходы клуба были сопоставимы с ювелирным домом. Сколько на самом деле ювелирный дом зарабатывает, он не знал, но другого сравнения подобрать просто не мог. Такие обороты я щелкал как орехи еще сразу после студенческой скамьи. Но это была большая текстильная фабрика. И там мне платили… Пе́трович вдруг вспомнил, как они с Кристиной отмечали его первый гонорар. Он тогда решился пригласить ее в кафе, знаменитое своими бронзовыми плитами на полу, увековечившими имена знаменитых актеров, бывавших здесь. Прежде чем решиться, начинающий аудитор три раза приходил к кафе и просчитывал варианты меню, выставленное на бронзовой подставке на улицу, которое они смогут себе позволить. А потом…
Дверь отворилась, и вошла служанка с подносом. На нем красовались большая кофейная чашка, апельсин на блюдечке, чистый стакан и открытая бутылочка «Бойза»[17]. Она, улыбаясь, поставила поднос на свободное место с края стола, достала из передника меню, показала движением пальца крестик и осталась ждать.
Час от часу не легче! Я же просил «Швепс»! Он взглянул на улыбающееся лицо служанки. Ладно, будет что выпить за обедом. Он посмотрел в меню. Конечно, это не кафе актеров, но… Сардины или салат, гуляш или свинина с капустой, захер или штрудель. И длинная линейка фруктовых соков. Он поставил галочки и вернул меню служанке. Та поклонилась – опять полукниксен – и вышла.
Давай вернемся к справке. А старый сказочник слукавил. В прошлом году взносы составили не более трети, а все остальное – реализация имущества, полученного по завещанию. Плюс дивиденды с акций и проценты с облигаций. Так, минус расходы. Чистый остаток за вычетом налога… И все это – Гаю Фоксу. На остров Мэн.
Пе́трович сделал большой глоток кофе. Глядя на стеллаж, он подумал: «Интересно, что меня еще там ждет?» Казалось, что после Пикассо удивляться уже не придется, однако… Нет, срочно вернусь сегодня в бюро и позвоню Херманну. Пока я не пойму, чем занимается благотворительный фонд с острова Мэн, об анализе доходов можно забыть. Только посмотрим обороты по взносам. Пе́трович открыл первый попавшийся договор. «Фридрих Хиршбюль». Стоп, это имя где-то мне уже встречалось. И совсем недавно. Да, рыбак, упавший под поезд в Рейнензиштадте. Значит, это был не несчастный случай, а самоубийство. «Энн Каренин», – цинично подумал Пе́трович. Так, вступил в позапрошлом году. Квитанция об оплате вступительного взноса. Ого, а сумма входа далеко не маленькая. А где квитанция о годовом взносе за прошлый год? Фридрих Хиршбюль, ты тянул с оплатой взноса до самого Рождества или?.. Интересно, а сколько ты оставил по завещанию клубу? Вернемся к доходам. Пе́трович быстро пробежал глазами список операций по приходу денежных средств и ценных бумаг, затем справки о реализации недвижимости. Фамилия «Хиршбюль» нигде не фигурировала. Так ты, Фридрих Хиршбюль, был бессребреником. А зачем ты тогда заплатил такой взнос? Ладно, мир праху твоему. Посмотрим другие папки.
Договоры с персоналом. Должностные инструкции. Зарплатная ведомость. Немаленькая. Здесь вряд ли есть что-нибудь интересное, но стаж, возраст и соответствующие социальные отчисления все-таки надо будет проверить.
Договор с юристом. Соглашение о расторжении договора. Пе́трович посмотрел на дату. Как раз перед Рождеством. Вот кто поплатился, Оле-Лукойе же об этом рассказывал, за прием в клуб бессребреника Фридриха Хиршбюля.
Следующая папка. «Уставная деятельность». Приходы лекарств, отдельные реестры по наркотикам. Расход… А почему – сводный? Пе́трович глянул на месячный отчет расхода лекарств, подписанный психиатром. Форма-то стандартная, от министерства, как и в любой больнице. Но в больнице есть истории болезней. Так что, дорогой, будь добр, по каждому пациенту – выписку. Кто что принимал и – сколько.
Дальше. Спектакли. «Смета на сооружение сцены и оборудование зрительного зала». Написали бы просто – скамейки. Смета выглядит вроде прилично. Но кубатура древесины нигде не указана. Сказочник говорил об актах списания. Вот и они. Так, «списать на отопление двадцать скамеек». Тоже не пойдет. Нужно указывать кубатуру. И само дерево. Мало ли какие скамейки. Может, из сандалового дерева. А это что такое? «Списать на расходные материалы занавес». Это – немой уборщице на тряпки, что ли?
Вот здесь все в порядке. Пе́трович стал листать подборку «Посещение казино»: квитанция заказа железнодорожных билетов в транспортном агентстве. Надо же, они пользуются услугами того же агентства, что и мы, это – где работает Милена, подружка моей секретарши. Сами билеты. Счет гостиницы. По всем номерам – отдельный. Кто-то заглядывает в мини-бар, кто-то очень долго разговаривает по телефону, а кто-то смотрит ночные развлекательные каналы. Видно, их массовик, если это, как сказал Оле-Лукойе, его епархия, понимает в отчетности.
Вообще-то, это не дело. Пе́трович неторопливо листал папку дальше. Вот они, прыжки со скалы на веревке. Роуп-джампинг. Билеты на прыжки. И здесь опять – ужин в казино. Нет, не дело это. Еще не хватало, чтобы клуб оплачивал и проигрыши в казино. Если кто-нибудь в департаменте финансов обратит внимание на то, как члены клуба увлекаются ночной телевизионной эротикой, которая ему недоступна не потому, что жена спит рядом, а потому, что она так же дотошно проверяет счета за телевизор, как он – за телефон, то этот кто-то наверняка скажет, что ночная эротика – это не терапия психических расстройств, а элементарное оказание услуг. Так что, ребята, высчитываете из взносов затраты на девочек и – платите налог на прибыль.
Ладно, посмотрим, что там еще. Он взял папку «Благотворительная деятельность». Папка была совсем тонкая. А, это помощь приходу. Заказ в типографии на катехизисы. Ремонт притвора. Смета на работы общей площадью тридцать квэ-мэ. Акт приемки. Сходить бы, посмотреть на эти тридцать отремонтированных квэ-мэ. Сумма-то немаленькая. А там, может, просто все елеем замазали.
Да, если по-хорошему отнестись к этой работе, то гонорар окажется совсем не преувеличенным. Пе́трович откинулся на спинку стула и раскурил давно потухшую трубку. Он потянулся за бутылкой пива, наполнил стакан, как вдруг его ударило. Аудитор стал перебирать просмотренные папки. Вот посещение казино в Рейнензиштадте. Это же там, где упал с перрона (как его? Пе́трович опять стал рыться в бумагах) Фридрих Хиршбюль. Нет, в казино они ездили летом, а несчастный случай произошел перед самым Рождеством. Но совпадение ли это? Что ему позавчера сказал следователь – маленькие случайности ведут к большим неприятностям.
И в этот момент дверь открылась, и служанка внесла обед.
Сиеста
После обеда потянуло в сон. Когда это происходило на работе, то он вызывал секретаршу, просил часок его не беспокоить, она отключала телефон, доставала из нижнего ящика книжного шкафа вышитую подушку и мягкий шотландский плед, а он, скинув ботинки, устраивался на кожаном диване. Любляна заботливо укрывала его пледом, и он засыпал. Бюро затихало. Сиеста шефа – это святое[18]. А когда тянуло в сон после обеда в стенах заказчика, то у Пе́тровича за многие годы выработался безотказный прием. Он доставал из внутреннего кармана массивные очки в роговой оправе, но без диоптрий, надевал их, усаживался в кресло или на стул, сдвигал очки на самый кончик носа, клал перед собой на стол лист бумаги или какой-нибудь из документов и ручку. Создавалось впечатление, что он над чем-то серьезно думает. Конечно, такая сиеста не была глубокой. Подремав минут пять-десять, он поднимал голову, выводил на бумаге одну-две строчки и – опять отключался.
Вот и сейчас он проделал все эти нехитрые манипуляции. Так что, старый сказочник, если ты за выходные вместе со звонком провел сюда и видеокамеру, то, пожалуйста, смотри в свое удовольствие.
Но толком подремать не получилось. Он провалился в темноту, но там сразу же всплыла «Голова женщины» Пикассо.
Он снял очки, положил их на стол, пододвинул к себе чистый лист бумаги, взял из подставки шариковую ручку и стал писать. Эта бумага должна остаться на столе. Так что пусть вечером Оле-Лукойе почитает и еще раз понервничает.
«Пе́трович, нет, ты все-таки садист», – подумал он, выводя первой строкой: «Смета спектакля. Кубатура древесины?»
Да, а как же быть с просьбой доктора Шнайдера? Кого он там подозревает? Кажется, психиатра. Комиссар Мегрэ, здесь наши интересы совпадают. Пе́трович вывел на бумаге: «Выписки из историй болезней?» – и подумал: «Интересно бы послушать этого мозгоправа про игру со смертью». Роуп-джампинг. Наверняка тщеславный гусь. Психиатрам, им всем не дают покоя лавры доктора Фрейда. Неужели он замкнулся, даже несмотря на высокую зарплату, в стенах этого клуба? Наверняка читает лекции в каком-нибудь университете. Красуется перед молоденькими девочками. Или мальчиками. Надо попросить Любляну, пусть подберет в библиотеке статьи этого терапевта психических расстройств. И заодно попытается выяснить, читает ли он где-нибудь лекции.
«Молоденькие мальчики. Нет, это не моя испорченность, это – циничность нашего неустроенного мира», – подумал Пе́трович, выводя на бумаге: «Посмотреть результаты ремонта притвора». Кто его знает, может, одним из молоденьких мальчиков, посещавших приход святого Николая, был тот несчастный юноша, который так заботит начальство следователя по особо важным делам.
Шнайдер. Пе́трович поерзал на стуле. В папку доходов можно и не смотреть. Если дело еще открыто, то там нет и реализации этого наследства. Надо же, его отец скончался незадолго до самоубийства. Да, тут есть мотивы для подозрений. Интересно, что привело парня в клуб? И посмотреть бы пленку с той самой кинокамеры. Нет, не интереса ради. Просто понять, что толкнуло парня на это. Если Кристина не воспользуется его приглашением, надо будет самому напроситься к ней. Любляна же сказала, что она переехала в дом к этому мальчику. Попросить Шнайдера свозить его на, так сказать, место преступления. Если гора не придет к Магомету, то он сам пойдет к горе.
Аудитор вернулся к отчету о поездке в Рейнензиштадт. Несчастный Холден Колфилд, смотрел ли ты ночью эротические каналы?[19] Нет, за ним записаны только телефонные разговоры. Длинные. Надо сказать следователю, пусть проверит расходы отеля и выяснит телефонные номера, на которые парень делал эти звонки. Кстати, это хороший повод встретиться и заодно попросить о визите к Кристине.
Сиеста требовала свое недополученное. Пе́трович опять надел очки, что бы такое – полусонное – придумать, вот, давай посмотрим на все это с другого бока. Он вернулся к сводному отчету о движении денежных средств, нашел строчку «Транспортные расходы», выписал цифру, а потом взял папку мероприятий и стал неторопливо ее перелистывать. Билеты мы смотреть не будем, а пройдемся по заказам в транспортном агентстве. На листе стал рисоваться столбик цифр. Не так уж их и много, этих транспортных расходов. Сонной рукой он пододвинул к себе калькулятор и стал набирать на нем поочередно выведенные цифры. Щелкнув на значок суммы, он посмотрел на входную строчку. Не бьется.
Сон моментально прошел. Пе́трович снял очки и начал внимательно пересматривать папку мероприятий. Наверное, я что-то пропустил. Нет, ничего. Каких-то документов нет.
Все-таки надо сходить умыться. Пе́трович вышел из кладовой и зашел в соседнюю дверь. Обустройство туалета давало много очков вперед лучшим кофейням столицы. Мрамор, бронзовые смесители, в такой же стиль затененные светильники. Пе́трович умылся и вытер лицо наибелейшим мягким полотенцем. Может, они и свои инициалы – Ка-Эс – на полотенцах вышивают? В зеркале он обратил внимание, что кабинки сзади не доходят до закрытого матовым армированным стеклом окна. Между кабинками и окном была оборудована закрытая ниша, так же как и стены, покрытая кафелем, в середине которой была маленькая дверца. Пе́трович дернул за ручку. Дверца оказалась запертой. «Наверное, это для хозяйственных принадлежностей для уборки туалета», – догадался он. Но что-то она слишком большая для ведер и тряпок.
Пе́трович вернулся к себе в кладовую. До рассчитанного им утром времени ухода оставалось еще полчаса, и он принялся играть с цифрой разницы между суммой заказов и показателем отчета о транспортных расходах. Он покрутил эту цифру и так и этак. Ничего интересного. Но вдруг (вот что значит вовремя умыться) он поймал себя на ощущении, это бывало в его игровой практике, когда он каким-то шестым или седьмым чувством чувствовал, что нужная ему карта лежит в прикупе. Он вернулся к поездке в Рейнензиштадт, быстро разделил стоимость заказа билетов на количество заказанных номеров. Так, это у нас стоимость одного билета туда и обратно. Делим на нее уловленную разницу. Итого – два билета. Какая-то сладкая парочка ездила в курорт на озере и не отчиталась о поездке. Молодец. Но секретарю пока ничего говорить не будем. Нельзя сразу вываливать все результаты. С него пока хватит кубатуры дров, выписок из историй болезней и требования посетить приход святого Николая. А правомерность расходов на девочек и пропавшие билеты до Рейнензиштадта оставим на потом. Тем более что все еще надо перепроверить. Пусть Любляна попросит Милену сделать выписку по заказам с адреса этой богадельни – Паркштрассе, 3. Мастерство, как ножка юной чаровницы, должно показываться из-под юбки постепенно. А чтобы старый сказочник, просматривая мои записи, пока ни о чем не догадался, добавим разницу в выведенный столбик и поставим знак «равно».
Все, следы заметены – на сегодня хватит. Зайти в кабинет к сказочнику, отчитаться, дать ему домашнее задание и потом – в бюро. Поручения Любляне, звонок Шнайдеру, но самое главное – Херманну. Пе́трович встал со стула, почистил в пепельницу трубку, поднял исписанный лист и сдул крошки попавшего на него пепла. Но мальчик не выходил из головы. Может, именно он играл Гамлета в их постановке? Секретарю такой вопрос не задать. Сразу почует неладное. Конечно, можно намекнуть Шнайдеру поискать тех актрис, они-то точно помнят своих партнеров. Вот еще один повод для звонка. А самому переговорить бы с массовиком, он же был режиссером. Да заодно и узнать, сколько юноша проиграл в казино Рейнензиштадта. Вдруг как ударило: а не возил ли на эти два билета массовик парня еще раз – отыграться? И тут без стука отворилась дверь, и в кладовую вошел тот самый незнакомец, с которым он на днях столкнулся при выходе из «таможни».
Гротеск
Пе́трович уже опаздывал. Незнакомец, бесцеремонно вторгшийся в его кладовую, оказался массовиком клуба, с которым так хотел пообщаться аудитор, но что было запрещено секретарем. Представившись, массовик стал также бесцеремонно ходить по комнате и рассматривать ее (ага, вот они, отчеты о финансовых махинациях, интересно было бы на них взглянуть), он даже коснулся рукой, одетой в черную перчатку, корешка одной из папок.
– А как вам здесь работается? Пихлер мне сказал, что у нас аудитор и что вас нельзя беспокоить, но я послал его, пусть читает нотации психиатру или своей жене. А-а, вы уже собираетесь уходить? Тогда давайте сегодня вечером встретимся поужинаем в той же самой «таможне» часиков в семь, идет?
Пе́трович еще не успел кивнуть да, как массовик, повернувшись на каблуках, вышел из комнаты.
Когда аудитор зашел в кабинет секретаря, то уже решил, что ничего об этом вторжении он Оле-Лукойе сам говорить не будет. Если этот казачок – засланный, то что здесь рассказывать. Он сел на предложенный стул и с позволения хозяина кабинета стал перечислять те вопросы, на которые хотел бы получить ответ. Конечно, он заметил, что вопрос о кубатуре древесины вызвал незначительное, но напряжение. Но гораздо большее напряжение возникло, когда он затронул, нет, не тему наркотиков, а когда обоснованно попросил разрешения сходить в приход святого Николая.
– Если требование о выписках из историй болезней наших пациентов – очень разумное требование и я как врач не могу не согласиться с этим, то посещение прихода вряд ли разумно, – ответил Оле-Лукойе. – Раз вам так необходима детализация ремонтных работ, то я попрошу, не волнуйтесь, не нашего священника (он в этом ничего не понимает), а самого пресвитера прихода, и он ее подготовит.
– Доктор Пихлер, сумма там немаленькая, и я думаю, что вы должны быть сами заинтересованы в том, чтобы она была отражена в вашей отчетности максимально подробно. Поэтому такая справка от прихода необходима. Но я не хочу играть в испорченный телефон, когда мне придется, просмотрев эту справку один раз, просить ее уточнить там-то и там-то. Пресвитер же смотрит на все со своей, простите за каламбур, колокольни, а я – с колокольни департамента финансов. Так что лучше я определюсь на месте, какие позиции сметы и акта он должен будет отразить.
– Хорошо, я свяжусь с приходом. Пока все?
– Есть еще один вопрос, – секретарь опять напрягся, – частного порядка. Я сегодня попросил служанку принести мне апельсиновый «Швепс», а она мне принесла бутылку английского пива с апельсином на блюдечке.
Секретарь облегченно рассмеялся:
– Доктор Пе́трович, вы же наверняка просили по-нашему, биттер оранж, да? А она у нас – англичанка и по рождению, и по доброй половине жизни. Она даже здесь в свою церковь ходит, ту, что рядом с вокзалом. А в Англии биттер – это биттер, а апельсин – это апельсин.
Закончив первый рабочий день на такой смешной ноте, Пе́трович поспешил к себе в бюро. Уже в трамвае, забравшись на заднюю площадку, он вспомнил этот забавный эпизод и тут же насторожился. Англичанка. А может, она – то самое доверенное лицо Гая Фокса? И тут же тряхнул головой. Дорогой, если будешь так фантазировать, то у тебя точно крыша поедет. Но ассоциативное мышление в карман не спрячешь. Он вспомнил про недавно нашумевший триллер, где сумасшедшая служанка порезала отреставрированную картину Рафаэля. Смотри, Оле-Лукойе, как бы ваша немая не порезала Пикассо.
И в таком настроении он вошел к себе в бюро. Взмахом руки позвав Любляну к себе в кабинет, он, даже не снимая пальто, прошел к бару, налил порцию своего виски и начал диктовать Любляне поручения.
Закончив диктовку, он просмотрел корреспонденцию. Ничего интересного. Ха, опять бюстгальтеры с чашечкой. Любляна продолжала стоять напротив: мало ли что еще вспомнит шеф. Улыбнувшись, Пе́трович помахал ей рекламным буклетом, и секретарша, откровенно распрямив спину и фыркнув: «Мне это пока не нужно», вышла из кабинета.
Теперь – Херманн. Разговор получился долгим. Видно, в департаменте внешней торговли рабочий день не такой интенсивный. Казалось, что Херманн несказанно рад звонку не потому, что они давно не общались, а потому, что теперь можно было заполнить паузу до заветного боя часов. Они действительно давно не общались. Окончив один факультет, они разлетелись, но стали регулярно встречаться много лет спустя, вначале – на встречах выпускников, потом – уже вдвоем, когда обнаружилась масса общих интересов, не только профессиональных: они уже несколько лет втроем с его женой проводили (жена готовила обеды, а они оба были хорошими лыжниками) зимний отпуск в горах. Но в последний зимний отпуск Херманн ездил только с женой. Пе́трович, сославшись на выдуманное недомогание, не мог себе позволить просить у тетушки в долг еще и на горы.
Приятели договорились поужинать в пятницу.
Разговор с Шнайдером тоже был далеко не коротким. «Комиссар Мегрэ, – думал Пе́трович, слушая, как следователь постоянно отвлекается на разговоры по параллельному телефону, – если ты так будешь привечать своего помощника, то он пошлет тебя с твоим незадачливым юношей к ежикам». Ни о чем не договорившись (доктор Пе́трович, я вам перезвоню), собеседники разом положили трубки.
Вот поэтому он в результате и опоздал. Массовик уже сидел за одним из столиков, которые были расставлены на возвышении, окружавшем игорные столы. Увидев входившего в залу аудитора, он встал и широко раскинул в приветствии руки. Руки опять были в черных перчатках.
– Доктор, даже несмотря на ваше опоздание, я был уверен, что вы придете. Официант! – и он призывно махнул в сторону стойки бара рукой. Пе́трович сел за столик. Подошел официант, массовик коротко распорядился: два «шнапса» и меню, подождал, пока официант не вернулся к стойке, и наклонился к собеседнику: – Доктор Пе́трович, нам есть о чем поговорить.
«Шнапс» так «шнапс». Пе́трович быстро просмотрел меню, ткнул в заливную осетрину и куриную ножку с шампиньонами (я сегодня уже точно так тыкал пальцем), а массовик выбрал рульку (ужасно проголодался) и графин красного домашнего рейнского, пожалуйста, сложил руки на столе и начал:
– Вы меня простите за перчатки, пожалуйста. У меня редкий вид экземы. Конечно, это не к столу, но как-то объяснить надо. Я поэтому и не играю в салонах. Там перчатки запрещены. А здесь и в подобных заведениях это разрешается.
«Так ты, мой дорогой, шулер», – подумал Пе́трович. А шулера, как и утром в кладовой, уже нельзя было остановить.
– Но, несмотря на убогость самого заведения, публика, вы же сами знаете, здесь очень приличная. – И, словно возражая догадке собеседника, продолжил: – Меня никто ни в чем не подозревает, а то давно бы побили канделябром и вышвырнули на улицу. Правда, в «таможне» я бываю крайне редко. Больше – поужинать, здесь неплохо и недорого готовят, и посмотреть на публику.
– Ты хотел сказать… – Пе́трович выпил одним глотком водку, принесенную официантом, зажмурился: – Задиристая. – Ткнул вилкой в блюдце с солеными опятами под луком и подсолнечным маслом и ухмыльнулся про себя на потенциальных клиентов, на лохов, которых можно раскатать.
– А за вами, – шулер пригубил свою рюмку, – здесь закрепилась репутация пёрщика. В тот раз у стойки я слышал, как ваши партнеры сетовали на ваши терцы.
– В тот день, – Пе́трович решил поддержать развязный карточный жаргон собеседника, – просто фишка легла. – И, заправляя хреном принесенное заливное, задался вопросом: о чем он хочет со мной поговорить?
Карты были открыты сразу.
– Ну, как вам наша публика? Как ее финансовые делишки? Да-да, делишки. Три года назад, когда я ставил «Невидимую руку» Шепарда (там же только мужские роли), столкнулся с этой фирмой, которая майстрачила сцену со скамейками, и – офигел. За такие деньги я бы мог построить целый шапито. Натурально, я принес предложение от другой фирмы, так этот старый пердун, как вы догадались, я о секретаре, даже слушать не захотел. И, главное, все потом – в камин. И концы в воду. В огонь то бишь.
А психиатр? – Официант принес сначала рульку и, быстро возвернувшись, куриную ножку, шулер подождал, пока он отойдет, и продолжил: – Сколько, чего и кому он колет, только ему известно. А потом сливает остаток наркоты налево. Или этот падре, глаза бы мои его не видели. Я ребятам – про прелести жизни, а он, идиот, про божественную кару. Даже с психиатром проще. Прыгнули со скалы. Подняли адреналин, тестостерон – и по девочкам. А этот, глаза елеем замазаны, а сам мальчишек конфетами заманивает. К себе, в светелку.
– Откуда вы все это знаете? – Пе́трович был больше ошарашен не скороговоркой собеседника, а тем, что все эти накаты на коллег один в один совпадали с его мыслями.
– Пошатаешься по местам типа этого вокруг вокзала – не то еще узнаешь. – Шулер взял вилку, нож и стал аппетитно разделывать рульку. – Может, перед вином еще по маленькой?
Пе́трович согласно кивнул головой. Так, что мне еще предстоит услышать? Долго ждать не пришлось.
– А вы думаете, что секретарь не без этого греха? Нет, я не про мальчиков. Дамочка-то его уже того… Вы обратили в туалете внимание на нишу с дверью? Нам говорят, что Марта там хранит ведра с тряпками. Больно здорова ниша-то для тряпок. Бьюсь об заклад, что там стоит топчанчик, на который усаживается наш секретарь и слушает (там наверняка есть слуховое отверстие в кладовую), кстати, учтите, это же теперь ваш рабочий кабинет, как Квазимодо потягивает Марту. Как он пыхтит, а она постанывает. И… – шулер опустил руку и сделал характерный жест рукой. Потом он допил свою рюмку и протянул ее официанту, который уже принес на подносе повтор.
Вторая водка сильно ударила в голову – так мы к вину окосеем, держись, парень. Пе́трович клюнул вилкой в шампиньон, облитый сметаной. Интересно, откуда ему известно, что немая служанка может постанывать? Но вместо этого он спросил:
– А зачем вы мне это все рассказываете?
Шулер наполнил бокалы вином, пригубил свой и подмигнул собеседнику. Черные кустистые брови на мгновение сошлись на переносице, а перчатки обхватили кисти Пе́тровича.
– Потому что я хочу взорвать эту лавочку, – шепотом произнес он.
Пе́трович хотел было выдернуть руки, но перчатки держали его крепко.
– Почему?
– Из-за их председателя.
– Вы его знаете?
– Его никто не знает. И, думаю, никто и не видел. Но письма в чистых конвертах, они же приходят.
– И что в этих письмах?
– Инструкции.
– И вы их выполняете?
– А куда деться? Дорогой мой, все, что я вам рассказал про эту шарашкину контору, наверняка известно председателю. У него же правило – нанимать тех, на кого он может собрать компромат. Чтобы вертеть, как куклами.
– И на вас есть компромат?
– Ха, кто в молодости, особенно в той, которая прошла на бегах, в бильярдных залах и под пляжными зонтиками с колодой карт, не делал ошибок? Конечно, есть. Думаю, – здесь шулер сделал большой глоток вина и потом поковырялся в рульке, – у него есть компромат и на вас. Иначе бы вас не пригласили. Так что мы с вами – союзники. – Шулер наполнил свой опустевший бокал и в этот раз, не останавливаясь, выпил его.
Да он ерничает, подумал Пе́трович. Нет, это не Данте. Это какая-то свободная импровизация в стиле уличного фольклора. Гротеск на тему смертных грехов. Тоже мне, союзник. Но шулеру понравилась его метафора.
– Я к нему давно подбираюсь. Теперь вот – вы. Так что давайте выпьем за открытие второго фронта.
Он видимо охмелел. Пе́трович оглядел почти нетронутую рульку, свою пустую тарелку и почти пустой графин. Сейчас его расспрашивать бесполезно. Значит, тоже сыграем в пьяного.
– Послушай, от таких разговоров у меня засвербило. Я пошел к Любляне.
– Это кто?
– Моя коллега. Бывшая.
– Жаль.
– Чего жаль?
– Что она не водитель трамвая. Знаешь, какие девочки работают в трамвайном парке? Я пару раз водил туда наших пе-пе-птенчиков. Но об этом – ни-ни, – и шулер приложил обтянутый перчаткой палец ко рту.
– Я пошел. – Пе́трович встал из-за стола.
– Иди-иди. Я еще здесь посижу.
Глоток свежего воздуха, как ты бываешь приятен. Пе́трович даже не стал заворачиваться в шарф, а стоял под ночным холодным, но ласковым ветром, смывавшим (он очень на это надеялся) всю мерзость сегодняшнего вечера. Он посмотрел на часы. Еще только девять. Нет, к Любляне он не поедет. Пройдусь вечерним городом.
Его тень на тротуаре под яркой неоновой вывеской «Трумпфа» сделала шаг, как рядом с ней на тротуар легла другая тень.
– Доктор Пе́трович?
– Вы – кто?
– Я – Вольдемар, Влад, сотрудник доктора Шнайдера.
– Что-то случилось?
– Нет. Просто доктор Шнайдер завтра рано утром уезжает и хотел бы сейчас увидеться. В том кафе, рядом с вашим домом. Не волнуйтесь: у меня машина.
Прикуп
Как и в первый раз, кафе было почти пустым. Шнайдер стоял около бильярдного стола и задумчиво глядел на разбросанные шары.
– Спасибо, что приехали. Сегодня я был с вами невежлив, но на то были свои причины. Вы хотели увидеться? Может, за разговором – партию?
– Нет. В другой раз. Сейчас просто хочется отдохнуть.
– От массовика?
– Да.
– Занятный тип.
– Более чем. – Пе́трович решил пока не делиться со следователем сегодняшним разговором.
– Он из себя что-то корчит, а на самом деле – мелкий шулер.
– Я так и подумал.
– По документам, наверняка фальшивым, выходец из Южной Родезии. Но как их проверишь? Нам же запрещено общаться с апартеидом. Так что вы хотели мне рассказать? – Шнайдер поставил кий в стойку и жестом пригласил Пе́тровича за стол, где стояла полупустая кружка пива. – Что-нибудь выпьете?
– Спасибо. Я – лучше чай.
Они сели за стол, бармен из-за стойки сделал вопросительный жест, Пе́трович, повысив голос, заказал:
– Мне, пожалуйста, черный чай. С бергамотом.
Бармен согласно кивнул, и аудитор повернулся к собеседнику.
– Ну, как у вас прошел первый рабочий день?
– Нормально. Вопросы появились. Поэтому (Пе́трович решил не раскрывать все карты) я решил часть этих вопросов переадресовать вам.
– Слушаю. – Следователь отхлебнул пива.
– У психиатра непорядок с отчетностью по наркотикам. Я хотел вас спросить, не проходила ли по вашему ведомству реализация на сторону?
Шнайдер пожал плечами:
– Как вы думаете, если бы проходила, психиатр бы сейчас гулял на свободе? По моему ведомству такой информации нет.
– Хорошо. Тогда следующий вопрос. Скорее даже задание. Группа членов клуба ездила летом в Рейнензиштадт. Искупаться в озере, сходить в казино.
– Забавно.
– Что?
– Я завтра с утра в Рейнензиштадт и уезжаю. Ну, об этом чуть позже. Что вас заинтересовало?
– Это здорово, что вы туда поедете. Я просмотрел счета гостиницы. За парнем, который вас интересует, не значились ни мини-бар, ни ночные каналы. Но несколько очень длинных телефонных разговоров. Если вы там зайдете в гостиницу и попросите их сделать выписку этих разговоров, то было бы интересно узнать, с кем он так долго разговаривал.
– Я пока не вижу, к чему это может привести, но сделаю. Что еще?
– У них весной была самодеятельная постановка «Гамлета». Это часть их терапии. Мне нельзя об этом расспрашивать, но было бы интересно узнать, кто из членов клуба какие роли играл? Мне кажется, что парень должен был играть в этом спектакле. Молодых в клубе немного, а в пьесе – Розенкранц, Гильдестерн, Горацио, Лаерт и сам Гамлет. Там были две приглашенные актрисы, которые играли Гертруду и Офелию. Если бы их расспросить…
– А зачем вам это надо?
– Я хочу понять, что привело парня в этот клуб. Без этого я не смогу выяснить, кто из членов клуба или его сотрудников мог иметь отношение к самоубийству. Поэтому я хотел бы вас попросить отвезти меня туда, на место самоубийства.
– Категорически нет. Если клуб в этом замешан и если за вами следят, то ни о каких совместных визитах, тем более на место преступления, речи и быть не может. А вот идея расспросить актрис мне нравится. Если парень играл с ними, то они могут рассказать кое-что о его характере. То, что не видно родственникам и знакомым. Прежде всего интересовали ли его девочки или мальчики? Я правильно вас понял? Ведь звонки из гостиницы могут привести туда же.
Так, Магомету не придется идти к горе. Остается только ждать, что она сама придет к нему. Пе́трович отхлебнул горячего чая (нет, это не тетушкин, какая-то горечь).
– В принципе, вы меня правильно поняли.
– Я вам сейчас… – Следователь повернулся к стойке: – Бармен, будьте добры, стаканчик «бехеровки». – И вернулся к разговору: – Расскажу, как все произошло на самом деле, и вы поймете, что уже начинаете мне помогать.
– Тогда я тоже выпью «бехера».
Шнайдер опять кивнул бармену рукой, сделал знак Пе́тровичу – сегодня угощаю я, – подождал, пока бармен не вернется со вторым стаканом, пока Пе́трович не достанет трубку, кисет с табаком и зажигалку, и только после этого продолжил:
– В доме был пистолет. Отцовский. Именной. – Шнайдер взял в руки зажигалку Пе́тровича: – Надо же, какое совпадение. Эта марка пистолета была выпущена недавно. У нее две особенности. Часть деталей сделана из полимеров, и у пистолета нет традиционного флажка предохранителя. Знаете, такой, американский, стиль: «Достал – и стреляй». Просто надо чуть сильнее надавить на курок. А выпустила его фирма, которая еще выпускает разную амуницию: саперные лопатки, штык-ножи и, – тут Шнайдер покрутил в пальцах зажигалку, – зажигалки для солдат. Да, ваша зажигалка сделана там же, где и тот пистолет. Восемь патронов в магазине. Мальчишка взял отцовский пистолет, включил кинокамеру и, улыбаясь, начал диктовать видеообращение. Кому – он не сказал. Он все время обращался в камеру на «ты»: «Ты видишь… ты знаешь…», и так далее. Очевидно, что речь шла о неудачном романе. Он словно подзадоривал своего невидимого собеседника: «Ты посмотришь, как я сейчас застрелюсь». И тут же: «Ха-ха-ха». Он щелкает затвором обоймы, и та падает ему на колени. А он – смеется. И говорит: «Я уже переболел тобой. Так что не бойся за меня». Тут он подносит пистолет к виску, улыбаясь, нажимает на курок – и вдруг выстрел.
– И это все на пленке? – Пе́трович даже не прикоснулся к настойке.
– Да, в том числе и вылетевшие на кровать мозги. В патроннике был еще один заряд.
– Неужели, – Пе́трович сделал глоток, – его отец был таким неосторожным? Держать заряженный патронник…
– Нет. Мы сделали экспертизу масла всех патронов из магазина, в том числе и вылетевшей гильзы. Масло на одном из патронов не соответствовало маслу на всех остальных, включая и вылетевшую гильзу. И оно не соответствовало маслу в запасной обойме, правда, та была пустая, наверное, отец ее всю отстрелял, но она хранилась, как и пистолет, в сейфе. Так что дополнительный заряд был сделан посторонним. Кто-то передернул затвор, дослал заряд в патронник, а чтобы никто ни о чем не догадался (знаете, на рукоятке этого пистолета такое оконце, через которое видно, сколько патронов в обойме), вытащил обойму и добавил туда еще один заряд.
– Кто?
– На первый взгляд все просто. На пистолете сохранились отчетливые отпечатки пальцев самого парня, его отца и жокея.
– Какого жокея?
– Сожителя тетушки парня. Той самой, с которой ваша секретарша сидела в кафе. Знаете, такая экстравагантная особа. Бывшая актриса, не совсем, но неудачница. Сейчас подрабатывает частными уроками актерского мастерства. Она поддерживала с отцом мальчишки хорошие отношения, поэтому, как потом выяснилось, он, зная о своем диагнозе, попросил сестру после его смерти присмотреть за парнем. Вот она и переехала в старый фамильный дом. Со своим любовником. Бывшим жокеем. Хотите знать, почему я не мог сегодня с вами разговаривать? Только давайте сначала выпьем. – И следователь, чокнувшись со стоявшим на столе стаканом Пе́тровича, выпил свою «бехеровку» одним махом. – Потому что у меня на внутренней линии висел прокурор. Ох, если бы вы знали, как меня достал этот клуб. Ведь когда я взялся за дело парня, то мне потом, перед самыми праздниками, подкинули еще одно дело. Один чиновник покончил с собой на вокзале в Рейнензиштадте. А в его бумажнике была визитка этого клуба. Ни прав, ни кредитных карт. Только наличные и эта визитка. Через этот клуб мы и установили его личность. Вот поэтому-то я и еду в Рейнензиштадт. Я же теперь в управлении, – следователь криво усмехнулся, – эксперт по этому клубу.
А за первое дело, этого мальчишки, я взялся потому, – тут следователь повернулся к стойке, приподнял свой пустой стакан и кивнул головой. Пе́трович подождал, пока бармен принес «бехеровку» Шнайдеру, и чокнулся с ним. Следователь сделал маленький глоток и продолжил: – Потому что я не верю в виновность жокея. Прокурор меня душит: тетя с сожителем знали, что мальчик был членом клуба самоубийц, но они не знали тамошних правил, что имущество самоубийцы отходит клубу. Так что у них была прямая корысть – зарядить патронник и стать наследниками. Очень немаленького состояния. Вот прокурор меня и душит: передавай дело в суд. Оказание содействия в совершении самоубийства. А я не верю. И тяну.
– Почему?
– Если честно, – не отвечая на вопрос, продолжил Шнайдер, – то я даже обрадовался второму делу по этой лавочке. Думалось, сейчас быстро с ним разберусь, прокурор и даст мне возможность поглубже копнуть дело парня. Но оказалось все наоборот. Мои ребята собрали показания в Рейнензиштадте, я пошел в департамент, где работал этот чиновник (это департамент внешней торговли), поговорил там с народом и выяснил…
Пе́трович не стал прерывать следователя – ему было интересно – и сделал еще один аккуратный глоток.
– Что-то вы скромничаете, – Шнайдер кивнул на почти полный стакан собеседника. – Много с шулером приняли, да? Я выяснил следующее. Чиновник был просто несчастным мужиком. Помните, в позапрошлом голу в предместье разрушился дом? Тогда шли проливные дожди, а цемент, на котором был построен этот дом (это выяснила экспертиза), был некачественным. Чиновник был на работе, когда по дому пошли трещины. Тогда вызвали полицию, пожарных, стали эвакуировать жителей, а его жена, чиновника, была в квартире одна. Спала под лекарствами. Она была больной. Вот так чиновник и стал вдовцом. По выходным продолжал ездить на свою традиционную рыбалку на озеро, а на работе замкнулся в себе. Почти ни с кем не разговаривал, стал зачем-то копаться в архиве. И, как выяснилось потом, записался в клуб самоубийц. Нет, он не был совсем пропащим. Конечно, сбережений почти не было, но государство выделило ему квартиру и беспроцентную ссуду на обустройство. Это он из нее (мне в банке сделали выписку) оплатил вступительный взнос в эту лавочку. Так что все действительно сходилось на клубе. Я позвонил прокурору, все рассказал, но, знаете, что я услышал в ответ? Сначала – долгую паузу. А потом – ледяной голос: «Шнайдер, перестаньте. Это было никакое не самоубийство, а просто несчастный случай. Так что закрывайте это дело». Да, в тот день на перроне собралась толпа, ждали какую-то американскую кинозвезду. У них там, в Рейнензиштадте, перед Рождеством всю неделю всякие праздники и фестивали. И этот чиновник действительно мог случайно упасть на рельсы. Я предложил прокурору не обсуждать это по телефону, и он мне на выходе с работы, держа под руку, уже не ледяным, а обычным доверительным тоном все объяснил. Дело в том, что тот дом строил очень известный концерн. Кстати, его владелец был партнером покойного отца по бриджу. Да, тот играл в бридж и даже держал частный клуб. Так вот, этот концерн закупал цемент для стройки этого дома в одной из стран Восточной Европы. Когда после разрушения дома начал разгораться скандал, то его быстро замяли. Хозяин концерна намекнул, что тендера на поставку цемента не было, что ему просто наверху сказали: покупай у того-то. Дело в том, что концерн инвестировал в Восточную Европу под правительственной кредитной программой. Времена такие были. Все лучились оптимизмом по поводу Восточной Европы. – И следователь сделал еще один глоток пива.
«Еще одно совпадение, но мы не будем о нем рассказывать», – подумал Пе́трович. Когда Шнайдер упомянул закупки стройматериалов в Восточной Европе по правительственной программе, то аудитор сразу догадался, о каком партнере отца мальчика он говорил. Это был хозяин того самого концерна, где «Пе́трович Аналитикс» автоматизировал учет. Выходец из Англии, давно осевший здесь, но сохранивший и акцент, и привычки, и даже что-то от внешнего вида англичанина, которого за внешнюю надменность – абсолютно прямая спина, короткий седой ежик и архаичный, видно, сделанный по специальному заказу золотой монокль – его сотрудники называли между собой Монархом. Конечно, во что такому было играть, как не в бридж?
– Когда дом рухнул, дело завели, – продолжал Шнайдер. Но на кого? В той стране за это время произошла революция, завод, производивший цемент, закрылся, его владельцы испарились, так что искать особо некого было. Вот прокурор мне и говорит: «Сам чиновник никого не волнует. Но если ты констатируешь самоубийство, то будешь обязан изложить и его мотив. Что его жена погибла в том самом доме, который строился не без помощи правительства. Эта история опять всплывет, и неприятностей нам не избежать. О своем повышении перед пенсией ты точно сможешь забыть. Эту историю наверху уже закрыли. Так что и ты закрывай этот несчастный случай. И заодно передавай в суд дело на жокея и тетю. Сговор в содействии совершению самоубийства». – Мне удалось выторговать еще пару дней по делу чиновника, я хочу сам расспросить свидетелей. Что-то мне не дает покоя. Вот поэтому я и еду туда завтра. И со всем этим я и пришел сегодня к вам.
– А по делу парня отсрочку дали?
– Хм, – Шнайдер самодовольно ухмыльнулся. – Вы знаете, что я сказал прокурору по этому делу? Что я внедрил своего человека в клуб и что ему потребуется месяц, – тут он нагнулся и фамильярно хлопнул Пе́тровича по колену, – чтобы найти концы.
– Спасибо, иронично, какая тут, к ежикам, ирония. – Пе́трович глотнул настойки. – Но если не жокей, то кто?
– Не знаю. После смерти отца в доме никто из посторонних не появлялся.
– А до?
– Тогда дело не в парне, а в самом полковнике. Здесь есть ниточка. Тоненькая. В доме бывали члены его карточного клуба. Но в нем состояли только известные люди. Тот же владелец концерна. Все в лучших традициях частных клубов. Полковник, как хозяин клуба, каждого встречал на лестнице. Время от времени заходил и младший брат. Но ему не было никакого смысла убивать брата. Я же вам уже рассказывал. В этой семье по давней традиции (это старый знатный род) все имущество переходит к старшему ребенку. Так называемый майорат[20]. Остальные родственники живут на пенсии, назначаемые главой семейства при их рождении. Так что брату убивать брата не было никакого смысла. Если только случайно, без умысла. Из вредности. Да-да, не смейтесь. У меня в самом начале карьеры был случай, когда младшая сестра засунула иголку в пирожок с мясом для старшей. Та вечером не пустила ее в кино. Ну и пацанка захотела сделать ей очень больно. Чтобы сестра язык проколола. И сидела несколько лет в исправительном доме. А у младшего брата, это по словам его коллег, сестра об этом говорить не хочет: явно непорядок с головой. Так что он мог подложить патрон, чтобы полковник случайно выстрелил. Но старший брат всю жизнь опекал младшего. По сути, содержал его. Даже оплачивал его карточные долги. Вот вам и позиция прокурора. Он мне так и сказал: зачем резать курицу, которая несет золотые яйца? Мотива-то нет. И, если честно, я внутренне согласен с ним. Мне кажется, что кто-то поставил долгоиграющую пластинку и что мишенью был не отец, а все-таки сын.
– А сестра, она старше?
– Вы правильно поняли. Да, старше. Младшему брату (он тоже не знал о правилах этого клуба) не было никакого смысла подстраивать и убийство племянника, поскольку в этом случае в выигрыше оказывалась сестра.
– А члены карточного клуба? Подождите, а этого картежника из клуба там не было?
– Да вы что? В частные клубы таких даже на пушечный выстрел не подпускают. Дворецкий составил мне список. Все действительно очень серьезные люди. Я по старой дружбе поговорил с одним из них. Владельцем конного завода. Он мне рассказал, что полковник не скрывал пистолета. Если кто-то из гостей приходил раньше назначенного часа игры, то хозяин приглашал его к себе в кабинет на аперитив, а там иногда хвастался именным пистолетом. Но в смерти полковника интереса членов карточного клуба (я перепроверил все возможные пересечения как деловые, так и личные) не было. Никакого. Но это по бумагам и по слухам. А по уму, расспросить бы их всех… Но вы же догадываетесь, что мне ответил прокурор на все эти рассуждения: «Допрашивать гостей, уважаемых людей? Брата? Да, он у них с приветом. Но разве могут эти предположения перевесить отпечатки пальцев?» Когда я попросил ордер на обыск у брата, знаете, что прокурор спросил меня: «Ты что, хочешь там найти перчатки со следами масла от патрона? Даже если это было так, то они уже давно на дне реки».
– Дворецкий?
– Теоретически – да. Хозяйственная связка ключей, и на ней – ключ от сейфа. Но дальше – никакой зацепки. Наследственный дворецкий. Всю жизнь – в семье.
– А почему вы не верите в виновность жокея?
– Об этом как-нибудь потом. Время уже позднее. А на прощание вот вам еще одно совпадение. Младший брат полковника занимался всякой ерундой, конечно, безо всякого успеха, пока старший брат не пристроил его на работу. И знаете куда? В то самое министерство внешней торговли, в котором работал несчастный чиновник с вокзала Рейнензиштадта. Они даже сидели на одном этаже. А, как я вам говорил, маленькие случайности всегда грозят нам большими неприятностями. Ладно, на сегодня хватит. Садитесь в машину, Влад отвезет вас.
– Да ладно, я пешком. Здесь два шага. Удачной поездки!
– И вам не хворать.
Текучка
Утро следующего дня сложилось буднично: ни так ни этак. Вначале секретарь сообщил, что пресвитер со священником готовы нас (он подчеркнул нас: я поеду с вами) принять завтра после обеда. Также он сообщил, что психиатр ссылается на занятость, а выписки за год действительно требуют времени, и в лучшем случае он сможет их дать к концу месяца. К концу так концу. «Будем надеяться на его честность, – ответил Пе́трович, – и оставим этот раздел моего отчета напоследок».
Он пошел к себе в кладовую, достал папку с данными персонала и принялся выверять заработную плату и социальные отчисления. Работа нудная, но необходимая. К тому же ее можно делать в полуавтоматическом режиме, что не мешает думать о чем-нибудь постороннем.
Нет, это не постороннее. Из головы не выходил вчерашний разговор. У них на меня есть компромат. И, судя по рассказу шулера, вряд ли клуб ограничился двусмысленным заключением на передел редких металлов. Они нашли на меня что-то еще. Более срамное. Если верить шулеру, то председатель (тут аудитор поднял голову и посмотрел на вытяжку, да, она ведет в подсобку уборщицы) действительно собирает на своих сотрудников самые неприглядные факты их биографий. А у Пе́тровича таких было немало. Были и интрижки на работе, и с женами клиентов, да и самими клиентками тоже. Все это не выходило за рамки обычного адюльтера, но была пара действительно неприятных случаев.
Один – как раз с женой заказчика. И прямо как под нынешний заказ. Крупный чиновник из департамента здравоохранения попросил о частной услуге проверки одного из конкурсантов, выигравшего тендер на поставку оборудования. Ему что-то показалось нечистым. Пе́трович начал выполнять эту секретную миссию и обнаружил, что в ценах на оборудование, в разделах смет на накладные расходы возникает ниша. Конечно, это могла быть некоторая «плю-валю» самого руководства компании, а могла быть и взятка[21]. Печально было то, что решающей была уже поставленная на контракте подпись самого чиновника. Конечно, тот бы мог сразу заявить, что именно из-за подозрений в нечистоплотности он и заказал секретный аудит, но тут же встали бы резонные вопросы: почему он сделал это после, а не до заключения контракта и почему – неофициально. Могло возникнуть ощущение, что чиновник недоволен суммой своего «бонуса» и решил просто наказать своих подельников.
Пе́тровича сделанный вывод удручал потому, что к тому времени он уже чувствовал себя виноватым. В процессе аудита схем поставки медицинского оборудования он наставил чиновнику рога. Тот как-то пригласил его на ужин, где к ним присоединилась молодая жена уже степенного государственного служащего. После ужина он обнаружил в кармане своего пиджака визитку «Шляпный салон фрау Клары Бопертюи». Он зашел в салон к концу следующего дня. На поверку жена оказалась гламурной особой, и, объясняя, почему она переврала фамилии героинь водевиля Эжена Лабиша («Бокардон» не звучит, это как «Мушкетон», слуга Портоса, «Бопертюи» лучше, более по-дамски, у меня же салон для дам), сразу же одарила его томным поцелуем[22]. Потом – ужин в ресторане гостиницы, уютный номер наверху, все как положено бульварному роману. Дальше случались и визиты в квартиру к чиновнику, пока тот корпел в департаменте над государственными бумагами. И однажды (это когда заключение Пе́тровича уже лежало на его столе) тот приехал домой не вовремя. Может, что-то почувствовал, а может, намекнули соседи. Или он уже представил себе, что произойдет, если подозрение о взятке выплывет. Теперь никто не узнает. Пе́трович тогда собирался как раз уходить и стоял в приемной с пальто, когда в квартиру вошел чиновник. Но никакого объяснения тогда и не требовалось. Любовник ушел, через час из магазина в слезах (что мне теперь делать?) ему позвонила фрау Клара. И она позвонила еще в больших слезах вечером, чтобы сообщить, что муж выбросился из окна. Поскольку отчет Пе́тровича лежал на столе самоубийцы, то департамент, желая погасить возможные слухи, приложил максимум усилий, чтобы закрыть это дело. И департаменту это удалось. А Пе́тровичу осталось только жить с тем, что произошло.
Сейчас к тем угрызениям совести добавилась еще мысль, что чиновник, прочитав его отчет, успел перед смертью записаться в этот треклятый клуб.
Еще один эпизод его личной жизни был не таким трагичным, но гораздо более драматичным. Одна из влиятельных семей заказала ему дело об опекунстве тети над взрослой, но еще несовершеннолетней племянницей. Пе́трович добросовестно выполнил свою работу, но в процессе этой работы ему неоднократно приходилось зажимать рот очень темпераментной тети, чтобы ее крики не разбудили племянницу, спавшую в другом крыле, далеко от спальни тети, но и эмоции были чрезмерными, второго этажа старинного дома. А как-то раз ему в бюро позвонила сама племянница и попросила подъехать. По ее словам, она лично хотела получить от аудитора разъяснения ее прав. Пе́трович приехал, и девушка его встретила в совершенно (все-таки наслушалась тетиных криков) прозрачном халате. У аудитора хватило ума тут же ретироваться. Но вечером ему позвонила сама опекунша и ледяным голосом сообщила, что племянница ей все рассказала, что семья может подать на него в суд за совращение несовершеннолетней, но поскольку тогда придется отказаться и от его услуг, а значит, искать другого юриста, то она этого делать не будет. Тетя сказала, что досье принято, гонорар ему перечислен будет, но дорогу в этот дом он может забыть. Когда прошло время, он вспоминал этот эпизод уже не без иронии (еще говорят, что Набоков не актуален), но тогда он был просто взбешен. Вначале ему захотелось тут же приехать и рассказать, как все было на самом деле. Потом он решил отложить объяснение на после получения гонорара. Работа есть работа. Но когда тот поступил на счет «Пе́трович Аналитикс», то бешенство уже прошло, а точнее, материализовалось в желчь: неугомонная тетя современной Лолиты, удачи тебе в твоем, ой каком нелегком опекунстве. А сегодня подумалось: с кем еще за прошедшие годы эта козочка успела поделиться своими выдумками? Может, с подругами, а может, с этим самым психиатром, который между сеансами психоанализа фантазий молодых девочек сталкивает пацанов на веревке со скалы.
Нажитый профессиональный опыт приучил дуть на воду, поэтому, как бы ни было противно копаться в своем же грязном белье, но тебе (как – не знаю) придется выяснить, был ли тот чиновник членом этого клуба, а та коза – пациенткой этого мозгоправа.
Такие раздумья не прибавили аппетита, поэтому обед прошел безвкусно и желания посиестить не возникло. К четырем часам после полудня Пе́трович управился с ведомостями, закрыл кладовую, в этот момент в голове скользнула какая-то интересная мысль (ладно – додумаю в трамвае), зашел к секретарю, отдал ключ и коротко отчитался о сделанном за сегодня. По заработной плате и отчислениям отчет можно писать прямо сейчас. Секретарь заметно, по сравнению с вчерашним, повеселел и пожелал Пе́тровичу удачного завершения дня.
В трамвае действительно додумалось. Глядя на желтую листву, разбрасываемую по дорожкам парка северным ветром, он понял, что если председатель собрал на него срамной компромат, значит, сам он должен собрать на председателя что-то не менее, а лучше более весомое. Как в боксе: надо как минимум уравнять весовые категории. Может, как раз дело того чиновника? Интересно, был ли с ним знаком Херманн? Ну, это мы узнаем в пятницу. Да, вот еще что. Шнайдер говорил, что там, в Рейнензиштадте, всю неделю проходили торжества. Надо сказать Любляне, пусть посмотрит в библиотеке подшивку их местной газеты за прошлый месяц. И узнать бы еще, чем увлекается этот Гай Фокс. А еще лучше – кто такой на самом деле этот Гай Фокс. И тут в голову пришла другая, совершенно неожиданная мысль. Секретарь говорит, что председатель всегда в разъездах и что он с ним общается в частной переписке. Допустим, что Оле-Лукойе оставляет запросы председателю на телеграфе до востребования. Но если он сообщил аудитору о завтрашнем визите в приход после запроса Пе́тровича, сделанного вчера в конце дня, сегодня утром, а сам он вряд ли мог принять такое решение, не согласовав с председателем, то это значит, что Гай Фокс здесь, в городе. Может, даже в самом клубе.
С этой мыслью он поднялся к себе в бюро. В приемной на столе секретарши стояли цветы. Она вскочила из-за стола и бросилась ему на шею:
– Дорогой, как прошел рабочий день?
– Текучка, – высвобождаясь из ее объятий и расстегивая пальто, ответил аудитор. – Тебе что-нибудь удалось сделать?
– Да, – Любляна вернулась к своему столу, взяла в руки и гордо подняла стопку каких-то бумаг. – Но сначала текучка. Во-первых, звонила ваша тетя. Она сказала, что у нее для Вас (секретарша всегда подчеркнуто переходила на «Вы», когда ей было чем похвастаться) есть интересная информация и что было бы неплохо, если бы Вы ее навестили. Во-вторых, Милена сейчас очень занята, Вы же знаете, сейчас все составляют годовые отчеты, но выписку заказов с Паркштрассе, три, – тут Любляна помахала бумажкой, на которой Пе́трович вчера накидал адрес клуба, – к пятнице (в этот раз мы решили вместе пообедать) она сделает. И, наконец, – тут Любляна вернулась к стопке бумаг, – я сделала для Вас копии некоторых статей этого психиатра. Тех, где говорится о терапии навязчивой идеи самоубийства. Я так понимаю, что мы теперь интересуемся самоубийствами? И самое последнее. В субботу вы сможете лично послушать рассуждения этого психиатра, – она развернула афишу (края были оборваны), на которой крупными буквами было выведено: «Суицид и терапия: теория и практика». Пониже – мелкими буквами: «Университет искусств. Лекция». – Этот университет совсем рядом с моей школой. Я его знаю. Я бы сама послушала, но у меня в субботу как раз в это время классы. А афишу я содрала со столба рядом с моей трамвайной остановкой. Ты же знаешь, в моем квартале живут одни студенты. Ну как?
– Потрясающе.
– Дорогой, а все это не опасно? Может, ты мне что-нибудь расскажешь?
– Расскажу. Потом. Да, вот еще что. Посмотри завтра в библиотеке подшивку какой-нибудь газеты из Рейнензиштадта за прошлый месяц. Меня интересуют фестивали, выставки, ну, всякие такие тусовки. Может быть, – тут он почему-то вспомнил о владельце конного завода, о котором говорил Шнайдер, – скачки.
– Дорогой, а если сейчас наша тема – самоубийства, могу ли я об этом рассказать Кристине, своей наставнице? У меня как раз сегодня классы. Я тебе говорила, что у нее произошло. Может, ты ей чем-то поможешь?
Так тому и быть. Гора, приходи к Магомету. Если Кристина сохранила свою девичью, как она тогда объясняла, прирожденную скрытность, то беды в этом не будет.
– Можешь. Только, – он вспомнил наставления следователя, – если она захочет прийти, то пусть постарается прийти незамеченной. Ближе к вечеру. В четверг.
– Значит, это все-таки опасно?
– Нет, – профессиональным маневром попытался успокоить ее Пе́трович, – просто чтобы не было потом разговоров о конфликте интересов. – Он взял стопку статей психиатра и прошел к себе в кабинет.
Просмотрев статьи, он положил их на стол. Нет, все очень заумно. Возьму с собой на его лекцию, может, простым языком будет понятнее. И, набирая тетушкин телефонный номер, он подумал: надо же, как удачно. Университет искусств. Тетушкин богемный квартал. Надеюсь, что психиатр не испортит мне аппетита. И, отвечая на протяжное «алло-о», он сразу же задал в трубку вопрос:
– А как насчет кролика в сметане в субботу?
Знакомства
Утром в среду Пе́трович заметил в клубе какое-то оживление. Глядя на бродивших по галереям будущих самоубийц, аудитор заглянул в широко открытую дверь в залу. Ага, вот и индивидуальные кабинки, и длинный праздничный стол. У дальнего конца стола разговаривали двое. Один, тот, что стоял к Пе́тровичу спиной, – высокий и худощавый, в шелковом пиджаке и с цветным платком вокруг шеи, высоко поднятым над воротником, другой – такой же высокий, но очень широкий в плечах, цветом лица какого-то нездешнего загара. Пе́трович быстро ретировался (а я думал, что аперитивы приходят только по вечерам) и, раскланиваясь: «Добрый день, добрый день», пробрался в свою уборную и закрыл за собой дверь. Если честно, то не очень приятное зрелище. А на столе его ждала справка из строительной компании. Таблица. Расход досок из сосны: столько-то погонных, столько-то кубических метров. Отраслевые нормативы расхода древесины по строительно-монтажным работам. Метизы – это значит гвозди и шурупы. На вес. Столько-то кэгэ. Время работы плотников в часах, из них столько-то «высотных». Наверное, эти «высотные» – за то, что плотники, забравшись на длинную стремянку, приколачивали стропила для занавеса. Опять отраслевые нормативы. А вот и занавес. Заказан у субподрядчика. Копии заказа на поставку и счета на оплату прилагаются. Накладные расходы. Транспортные расходы. Все более чем по уму. У аудитора даже не возникло желания перепроверять актуальность отраслевых нормативов и тем более строить догадки, как плотники «распилили» накладные между фирмой и, если подозрения шулера действительно небезосновательны, секретарем клуба. Если Оле-Лукойе и имеет что-то со спектаклей, то пусть это останется его маленьким делом. К такому документу придраться трудно. Молодец, сказочник, оперативно выполнил домашнее задание.
Ну, если хвалить – так хвалить. Посмотрим сегодня расходы на закупку напитков и продуктов. Пе́трович подошел к стеллажу, нашел папку «Поставщики», уселся за стол, закурил трубку, нажал кнопку звонка (пусть Марта принесет мне кофе) и стал просматривать закупки соков, минеральной воды, напитков: линейка как в хорошем баре, даже рисовая водка (интересно, чего-нибудь нет?). И поставщики разные. Видимо, секретарь изучает рынок и не закупает большим оптом. Вот монастырское вино – напрямую из монастыря. Еще раз молодец.
Вошла служанка, он попросил на английском «биг американо», она улыбнулась и вышла. Теперь продукты для кухни. Ну, здесь должно быть все в порядке. Свинина, говядина, баранина, птица, кролики (я в субботу тоже полакомлюсь кроликом), хлеб. Пе́трович не стал читать дальше. Все бумаги в порядке. На всякий случай (тут опять вспомнились транспортные расходы) надо только проверить сумму накладных с итоговой цифрой. Нудно, но надо.
Пока он пересчитывал накладные, было выпито два кофе, а от бега глазами по кроликам и птице засосало под ложечкой. Так что Марта с меню пришла очень кстати. Он выбрал сыр и утку в клюкве (если уж птица – так птица), апельсиновый сок, «оранж джус» и встал из-за стола. Пойду вымою перед обедом руки. Он уже было взялся за ручку двери туалета, как та сама открылась изнутри, и Пе́трович нос к носу столкнулся с выходившим мужчиной. Густая седая шевелюра, какая-то неестественная бледность лица, на кончике носа даже видна пудра, массивные очки, из-под которых на Пе́тровича высоко поднялась седая, кустистая правая бровь. Пробормотав «простите», мужчина быстрым шагом пошел по коридору. Аудитор посмотрел ему вслед. И плечи пиджака как-то неестественно приподняты. «Наверное, подплечники, – догадался Пе́трович. – И пудра. Отчаянные попытки выглядеть моложе. Интересно, буду ли я подкладывать подплечники в его возрасте?»
Он аппетитно запивал хлебец, обмакнутый в утиный соус с клюквой, когда дверь открылась, и в кладовую вошел секретарь.
– Приятного аппетита. Мы уже можем потихонечку собираться?
– Да, – ответил Пе́трович. В чем преимущество трубки? Сытный обед не вызывал автоматического желания покурить. – Я буду готов через пять минут.
– Хорошо, тогда я буду ждать вас на улице. Мы поедем на моей машине.
По дороге аудитор красочно, не без комплиментов собеседнику, отчитался (щеки секретаря даже порозовели от удовольствия) о результатах прошедшего дня, а потом спросил:
– Скажите, а сегодняшнее оживление – это было что?
– Очередная терапия нашего психиатра. Он пригласил выступить перед членами клуба бывшего «солдата удачи». Знаете, таких еще называют «дикими гусями». Военные наемники всяких там нестабильных африканских режимов.
– И что он рассказывал?
– Делился, как в бою, когда, – тут секретарь слегка ухмыльнулся, – смерть смотрит прямо в глаза, возникает желание жить. И как эта жажда жизни усиливается с каждым последующим боем. Как ночью в зарослях болотного тростника, боясь даже пошевелиться, чтобы не обнаружить себя, так, что пиявки без сопротивления заползали под воротник и сосали его кровь, он мечтал, знаете о чем? О простом «биг-маке».
– Впечатляет. А такая работа – это разве не поляна массовика?
– Вы догадливы. Да, конфликт был. Массовик, узнав о предстоящем выступлении, устроил скандал. Мол, свяжитесь с председателем. Он наверняка будет против. Это уже не психотерапия, а неизвестно что. У нас есть среди членов и молодежь. Еще скажут в департаменте безопасности, что мы проводим агитацию в иностранные легионы.
– А вы?
– Что – я? Связался с председателем. Оставил письмо до востребования на телеграфе, через две недели получил ответ: «Идея очень хорошая. Одобряю». Массовик очень обиделся и сегодня даже не пришел. Демонстративно.
«Значит, те двое не члены клуба, – подумал аудитор, – загорелый – «дикий гусь», а второй, в шелковом пиджаком и платке стиля «пейсли», – психиатр[23]. «Тот еще гусь, – усмехнулся про себя Пе́трович. – Я его именно таким и представлял. Хорошо, что он стоял ко мне спиной. В субботу можно спокойно идти на лекцию инкогнито».
Машина въехала во двор прихода. Несмотря на промозглую погоду, их ждали на улице. Высокая фигура, издалека выдававшая благородное происхождение, и приземистая, объемная, добродушная карикатура на священника. Дон Кихот и Санчо Панса у ворот рая.
Посетители вышли из машины и направились к встречающим.
– Позвольте вас представить, – секретарь сделал жест рукой. – Отец Петер, пресвитер, и отец Бонифаций, наш священник. А это – доктор Пе́трович, наш аудитор.
Стороны учтиво, не пожимая рук, раскланялись, и пресвитер жестом пригласил гостей в церковь.
Внутри все дышало достоинством таинств и светской ухоженностью. Слушая рассказ отца Петера об истории храма, главным образом об исторических вехах его реконструкций и ремонтов (видимо, они только так и понимают мирскую суету профессии аудитора), Пе́трович разглядывал внутреннее убранство церкви. Он мало что понимал во фресках и капеллах, но зато хорошо усвоил уроки его любимых авторов средневековых историй. Отец Бонифаций[24]. «Надо же, какое совпадение», – сказал Шнайдер, рассматривая его зажигалку, сделанную на том же заводе, что и роковой именной пистолет. Гай Фокс от религии, неужели ты, как и твой святой, тоже прибыл на континент обращать язычников? Так и подмывало спросить: «А вы говорите по-английски?»
Они обошли алтарь. «Здесь и находится, – сказал пресвитер, – то, что вас интересует». Он открыл маленькую дверцу. Там показалась достаточно просторная комната. «Ничего примечательного, я так, – подумал Пе́трович, – и представлял себе место для душеспасительных бесед». Все аккуратно и добротно отремонтировано, но это все никак не тянет на тридцать квадратных метров. Его внимание привлекла дверь в задней стене комнаты.
– А эта дверь, куда она ведет?
– Видите ли, – обратился к нему Дон Кихот, а Санчо Панса стоял и только кивал головой, – там раньше располагалась келья нашего звонаря. Но он почил, нам пришлось оборудовать автоматическую звонницу, а келью занял отец Бонифаций. Он решил жить при приходе и с одобрения общины переехал сюда. Конечно, там мы тоже сделали ремонт. В общей сложности и получилось тридцать квадратных метров.
Пе́трович сделал шаг в направлении двери, но его мягко удержала рука секретаря:
– Но мы же не будем вторгаться в частные покои отца Бонифация, не так ли?
Пе́трович обернулся, посмотрел на добродушное лицо священника (нет, это даже не Санчо Панса, а как будто только что вышедший из-под пера Ярослава Гашека священник-пивовар) и утвердительно кивнул головой.
Обратно они ехали в хорошем расположении духа, секретарь – потому, что визит прошел гладко, а аудитор – потому, что священника с таким лицом можно вычеркнуть из всех списков всех подозрений. Конечно, и в таком тихом омуте может что-то водиться, но, скорее всего, шулер, говоря о мальчиках, просто злословил.
Секретарь выразил готовность довезти аудитора до самого бюро, и Пе́трович не возражал. Но пауза немного затянулась, и он – не просто так, он уже настроился на новости от Любляны, вспомнил ее брови – поэтому спросил:
– А у кого-нибудь из членов вашего клуба нет такой привычки – по-актерски поднимать брови?
– А почему вы спросили?
Встречный вопрос был задан настолько благодушно, совсем не как прежде, и, пользуясь моментом, Пе́трович продолжил:
– Да сегодня показалось… И подумалось – нет ли среди ваших членов бывших актеров?
– Актеры есть, – секретарь добродушно и неспешно крутил «баранку», – причем, как вы верно подметили, бывшие. Даже отказываются играть в наших спектаклях. Но такой привычки я не припоминаю. Да и разглядываю я их, по сути, только один раз – при записи в клуб. Хотя нет, вспомнил. Был здесь когда-то один. Я его запомнил, потому что из-за него нам пришлось уволить юриста. Постфактум. – Секретарь сделал паузу, видно, подбирал подходящее слово, чтобы не оскорбить память усопшего, но не нашел. – Тот оказался бессребреником. Ничего. Ни денег, ни дома, ни квартиры. Я тогда страшно ругался. Так вот, тот как раз при чтении договора несколько раз поднимал бровь. Причем одну. Вот мы и приехали. Спасибо – и до завтра.
– Это вам спасибо.
Пе́трович поднимался по лестнице в чудесном настроении. Ах ты, сукин сын! Мелкий шулер. Неудачник. Даже девочку руками потрогать не можешь из-за своей экземы. И всех от зависти мешаешь с дерьмом. Может, на меня никакого компромата нет? Он открыл дверь приемной, и из-за стола поднялась очень встревоженная Любляна:
– Дорогой, я с таким нетерпением тебя сегодня ждала. Когда я вчера передала твое приглашение Кристине, она сказала, что обязательно придет и что будет очень осторожной, поскольку сама боится тех, из клуба, – тут Любляна кивнула головой куда-то в сторону, – какого – она не сказала. Я всю ночь не спала, крутилась, утром в библиотеку – выполнять твое задание. К сожалению, у них нет подшивок провинциальных газет. Но, поскольку у меня оставалось время, я стала искать по электронному каталогу про клубы, про самоубийц. И вот что я нашла. С тем же адресом, который ты написал для Милены.
Знакомая страница из статистического справочника. Пе́трович улыбнулся.
– Что ты улыбаешься? Наш клиент – клуб самоубийц?
Пе́трович подошел и обнял ее. Секретарша стала вырываться из его объятий:
– Перестань улыбаться! Все, сегодня ты переезжаешь ко мне. Так будет безопаснее.
– Дорогая, твои опасения напрасные. Все идет своим чередом. Да, это клуб, главной задачей которого является избавление отчаявшихся людей от их навязчивой идеи. И поскольку они ведут кое-какую хозяйственную деятельность, то им понадобился аудитор. Мне тоже поначалу было не по себе, но оказалось, что мои страхи безосновательные. Я и твоей Кристине завтра скажу, что беспокоиться незачем.
– Точно?
– Да. Да.
– Тогда держи, – и Любляна протянула страницу рукописного текста.
– Что это такое?
– Когда я не нашла подшивок газет из Рейнензиштадта, я вспомнила, что тебя интересовали рождественские гулянья, и позвонила туда, в их «Гранд-отель». Там оказался очень любезный мальчик, он даже хотел мне отправить по факсу рекламный буклет, но тот не пролезал в аппарат: бумага плотная. Поэтому он мне все с этого буклета продиктовал, а я записала. Все, что у них происходило перед Рождеством.
Пе́трович глянул на список. «Какая ты умница», – подумал он. Как он и предполагал: скачки и еще карточный турнир, праздничное ледовое шоу, танцы, спектакли и гулянья. А на закуску – европейская премьера американского вестерна. Аудитор наклонился и поцеловал Любляну.
– Пошли выпьем?
Цифры
Утро все расставило на свои места. Успокаиваться рано. Все-таки они вышли на него через информацию от братьев Клемен. То же мне, повелся на добродушный вид священника. Нет, надо продолжать делать то, что было задумано. И отрабатывать каждую крупицу полученных сведений. С этой мыслью он подошел к стеллажу, взял опять папку договоров с персоналом и стал перелистывать ее начало, где могли содержаться сведения о расторжении договора с прежним юристом, тем, о котором вчера поведал Оле-Лукойе. Так, нашел. Сама дата ни о чем не говорила, но где-то в памяти осел год и месяц. Конечно, это же первая распечатка Любляны. Ганс Бауэр. Рейнензиштадт. Ненайденный утопленник. Надо же, как они все любят это озеро. Это тоже ни о чем не говорит, но молодец, что вспомнил.
Пе́трович вернулся к проверке. Сегодня только цифры, цифры и цифры. Никаких рассуждений. Потому что любая пауза заполнялась мыслью, что сегодня вечером он увидит Кристину.
Так, под вереницы цифр и прошел весь день. Походя Пе́трович заметил ошибку в расчетах стоимости того самого специального оборудования. Установку делали «хозяйственным способом», то есть своими силами. Конечно, не станете же вы приглашать электрика, который будет устанавливать видеокамеры в клубе самоубийц. Наверное, это была работа громилы Курта. А раз так, то оборудование надо было оприходовать по полной стоимости с его работой и начислить этому громиле установочные. Пусть сказочник даст хотя бы ориентировочную оценку времени установки этого оборудования, а я перерасчитаю.
С этим домашним заданием для секретаря он зашел отдать ключи и попрощался до завтра.
Интересно, во сколько она придет? Мерный стук колес трамвая на стыках рельс и его совсем детское, наивное позвякивание на поворотах настраивали на самокопание. Им тогда было по двадцать? Нет, ему было двадцать два. Международный кинофестиваль, он подрядился работать переводчиком, она в составе национальной делегации подающая надежды молодая актриса. Между ними была пропасть – не перепрыгнуть. Совершенно не случайно на традиционной для фестивалей прогулке теплоходом по реке к ней стал клеиться пожилой американский киноактер. Освободившись от перевода интервью французского режиссера столичной газете, он, прогуливаясь по палубе со стаканом охлажденного льдом джина, услышал девичий смех: «Я вас не понимаю. Нам нужен переводчик», и в ответ: Honey, let’s go to my cabin[25]. Пе́трович увидел, как один из зарубежных гостей, не очень, но известный в прошлом актер, в клетчатом пиджаке и парике, пытался обнять милую девчушку. Та неловко сопротивлялась, у похотливого экранного вчерашнего ковбоя уже потекли слюни, он еле держался на ногах (теплоход по традиции заходил на дегустацию монастырского вина) и продолжал лапать девушку. Публика на палубе посмеивалась, но никто не вмешивался: девочка, может, это – твой шанс? Пе́трович поставил стакан на ближайший стол и подошел к ним.
– I am an interpreter[26].
Кинозвездец мутными глазами посмотрел на юношу, что-то пробурчал и, шатаясь, пошел прочь. А девушка, девушка благодарно улыбнулась.
С этого все и началось. И продолжилось после фестиваля. В ней не было ни капли зазнайства принадлежностью к богеме. Сидя нагишом на кровати, они, смеясь, подсчитывали, сколько будет стоить их отдых на лыжах, сколько ночей ему надо будет отработать (он тогда устроился в ночную типографию), сессия горела, но это было так не важно, потому что чудесно. Она принесла небольшой гонорар за «кушать подано» в одном из столичных театров, они купили бутылку настоящего французского шампанского и коробочку с эклерами, так же устроились на кровати (комнатка была совсем маленькой, стола не было, только узкий пристеночек у окна) и мечтали.
Потом случился казус. «Казус белли»[27]. Ее пригласили на съемки комедии про лотерейный билет, действие происходило на курорте, она уехала. Прошел почти месяц, как-то раз он случайно увидел ее фотографию в бульварной газете с известным актером, заметка называлась «У нашего героя – новая пассия». Пе́трович тогда напился, пьяным пришел в типографию, его не пустили даже в раздевалку, он сел на пол в кофейне и отрубился. А очнулся, когда почувствовал, что его лоб отирают влажные теплые руки. Напротив него на корточках с носовым платком в руке сидела фасовщица, милая рыжая хохотушка, строившая ему с первых дней ничего не обещающие глазки. Она помогла ему встать (в таком виде, простите, но ко мне нельзя: папа очень строгий), и они пошли к нему.
Она его раздела, затащила в душ, вымыла, перетащила на кровать и как была – в одежде – легла рядом. Он проснулся от грохота разбитого стекла. Открыв глаза, он увидел на полу рядом с кроватью осколки той самой бутылки шампанского (мы украсим ее свечой; когда она догорит, то мы разлюбим друг друга). Поднявшись, он тут же получил по лицу справочником хозяйственных операций, катехизисом его будущих профессиональных успехов. Кристина собирала в уже и так набитую сумку свои вещи: «Говнюк, я вырвала у режиссера целый день, всю труппу отправила в простой, только чтобы увидеть тебя». Хохотушка, одетая, стояла у окна, прижав ладони к щекам.
Он повесил на стену календарь. И стал зачеркивать даты, когда он трахался с очередной новой знакомой, а по одиноким вечерам разглядывал под пиво эти перечеркнутые красным карандашом цифры. Тогда объяснения не получилось, Кристина вернулась на съемки, а оттуда – в родной город. Это он узнал много позже, когда количество зачеркнутых цифр стало зашкаливать. За это время сменилось два календаря. Конечно, можно было сорваться в тот город, но чем я с ней поделюсь? Этими календарями? А когда он готовился к защите диссертации – звонок в дверь, на пороге та самая хохотушка: «Я сегодня получила в типографии (сам он оттуда сразу же уволился) премию и хочу пригласить тебя в ресторан».
А чем ты сможешь поделиться сегодня? Неустроенностью? Прощальным поцелуем, последней лаской на этой земле, хохотушки?[28] Пе́трович тяжело вздохнул и поднялся к выходу из трамвая. Пусть Любляна сегодня будет бестактна и не позволит им остаться наедине.
Но чаянного не случилось. Когда Пе́трович вошел в приемную, там уже на диване сидела Кристина, а Любляна стояла в пальто, коротком (сегодня я не твоя девочка). Кристина поднялась ему навстречу: «Прости, что так рано – меня брат подбросил на машине», а Любляна: «Шеф, можно, я вас оставлю: у меня билет на ”Трамвай желания”?» Что же, если не бестактность, то пусть будет непосредственность. Иди, девочка. Удачного тебе трамвая.
Он пригласил Кристину в кабинет, жестом указал на стул, а сам неприлично первым уселся в кресло. Давай не будем ворошить прошлое.
Видимо, Кристина его поняла. Она не приняла приглашения сесть, а, обойдя стол, присела на него и, увидев пепельницу, вытащила из кармана пачку сигарет, сделала паузу, ухмыльнулась и достала из сумочки зажигалку. Закурив, она взяла в руки со стола механический календарь и стала его переворачивать. В окошке замелькали цифры, одна за другой, в обратном направлении, неужели она хочет дойти до года нашей разлуки? Нет, дальше. Наконец в окошке установился год, месяц и день теплоходной прогулки. Кристина сделала затяжку, еще раз ухмыльнулась и похлопала по мягкой коже стола:
– У тебя очаровательная секретарша. Функциональный стол, не правда ли?
Не ворошить прошлое – не значит хамить. Пе́трович еле удержался, чтобы не спросить: «Дорогая, а не твои ли страстные крики из-под жокея толкнули племянника на самоубийство?» Но, разглядев полутона сеточек морщин на очень усталом – нет, не от грима, а от жизни – лице, он встал с кресла, подошел к ней и положил руки на плечи.
– I am Your interpreter[29].
Брызнули слезы, и она уткнулась ему в плечо. Он, также обнимая за плечи, провел ее до кресла, усадил, а сам присел на корточки напротив: «Ну, рассказывай, что у тебя стряслось».
Эротика
Конец недели. Сегодня можно уйти пораньше. Ужин с Херманном только вечером, так что можно будет заглянуть и в бюро. На столе его уже ждал расчет времени Курта, потраченного на монтаж видеокамер. Аудитор принялся за перерасчет их стоимости и внесения исправлений в отчетность. О вчерашнем разговоре с Кристиной вспоминать не хотелось, и мысли уже переключились на Шнайдера. Что-то он давно не объявлялся. Наверное, застрял в этом Рейнензиштадте. Надо же, очевидный случай, а он все равно поехал. Профессиональная привычка доводить дело до конца. А ты? Пе́трович закурил трубку. Бери пример. Ты сегодня ужинаешь с Херманном, может, и он что-то тебе расскажет о несчастном Фридрихе Хиршбюле, благо что они работали в одном месте. Что там следователь говорил насчет его поведения? Он глотнул горячего кофе. Замкнулся в себе и стал рыться в архивах. Интересно, что заставило его в таком настроении лезть в старые дела? Об этом тоже можно спросить Херманна, а лучше посмотреть самому. Да и по фонду, может, придется покопаться в архиве. Давай-ка мы что-нибудь придумаем и отпросимся у Оле-Лукойе на понедельник. А сами отправимся к Херманну в гости – на работу. Что же такое придумать для сказочника? Вот он взял папку мероприятий, которая с первого дня не покидала его стол. Эротика. Тоже мне «вы должны все держать в голове». А мне с посещениями стриптиза как уставного вида деятельности сталкиваться не приходилось. Мне нужна библиотека. И вдруг от неожиданной маленькой удачи у него вспотели ладони. Самая лучшая библиотека по хозяйственному праву, она же находится как раз при департаменте внешней торговли.
Вот тебе и рецепт уйти от воспоминаний о вчерашнем разговоре. Пугануть Оле-Лукойе и отпроситься на понедельник в библиотеку. Пугать так пугать. Заодно пусть понервничает и этот сплетник, устроитель культурного отдыха. Берем стоимость одного посещения варьете (очень сомнительное целевое назначение расходов) и пересчитываем членские взносы «на девочек» с учетом налога на доход.
Эта идея так увлекла его, что он забыл даже про обед, а когда служанка своим приходом напомнила, он махнул рукой – некогда.
Закончив расчеты, он встал, навел порядок на столе, открыл окошко проветрить табачный дым и направился к секретарю.
Оле-Лукойе встретил его очень приветливо, эффект посещения прихода еще продолжал действовать. Встал, взял аудитора за руку почти у самой двери и усадил на стул.
– Как закончилась первая неделя?
– Неплохо. Спасибо за справку. Я сделал перерасчет полной стоимости оборудования. Но возникла еще одна проблема.
Секретарь тут же напрягся. «Да, дорогой, – подумал Пе́трович, – в этом уютном доме викторианского стиля ты совсем утратил профессиональную привычку держать себя в руках». Расслабился.
– Понимаете, – аудитор сделал вид, что он смущен и что ему неловко говорить о данном предмете, – ваш массовик организует такие мероприятия, некоторые из них с очень большой натяжкой можно отнести к терапии психических расстройств. Например, варьете. А в расходах на увеселительные поездки можно наткнуться и на оплату ночных телевизионных каналов.
– Когда мы регистрировали клуб, – а секретарь отдал здесь предпочтение официальному тону, – то мы специально сделали акцент на развлекательных мероприятиях, и министерство здравоохранения одобрило это. Вы должны были посмотреть его заключение.
– Я его смотрел. Да, там так и сказано – «развлекательные мероприятия». Но там же не сказано – «стриптиз». Видите ли, если какой-нибудь чиновник наткнется в отчете на варьете и ночные каналы и сделает запрос в министерство здравоохранения, можно ли считать именно эти виды деятельности терапией психических расстройств, то я сомневаюсь, что министерство даст положительный ответ. Оно скорее (получи, сукин сын, – он вспомнил шулера – за мою нервотрепку) согласится с уставным характером выступления «солдата удачи» (вы же заплатили ему гонорар, не так ли?), чем просмотра ночных каналов.
Лицо Оле-Лукойе стало выражать уже тревогу.
– И что это может все означать?
– Финансиста не интересует моральный облик членов клуба. Стриптиз так стриптиз, – здесь Пе́трович уже снял маску озабоченности, и его тон стал профессионально развязным. – Но если это – нецелевое расходование средств, то взносы на эти мероприятия не являются уставными. А это значит, что, прежде чем пойти в варьете, надо с той части взносов, которая идет на оплату этого мероприятия, сначала заплатить налог. Я тут сделал расчет по некоторым из таких, – тут Пе́трович не удержался и хмыкнул, – мероприятий. И сумма налога получается довольно значительной.
Да, эффект превзошел все ожидания. Оле-Лукойе вскочил и стал мерить шагами кабинет. «Спрячься под цветной зонтик, – усмехнулся про себя Пе́трович, – может, станет легче». Наконец секретарь взял себя в руки и сел за стол:
– И что же, нам придется его платить? А может, переговорить с юристом?
– Не торопитесь. Конечно, с юристом переговорить можно. Но, скорее всего, этот вопрос находится за пределами его компетенции.
– Почему?
– Ваш юрист, как и все наши юристы, воспитан на традициях современного гражданского права («Короткого рабочего дня, и в бюро заскочить не получится – ничего, если что, Херманн наверняка подождет его, эта игра стоит свеч», – подумал Пе́трович), но в современном гражданском праве достаточно трудно найти четкие границы понятий «развлекательное мероприятие» и «уставная деятельность». А в среде финансистов уже сложилось негласное правило: если кодекс трактуется неоднозначно, то следует обращаться к прецедентам. Вы же знаете, – тут Пе́трович сел на своего любимого конька истории европейского права, – что у нас право – континентальное, так сказать, писаное. А вот в Англии оно – общее, неписаное, основанное на правовых обычаях. У нас когда-то, в Средние века, было точно так же. И стороны в спорах руководствовались тем, что мы называем «браух», а французы – «кутюм»[30]. Налоговики, особенно когда кодекс не дает однозначного толкования, очень уважительно, хотя это выходит за рамки буквы закона, относятся к ссылкам на прецеденты, имевшие место в прошлом. По крайней мере, в моей практике такой случай был. Вот я и подумал, не сходить ли мне в библиотеку хозяйственного права? Порыться там.
– А такая библиотека есть?
– Да. Я же сказал: у меня был подобный случай. Правда, – Пе́трович опять цинично ухмыльнулся (я вижу, что теперь могу себе это позволить), – не со стриптизом, но с нечто по сути похожим. Я как-то в одной строительной компании смог обосновать расходы на спортивные занятия альпинизмом как расходы на технику безопасности монтажников и отнести их на себестоимость. Я тогда нашел старую (понятно, какое это было время в нашей истории, тогда спорту уделялось особое внимание) инструкцию по подготовке монтажников, в которой в обязательном порядке были прописаны подготовительные занятия по скалолазанию. И это сработало. А нашел я эту инструкцию в архиве библиотеки при департаменте внешней торговли.
– Так, – Оле-Лукойе опять вскочил со стула, – в понедельник идите в эту библиотеку. И не возвращайтесь без победы.
Уже в трамвае он подумал: нет, мастерство не пропьешь. Дурить голову клиенту я еще не разучился. Он знал, где можно будет отыскать подобные случаи. Ведь в начале века, когда пионеры шоу-бизнеса торили себе дорогу в сумерках кальвинистской нравственности, им же как-то надо было получать разрешения на открытия первых варьете, где танцевали, как там у Гашека, «толстые артистки еврейки, обладавшие тем громадным достоинством, что во время танца они подкидывали ноги выше головы и не носили ни трико, ни панталон, а для вящей приманки господ офицеров выбривали себе волосы, как татарки». И эти пионеры наверняка находили чиновников, которые за определенное вознаграждение (та еще была эпоха) подписывали бумаги, где говорилось о поднятии такими заведениями боевого духа, повышения настроения, жизнелюбия и прочей дребедени. А остальное время можно посвятить Фридриху Хиршбюлю. И Гаю Фоксу. В том, что Херманн в этом поможет, у него сомнений не было. Пе́трович пару раз пользовался его услугами. Правда, приходилось соблюдать определенные внутренние порядки департамента, Херманн брал у друга список интересующих его вопросов, заказывал документы на свое имя и усаживал Пе́тровича с ними в свою переговорную.
Но таким профессиональным образом поднятое настроение вмиг улетучилось, трамвай своими перезвонами опять сделал свое дело, когда он вернулся ко вчерашнему разговору с Кристиной.
Точнее, это был не разговор, а монолог. Пе́трович просто сидел на полу у ее ног и слушал. Кристина рассказала о завершении карьеры и об организации мастер-класса актерского мастерства. В столицу она перебралась по просьбе Герберта, старшего брата. Тот был неизлечимо болен и просил (врач сказал, что ему оставалось не больше двух месяцев) после его смерти переехать сюда, в их старый фамильный дом, присматривать за сыном. Переехала не одна, она предупредила брата, что приедет с другом, Рамоном, бывшим жокеем. Он тоже очень болен. У него началась болезнь Паркинсона. «Знаешь, что это такое? Это как у того известного американского боксера». – «Знаю, у Мохаммеда Али». – «Так что его нельзя оставлять одного». А когда, после смерти брата, они приводили в порядок его бумаги, то в сейфе наткнулись на пистолет. Ее друг тогда поверт
© Оксанин С.В., 2023 © Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023 Вместо предисловия С самого начала эта детективная история задумывалась в неразрывной связи с театром и кино. Поэтому было невозможно не рассказать об экранизациях Стивенсона, особенно о полной юмора русской версии, в которой зловещая фигура Председателя клуба была изображена буквально на холсте в стиле Пикассо. Тема Пикассо требовала продолжения, поэтому на стене кабинета секретаря клуба главный герой детектива увидел «Голову женщины», или «Портрет Доры Маар», таинственная судьба которой позволила автору таким образом продемонстрировать всесилие Председателя. Каково же было удивление автора, когда он узнал, что после публикации детектива в интернете у таинственных владельцев картины, похищенной когда-то с яхты саудовского принца, проснулась совесть и они решили вернуть ее человечеству. Настроение Телефон молчал. Кофе уже не бодрил, а только добавлял кислоты мундштуку всегда такого мягкого, а сегодня непривычно едкого «шакома»[1]. Странно: вчерашний вечерний чай завершился одной получасовой пятидесятиграммовой порцией «очентошена»[2], а горечь во рту стояла, будто после попойки. Это все от настроения. Он вяло поднял утреннюю газету, где сообщалось о традиционном ужине Национальной ассоциации аудиторов. В этом году даже приглашения не прислали. Я – никому не нужен. Пе́трович положил недокуренную трубку в пепельницу и встал из-за стола. Сегодня даже матерное приветствие на дубовой кайме обтянутого зеленой кожей стола, старый…, выцарапанное когда-то накачавшимся барбитуратами внуком в подарок стареющему под сводами замка деду (стол был куплен Пе́тровичем за бесценок при описи имущества ветерана колониальных войн, мерзкая царапись была стерта и заново отлакирована в цвет толковым краснодеревщиком, но со временем научилась проглядывать под косыми лучами солнца, заходившего на свой полуденный полуоборот как раз напротив окон кабинета главы аудиторской фирмы), сейчас этот циничный и нелепый парафраз эпохи студенческих революций язвительно скреб своего визави: ты думаешь, что к тебе это не относится? Пе́трович сдвинул на царапись недочитанную утреннюю газету. Если ты выжил в своем амфетаминовом аду, почитай, какие таблетки сегодня популярны у твоих ровесников во времени, когда они громят витрины аптек и соседних ювелирных магазинов, – передовице удалось поймать в кадр подпиравшего спиной фонарный столб, сидящего на тротуаре юнца, раздвинутые ноги которого заполнила, не кровью же, неприличная лужа. Мне это неинтересно. Он подошел к драцене[3]. К ней Любляне прикасаться было запрещено. Секретарша, она же уборщица кабинета и приемной, всегда старательно вытирала пыль с полок, уставленных кодексами правил, привычек, чести и бесчестья, с рамок любимых хозяином кабинета репродукций, со стола, чернильного прибора. Макетный нож всегда был отполирован и звал к бою. Только с кем? Не с самим ли собою? Да, настроение… Сегодня репродукции вечности съеживались до кособоких диснеевских картонных гномов. Великий фантазер, извлекаемый из недр центра вселенной парижским экспрессом, смотрелся головоногим моллюском. Охотники, шатаясь по снегу, возвращались не из леса с добычью, а с обычной воскресной пьянки в заимке, куда лесник принес им дохлую лису, теперь притороченную к поясу одного из гуляк, для отмазки от вечно недовольных жен. Вот драцена, драконочка моя, – другое дело. Нет, и здесь дело плохо. Кто сказал, что ты неприхотлива в уходе? Эй, вы, любители таблеток, разгромите в следующий раз магазин того самоуверенного цветочника. Неделю назад, заметив пожелтение на кончиках листьев, Пе́трович спешно направился к нему за советом: раз кончики желтеют, значит, не хватает влаги, попрыскайте на листья. И листья стали ожидаемо склоняться вниз и опадать. Пе́трович взглянул на часы сначала на настенные, потом на наручные. «Ленцкирх», как всегда, запаздывает, но самому (скажу Любляне) подводить стрелки не хотелось[4]. Без четверти вольфштунде[5]. Это правило он установил давно – до одиннадцати ни капли. Ему он следовал неукоснительно, давая слабину только во время аудита заполярных шахт, где (то ли разница во времени, то ли обильное вечернее застолье с белой рыбой и баней) появлялись и русалки, но аквавита всегда брала верх, давала о себе знать настолько, что наутро «час волка» наступал много заранее[6]. Но сегодня… пусть Заполярье переместится в центр Европы. Пе́трович подошел к стойке бара, стоявшей рядом с камином. Бюро располагалось на верхнем этаже старого здания, когда-то отапливаемого углем и дровами. Свой камин хозяин кабинета разжигал только один раз, когда заселялся в это бюро, но – симметрично бару – законченность образа – ты был и останешься пижоном, рядом с другой стенкой камина была сложена элегантная поленница дров. Пе́трович открыл дверцу бара. Коньячные императоры, ромовые крутые, так вызывающе приподнятые бедра, ниньо досе, нет, сегодня не ваш день[7]. Он запустил руку в глубь бара и выудил бутылку с домашним, сваренном в гараже виски. Все-таки чему-то в этой жизни я научился. Пе́трович наполнил мерную, с отсечками миллилитров, рюмку, опять взглянул на часы (подход к бару и выбор напитка занял пару минут), аккуратно наклонил рюмку к стакану. Так, теперь еще пара минут, пусть виски в стакане вздохнет и выдохнет, а остаток уляжется на дно мерной рюмки, чтобы потом одной долгой слезой соскользнуть к своим без одной капли пятьдесят. Он вернулся к столу, уселся в кресло, взял трубку, чуть придавил большим пальцем недокуренный табак, зажег спичку, подождал, пока она разгорится, и поднес к чашке «шакома». Теперь не подведи. И действительно, трубка не подвела его. Кислота исчезла, затяжка получилась долгой и томной. Он искоса взглянул на «ленцкирх». Еще пара минут. Нет, правило есть правило, Заполярье, возвращайся домой. Он придвинул к себе пачку корреспонденции – одна реклама, что там про бюстгальтеры с чашечкой (Любляна что, не просматривает почту, вынимая ее из ящика, или она намекает на очередной подарок?), как вдруг из глянцевой пачки выскользнул нестандартного узкого формата конверт. Машинописный петит. «В Пе́трович Аналитикс. Др. Пе́тровичу лично». Совершенно не к месту он вспомнил эпизод из русского довоенного фильма про цирк, где актриса, натуральная блондинка, произносила фразу, ставшую в этом кабинете сакраментальной: «Пе́трович, ай лав ю!» И тут же «ленцкирх» начал отбивать наступление «часа волка». Свидание Пе́трович торопился на свидание. Год закончился очень плохо. Заказов не было. Аудитор, когда-то бравший на грудь металлургические гиганты, не смог устоять под прессом конкуренции лощеных аудиторских домов, таких как братья Клемен, и довольствовался теперь оценкой мелкого, никому, кроме дотошных наследников, не нужного имущества, так что для выплаты обещанных рождественских премий пришлось даже занять у тетушки и потом объявить об увольнении. Любляну он предупредил заранее, что к ней все сказанное в праздничный вечер отношения иметь не будет, но она хорошо подыграла и первой, подняв на вздохе свой немалый, Максим Горький, что твоя Леска, размер, закатила глаза. Поэтому сегодня утром, готовясь к встрече, он поймал себя на мысли, что собирается (только розочки в петлице не хватало) как на свидание. Несмотря на необычайность ситуации, он не мог упустить этот заказ. Просьба как раз была самой рядовой – провести проверку первичной бухгалтерии и выдать заключение для представления в официальные инстанции. Но вот заказчик… «Клуб самоубийц». Когда Пе́трович прочитал это письмо, он вместо традиционного потягивания домашнего напитка (у него даже солод сушился на настоящем торфе) выпил свой полтинничек залпом. И – полез в справочник статистического управления. Да, «Клуб самоубийц» – некоммерческая организация, филиал международного благотворительного фонда, основана, зарегистрирована, код налогоплательщика, лицензия министерства здравоохранения, адрес и так далее. Уставная деятельность – терапия психических расстройств. Да, вот еще что. Находится под патронажем прихода святого Николая. Пе́трович налил себе еще одну порцию виски и со стаканом направился к книжным полкам, в угол, где хранились обрывки воспоминаний детства и осколки кризиса среднего возраста. Поставив стакан между «Эпохой крестовых походов» Лависса и Рембо и «Варварскими нашествиями» Люсьена Мюссе, он приподнялся на цыпочки, секретарша, когда протирала пыль с верхних полок, забиралась, предварительно сняв туфли (жесткое требование хозяина кабинета) на антикварный ладдер[8] из орехового дерева, переехавший в этот кабинет вместе со столом, чтобы достать из длинного разноцветного ряда историй искателей самых невероятных приключений томик Стивенсона. Детские книги стояли так плотно, что попытка вышла не совсем удачной, и вместе с приключениями принца Флоризеля из книжного ряда выскочили «Записки о Шерлоке Холмсе», Пе́трович попытался их удержать, но руки не хватило, и история великого сыщика грохнулась на пол. Дверь тут же открылась на шум, и в кабинет вошла Любляна. – Шеф, что случилось? А-а, книга, да? – Секретарша грациозной рысцой подбежала к книжной полке, наклонилась и подняла томик Конан Дойля. – Шеф, а это хорошая примета, – Любляна смахнула с «Шерлока Холмса» пыль, – книги падают к благоприятным делам на работе. Ждите заказа. Несмотря на свою молодость, она была настоящим кладезем суеверий, примет и гаданий. – Так, откроем на первой попавшейся странице и посмотрим, какой мы получим заказ. – Секретарша открыла книгу, задумалась, затем перевернула несколько страниц и протянула книгу Пе́тровичу: – Вот, «Последнее дело Холмса». Шеф, – Любляна жалобно взглянула на своего покровителя, – мы закроемся? Аудитор ласково потрепал девушку по щеке: – Не волнуйся. Это просто так называется последний рассказ из первой книги о Шерлоке Холмсе. После этого у него была масса других интересных заказов. Но на душе заскребло, нет, это были не кошки, а тот самый перочинный нож, который навечно оставил о себе память на письменном столе. Стивенсона можно было уже не открывать. Он не был суеверным, но к детским книгам относился очень трепетно и, как один из его любимых героев, сам нет-нет да и гадал на их страницах. Куда ни кинь… Здесь – Мориарти, а там – Председатель. – Слушай, – Пе́трович решил выкинуть дурные предчувствия из головы, – пойдем пообедаем? Любляна радостно вскинула брови, затем руки, обняла своего благодетеля и приникла к его губам долгим поцелуем. Виски тут же отозвался на жар ее тела, но Пе́трович слегка отстранил ее. Нет, это сейчас будет лишним. – Я посижу до полудня, подумаю. А ты пока вот что. Сходи-ка в библиотеку, поройся в газетных подшивках и сделай мне подборку самых резонансных самоубийств за последние, ну, скажем, пять лет. А оттуда – прямо к Максу. Я тебя там буду ждать. Городская библиотека находилась за углом, на площади, и секретарша не раз исполняла подобные поручения, тем более что они не были очень сложными, поскольку несколько лет назад городские власти профинансировали создание электронного каталога и поиск необходимой информации очень упростился. Но сегодня поручение выглядело совершенно необычным. Поэтому брови опять поднялись, на этот раз вопросительным домиком. «Здорово у нее это получается – двигать бровями», – подумал Пе́трович. – Потом, потом. Завтра, – закрывая тему и не только тему, сказал аудитор. Он достал бумажник (поиск в электронном каталоге стоил небольших, но денег) и вытащил оттуда мелкую купюру: – Этого хватит? И сейчас в трамвае (аудитор уже давно передвигался по городу в общественном транспорте) он открыл папку и принялся перечитывать ксерокопии, сделанные накануне секретаршей. Информации было немного, но Любляна хорошо сделала свое дело. В одной заметке трехлетней давности рассказывалось о таинственном случае на озере в Рейнензиштадте, где на берегу нашли аккуратно сложенное пальто, во внутреннем кармане которого была обнаружена записка: «Завершив свои дела в этом мире и выполняя свой долг перед своими товарищами по несчастью, предаю свое тело воде. Ганс Бауэр». Газета сообщала, что тела найти не удалось, равно как в департаменте полиции не смогли ничего рассказать о субъекте по имени Ганс Бауэр. Но намек на товарищей по несчастью дотошным журналистом был истолкован правильно, и он попытался проникнуть в «Клуб самоубийц». Там его не совсем вежливо встретили, что укрепило автора статьи в предположении, что исчезнувший имярек был членом этого клуба. Следующая заметка, вышедшая две недели спустя, сообщала, что тела так и не нашли, а данных о предполагаемом самоубийце нет даже в департаменте социального обеспечения. Потом было несколько коротких заметок из уголовной хроники за разные годы о случаях самоубийства на почве ревности, бедности и пропащести. И самый, действительно резонансный, свежий материал о несчастном случае с молодым человеком, случайно застрелившим себя из отцовского пистолета, что бесстрастно зафиксировал объектив кинокамеры, установленной невезучим юношей напротив себя. Сообщалось, что уголовная полиция будет устанавливать причины происшедшего, но далее – Пе́трович как-то пропустил этот случай, но Любляна его хорошо помнила, поэтому, как она выразилась, послала к ежикам электронный каталог и перерыла вживую весь недавний столичный архив, – ничего. Аудитор уже не стал вчитываться в последние два листа. Короткая заметка – «Несчастный случай на вокзале» – в вечерней газете, и крикливое – «Несчастный случай? Самоубийство? Убийство!» – воскресного «желтого» издания, которое рассказывало, как пожилой чиновник, возвращаясь с рыбалки, упал с перрона вокзала в курортном местечке, надо же, опять Рейнензиштадт, под поезд. Пе́трович тяжело вздохнул и закрыл папку. Пока он читал, трамвай покинул деловой центр и сейчас направлялся к элитному парковому пригороду, поэтому пассажиров почти не осталось. Напротив, на задней площадке (Пе́трович сидел спиной к направлению движения) примостился какой-то старый букинист в видавшем, наверное, даже не виды, а настоящие морские баталии, потрепанном матросском жилете, с перевязанными бечевкой стопками книг, мерно покачивавшихся на стыках рельс рядом со своим хозяином. А вот и конечная остановка. Пе́трович поднялся, сделал было шаг навстречу, чтобы помочь библиофилу спуститься с его поклажей (кто знает, может, это и мое будущее), как вдруг старик, неожиданно шустро для своего возраста, подхватив одну стопку под мышку, а другую – в свободную руку, буквально соскочил с подножки трамвая и, немного подволакивая левую ногу, проворно заковылял по мощеному, здесь еще в прошлом веке, тротуару. Пе́трович вышел из трамвая, посмотрел на номер дома напротив остановки и, пожав плечами, двинулся в противоположном направлении. Встреча Нет, это все-таки оказалась деловая встреча, а не свидание. Клуб располагался в старинном здании английского викторианского стиля из красного кирпича, увитого по самые подоконники и карнизы зеленым плющом, но это было последнее, что могло навеять мысли о романтическом свидании. Дверь клуба открыл настоящий громила, мышцы и жесты которого не мог скрыть даже добротный сюртук камердинера с отороченными позолоченным шитьем лацканами. Согласно полученной во вчерашнем письме инструкции Пе́трович протянул громиле визитную карточку, приложенную к приглашению, тот молча взял ее, оглядел посетителя с головы до ног, вновь взглянул на карточку, повертел ее негнущимися пальцами и наконец, сделав шаг назад, распахнул дверь, тем самым, а не жестом руки, приглашая Пе́тровича войти. Аудитор вошел в полутемный коридор, услышал, как за спиной закрывается дверь, стало совсем темно, повороты ключа в замке – и легкий толчок в спину. «Это что – на расстрел?» – подумал Пе́трович и, дернув плечом, повернулся спиной к стене, слабым отсветом отражавшей тусклый свет в конце длинного коридора. Громила широким шагом вышел вперед и, не останавливаясь, молча двинулся на этот тусклый свет. Аудитор последовал за ним. Если мне когда-нибудь взбредет в голову идея самоубийства, я вспомню этот коридор и все сразу встанет на свои места. В конце коридора неожиданно стало совсем темно, поскольку громила закрыл собой весь дверной проем. Но он тут же сделал шаг в сторону, и Пе́трович вошел в слабо освещенную приемную. Так, это – чистилище, но что-то уж слишком изысканное. Подумалось, что такому убранству приемной мог бы позавидовать даже ныне покойный прежний хозяин письменного стола. Настенная, наверняка антикварная, бронзовая лампа освещала тяжелые гардины, диван, журнальный столик, два кресла (интересно, кто из них самый старый?), небольшую горку, увенчанную хрустальным блюдом со стаканами и графином с водой. Ни ковра, ни ковровой дорожки, но паркет, штучный, дубовый, так тщательно всеми своими разных оттенков древесными светами отражал каждую крупицу тусклых лучей бронзовой лампы, что по нему невольно хотелось пройтись на цыпочках. Громила открыл дверь кабинета, вошел внутрь и закрыл дверь за собой. Наступила тишина, Пе́трович опять посмотрел на паркет (интересно, поднялась бы на такое рука обкуренного любителя цараписей?), как вдруг дверь кабинета открылась, из проема полувыглянул громила и жестом руки (ага, здесь, перед хозяином, надо соблюдать этикет) пригласил аудитора войти. Пе́трович было и вошел, но тут же остановился на пороге. Ничего похожего с приемной. Просторное помещение, функциональная, светлая, сборная мебель, на полу мягкий светло-серый ковролин и, самое главное, широкие, с тонкими прозрачными занавесками окна, выходящие в уютный, совсем не викторианский, а такой же светлый внутренний двор. Стеклянная дверь сбоку оконного проема была приоткрыта, и Пе́тровичу показалось, что он слышит журчание фонтана. Аналитический ум, отточенный не только годами цифровых дорожек, но и немыслимыми раскладами старого польского преферанса, моментально выдал свое заключение – игра контрастов. Терапия психических расстройств. Хозяин кабинета, поднявшийся из-за стола навстречу гостю, казалось, излучал саму благодать. Средний рост, не сильно выдающийся живот под клетчатой, в ласковые коричневые, это вам уже не паркет, тона, дорогой шерсти, с обшитыми пуговицами жилеткой, на разрез которой спускалась средней окладости седая борода. Мелькнуло – Оле-Лукойе, как тут же край зрения поймал стоявшие в подставке два зонтика, один – черный, другой – разноцветный. Подставка была свободная, и зонтики не были застегнуты, а, полуоткрывшись, стояли буквой V под (нет, это не может быть репродукция, она же нигде не выставлялась. Какой, к ежикам, край зрения? Смотри во все глаза: неужели оригинал?), разноцветный зонтик буквально был готов выпрыгнуть из подставки в объятия своей, такой же разноцветной хозяйки. «Голова женщины». Пикассо. Тысяча девятьсот тридцать восьмой год. «Герника» осталась там, за спиной, в тысяча девятьсот тридцать седьмом, в темном коридоре, по дороге в чистилище приемной. Да, министерство здравоохранения не зря им выдало лицензию. Договор Хозяин кабинета радушно развел руки: – По вашей реакции я вижу, что мы не зря наводили справки и выбрали именно вас. Позвольте представиться. Доктор медицины Пихлер, секретарь клуба. Прошу, – и он указал на один из стульев, стоявших перед рабочим столом. Аудитор взял стул за спинку, тот оказался очень легким на подъем, на стыках заметны изящные винтовые отверстия (да, эта та самая скандинавская сборная мебель, которая сейчас входит в моду), пододвинул его к столу и, положив папку на колени, осторожно присел. Ничего, крепкий. Оле-Лукойе сел на свой, точно такой же стул и положил руки на стол. – Доктор Пе́трович, клуб благодарен вам, что вы приняли его приглашение. Но – перейдем сразу к делу. Я сейчас вам вкратце расскажу о деятельности клуба и сделаю предложение. Если мы договоримся, а я надеюсь, что мы договоримся, то я приглашу вас на небольшую экскурсию по клубу и заодно в ваш кабинет, в котором собрана вся бухгалтерская документация, там, где вы будете работать. Итак, клуб представляет собой некоммерческую организацию, взносы, доходы, расходы, мы ежегодно сдавали отчетность в департаменты финансов и статистики и платили налоги с чистых доходов. Но с этого года (здесь дело не в некоммерческом предприятии, а в том, что мы работаем под лицензией министерства здравоохранения) нас обязали подтверждать отчетность аудиторской справкой. На сегодняшний день членами клуба являются тридцать три человека, которые платят членские взносы. Они-то и составляют основную массу поступлений. В клубе работают на постоянной основе шесть сотрудников: я как секретарь клуба, моя жена (она же хостесса, на ней сервировка аперитивов и обеды для персонала), Курт (камердинер, с ним вы уже познакомились). – Пе́трович повернул голову, но за спиной никого не было. – Не волнуйтесь, он уже давно вышел, горничная, которая помогает Курту обслуживать гостей, наш массовик, который организует, скажем так, светский досуг членов клуба, и психиатр, на попечение которого как раз и находится душевное состояние членов клуба. Ведь я – доктор общей практики, так сказать, терапевт, что тоже приветствуется министерством, но наличие дипломированного психиатра необходимо для получения соответствующей лицензии. Их заработная плата и текущие уставные издержки составляют основную массу расходов клуба. Также у нас есть соглашение с внештатным юристом, который оформляет сами договоры. Есть еще священник (мы находимся под патронажем прихода святого Николая), но он работает на общественных началах, правда, в знак благодарности мы осуществляем финансирование некоторой деятельности прихода. Это то, что я определяю в отчетности как прочие расходы. Да, все делопроизводство веду я, мне приходилось ранее работать администратором больницы, здесь такая же больница, так что на мне сбор всех документов и заключение договоров как с работниками, так и с членами клуба. – В справке департамента статистики, – аудитор решился взять слово и показать свою осведомленность, – также сказано о заграничном благотворительном фонде. – О, вы, я вижу, подготовились к встрече, – Оле-Лукойе одобрительно покачал головой. – Да, мы созданы международной благотворительной организацией. Но к нашей отчетности это отношение не имеет. Конечно, фонд является конечным бенефициаром, поэтому чистый доход направляется в его распоряжение. Но это, как у вас принято говорить, забалансовый вид деятельности. – Тогда позвольте еще один вопрос. – Пе́трович уловил благожелательный кивок и продолжил: – Членские взносы доходами не являются. Значит, существуют прочие доходы? – Да, – секретарь сложил руки на груди. – К сожалению, далеко не всех членов клуба удается убедить отказаться от навязчивой идеи, поэтому, согласно типовому договору, после смерти члена клуба все его имущество переходит в собственность клуба. Хотя в обязанности юриста и входит проверка достоверности информации о финансовом и имущественном положении будущего члена клуба, но иногда и он допускает промашку. Постфактум нам иногда приходится сталкиваться с неимущими. Именно поэтому, во избежание риска банкротства, в клубе установлен высокий членский взнос. Ну а если юрист допускает такую промашку, то от его услуг отказываются. К сожалению, нынешнее поколение уже растеряло навыки средневековой деловой усидчивости. За последние годы мы были вынуждены дважды менять юриста, одного как раз совсем недавно. Пе́трович сделал знак рукой, показывая, что ему есть что сказать по этому поводу, но Оле-Лукойе поднял ладонь: – Да, я знаю, что ваш профессиональный устав разрешает вам заниматься опекунской деятельностью, в том числе управлением чужим имуществом по доверенности. Но уверяю вас, что здесь вам незачем будет этого касаться. Договор с членом клуба составлен так, что клуб становится правообладателем и единственным наследником всего имущества. Несмотря на риск недостоверной информации, мы считаем нетактичным требовать от новоприбывшего, по сути душевно расстроенного человека, документально заверенную опись его имущества. Такая форма договора облегчает и отношения постфактум с родственниками члена клуба. Так что вам вменяется в обязанность только проверить достоверность первичной финансовой документации, сделать ее свод и представить справку о ее достоверности. Сделать это надо в течение календарного месяца, и за все за это, – секретарь приоткрыл боковой ящик стола и достал оттуда широкий конверт, – вам полагается… Открывайте. – Он положил конверт на стол и движением руки пододвинул его к аудитору. Пе́трович открыл конверт и достал сложенные вдвое листы. Это был договор. Наискось просмотрев первую страницу (ничего особенного, стандартный договор, образец взят в библиотеке), он взял вторую страницу. Ого! Держа листы договора в руке, аудитор поднял глаза на собеседника. – Да-да, мы считаем, что такая работа в таком месте стоит таких денег. Из опасения выдать свои эмоции Пе́трович опустил глаза и вновь уткнул их в договор. Аванс в тридцать процентов. Но гонорар… гонорар равнялся сумме, полученной когда-то за аудит небольшого медеплавильного завода, который он делал три месяца с командой из пяти человек. – Думаю, что вы понимаете, – продолжал секретарь, – почему мы не обратились с такой деликатной просьбой в престижную аудиторскую компанию, к тем же братьям Клемен. Каким бы ни было требование конфиденциальности, компания есть компания. Старший партнер перекладывает работу на младшего партнера, а если нет, то младший партнер заигрывает с секретаршей, которая печатает заключение. Информация так или иначе расползается по ее коридорам. Поэтому-то у нас соглашение с независимым юристом, а не с юридической фирмой. «Они уже знают, что я уволил всех своих сотрудников, – догадался Пе́трович, – надо же, и от пустых коридоров бывает польза». Он взглянул на третью страницу. Там уже были пропечатаны его реквизиты и реквизиты секретаря. Аудитор поднял голову. – Не волнуйтесь, у меня есть право подписи. Конечно, как в каждом приличном клубе, у нас есть и председатель. Но он редко появляется здесь. Если необходимо, я составляю ему корреспонденцию до востребования. У него много дел по всему миру. Так что, как я вам и сказал, все бумаги подписываю я. Знаете, что такое психология чиновника? Взяв наши бумаги, он тут же, как и вы, посмотрит в статистический справочник и увидит наш тип деятельности. А на всех наших бумагах – подпись доктора медицины. Конечно, наш психиатр имеет все профессиональные полномочия, но какой чиновник будет рыться в аттестатах, увидев подпись доктора медицины? Пе́трович согласно качнул головой – разумно, достал из правого внутреннего кармана именной «Каран д’Аш», индивидуальный заказ, тетушкин подарок на юбилей, и поставил свою подпись[9]. – Вот и славно. – Секретарь быстро расписался на положенном ему месте и достал из стола еще два конверта, один такой же широкий, а другой – узкий, того самого нестандартного размера, в котором было прислано приглашение сойти в ад. Да, именно сюда, подумал Пе́трович. Ах ты, старый сказочник, вот он, твой черный зонтик. Его вдруг охватил охотничий азарт, посмотрим, кто – кого, все тело приобрело упругость, ну Любляна, сегодня вечером – держись. – Вот ваш экземпляр, – Оле-Лукойе поставил свою подпись и вместе с узким конвертом протянул его аудитору, – и чек на аванс. Секретарь подождал, пока аудитор уложит конверт с договором в свою папку, а чек – в левый внутренний карман, и встал из-за стола. – А теперь – прошу на экскурсию. Разведка боем В трамвае он почувствовал, как все тело обмякло. Нет, сегодня Любляне придется довольствоваться только хорошей новостью о контракте. Экскурсия, если разведку боем можно было назвать экскурсией, отняла все силы. Встав из-за стола, собеседники направились в угол кабинета, примыкавший к оконному проему. Пе́трович увидел в стене небольшую дверь. Секретарь открыл ее и первым вышел из кабинета. Это тоже был коридор, не такой длинный и очень светлый – его правая стена была почти вся из стекла, коридор огибал по периметру внутренний дворик. А вот и фонтан. Левая стена была увешана репродукциями известных полотен. Одни импрессионисты. – Мы стараемся, чтобы интерьер поднимал настроение. А кто лучше импрессионистов может поднять настроение? – Скажите, а кто, – Пе́трович вежливо решил поддержать беседу, – выбирает, какие репродукции вешать? – Председатель. Все решения по интерьеру принимает только он. Собеседники повернули за угол. Здесь тоже висели репродукции. Но совсем другие. Некрополь в самом центре Европы. Пе́трович замедлил шаг. Некоторых он узнавал сразу, других – подсказывали медные таблички на рамках. Копии барельефов, картин, фотографий. Галерея самоубийств. Аудитор скользнул взглядам по веренице народных трибунов, царей и императоров древности (интересно, куда ведет эта закрытая широкая дверь) и направился в конец коридора, где угадывались знакомые лица. Ван Гог, Джек Лондон, Фридрих Крупп, Чарльз Ротшильд, дальше – Хемингуэй, а здесь – фотография: обритая голова, здоровенный лбище. – Ма-я-ков-ски, – по слогам прочитал Пе́трович и повернулся к Оле-Лукойе. – Это – один русский поэт. Не очень у нас известный, но – председатель настаивал. А за фотографией Хемингуэя висела пустая рамка. Аудитор опять обернулся к секретарю. – А это – часть нашей терапии. Ее предложил массовик, он циник (за это мы его держим), он проводит членов клуба по этому коридору с насмешками, вот он и предложил повесить пустую рамку, чтобы на ваш вопрос вы услышали ответ: может, это будет ваша фотография, но только вначале надо выбросить всю дурь из головы, покинуть клуб, сделать в жизни что-нибудь значительное, стать знаменитым и только потом – вернуться сюда. Председатель одобрил эту идею. И знаете, многие из наших членов, тех, кто расторгает договор (да-да, у нас никакого принуждения), говорят, что на них этот довод подействовал. – А права на имущество, – наконец Пе́трович начал работать, – они восстанавливаются с расторжением договора? – Конечно, – широко развел руки Оле-Лукойе. – Только мы (как правильней это сказать, ну вы увидите в документах, поскольку накладные расходы на содержание клуба в расчете на одного его члена посчитать достаточно непросто: кто-то участвует в наших мероприятиях больше, кто-то меньше) поэтому при расторжении договора взыскиваем сумму, равную вступительному взносу. – А о каких мероприятиях, – азарт продолжал захватывать, – идет речь? – Вечерние аперитивы, постановка спектаклей. Посещение увеселительных заведений, театров, варьете. Это основная работа массовика. Поездки в горы. Там уже подключается и психиатр. Собеседники повернули за последний угол. Опять репродукции. Но теперь – одни итальянцы. – А здесь, – секретарь окинул коридор руками, – собраны репродукции самых известных произведений на религиозную тему. Наш приход очень одобряет эту галерею. – Я вижу. – Пе́трович подошел к «Мадонне» Рафаэля. Интересно, что рассказывает здесь их массовик? Скабрезные анекдоты про Форнарину? Вопрос почти сорвался с языка, но аудитор удержался и вместо этого спросил: – А что психиатр делает в горах? – Вы это увидите в отчетах о поездках. Билеты на прыжки со скалы. – Зачем? – Игра со смертью. Это часть его метода. Но его метод, он точно не имеет отношения к вашему заданию. – Хорошо, – аудитор согласно кивнул головой, – а если мне в документах покажется какая-то его деятельность, скажем, не совсем уставной, смогу ли я задать психиатру уточняющие вопросы? Или тому же массовику? Походы в варьете, они же бывают разные. С лица секретаря сошел флер учтивости. – У нас не принято друг друга лишний раз беспокоить. Если у вас возникнут вопросы, то на них вы получите ответы от меня. А вот и ваш кабинет. Он открыл маленькую дверь по соседству с входом в туалетную комнату. – Простите, у нас нет специального помещения. Та дверь, на которую вы обратили внимание в середине центральной галереи, ведет в общую залу. Она окаймлена отдельными кабинетами, задернутыми портьерами. Это на тот случай, если кому-то из членов клуба захочется уединиться. Но все это: и кабинеты, и сама зала – только для членов клуба. Поэтому пришлось попросить Курта срочно прибраться в кладовой – для вашей работы. Пе́трович заглянул в кладовую. Стены были еще влажными от недавней побелки. Посреди комнаты стоял стол с набором письменных принадлежностей, пишущей машинкой, калькулятором и пепельницей. К стене прислонился стеллаж (вот где ты, громила, хранишь свои причиндалы), на котором аккуратными стопками были сложены документы и в несколько рядов стояли справочники. Маленькое полупрозрачное окошко и на правой стене под потолком зарешеченная вытяжка (хорошо, будет проветривать трубочный дым) завершали нехитрый интерьер его на месяц рабочего кабинета. – Замечательно. – Пе́трович позволил себе засунуть руки в карманы. Как-то неловко получилось с психиатром. – Скажите, а где вы ставите спектакли? Вы же сказали о постановках. Лицо Оле-Лукойе опять приобрело благодушное выражение. – Во внутреннем дворе. Мы заказываем много лет одной и той же строительной фирме сцену и скамейки для зрителей. Они приезжают и за день все аккуратно сколачивают. К сожалению, ни у них, на фирме, ни тем паче у нас нет места для хранения этого реквизита. Поэтому постановки не так часты, поскольку скамейки и сцену каждый раз приходится сколачивать заново. Конечно, это накладно, вы увидите в документах, но это – часть нашей работы. В прошлом году мы поставили самого «Гамлета». – А что, среди членов клуба есть женщины? – Нет. Это запрещено уставом. Поэтому на роли Офелии и Гертруды наш массовик подобрал приглашенных артисток. Они приезжали дважды: на генеральную репетицию (на первых прогонах их реплики подавал массовик) и на сам спектакль. Но они приезжали поздним вечером. Думаю, что они даже не знали, где выступают. Гертруда была так себе, но Офелия… Она играла без грима. Он ей был не нужен. Такое вдохновленное лицо, – Оле-Лукойе даже немного закатил глаза, – пепельные кудри, миндалевидный разрез глаз… А формы… – но, закатившись, глаза вернулись на свое место, – да, а скамейки и сцену, вы это тоже увидите в документах, я списываю на отопление камина в зале. Курт их компактно распиливает и складывает на заднем дворе. Пе́трович было двинулся внутрь кабинета, но его мягко удержала рука секретаря: – В понедельник. Еще успеете. Вы же чувствуете, что краска не успела высохнуть. Еще простудитесь. А я сейчас попрошу Курта поставить обогреватель, так что за выходные все высохнет. Здесь еще надо провести кнопку звонка для вызова горничной – вы же будете обедать и пить кофе? Да, забыл сказать. Ваш рабочий день здесь будет начинаться с утра, а вечером вы можете уходить пораньше. У вас же могут быть в бюро и другие дела, не так ли? Так что телефон вам здесь не понадобится. На входе в клуб, на стене, вы, наверное, заметили телефонный аппарат. Но это – для членов клуба. А для вас, если будет что-то неотложное, телефон в моем кабинете – всегда к вашим услугам. И, конечно, сегодня вы первый и последний раз пришли и уйдете с папкой. Все записи остаются здесь, все необходимые справочники, – секретарь показал на стеллаж, – находятся также здесь, если что-то будет еще необходимо, я вам принесу, а ваши рабочие записи из бюро… Мы считаем, что ваша квалификация позволяет вам держать всю необходимую информацию в голове. Они пошли обратно, и Оле-Лукойе взял аудитора под руку. – Думаю, что это – лишнее и что вы сами понимаете, что разговоры с членами клуба для вас строжайше запрещены. Да, и не пытайтесь разговорить горничную – она немая от рождения. Но замечательно слышит и все понимает. Я это говорю потому, чтобы предварить ваш вопрос, когда вы будете смотреть документы о специальном оборудовании, установленном в клубе. Да, особенность нашей деятельности такова, что мы ни на минуту не можем оставить без внимания наших пациентов. Даже здесь. «Старый сказочник, ты мог бы этого и не говорить. – Пе́трович еще в первой галерее обратил внимание на видеокамеры под потолком. – Что они, репродукции охраняют?» И следующий вопрос выскочил сам собой: – Скажите, а в вашем кабинете Пикассо, это… – Да, это оригинал. Недавний подарок председателя. Клубу. – А почему – Пикассо? – Вам не доводилось смотреть экранизацию Стивенсона, сделанную русскими? Нет? Мерзкая вещь. Но многие члены нашего клуба ее смотрели. А там председатель клуба самоубийц изображен демоном, да еще при помощи жалкой пародии на Пикассо. Председатель был очень этим задет. Я тогда получил от него такое пространное письмо: да, он пишет мне письма – без адреса. Председатель вообще не любит суеты. У него есть здесь, в городе, доверенное лицо, кто – я не знаю, но которое периодически опускает конверты без надписей в почтовый ящик. И вслед за этим письмом я получаю уведомление от центральной почты о ценной бандероли на мое имя. Привожу ее сюда, открываю, а там – Пикассо. Поэтому, когда теперь новоприбывший появляется в моем кабинете для подписания договора, на реплику «а каков на самом деле из себя Клетчатый? (так авторы фильма вульгарно обозвали тамошнего председателя) я отвечаю вопросом на вопрос: «А каков, по-вашему, настоящий Пикассо?» – и показываю на картину. – А бандероль, она пришла откуда? – Зачем вам это знать? – Ценная вещь. Если это подарок клубу, то он должен быть и в описи, и в балансе. – А зачем департаменту финансов знать о Пикассо? – рука секретаря плотно сжала локоть Пе́тровича. Это рукопожатие, по сути, и было прощальным. Высокие договаривающиеся стороны прошли длинным коридором, где на пороге, пожелав друг другу удачного завершения дня, расстались до понедельника. Тренировка Ночь он провел очень беспокойно. Пе́трович вернулся домой только под утро. Попытался заснуть, но пиковые тузы, короли, дамы и валеты кружились в голове невообразимыми раскладами. Несколько раз он вставал покурить, включал телевизор, брался за книгу, вроде засыпал, но опять просыпался. Прошедший день не выходил из головы. Вернувшись в бюро, он первым делом вызвал Любляну, дал ей чек (та от радости захлопала в ладоши: «Контракт, да? Я же говорила, что книга – к успеху»), попросил отнести чек в банк, получить по нему треть суммы наличными, а остальное положить на счет. Оставшись один, он взялся было за томик Стивенсона, который так и лежал на столе, но тут же пошел и поставил его на место. Какая-то чушь. До конца дня оставалось еще несколько часов, но Пе́трович повернулся к стойке бара, достал бутылку коньяка, бокал и вернулся к столу. Сделав глоток, он вдруг подумал, что не так все плохо. Есть еще целых два дня на подготовку. Первым делом завтра утром к тете – отдать долг. Он поднял трубку, набрал номер, дождался тетушкиного мелодичного «алло-о?» и порадовал ее сообщением об утреннем визите. Вернусь от тети – нарисую дома «дерево решений». В воскресение приду сюда и раскидаю по «дереву» все материалы о филиалах международных фондов и некоммерческих организаций. А сегодня – что? Может, все-таки – Любляна? Только сейчас он вспомнил, что, войдя в приемную, секретарша тут же встала из-за стола, он автоматически отметил ее ту самую мини-юбку. Если я угадал ее настроение, то, когда она вернется из банка, зайдет к нему в длинном пальто. Мои реквизиты, как, надув губки, она называла этот наряд, обычно предшествующий вечеру вдвоем. Нет, надо, чтобы голова отвлеклась, серьезно отвлеклась, на что-то другое. А то мне и на ее бедрах (он сделал глоток: автор «Острова сокровищ», это – за тебя) будет видеться пиковый туз. Туз! Сегодня же пятница! Вот что мы сделаем. Пойдем в карточный клуб и сыграем «по маленькой» несколько партий в белот[10]. Дверь отворилась без стука, и Любляна, распахнув длинное пальто и постукивая каблуками высоких, блестящими голенищами обтягивающих ноги сапог, подошла к столу и села в кресло напротив. Она достала из сумочки конверт, пачку сигарет, зажигалку и, протянув конверт своему начальнику, закурила. Пе́трович взял конверт, достал деньги, отсчитал несколько купюр, вложил их обратно в конверт, засунул его в левый внутренний карман, застегнул тот на пуговицу, затем открыл сейф в правой тумбе стола и положил туда остаток суммы. Теперь – неприятное объяснение. – Послушай, милая, мне сегодня надо кое-чем заняться. – В пятницу вечером? – одна бровь взлетела вверх. – Да, в пятницу вечером. С понедельника я буду появляться здесь только к концу дня. И так в течение целого месяца. Предстоит много работы, так что сегодня надо кое-что подготовить. – И, глядя на надутые губы, он решил немного подсластить пилюлю и задать вопрос, который ей наверняка поднимет настроение, потому что он заранее знал ответ: – Послушай, а как у тебя выходит – так двигать бровями? – Получается? Ты – заметил? Это – от уроков актерского мастерства. Каждый вторник, второе занятие приходилось на утро субботы, Любляна уходила пораньше – брать уроки в театральной студии. – Какой ты у меня все-таки душечка! – Любляна обежала стол, сесть на колени в его кресле у нее не получалось, всегда мешали высокие подлокотники, поэтому она слегка откатила кресло, забралась на стол, раздвинула ноги, открыв тонкую, интимную, но (все-таки ей не откажешь во вкусе) совершенную непрозрачность колготок, положила ноги на эти самые подлокотники, подкатила ногами кресло к столу, наклонилась и поцеловала его. Поцелуй получился долгим, девушка не могла отказать себе в театральности, а Пе́трович – не хотел лишать ее этого мимолетного удовольствия в благодарность за столь короткое объяснение. Наконец пара разомкнула объятия, Любляна таким же непринужденным жестом – ногами – откатила кресло и встала со стола, демонстративно оправляя (что ты делаешь, там даже нечего оправлять) свою мини. – Тогда я позвоню Милене и приглашу ее на ужин. Я же теперь могу себе позволить пригласить? Это – была предоплата? За срочную работу? – Можешь. Думаю, что ты можешь себе позволить еще что-нибудь. Это был аванс за ответственную работу. – Ого! Так я что, могу даже пройтись по магазинам? – Можешь, но, – Пе́трович встал с кресла и легко коснулся губами ее щеки, – в пределах сметы. Секретарша рассмеялась и чмокнула его. – Тогда я – побежала? – Беги, беги, – и, когда секретарша повернулась, чтобы выйти из-за стола, Пе́трович ласково шлепнул ее. Любляна почти добежала до двери, как вдруг повернулась: – Милый, если надумаешь – звони, – и послала ему воздушный поцелуй. Он был членом двух карточных клубов, одного – элитного, а другого – много проще, располагавшегося в районе центрального вокзала. В элитный клуб идти не захотелось, там не отвлечешься, все время надо думать о том, какое впечатление ты производишь на потенциальных клиентов. А в игорном заведении все было гораздо свободнее. Оно располагалось в подвале старинного дома еще той эпохи, когда вокзал строился совсем без расчета на будущий центр города, а на его прежнюю торговую окраину, поэтому клуб, несмотря на крикливую неоновую вывеску «Трумпф», с незапамятных времен носил прозвище «таможни»[11]. Разношерстная публика, играли в основном по маленькой, большие игры устраивались в частных домах. Но вчерашний вечер запомнится надолго. Терцы шли один за другим[12]. «Маленькая» довольно быстро увеличивалась – партнеры хотели отыграться, предлагали повысить ставки, и Пе́трович не возражал – терцы шли и шли. Но отвлечься все равно не получалось: «Клуб самоубийц» не выходил из головы. Пе́трович загадал, выпадет ли ему тузовый терц в пиках или нет, но за весь вечер не то что в терце, даже «голый» пиковый туз ни разу не лег в его руку. Зато с каким необъяснимым, почти садистским наслаждением он бил козырем зловещую карту, когда пики обходили его стороной. К нему вдруг вернулся утренний азарт, тело вновь обрело упругость, да, еще посмотрим кто кого. Уходя, конверт можно было оставить в бюро: отдать тете долг хватит и с выигрыша, в гардеробе, надевая пальто и неудачно повернувшись, чтобы поймать рукав, он столкнулся с незнакомцем – длинный кожаный плащ и черная, надвинутая на лоб фетровая шляпа. Пе́трович пробормотал извинение и хотел было спрятать от смущения глаза, как они вдруг остановились на незнакомце. Показалось, что его шляпа медленно поднимается вверх над широко раскрытыми глазами. Но это продолжалось меньше мгновения. Незнакомец улыбкой принял извинения, обошел Пе́тровича и стал снимать у стойки гардероба плащ. Азарт продолжал будоражить, удачливый игрок тоже подошел к стойке и взял трубку телефона. Слушая длинный гудки (неужели ужин с Миленой так затянулся, а они, наверное, в кино), край глаз отметил высокую, в малиновом вельвете спину, черные длинные волосы, оглаживаемые тонкими (бриллиант на безымянном пальце) руками (где-то я видел эти руки), и тут же – сонное «аль-о-о». Засада Тетушкин чай с бергамотом пришелся очень кстати. Пе́трович уютно устроился в глубоком кресле, потягивал жгучий напиток и заедал его пирожками. Тетушка готовилась к его визиту. – Я знаю, что ты пришел не за деньгами. – Она отхлебнула чай из блюдца и надкусила кусок сахара, лежавший рядом (навечная привычка войны). – Не в твоих правилах просить, не отдав прежнее. Поэтому я очень, очень рада твоему сегодняшнему приходу. Лакомься. Но… Уже почти время обеда. Может, останешься? У меня рыбные тефтели. С овсяными хлопьями. Под томатным соусом. С капелькой лимона и красного вина. Пе́трович смаковал тетушкин домашний уют. Конечно, он останется на рыбные тефтели. Холостяцкий быт последних лет был неприхотлив, очень рационален, весьма комфортен, но ему не хватало теплоты женских рук. А здесь… Пе́трович выдерживал паузу перед приятным для тетушки известием. Она никогда не работала, ее более чем обеспечивал муж, известный архитектор, она и сейчас жила на проценты с его сбережений, но всегда чем-то занималась. До войны – благотворительной деятельностью в театральных кругах, поддержкой забытых и начинающих актеров, (ей на это удавалось собирать с бомонда приличные суммы), во время войны – Красный Крест. А последние годы, после смерти мужа, она переключилась на тему защиты животных, также собирала деньги на приюты, теперь для бездомных кошек и собак, выводила студентов на пикеты к городскому зоопарку и вела еженедельную колонку в дамском журнале. Она категорически не хотела переезжать за город – ей с избытком хватало роз под окнами – и продолжала жить в еще довоенном, окруженном с трех сторон садиком, изящном домике, поставленном по проекту ее мужа в самом центре богемного квартала. – Ну, так – что? Тефтели? Пе́трович, дожевывая очередной пирожок, утвердительно заурчал. Тетушка допила свой чай, собрала приборы и вышла на кухню. Там послышалось стуканье сковороды. «Это не сковорода, а сотейник, сколько раз я тебе об этом говорила!» – тетушка постоянно корила его за приверженность к скорым готовым блюдам и настойчиво, но пока безуспешно агитировала его: «У тебя наверняка получится!» – научиться готовить. Потом что-то звякнуло, и тетушка появилась в гостиной, держа в одной руке два резных стакана, а в другой – такой же резной лафитник. Какой обед без ее кюммеля[13]. Нет, он усмехнулся про себя: «От вас никуда не убежишь». Он вспомнил, как мальчишкой обрадовался, найдя на страницах «Прощай, оружие» это с детства знакомое слово. Но моя тетушка – не мисс Ван-Кампен, а я – не Фредерик Генри. Так что, Старик, спи спокойно. – Тефтели разогреваются, на салат у нас редиска, сейчас принесу, и мы будем готовиться к горячему, – она поставила стаканы с лафитником на стол и опять вышла на кухню. Пе́трович подождал, пока она не вернулась с двумя блюдцами редиски, украшенными веточками сельдерея, взял лафитник и аккуратно наполнил по треть рюмки. – Давай, дорогая, за твое здоровье, – он чуть взболтал напиток, кругом вдохнул его аромат, сделал большой глоток, улыбнулся и потянулся к редиске. Тетушка чуть пригубила и взяла веточку сельдерея. Пе́трович закинул голову. Тетушкин кюммель был не совсем обычным. Он встречал традиционным запахом тмина и вкусом аниса, сдобренного лимоном. Но когда напиток проходил, рот начинал наполняться густым и ярким ароматом меда. Подняв голову, можно было удержать этот аромат несколько минут. Добавлять мед в настойку ее научил пленный русский, который работал у соседей во время войны, немного помогавший с распилкой дров и им с мужем. А когда мед во рту начинал таять, его покрывал настоящий, садовый, свежий вкус редиса или сельдерея. Пе́трович опустил голову и крякнул от удовольствия. Тетушка улыбнулась, встала, подошла к буфету, достала фарфоровую пепельницу в форме профиля слона и позволительно кивнула головой: теперь ты можешь покурить. Пе́трович благодарно кивнул головой и пододвинул к себе пепельницу. Та была привезена из Северной Африки, из самой Касабланки, в самом начале войны. Пепельница специально предназначалась для трубок, которые можно было раскладывать в хоботе, голове и чреве слона. Тетушка ни в какую не соглашалась (это же «Касабланка», Хэмфри Богарт и Ингрид Бергман) отдать ее племяннику – раз нравится, значит, чаще будешь приходить. Пе́трович набил выходной «данхилл», закурил, затянулся, выдержал паузу – и полез в карман за конвертом[14]. Тетушка бережно приняла конверт двумя руками (все понятно, о чем идет речь: время рождественских подарков давно прошло), положила, не открывая, на стол и опять улыбнулась: – Заказ, да? – Да. – В тебе можно быть уверенным, как в английской железной дороге. После войны они с мужем ездили в Англию, он – по своим профессиональным интересам, она – за компанию, откуда они оба привезли (наша пунктуальность общеизвестна, но их дотошность и точность просто неподражаемы) восхищение не только замками и мостами. – И – кто? Судя по той легкости, с которой ты расстался с конвертом, это что-то большое, типа завода, да? Пе́трович привык делиться с ней деталями своих дел, да и она, моментально улавливая суть проблем, привыкла обсуждать с ним прибыли и убытки, но особенно – нечистоплотность ответственных работников его клиентов. – На этот раз – нет, но, – тут Пе́трович постучал трубкой о край пепельницы – слоник оказался совсем немаленьким, – сравнимый с заводом. – А тогда – что это такое? Неужели – киностудия? Тетушка мечтала, что когда-нибудь племяннику закажут аудит киностудии и она (чем я хуже мисс Марпл?) торжественно с ним под руку войдет в святая святых ее юности. – Нет, не киностудия. Но это кино будет похлеще вестерна. – Пе́трович допил рюмку, и тетушка, враз оживившись от предвкушения рассказа, тут же наполнила ее снова. Но она была настоящей женщиной. Тетушка подождала, пока он сделает глоток, закинет голову, опустит ее, крякнет от удовольствия, затянется, выпустит струю дыма, и только после сказала: – Ну, не тяни. Рассказывай. Нет, подожди. Я вначале принесу тефтели, а потом – все узнаю. Она торопливо встала, отодвинула стул и ушла на кухню. «Представляю, какое у нее будет лицо, когда ей все это расскажу», – подумал Пе́трович. Вставать из кресла совсем не хотелось. Какое, к ежикам, «дерево решений». Тетушка вернулась с большим блюдом, поставила его в центр стола, вернулась на кухню за тарелками, потом еще раз – за приборами и корзиночкой хлеба, аккуратно подправила все расставленное и сложила руки лодочкой. – Ну, давай. – А ты – смеяться не будешь? – Это что – цирк? – Цирк, цирк. Оказывается, в нашем городе есть клуб, – он сделал паузу, – самоубийц. Который лечит своих членов за немалые деньги от их навязчивой идеи и который наследует имущество тех, кого вылечить не удалось. Действительность превзошла ожидания. Невероятно открытые, до сих пор чудесные глаза, еще больше открытый (рюмка чуть туда не упала) рот, чисто женское на сильный напиток – б-р-р (рот оставался открытым, так туда тефтеля на вилке, еще разок – с хлопьями, запах от соуса уже кружился над столом), чисто мужское – быстрое повторное наполнение стакана. И – кряк! – Фу, хороша, да? Чего ты смеешься? Я залпом не пила лет сто! Пе́трович действительно не смог сдержать улыбки, глядя на то, как старая женщина остается без всяких на то усилий по-прежнему молодой. – А они что, – тетушка опять наклонилась к тефтелям, – действительно заканчивают жизнь самоубийством? – Далеко не все. Многих они отговаривают. У них же есть все: и прогулки по девочкам, и психиатр, и священник. Все, чтобы отговорить. У них даже есть лицензия министерства здравоохранения. – На что? – На терапию психических расстройств. – Ну, дают! А ты им зачем? – Вот как раз наше министерство здравоохранения и потребовало от них аудит доходов и расходов. Как я думаю, чиновников заботит оборот наркотических препаратов, но они не знают, как подобраться к первичной документации. Вот и придумали такое требование. Я же буду должен дать расшифровку затрат на закупки. Чтобы их подтвердить. – А ты знаешь (как же без ее любимого кино), что Стивенсона – его экранизировали? – Да, мне вчера об этом рассказали. Русские. – Про русских я ничего не знаю, а вот англичане в свое время сделали классный фильм. С Лавом Монтегю. Мы с мужем до войны посмотрели «Божественную леди». Она так шумно прошла. Еще бы, «Оскар». Лав там играл роль капитана. Это потом мы как-то забрели в район вокзала, увидели афишу и посмотрели тот немой фильм про твой клуб. Лав там играл принца Флоризеля. – Мой клуб… Какой он – мой? – Дорогой, ты же мне всегда говорил, что, как и у адвокатов, защита клиента – твой первостепенный долг. Так что это теперь – твой клуб. Последняя фраза прозвучала как приговор. Не зная, куда спрятать глаза после такой точной, но не к такому же столу сказанной мысли, тетушка стала нарезать хлеб, обмазывать его маслом и засуетилась над тарелкой с тефтелями. Пе́трович последовал за ней. – Да, знаешь, – тетушка не знала, как исправить свою бестактность, и, подбирая остатки соуса кусочком хлеба, сказала: – Я завтра иду в театр. – На что? – «Вестсайдская история». Мюзикл. Ой! – Она прикрыла ладонью рот и покачала головой. – Что случилось? – Ты знаешь, так говорил Хуберт, в эту задницу, – тут тетушка приподнялась с кресла, похлопала себя по заду и опять села, – еще в детстве кто-то засунул шило. Прости, я тебе сказала про «Вестсайдскую историю» и тут же вспомнила, что мы с ним в Англии смотрели мюзикл по Стивенсону. Даже два мюзикла. Один – про принца Флоризеля, а второй – про доктора Джекила и мистера Хайда. Это был какой-то провинциальный театр, получивший ангажемент вне сезона в самом Брайтоне. Нам понравилось. Там был такой актер, совсем мальчик, он играл Флоризеля и мистера Хайда. Впечатляюще. Но пресса приняла их в штыки. У меня где-то на чердаке – ты же знаешь, я сохранила все привезенное из Англии, – должны остаться газеты с их жуткими рецензиями. Если хочешь, я могу их тебе найти. Пе́трович встал, обошел стол и обнял тетушку за плечи: – Не волнуйся. Все в порядке. Любая работа – это работа. В конце концов, кто-то делает аудит отчетности госпиталей и кому-то приходится подшивать справки о расходах формалина. Кому, как не ветерану Красного Креста, это знать. И он поцеловал ее в лоб. Тетушка благодарно взглянула на племянника. На ее глазах выступили слезы: – Может, еще чаю? – Нет. – Но, чувствуя, что теперь так уйти нельзя, Пе́трович произнес: – А вот еще одну трубочку под кюммель – это да. На прощание он посидел еще добрых три четверти часа, но тетушка так и не смогла сдержать слез, переживая, что могла задеть своего, как она меня любит, единственного племянника, он крепко расцеловал ее щеки, достал салфетку, вытер ей щеки и лоб и ткнул салфетку в нос. – Все. Перестань. Все будет хорошо. Я тебе отзвонюсь. Он решил пройти до дома пешком. Богемный квартал жил своей жизнью. У освещенных дверных проемов кафе и баров толпились бродячие, еще верившие в свой успех художники и музыканты. В одном из окон он вдруг увидел Любляну, сидевшую напротив какой-то женщины с короткой стрижкой. Пе́трович плечами надвинул на себя поднятый воротник, чтобы поскорее уйти незамеченным, но Любляна увидела его в освещении вывески кафе, радостно помахала рукой и послала пригласительный жест. Пе́трович помахал ей рукой и покачал головой – нет, и тут ее собеседница повернулась. Наваждение, но даже сквозь мутное стекло и тридцать лет Пе́трович сразу узнал ее. Он остановился, но тут же повернулся и ускорил шаг. И сбавил его, лишь зайдя за угол. Вспоминать не хотелось. Карта, ты забыла свои правила. Ты не можешь ложиться в одни руки второй вечер подряд. Или ты смеешься надо мной? Он поежился от холода. Да, вечер надо закончить пуншем. В конце концов, если это действительно была Кристина и если она – знакомая Любляны, то, значит, он сможет увидеть ее. Но – не сегодня. Сегодня надо выспаться. Под утро к себе он вернулся не потому, что азарт охватил его, а потому, что он его оставил. Любляна полночи промучилась, пытаясь оживить так знакомое ей тело. А это тело было занято головой, в которой гулким эхом звучало: «Может, это будет ваша фотография?» Он свернул еще за один угол. Здесь, уже недалеко от дома, было кафе, которое заполнялось обычно по пятницам, а субботу обитатели квартала предпочитали проводить дома. Надо только скользнуть в проходной двор и повернуть налево. Почему-то он обернулся назад, и ему показалось, что за ним следует какая-то тень. Блажь. Но теперь точно через проходной. Он нырнул туда, прошел двором и вышел на тихую улицу. Так, давай сделаем шаг вправо – и подождем. Он постоял несколько минут, наискось уютно сверкали огоньки кафе, да, блажь, и уверенным шагом пошел на свет. Он вошел, кафе было почти пустым, какой-то бюргер сидел за стойкой, а за одним из столиков целовалась молодая пара. Вам некуда деться? Возьмите ключи от моей квартиры. А я посижу здесь. Пе́трович усмехнулся нелепым мыслям, подошел к стойке, забрался с ногами на стул, заказал большой стакан пунша и («Данхилл» доставать не хотелось) сигару. Уехать бы сейчас туда, где я ни разу не был, нет, не в саму Гавану, а в ее предместье, где мать юных защитников революции, вооруженных «калашниковыми» и патрулирующих пляжи в мечтах поймать вражеских десантников, полуголая, в одной юбке, крутит точно такую же сигару, на которую падают капли пота с грудей, обвисших до колен от кормления этих самых революционеров, тогда – молоком, сейчас – нищенскими сентаво за десяток накрученных сигар, уткнуться в эти обвисшие груди и сказать – мама, я не буду защищать революцию, я буду защищать тебя. Он закрыл глаза, пытаясь представить защербленное, как оно может еще выглядеть, предместье Гаваны, но в эти закрытые глаза (да, карта, я знаю, за везение – надо расплачиваться) вплыла, сама – нет, не Куба, а – фотография, конечно, Хемингуэя. Кто-то легко тронул его за локоть: – Как прошел визит в «Клуб самоубийц»? Дерево решений Пе́трович резко повернулся налево. Бюргер, малоприметный господин в зимней куртке и вязаной шапочке, поднес к усам бокал пива. – Доктор Пе́трович, не смотрите на меня и продолжайте пить свой пунш. Позвольте представиться, – не поворачивая головы, сказал незнакомец. – Доктор Шнайдер, следователь по особо важным делам. Не поворачивайтесь же. Они могут за вами следить. – Кто? – Как – кто? Ваши заказчики. «Клуб самоубийц». – Так это они, – Пе́трович вспомнил тень, – следили за мной? – Нет. Это был мой человек. За вами трудно угнаться. Но на всякий случай давайте побеседуем незаметно. У меня к вам дело. Вы поможете мне, а я – помогу вам. – Интересно, чем это вы мне можете помочь? – спросил Пе́трович. – Так сразу? Давайте лучше начнем с того, что вы можете сделать для меня. – Хорошо. – Недавно в одной очень известной и богатой семье произошел несчастный случай. Наверное, вы читали об этом в газетах. – Мальчик, который застрелился перед кинокамерой? – Да. Дело в том, что он был членом этого клуба. И, согласно правилам этой поганой лавочки, все его состояние переходит клубу. А оно очень немаленькое. Предки этого мальчика все делали вовремя. Продажа земельных владений. Киностудия, потом производство оружия и, наконец, американские информационные технологии. Так что там – немаленькие миллионы. За два месяца до несчастного случая умер от рака отец мальчика, в прошлом известный военный. Полковник в отставке. Да, там есть и родственники – брат и сестра полковника, по правилу, установленному в этой семье с незапамятных времен, все наследство перешло к сыну. Родственники считают, что имело место тщательно подготовленное доведение до самоубийства, проще говоря – убийство. И что в этом каким-то образом замешан клуб. Как выгодоприобретатель. Вот мне и хотелось, чтобы вы помогли мне разобраться. Вы будете там бывать, читать документы. Присмотритесь к тамошнему персоналу. Особенно к психиатру. Он какой-то скользкий. Может, что-то и всплывет. Пока это все. – Почему вы обратились ко мне? – Потому же, что они. У них есть на вас компромат. Вас можно будет убедить. По правде говоря, именно они вывели меня на вас. – Каким образом? – Перед Рождеством их секретарь побывал у братьев Клемен. У меня с братьями давние хорошие профессиональные отношения, и, когда меня руководство попросило заняться делом молодого самоубийцы, я с ними советовался по вопросам наследования имущественного права. Так что они знают об этом деле. Поэтому, когда секретарь им предложил аудит клуба, они вежливо отказались, сославшись на занятость, и сразу позвонили мне. Меня это заинтересовало, и я решил установить за секретарем наблюдение. И когда, позавчера, он опустил конверт в ваш почтовый ящик, я понял, кому они делают предложение. Сбор справок о вас занял пару часов. Но возникла загвоздка. Все-таки большие компании – это проходные дворы. Помимо официальной и прочей информации о вас я поинтересовался и мнением братьев Клемен. Они очень высоко оценили вас, но… Сейчас у них в деле повторная проверка одного старого заключения, подготовленного вами. Речь идет о металлургическом заводе. Там готовится раздел собственности, вот и было принято решение перепроверить отчетность за последние годы. Эту задачу поручили как раз братьям. И одно из ваших заключений у них вызвало вопросы. Я не стал вдаваться в тонкости, но, как они мне объяснили, ваше заключение можно интерпретировать либо в вашу пользу, либо, заподозрив в сговоре с одним из собственников, против вас. Доказать что-то будет трудно, но на репутации можно будет поставить крест. У них еще осталось время, и они пока не решили, какую оценку их фирма даст вашему заключению. Они даже подготовили два варианта заключения. Но готовили не они сами, а их младшие партнеры, которые, выходя с совещания (там обсуждался ваш вопрос) в приемную, продолжали жарко спорить на эту тему. А в приемной как раз ожидал встречи наш секретарь. Проходной двор, я же вам говорю. Видите, какие у меня с ними доверительные отношения? Братья могли и не рассказывать мне об этом казусе. Но – рассказали, а поскольку они мне многим обязаны, то я их попросил отдать мне на временное хранение положительное заключение на вас. И они мне принесли его вчера вечером. Пе́трович протянул руку. Но следователь, сделав глоток пива, покачал головой: – Оно у меня в кабинете. Схема очень простая. Вы помогаете мне, и я отдаю его вам. Вы мне не помогаете – оно остается у меня, а братья Клемен выдают заказчику отрицательное заключение, – и следователь еще отхлебнул пива. Пе́трович знал, о чем идет речь. Металлургический завод входил в консорциум с комбинатом, добывающим редкие металлы. Собственники завода и комбината были друзьями, но оценка передела в добыче, обогащении и плавке может испортить любые дружеские отношения. Тогда Пе́тровичу невольно, но необходимо было встать на чью-то сторону. Проблема заключалась в том, что на обоих предприятиях использовались архаичные системы учета, которые давали значительный разброс в оценках. Поэтому мнение аудитора имело большую ценность. Он тогда встал на сторону комбината. И собственник завода скрепя сердце был вынужден согласиться. Но это не прошло даром. Когда консорциум стал запускать проект автоматизации учета и логистики, а Пе́трович уже тогда приобрел некоторый опыт в этой области, кандидатура его фирмы как генерального подрядчика проекта была отклонена. Тогда Пе́трович не сильно расстроился, поскольку за его опыт в автоматизации учета сразу ухватился строительный концерн. Но боковым зрением (этот рынок не такой уж и большой, всем все известно) он следил за проектом в консорциуме, понимая, что результаты проекта там могут поставить под сомнение его прежнее заключение. Сигара давно стлела в пепельнице, и Пе́трович достал трубку и попросил бармена налить ему аквавиты. Следователь усмехнулся: – Я вижу, что вы согласны и уже входите в роль, доктор Ватсон. – У меня там не так много возможностей. Общаться с персоналом и членами клуба мне запрещено. Только документы. – Я не сомневаюсь, что у вас получится. Честно говоря, я готов вам отдать это заключение только за одно согласие помочь мне. Я же не шантажист. Просто меня достало с этим делом начальство. Семья-то известная. А я – тяну. При случае объясню почему. – А как вы меня сегодня нашли? – Мой сотрудник вел вас целый день. Хорошо, что у вашей тетушки такая странная привычка не задергивать шторы и что напротив ее дома есть несколько кафе. «Это ее дурацкая любовь к Англии, точнее, к Шотландии, – в сердцах подумал о тетушке Пе́трович. – Представляешь, в Эдинбурге на улице темно, поздний вечер, а все окна освещены и открыты. Никому нечего скрывать. Не то что у нас!» Следователь допил пиво и положил на стойку несколько монет. Из-под его ладони выглядывал край визитной карточки. – Если я вам понадоблюсь – звоните. Встречаться будем так же, в каком-нибудь кафе. Вы играете в бильярд? Или я буду вам звонить. Предупредите секретаршу. Да, – следователь встал со стула и оправил шапочку, – забыл сказать. В том кафе, где сидел мой сотрудник, была и ваша секретарша. В компании с тетей этого юного самоубийцы. Может, это случайное совпадение, но, поверьте моему опыту, в нашем деле… – Тут он немного фамильярно похлопал аудитора по колену и повторил: – В нашем деле случайности могут оборачиваться очень крупными неприятностями. Давайте, до встречи. – И он вышел на улицу. Пе́трович выпил настойку одним глотком, зажевал конфеткой, лежавшей перед ним на маленьком блюдечке, вытащил из-под монет визитку – «Доктор права Рихард Шнайдер. Следователь. Главное следственное управление департамента юстиции» – и засунул ее в бумажник. Умница, ты же планировал на субботний вечер нарисовать «дерево решений». Вот оно и нарисовалось. Неожиданно стало легко. Я же буду играть на стороне «хороших» – против «плохих». Ах ты, старый сукин сын! Нам не нужны братья Клемен! А сам ходил к ним. Получил отлуп, но собрал на меня компромат. Вздумал посадить меня на кукан, да? Ну, ты теперь получишь по полной. Обрадовавшись этой мысли, он решил повторить аквавиту. Азарт опять охватил его. Расплачиваясь с барменом, он спросил: «Где у вас телефон?» Да, к Любляне. Отыграться за вчерашнее. И заодно узнать, что ее связывает с моей студенческой любовью? Работа – Желаю удачи! – Оле-Лукойе улыбнулся и закрыл за собой дверь. Пе́трович тяжело вздохнул. Вчера не получилось ни поработать, ни толком отдохнуть. Он проснулся поздно, Любляна уже крутилась на кухне с завтраком. Он встал и пошел в ванную комнату. У Любляны был второй комплект всего необходимого: зубная щетка, бритва, халат, пара чистых рубашек и даже запасная трубка с пакетом «Алсбо голд», который он курил уже более четверти века. Накинув халат, он вышел на кухню. Любляна тараторила не умолкая. Тема была та же самая, что и ночью, – Кристина. Девочка, если бы ты знала, кому ты обязана моей ночной настойчивости. Оказывается, она была преподавательницей актерского мастерства. Любляна все тараторила и тараторила. Богатая и именитая семья. Игра в девичью независимость. Отъезд из дома. Карьера малозаметной провинциальной актрисы. Неожиданное приглашение в столичный театр. Удачная роль в кино. Потом – второй план и опять провинциальный театр. Но, несмотря на безостановочную тараторию любовницы, Пе́тровичу было интересно ее слушать. Любляна еще раз повторила (это было сказано уже ночью, в паузе между двумя затяжками), что он, оказывается, произвел (не верю, что она могла видеть сквозь окно) большое впечатление. Он вдруг почувствовал, что Любляна, раз уж начала повторяться, что-то не договаривает. Ничего, подождем, позавтракаем. Но за завтраком ничего нового сказано не было, и Пе́трович легко согласился на прогулку. Они сели на трамвай (Любляна жила в студенческом пригороде), они доехали до центра и зашли в парк. И только там девушка решилась. Оказывается, она рассказывала Кристине о своей работе. А она… Помнишь, тот несчастный случай с мальчиком? Это был ее племянник, я тогда поэтому так за всем и следила. Тогда Кристина была никакая. Ее старший брат умер незадолго до этого. А его предсмертной просьбой было как раз присмотреть за мальчиком. Она и переехала туда. Так что все потом произошло почти у нее на глазах. А вчера она спросила, можно ли ей обратиться к тебе, поскольку там возникли какие-то вопросы по наследству. Я не могла отказать. Прости, я знаю, что ты очень не любишь, когда личные вопросы вторгаются в работу, но я действительно не могла сказать нет. А сейчас решилась тебе рассказать, потому что сегодня ты какой-то миролюбивый. Пе́трович ласково потрепал ее по голове: «Пусть обращается». И когда он вернулся домой, то весь вечер провел в воспоминаниях. На этот раз с «Роял опорто»[15]. Поэтому сегодня ожидаемо ломило виски. Он подошел к стеллажу, достал папку «Учредительные документы» и уселся с ней за стол. Так, документы о регистрации, справка из муниципалитета о собственности на участок земли и на дом, лицензия министерства здравоохранения, стоп – и он перевернул несколько страниц назад. Что-то там задело глаз. Так, под свидетельством о регистрации стоит подпись господина Пихлера. Вот это да! Страницы слиплись, их никто давно не открывал. Пе́трович отогнул край свидетельства и увидел под ним на гербовой бумаге в пол-листа доверенность, выданную господином Гаем Фоксом, учредителем благотворительного фонда на острове Мэн, господину Антону Пихлеру на открытие филиала. Зарегистрировано юридической фирмой «Ламберт и сыновья». Англичане даже на бумаге экономят. А Гай Фокс – вообще для англичанина – круто[16]. И остров Мэн. Неужели офшор? Интересно бы поглядеть на учредительные документы самого фонда. Сделать запрос? Но в этих «…и сыновьях» точно пошлют к ежикам. С другой стороны, какое мне дело? У нас все зарегистрировано по правилам, а что там у них на острове Мэн… Но профессиональный зуд уже его не покидал. Вот что: я позвоню Херманну. Может, он поможет. Интересно, присутствовал ли Оле-Лукойе (Пе́трович посмотрел на адрес: Стипльчез-авеню, двадцать), когда эта доверенность выписывалась? Может, он вообще никогда не видел Гая Фокса? А если я подожгу чучело во внутреннем дворике, как он отреагирует? Нет, надо что-нибудь выпить. Закажем кофе. Нет, швепс. Малек оттянет. Пе́трович достал трубку и потянулся к кнопке звонка. Он успел набить и закурить трубку, когда дверь отворилась и вошла служанка. Она вежливо поклонилась и даже слегка присела в книксене. – Принесите мне, пожалуйста, биттер, – Пе́трович задумался – лимонный или апельсиновый, пусть будет апельсиновый, – оранж. И кофе. Американо. Служанка опять поклонилась и выскользнула за дверь. Что у нас дальше? Договоры. Начнем с главного, и Пе́трович вытащил из стеллажа папку «Договоры с членами клуба». Сами договоры мне неинтересны: раз система работает, значит, с ними все в порядке. Но интересно, сколько эти самоубийцы платят за вход и за содержание. Он не успел дойти до цифр, как его ударило: ну, ты даешь. А отчетность? Он вскочил со стула, быстро нашел папку «Внешняя отчетность» и тут же, стоя, раскрыл ее. Так, справка о поступлениях и выбытиях за прошлый отчетный период. Подписана доктором Пихлером. Нет, надо сесть на стул. Пе́трович, покачивая раскрытой папкой, направился на свое место. Теперь понятно, почему они могут себе позволить такой гонорар аудитору. Доходы клуба были сопоставимы с ювелирным домом. Сколько на самом деле ювелирный дом зарабатывает, он не знал, но другого сравнения подобрать просто не мог. Такие обороты я щелкал как орехи еще сразу после студенческой скамьи. Но это была большая текстильная фабрика. И там мне платили… Пе́трович вдруг вспомнил, как они с Кристиной отмечали его первый гонорар. Он тогда решился пригласить ее в кафе, знаменитое своими бронзовыми плитами на полу, увековечившими имена знаменитых актеров, бывавших здесь. Прежде чем решиться, начинающий аудитор три раза приходил к кафе и просчитывал варианты меню, выставленное на бронзовой подставке на улицу, которое они смогут себе позволить. А потом… Дверь отворилась, и вошла служанка с подносом. На нем красовались большая кофейная чашка, апельсин на блюдечке, чистый стакан и открытая бутылочка «Бойза»[17]. Она, улыбаясь, поставила поднос на свободное место с края стола, достала из передника меню, показала движением пальца крестик и осталась ждать. Час от часу не легче! Я же просил «Швепс»! Он взглянул на улыбающееся лицо служанки. Ладно, будет что выпить за обедом. Он посмотрел в меню. Конечно, это не кафе актеров, но… Сардины или салат, гуляш или свинина с капустой, захер или штрудель. И длинная линейка фруктовых соков. Он поставил галочки и вернул меню служанке. Та поклонилась – опять полукниксен – и вышла. Давай вернемся к справке. А старый сказочник слукавил. В прошлом году взносы составили не более трети, а все остальное – реализация имущества, полученного по завещанию. Плюс дивиденды с акций и проценты с облигаций. Так, минус расходы. Чистый остаток за вычетом налога… И все это – Гаю Фоксу. На остров Мэн. Пе́трович сделал большой глоток кофе. Глядя на стеллаж, он подумал: «Интересно, что меня еще там ждет?» Казалось, что после Пикассо удивляться уже не придется, однако… Нет, срочно вернусь сегодня в бюро и позвоню Херманну. Пока я не пойму, чем занимается благотворительный фонд с острова Мэн, об анализе доходов можно забыть. Только посмотрим обороты по взносам. Пе́трович открыл первый попавшийся договор. «Фридрих Хиршбюль». Стоп, это имя где-то мне уже встречалось. И совсем недавно. Да, рыбак, упавший под поезд в Рейнензиштадте. Значит, это был не несчастный случай, а самоубийство. «Энн Каренин», – цинично подумал Пе́трович. Так, вступил в позапрошлом году. Квитанция об оплате вступительного взноса. Ого, а сумма входа далеко не маленькая. А где квитанция о годовом взносе за прошлый год? Фридрих Хиршбюль, ты тянул с оплатой взноса до самого Рождества или?.. Интересно, а сколько ты оставил по завещанию клубу? Вернемся к доходам. Пе́трович быстро пробежал глазами список операций по приходу денежных средств и ценных бумаг, затем справки о реализации недвижимости. Фамилия «Хиршбюль» нигде не фигурировала. Так ты, Фридрих Хиршбюль, был бессребреником. А зачем ты тогда заплатил такой взнос? Ладно, мир праху твоему. Посмотрим другие папки. Договоры с персоналом. Должностные инструкции. Зарплатная ведомость. Немаленькая. Здесь вряд ли есть что-нибудь интересное, но стаж, возраст и соответствующие социальные отчисления все-таки надо будет проверить. Договор с юристом. Соглашение о расторжении договора. Пе́трович посмотрел на дату. Как раз перед Рождеством. Вот кто поплатился, Оле-Лукойе же об этом рассказывал, за прием в клуб бессребреника Фридриха Хиршбюля. Следующая папка. «Уставная деятельность». Приходы лекарств, отдельные реестры по наркотикам. Расход… А почему – сводный? Пе́трович глянул на месячный отчет расхода лекарств, подписанный психиатром. Форма-то стандартная, от министерства, как и в любой больнице. Но в больнице есть истории болезней. Так что, дорогой, будь добр, по каждому пациенту – выписку. Кто что принимал и – сколько. Дальше. Спектакли. «Смета на сооружение сцены и оборудование зрительного зала». Написали бы просто – скамейки. Смета выглядит вроде прилично. Но кубатура древесины нигде не указана. Сказочник говорил об актах списания. Вот и они. Так, «списать на отопление двадцать скамеек». Тоже не пойдет. Нужно указывать кубатуру. И само дерево. Мало ли какие скамейки. Может, из сандалового дерева. А это что такое? «Списать на расходные материалы занавес». Это – немой уборщице на тряпки, что ли? Вот здесь все в порядке. Пе́трович стал листать подборку «Посещение казино»: квитанция заказа железнодорожных билетов в транспортном агентстве. Надо же, они пользуются услугами того же агентства, что и мы, это – где работает Милена, подружка моей секретарши. Сами билеты. Счет гостиницы. По всем номерам – отдельный. Кто-то заглядывает в мини-бар, кто-то очень долго разговаривает по телефону, а кто-то смотрит ночные развлекательные каналы. Видно, их массовик, если это, как сказал Оле-Лукойе, его епархия, понимает в отчетности. Вообще-то, это не дело. Пе́трович неторопливо листал папку дальше. Вот они, прыжки со скалы на веревке. Роуп-джампинг. Билеты на прыжки. И здесь опять – ужин в казино. Нет, не дело это. Еще не хватало, чтобы клуб оплачивал и проигрыши в казино. Если кто-нибудь в департаменте финансов обратит внимание на то, как члены клуба увлекаются ночной телевизионной эротикой, которая ему недоступна не потому, что жена спит рядом, а потому, что она так же дотошно проверяет счета за телевизор, как он – за телефон, то этот кто-то наверняка скажет, что ночная эротика – это не терапия психических расстройств, а элементарное оказание услуг. Так что, ребята, высчитываете из взносов затраты на девочек и – платите налог на прибыль. Ладно, посмотрим, что там еще. Он взял папку «Благотворительная деятельность». Папка была совсем тонкая. А, это помощь приходу. Заказ в типографии на катехизисы. Ремонт притвора. Смета на работы общей площадью тридцать квэ-мэ. Акт приемки. Сходить бы, посмотреть на эти тридцать отремонтированных квэ-мэ. Сумма-то немаленькая. А там, может, просто все елеем замазали. Да, если по-хорошему отнестись к этой работе, то гонорар окажется совсем не преувеличенным. Пе́трович откинулся на спинку стула и раскурил давно потухшую трубку. Он потянулся за бутылкой пива, наполнил стакан, как вдруг его ударило. Аудитор стал перебирать просмотренные папки. Вот посещение казино в Рейнензиштадте. Это же там, где упал с перрона (как его? Пе́трович опять стал рыться в бумагах) Фридрих Хиршбюль. Нет, в казино они ездили летом, а несчастный случай произошел перед самым Рождеством. Но совпадение ли это? Что ему позавчера сказал следователь – маленькие случайности ведут к большим неприятностям. И в этот момент дверь открылась, и служанка внесла обед. Сиеста После обеда потянуло в сон. Когда это происходило на работе, то он вызывал секретаршу, просил часок его не беспокоить, она отключала телефон, доставала из нижнего ящика книжного шкафа вышитую подушку и мягкий шотландский плед, а он, скинув ботинки, устраивался на кожаном диване. Любляна заботливо укрывала его пледом, и он засыпал. Бюро затихало. Сиеста шефа – это святое[18]. А когда тянуло в сон после обеда в стенах заказчика, то у Пе́тровича за многие годы выработался безотказный прием. Он доставал из внутреннего кармана массивные очки в роговой оправе, но без диоптрий, надевал их, усаживался в кресло или на стул, сдвигал очки на самый кончик носа, клал перед собой на стол лист бумаги или какой-нибудь из документов и ручку. Создавалось впечатление, что он над чем-то серьезно думает. Конечно, такая сиеста не была глубокой. Подремав минут пять-десять, он поднимал голову, выводил на бумаге одну-две строчки и – опять отключался.