Девочка моя, или Одна кровь на двоих бесплатное чтение
![](/img/b/139453.jpg)
Татьяна Алюшина
Девочка моя, или Одна кровь на двоих
День не задался с самого утра.
Дмитрий Федорович Победный любил неспешно со вкусом попить утренний, свежесваренный, обжигающий кофе, который бесподобно готовила его домработница Ольга Степановна. Впрочем, она все готовила бесподобно, очень талантлива была по части домашнего хозяйства, за что он ее и ценил.
Отхлебнув первый священный утренний глоток, прочувствовав его вкус и аромат, Дмитрий Федорович неловко поставил чашку, и она, тихонько дзинькнув о блюдце, издала звук, похожий на маленький взрывчик, раскололась ровно пополам, освобождая из ограниченного чашечного пространства горячую жижу и антрацитовые развалы черной гущи. Радуясь освобождению, кофейная жидкость отсалютовала, обдав светлые брюки и рубашку Победного черными брызгами.
Пришлось переодеваться под расстроенные восклицания Ольги Степановны и по второму заходу начинать завтрак.
Фарфоровый чашечный взрывчик стал выстрелом стартового пистолета, открывающим забег цепляющейся друг за друга череды неприятностей этого дня.
Часа через полтора после его приезда на работу, предсмертно зашипев, сдох кондиционер в кабинете, и комната стала стремительно нагреваться, словно в нее засунули гигантский кипятильник.
Дмитрию Федоровичу, единоличному хозяину и главе огромного концерна, находясь в помещении со стеклянной стеной, открывающей сказочной красоты вид на стольный град Москву в южном направлении с заоблачного этажа помпезно-выпендрежного современного здания, представилась уникальная возможность почувствовать себя запекаемой рыбой.
Не помогали ни плотно закрытые жалюзи, ни мгновенно принесенные, неизвестно где раздобытые Галиной Матвеевной вентиляторы. Персона такого уровня, тщательно охраняемая офисными, домашними, ресторанными, авиалайнерными и автомобильными кондиционерами от выкрутасов природы и чудес ожидаемого глобального потепления, с удивлением обнаружила невесть откуда занесенную и рухнувшую в эти первые дни июня на многострадальную Москву небывалую жару.
Дмитрий Федорович терпел, варился, зверел понемногу, подумывая, а не взять ли необходимые документы и не перебраться ли в кабинет кого-нибудь из замов, шуганув его из личного рая комфортной температуры, или уехать уже, на фиг, домой и там спокойно поработать, но непрекращающиеся звонки, запланированная ранее встреча и селекторное совещание с портовиками не выпускали его из постепенно закипающей кастрюли кабинета, где он плескался обеденной щукой.
– Галя!!! – заорал он во все горло, проигнорировав селектор, попутно отводя душу криком.
– Я здесь! – влетела Галина Матвеевна, его неизменный боевой секретарь, интересная, соответствующая во всех отношениях секретарю такого уровня женщина, возраста, визуально определяющегося в районе тридцати лет.
Тридцать годов быть ей ну никак не могло по причине простой и понятной: работала она у господина Победного последние, дай бог памяти, лет десять, когда у него появился первый приличный офис, и было Галочке в ту пору хорошо за этот нейтральный женский возраст.
– Где мои рубашки, я не понял?! – громыхало грозное начальство, сваренное до полуготовности, обозревая глубины пустого рабочего гардероба.
Громыхал он, правда, ни в коем случае не на Галочку, а исключительно от расстройства нервов, ее он уважал и все поражался в первые годы их совместной работы, как смог отхватить себе такое секретарское счастье.
Галина Матвеевна, в свою очередь, начальство зорко охраняла, уважала до благоговения и обожала до трепета, что могла себе позволить делать открыто, иногда слегка перебарщивая в своей заботе. В прошлом она единолично справлялась со всеми текущими проблемами, терпя трудный требовательный характер начальника, работу в постоянном авральном режиме, но теперь уже несколько лет заведовала секретариатом господина Победного, строго гоняя в хвост и гриву молодых девулек.
– Дмитрий Федорович! – покаянно сцепив ладошки в замок, чуть не плача, повинилась Галина Матвеевна. – Я рубашки и костюмы вчера в химчистку отправила! Надо было освежить!
– Очень вовремя! Подгадала! – проворчал Дмитрий и с силой захлопнул дверцы пустующего гардероба.
– Да кто ж знал!!! – разволновалась до накатывающей слезы Галочка.
Никто не знал! И предположить не мог, что в офисе такого уровня и такой стоимости может сломаться кондиционер, да еще в кабинете самого начальника! Это было так же невозможно, как братски-семейная любовь между Палестиной и Израилем.
– Дмитрий Федорович, ремонтники ждут, вы поедете на обед, я их и запущу!
– У меня через сорок минут встреча. Зашли кого-нибудь из девиц, пусть мне рубашку купят!
Всех остальных секретарш, работающих на него под руководством Галочки, он иначе как «девицы» не называл. И все их непомерные старания показать начальнику ноги, попки, груди, зазывное стреляние глазками не замечал и порой гнал к чертовой матери, если данные демонстрации становились слишком откровенными.
Конечно, у него была серьезная, слаженная команда сотрудников, профессионалов высочайшего уровня, которые успешно ворочают его состоянием и делами фирмы и без непосредственного присутствия хозяина, но всегда есть дела, которые может решить только он. И именно сегодня, по не отмененному никем закону подлости, таких дел и важных встреч у Победного было невпроворот.
Нет, ну надо же?! А? Чашки раскалываются сами собой, кондиционеры ломаются, рубашки пропадают, а небывалая жара берет измором!
К концу дня, когда плюхнулся на заднее сиденье машины, Победный чувствовал себя потным, грязным и измотанным до осатанения.
– Домой, Гриша.
Водитель, зыркнув глазом в зеркальце на начальство, посочувствовал:
– Устали, Дмитрий Федорович? Сейчас домчим!
– Не надо домчим, давай доедем, – зная неистребимую тягу к лихачеству своего водителя, возразил Дмитрий.
Ему жгуче хотелось в душ – сначала очень горячий, чтобы содрать с кожи усталость, пот, раздражение, трудность переговоров, естественно, закончившихся его победой, а чем же еще? Потом очень холодный – взбодриться. Дернуть немного коньяку и выкурить хорошую сигарету, он не курил, бросил лет пять назад, но в такие моменты, как сегодня, самое оно!
И все! Хватит на сегодня – все!
«Ну, ну!» – хмыкнула судьбинушка.
Затейливые засады этого дня не закончились.
Хлопнув входной дверью, он бросил портфель, принялся стягивать туфли, в раздражении сильно упираясь носком в задник, отчего они плохо снимались. Дмитрий чертыхнулся, с силой сбросил сначала с одной, а затем и с другой ступни застрявшую обувь, словно именно она была виновата во всех нынешних неприятностях, швырнул не глядя прямо на пол пиджак. И, стремительно шагая в направлении душа, как гадость какую-то, срывал с себя галстук, рубашку, торопясь немедленно снять всю одежду – так нажарился!
– Привет! – перехватила его в коридоре жена, выйдя из гостиной. – Что это с тобой?
– Я в душ! – оповестил Дмитрий, оттесняя Ирину, вставшую на пути к вожделенному водному очищению.
– Я тебя жду. Мне надо с тобой поговорить, – сдвинулась, пропуская его, но продолжала настаивать жена.
– После душа! – пообещал Дмитрий, не замедляя целенаправленного движения.
Она действительно его ждала. Одетая, как для выхода в свет: в легком шелковом брючном костюме, каблучки недостижимой высоты, «боевой» набор брильянтового блеска в нужных местах, улыбка, прическа, макияж – на бал, на бал! Сидела с прямой спиной на краешке гостиного дивана, нервно курила тонюсенькую сигаретку и ждала.
Дмитрий, не потрудившись одеться и вытереться, лишь обернул небрежно полотенце вокруг бедер скорее из-за заявленной программы: «поговорить», а не из стыдливости, мало известной ему. Испытывая нечто близкое к блаженству после долгожданного душа, он плюхнулся рядом с ней на диван.
– Ир, налей мне коньячку, – скорее приказал он, сохранив подобие просьбы в формулировке.
Она посмотрела на него непонятным взглядом, но встала и подошла к барному столику, на котором в ожидании рядками стояли разнокалиберные бутылки и посверкивали хрустальной чистотой бокалы и рюмки, плеснула на одну треть в бокал его любимого коньяка, вернулась к дивану, протянула Победному и сказала:
– Я ухожу от тебя.
Она не села. Так и стояла, смотрела на него тем же непонятным взглядом.
– К кому? – отстраненно спросил Дмитрий.
– Ни к кому. Просто ухожу. – И добавила сообщениями: – Я купила себе квартиру полгода назад, неделю назад там закончили ремонт и дизайнерское оформление. Все необходимое я приобрела. Три недели назад я подала на развод.
– Где деньги взяла? – без интереса, заранее зная ответ, спросил он.
– С твоего счета. Хотела сначала все отсылать в бухгалтерию, но ты бы не пропустил такие траты.
– Не пропустил, – кивнул он равнодушно.
– А личный счет ты редко проверяешь.
– Значит, готовилась?
– Да.
– Ясно…
Вот ведь выкрутасы судьбы!
– Любовник есть? – откинувшись на спинку дивана, глядя ей прямо в глаза и отхлебывая коньяк, поинтересовался Дима.
– Есть. Как и у тебя любовницы.
Неожиданно она села рядом с ним и перестала держать лицо, тон, спину, сгорбилась, как старушка, сцепила пальцы и сунула ладони между колен.
– Ты знаешь, я ведь тебя любила, – сказала нормальным, человеческим, проникновенным голосом, как не разговаривала с ним никогда.
Удивительно! Она уходит, подготовила тылы, рассчитала пути отступления, подала на развод, а по-настоящему, по-человечески искренне заговорила с ним первый раз. Никогда не говорила. А тут…
– Не так чтобы до гроба, не есть, не спать и все только ты, но любила. По-своему. А может, не любила, а очень хотела тебя заполучить… Ну получила, и что?
– И что, Ир? – искренне заинтересовался Дмитрий.
– И ничего. Ты сам знаешь.
Они помолчали, каждый о своем. Она взяла у него из руки бокал, глотнула и сунула обратно ему в руку.
– Я молодая была, глупая. Мне казалось, главное – оторвать богатого мужика, и жизнь изменится, превратится в сплошную сказку, а там уж я разберусь, как мне управляться с этим мужиком и его деньгами.
Она снова выхватила у него бокал, глотнула и сунула назад в его руку.
Дмитрий встал, хотя очень не хотел – ведь первый раз за столько лет они разговаривали нормально, по-человечески, но все же встал, подошел к бару, долил в свой бокал и ей налил полбокала, взял сигареты и вернулся на диван – в разговор.
Сделав большой глоток коньяка, Ирина порылась в своей сумочке, нашла сигареты, щелкнула зажигалкой и, прикурив, сильно затянулась.
– А ты молодец, Победный, ты все сразу прощелкал: и эти мои девичьи мечты, желание денег, богатства, – одним махом допила коньяк, еще раз сильно затянулась. – Как ты на мне вообще женился? Может, из-за детей? Ты же так хотел детей, настаивал, требовал! А куда мне были дети? Я еще не наигралась в свалившиеся на меня бирюльки, денежки, возможности. Какие дети? А когда опомнилась, осмотрелась вокруг, так мне захотелось любви. Чтобы любил кто-то до одури, хотел прожить со мной до старости и чтобы я была самая главная в его жизни.
Она резко развернулась к нему всем телом, вытащила из коленных тисков и расцепила ладони, заглянула ему в глаза.
– Мне себя безумно жалко! Но мне так же сильно жалко тебя! Ты же никогда никого не любил! Ни одну женщину! У тебя атрофировано это чувство, удалено, как аппендикс, ты не способен кого-то любить! Я для тебя никто была, пустое место, ты меня не замечал! И удивлялся, когда сталкивался в квартире, мне иногда казалось, что ты сейчас спросишь: «Ты кто?» Тебе все люди до лампочки! Ты их жуешь на завтрак, как меня сжевал! Но я тебе благодарна, я научилась у тебя многому.
Она замолчала. Выговорилась, понял Дмитрий.
– Ты на что жить будешь? – равнодушно поинтересовался, как будто в магазин за колбасой отправлял и спрашивал между делом, не забыла ли взять кошелек.
– Я давно деньги копила. На первое время хватит.
– Будешь воевать?
– Нет. Зачем? Заранее знаю, что проиграю.
– Проиграешь, – вздохнул он.
Все! Ему стало неинтересно, и устал он зверски. Когда же эта засада закончится?
Ира, уловив в нем перемену, встала.
– Вещи свои я уже перевезла. Все. Осталось только это. – Она порылась в сумочке, нашла ключи и положила на журнальный столик перед ним.
Как и положено по законам физики, ключи звякнули о стеклянную поверхность неприятным громким звуком.
– На десятое число назначен развод, приезжай. Разведемся. Я подпишу бумаги, что не имею материальных ожиданий, о претензиях говорить смешно. Пришли завтра адвоката. Вот мой новый адрес, – положила рядом с ключами на стол малюсенькую бумажку, выдранную из блокнота. – Номер сотового прежний.
Выхватила у него из пальцев бокал, выпила махом коньяк, поставила на столик – стекло о стекло.
– Все. Я пошла!
– Пока, – отпустил он равнодушно.
Ирина торопливо вышла из комнаты, а он прислушивался к цокоту ее каблучков по дорогому паркету – вот открылась и громыхнула, закрываясь, тяжелая входная дверь. Действительно, все.
А была ли девочка?
Только остатки дребезжания захлопнувшихся замковых ворот. Он поморщился – звуки, сопровождавшие прощальный монолог и отбытие этой славянки, были отчего-то раздражающе неприятными и резкими.
Разве что не кряхтя, он медленно поднялся, подошел к бару, взял чистый бокал, налил половину, вернулся, плюхнулся расслабленным телом в уютные диванные объятья, сделал большой глоток и закурил.
Все вполне закономерно. Могло быть и хуже!
Могла быть череда любовников, уже не скрываемых, а официальных, круговерть ее развеселой тусовочной жизни – с ночи до утра, полдня отсыпных, как смена на режимных предприятиях. Остальные полдня – бутики, рестораны, подружки, выбираемые по одинаковой толщине мужниных кошельков, косметические салоны и клиники, элитные театральные и киношные премьеры, следующие за ними по обязательной программе клубешники по очередной вахте – с ночи до утра. Подставлялово и полоскание его имени. Дорогие курорты, звездные отели, один и тот же круг общения, плавно перетекающий с зимних Альп на летние Карибы и Лазурный берег с непродолжительным посещением родины, а именно государства Москва.
Они жили каждый своей жизнью – он своей работой, не заканчивающейся никогда, она круговертью определенной жизни жены богатого человека – и почти не виделись.
Это она точно подметила – порой он удивлялся, обнаружив ее в квартире. Спали они в разных спальнях – он ложился поздно, вставал рано, спал очень чутко, она ложилась рано, вставала поздно и спала как убитая от переизбытка эмоций, танцев, встреч и наличия шампанского в крови.
Когда случались официальные приемы, где положено присутствовать с женой, они, изображая «правильную пару», присутствовали, но сразу после прихода и протокольных приветствий – порознь. Он, отбыв необходимое для него время, пообщавшись с теми, с кем планировал встретиться, как правило, уезжал, она оставалась.
Победный попытался вспомнить, когда они последний раз занимались сексом?
И не смог.
Когда он занимался последний раз, помнил четко – позавчера с Леной, девушкой из отряда постоянно присутствующих во всех возможных местах появления богатых и знаменитых, умненькой, милой и с мозгами, окончательно не забубенными единственной целевой направленностью – поимкой богатенького «папика».
Он женился на Ирине четыре года назад, устав от череды барышень из данного отряда, обязательным соцпакетом прилагающихся к бизнесменам его уровня, кочующих с одного ВИП-мероприятия на другое.
Она ему понравилась и показалась не настолько испорченной конкретностью цели и осознанием собственной исключительности, неизменно наступающим при постоянном отирании около сильных и известных мира сего.
И ему хотелось детей, семьи, домашности.
Ирина очень старательно делала вид, что ее не интересуют его деньги, не менее старательно, по всем инструкциям съема богатых мужиков, отказывалась от дорогих подарков, делая упор на разухабистый секс, намекала, печально вздыхая, на любовь к нему, как к мужчине и личности, с отрывом от его благосостояния.
Он усмехался про себя, видя все эти заходы, и даже немного верил ей, прекрасно зная все наперед, но принимая участие в этом постановочном спектакле.
После нескольких тонких, как ей казалось, намеков на женитьбу, прямолинейных, как танковая борозда, для его знания жизни и людей, лежа на развороченной кровати, наблюдая за ее одеванием, он неожиданно для себя решил: «А почему бы нет?»
– Ты хочешь за меня замуж? – лениво поинтересовался Дмитрий Федорович.
Она вдевала серьгу в ушко, стоя перед зеркалом. И Победный с неким удовлетворением наблюдал в зеркальном отражении метаморфозы ее лица, как смену кадров: удивление, ошеломление, испуг, робкая надежда, переполох и, наконец, маску спокойствия.
– Хочу. – Она повернулась к нему, забыв убрать руки от уха, так и не вставив серьгу в дырочку на мочке. – Ты же знаешь, я тебя люблю и хочу за тебя замуж.
Конечно, он сволочь! А кто спорит!
Он развлекался, посмеиваясь, испытывая, до чего она готова дойти в своем жгучем желании получить его в законные мужья.
– Сейчас заедем в загс, подадим заявление, а завтра распишемся. Никаких торжеств и родственников. Только ты и я, в свидетели возьмем моих охранников. Заедем в ресторан, посидим в обед, выпьем. На это ты согласна?
– Да. Согласна!
– Вот и хорошо! – Он рывком поднялся с кровати и, направляясь в душ, дал еще одно распоряжение холодным, не терпящим возражений тоном: – Купи платье. Не белое, не длинное. Простое.
Конечно, сволочь!
«Вот такая вот «фисгармония!» – как говаривал его мичман Носков.
Глоток коньяку, затяжка от сигареты – тошно до рвоты!
С чего бы?
Он все знает про себя и свою жизнь. Он циничный, битый-перебитый, просчитывающий людей, их резоны и расчеты в секунды, он умеет ударить и держать удар, давно, миллион лет назад, закованный в надежную железобетонную панировку от любых эмоциональных уколов и нападений, расчетливый, жесткий, хладнокровный мужик.
С чего бы так хреново-то вдруг?
Ну, ушла жена и ушла, и правильно сделала! Какая там жена и семейная жизнь! Чужие, безразличные друг другу люди на одной территории!
Так в чем дело-то?!
«Ты никогда никого не любил. Ты не способен любить, у тебя атрофировано это чувство, удалено, как аппендикс».
Так она сказала?
Сквозь тошнотворную мрачность его настроения брызнуло во все стороны, заливая солнечными бликами, воспоминание из другой и, наверное, не его жизни.
Из жизни совсем другого Дмитрия Победного, по странному стечению обстоятельств бывшего когда-то им.
Или это был не он, а полный его тезка? Невозможно, чтобы тот далекий парень восемнадцати годов был когда-то им, Дмитрием Федоровичем Победным!
Солнце плавило Севастополь до растекания асфальта, пахло морем, цветущей акацией, немного степной полынью и раскаленным известняком.
Был Дмитрий Победный, активно кобелирующий восемнадцатилетний юноша, закончивший первый курс высшего военно-морского училища на одни пятерки, бывалый, как ему казалось, и все знающий про жизнь и про женщин.
И была соседская девчонка, малолетка двенадцати годов. И не совсем чтобы соседская – приезжала на лето из Москвы к бабушке, Полине Андреевне. И любила она его, «взрослого» мужика, до умопомрачения!
Длинная, тощая, как колодезный деревенский журавль, с тяжелой копной светло-каштановых непослушных волос, закручивающихся в крупные локоны, выгоравших на концах за лето до рыжины, с россыпью веснушек на физиономии и глазами удивительного оттенка серебристой голубизны.
Храбрая, сумасбродная, отчаянная, как мальчишка носившаяся по всем горам и пригоркам, с вечно сбитыми коленками и раздражавшая его своими наивными приставаниями и детской влюбленностью.
В старинном доме, чудом уцелевшем во время войны, в котором они жили, на этажах располагалось по две квартиры. На их четвертом, и последнем, жили они, семья Победных, и Полина Андреевна, бабушка этой «предводительницы краснокожих».
Ковальские – дочь Полины Андреевны с мужем, родители этого двенадцатилетнего ужаса – жили в Москве, и Дима с родителями не раз ездили в столицу и останавливались у Ковальских, потому что они дружили – и не просто по-соседски, а как-то по-семейному, что ли.
Маленькая Машка выросла у него на глазах. Дима помнил, как они приехали с родителями в Москву, когда Машке был год от роду, и она таскала его за волосы, когда этот «кулек» сунули ему в руки. Таскала и хохотала от счастья, ей казалось, что он с ней играет, пытаясь вырвать из цепких пальчиков пряди своих волос. А потом громко пукнула прямо Диме в нос, когда он передавал ее в руки любящего отца.
И взрослые смеялись, а ему воняло.
А теперь она вдруг придумала в него влюбиться!
Но замечать Машку и эту ее беспредельную любовь ему было некогда, он и дома-то практически не бывал, насыщенно проводя законные каникулы. Ходили с друзьями в походы по всему побережью или «зависали» на пляже, ночи проводя с подругами, словом: «Отдыхаем мы хорошо, только устаем очень!»
Но случился незапланированный перерыв в плотной каникулярной программе Дмитрия Победного. Кто-то из друзей был занят, кто-то ушел в поход в горы, его звали с ночевкой, но он поленился, не захотел идти в этот раз, свидание с девушкой, с которой он в данный момент встречался, было назначено после девяти вечера, и он решил сходить на море поплавать.
В подъезде он столкнулся с Машкой в прямом смысле: она влетела в подъездную дверь и, обнаружив, что нежданное препятствие оказалось любовью всей ее двенадцатилетней жизни, проорала на весь подъезд:
– Дима, ты куда идешь?! – Дожидаться ответа ей было некогда, поэтому Машка сразу, теми же децибелами выдала: – Возьми меня с собой!!! – и брызнула в него топленым серебром влюбленных глаз.
То ли от жары, то ли от скуки, то ли от разжижения мозгов Дима согласился и, не доверив Машке оповещения ее бабушки, сам поднялся наверх, толкнул не запираемую никогда летом соседскую дверь, потому что Машка носилась туда-сюда бесконечно, и крикнул в квартиру:
– Полина Андреевна, я Машку с собой возьму на пляж, на Херсонес!
– Хорошо, Димочка, я хоть спокойна буду, а то ее где только не носит целый день!
Конечно, тащиться на пляж с дитем было не по рангу «бывалому» хлопцу его возраста и авторитета, но и одному плавать и загорать не очень-то интересно.
Он помирал со смеху, наблюдая, как Машка плавает по-собачьи, но с такой активностью молотя руками-ногами в воде, что передвигается как маленькая торпедка.
На пляж подтянулись знакомые «мужики», кому-то он кивнул, с кем-то поздоровался за руку, потом подгребли друзья, как и он сбежавшие от жары на море, кто-то принес холодное «Жигулевское», которое надо было срочно пить, пока не согрелось.
Машка терлась все время рядом, не сводя с него глаз.
– Иди поплавай! – отсылал он небрежно.
– Я с тобой! – отказывалась она расставаться с предметом обожания.
– Сестра? – конечно же, поинтересовались мужики.
– Родственница из Москвы, – отмахнулся он и забыл о ее присутствии.
Ну, почти забыл, поглядывал краем глаза, что делает, а то это неугомонное дите влезет еще куда!
Они лениво поговорили о том о сем, кто-то предложил завтра на весь день пойти в Казачью бухту, обсуждали, что с собой брать и кого из девчонок пригласить.
Вообще-то Казачья была строго охраняемым объектом, но все охранения в этом городе были не про них. Они знали ходы-выходы на любой секретный объект, а уж в Балаклаву ходили как на собственную дачу – когда хотели и где хотели, невзирая на все наистрожайшие охранные режимы, проволоки, прожекторы, пропускные зоны и многочисленные патрули.
Они были местные пацаны. Местные, «крутые», все «знавшие» про жизнь, мироустройство и секс восемнадцатилетние пацаны.
– Я с тобой! – потребовала Машка приобщения к завтрашнему мероприятию.
– Со мной нельзя, там опасно, – предпринял попытку отделаться Дима.
– Ну и что! Тебе же не опасно, значит, и мне можно! – настаивала влюбленная Машка.
Она просила, требовала, уговаривала, обещала слушаться его во всем – во всем, если он возьмет ее с собой, мужики похохатывали, и он, чтобы отделаться от нее, предложил:
– Нырнешь вон с того камня, возьму с собой.
Машка посмотрела на указанный к освоению объект, прикинула что-то в уме и вздохнула.
«И слава богу!» – порадовался Дима. Девчонка оценила невозможность решения поставленной задачи! И тут же забыл про Машку, вернувшись к обсуждению более насущных дел.
Кто-то из парней присвистнул:
– Ты смотри, полезла все-таки!
Дима, сидевший спиной к морю, резко развернулся и замер.
Машка с упорством осьминожки карабкалась на камень, она почти залезла, оставалось с полметра, закинула ногу, как гуттаперчевая игрушка, подтянулась на руках и выскочила наверх. Повернула сияющую счастьем рожицу, нашла Диму глазами, подняла руки вверх и закричала:
– Смотри!!! Я ныряю!!!
Он испугался так, как не боялся никогда в своей жизни! До холодного пота, до ступора, парализовавшего мышцы и ударившего слабостью под колени!
Он не боялся, когда его, первокурсника, молотили в казарменном клозете четверо старшекурсников – так, для порядка. Он не испугался, отбивался до последнего, по-звериному, жестоко, наполучал, конечно, по полной программе и отлеживался пару часов на холодном, отдраенном до зеркальности кафельном полу туалета. Потом он их выловил по одному и отфигачил так, что мало никому не показалось. Мальчонка-то он был нехилый: рост под метр девяносто, широкий разворот плеч, обещающий стать косой саженью по мере возмужания, и годы тренировок запретного боевого карате и не запретного бокса.
За справедливое возмездие был бит еще одной группой старших товарищей, друзей и соратников первых участников соревнования, которые отлеживались по домам и в училищном госпитале.
Ерунда! Кадетские будни! Что пугаться-то – молоти себе, вовремя прикрывай пах, голову и береги зубы.
Но сейчас!!! Он даже не знал, что можно ТАК испугаться!
Машка постояла, посмотрела на воду, подняла руки повыше… и он с ужасом, сжавшим сердце, понял: «Сейчас прыгнет!»
И сорвался с места, обдирая кожу на ступнях об острые камни, влетел в воду, нырнул, вынырнул и понесся, как не плавал никогда, ни на скорость на зачет, ни на соревновательное «слабо».
Сердце бухало, холод внутри не могла смыть-растопить теплая, как парное молоко, морская вода.
Там мелкое дно, если войдет в воду неправильно – а она войдет неправильно, потому что не знает, не знает, как правильно, – убьется!!!
Он успел! Доплыл в тот момент, когда Машка с визгом сиганула с камня бомбочкой, он поднырнул, когда она входила в воду, и поймал ее у самого дна, и сильно вытолкнул наверх.
– Руки-ноги целы?! Не болят?! Ты нигде не ударилась?! – орал он на весь пляж и ощупывал перепуганную Машку.
– Не-ет, – непонимающе, собираясь заплакать, проблеяла Машка.
Схватив ее ручку-спичку, Дима поплыл к берегу, буксируя за собой дитя неразумное, выволок из воды, развернул, поставил перед собой.
– Ты что, совсем идиотка?! Как можно оттуда нырять?! Я же пошутил, чтобы ты отстала!!! – орал он, не обращая внимания на любопытство окружающих. – Ты не знаешь дна! Ты плохо плаваешь! Ты могла запросто убиться!!!
Она стояла перед ним, как солдатик, руки по швам, голова опущена, хлопчатобумажный купальничек обвис на плоском животе и прикрытых пупырышках груди, ибо, кроме этих пупырышек на загорелой до черноты плоскости, ничего пока не выросло, с мокрой гривы ручьями текла по спине вода. Каштановая копна волос, отделываясь от влаги, скручивалась в крупные кудряшки, отсвечивая рыжими выгоревшими прядками.
Она не плакала, не всхлипывала, подняла голову и смотрела на него огромными серебристыми глазищами, полными непонимания и обиды.
Господи! Как же ужасно он испугался!! В животе что-то мелко-мелко дрожало, рассылая холод по всему телу, он и орал-то на нее от облегчения. И, не выдержав, прижал ее рывком к себе и обнял.
– Испугалась?
И тут она зарыдала, точно шлюз открылся: обливая Димин живот потоком горячих слез, прижималась к нему и рыдала.
– Ну, все, все! – успокаивал он как умел, поглаживая ее по голове. – Все, Машка, не плачь!
Он все гладил ее по голове своей дрожащей до сих пор ладонью, и было ему в тот момент глубоко безразлично, что подумают пацаны, окружившие их с Машкой, и люди на пляже, громко обсуждавшие происшествие и приводя в назидательный пример своим малолетним чадам, к чему приводит непослушание:
– Вон видишь, как девочка плачет! Это хорошо, что живая осталась, а могла и убиться, и покалечиться! Сколько раз говорить: не смей прыгать с камней!
Потому что отчетливо понял, что испугался не того, что оказался бы виноват, если бы с ней что-нибудь случилось, и не приговора и обвинения на всю оставшуюся жизнь, самого себя и ее родителей с Полиной Андреевной, и его родителей, не вечного креста совести – нет! Он до жути перепугался, что Машки может не стать в его жизни! Для него может больше никогда не стать Машки!
Оказалось, что эта девочка очень важна лично для него, Дмитрия Победного, как часть его, как что-то необъяснимое.
А Машка все плакала, и он вытирал и вытирал ей широкой ладонью слезы вперемешку с соленой морской водой.
А потом он повел ее в город и угощал мороженым и черешней, насыпанной в свернутый из газеты кулек, и привел в кафе как взрослую и как взрослую оставил сидеть за столиком, а сам, как галантный кавалер, принес газировки и пончиков, щедро обсыпанных сахарной пудрой. И Машка, позабыв обо всех своих недавних страхах и рыданиях, звонко хохотала, закидывая голову назад, открывая миру малозагоревшее горло, перепачкавшись с ног до головы сахарной пудрой, летящей с пончиков, которые она и ела, и жестикулировала ими же, держа в руке и что-то рассказывая.
Дима с удивлением узнал, что она свободно говорит по-английски, как на родном языке, и учит немецкий. Машка пообещала ему перевести текст толстого заморского журнала, нелегально привезенного моряками торгового флота из дальних странствий. И оказалось, что эта щепка круглая отличница и увлекается историей Древней Руси и на следующее лето обязательно – обязательно! – поедет на раскопки, папа уже договорился.
Она была на шесть лет его младше – гигантская разница, целая эпоха, временная пропасть!
Но так ему почему-то хорошо было в тот день, проведенный с ней, с этой щебетушкой, говорившей без остановки, еле успевающей перевести дыхание между словами, забегавшей все время вперед и смотревшей на него с обожанием. Может, оттого, что все обошлось, может, оттого, что она оказалась очень интересным человечком, а может, от осознания, что она часть его жизни.
«У тебя атрофировано это чувство, удалено, как аппендикс!»
Наверное.
Эта двенадцатилетняя Машка была в жизни другого Дмитрия Победного, совсем другого – тому Дмитрию повезло больше.
«Ты никого никогда не любил! Ни одну женщину!»
Да, не любил. Факт.
Но его почему-то тоже никто и никогда не любил по-настоящему, искренне, без расчетов и прикидок. Искренне. Сильно. До потрохов.
Только та маленькая девочка Машка… Но она любила другого, того Диму.
– Да и к черту! – взорвался он.
Что за день такой?! Ты что, Победный, сбрендил?! Какие любови?!
На самом деле сбрендил! В его лексиконе и слова-то такого нет! Зачем сорокалетнему жесткому, удачливому, благополучному хозяину жизни думать об этой лабуде? И, запивая горечь коньяком, печалиться о том, что чего-то не было и не состоялось в его жизни?
Просто день сегодня такой – сплошная засада!
Да, не задался сегодня день у Дмитрия Федоровича Победного. С самого утра не задался!
Мария Владимировна Ковальская, открыв дверь, вошла в прихожую, с облегчением шлепнув на пол две увесистые дорожные сумки.
– Слава тебе господи! Добралась! Дом родной! – порадовалась она вслух.
– Пупсик, ты что, вернулся? – прозвенел нежный девичий голосок из спальни.
Вслед за голоском, завязывая на ходу поясок на коротеньком шелковом пеньюарчике, из комнаты выпорхнула «нимфетка» небесной красоты и свежести.
– Что та-акое? Что здесь происходит? Вы кто такая? – затребовало объяснений прелестное создание, сменив переливчатость в голосе на нахрапистые тона базарной торговки.
– Кхм! – кашлянул за спиной у Марии Владимировны таксист, согласившийся за отдельную плату поднести два неподъемных чемодана в квартиру.
– Очевидно, я не пупсик? – предположила Мария Владимировна.
Порывшись в своей дамской сумочке, нашла кошелек, достала из него купюры и протянула водителю.
– Поставьте сюда, пожалуйста, – вежливо попросила она.
– Да что такое?! – крепчая требовательностью тона, возмутилось нежное создание. – Вы совсем обалдели?! Я сейчас милицию вызову!
Поставив чемоданы, таксист принял купюры и быстро шмыгнул за дверь подальше от чужого скандала.
– Милиция – это хорошо, – согласилась с предложением Мария Владимировна спокойно и устало.
Все ясно и понятно – «жена вернулась из командировки». Правда, в народном анекдотичном эпосе это, как правило, муж.
С кем не бывает. Бывает. Вот с ней, например, случилось.
Она сбросила туфли, закрыла распахнутую дверь и пошла в кухню, отодвинув по дороге примолкшую барышню, до которой, очевидно, начал доходить смысл происходящего.
– Я… вы… – заблеяло создание.
– Да, – отозвалась из кухни Мария Владимировна, – я и вы. Кофе хотите?
– Не-ет, нет. Я пойду, мне надо… пора, – пятилась в спальню «нимфеточная» красотка.
– Как угодно, – холодно разрешила Мария Владимировна.
Она устала ужасно! Многочасовой перелет с пересадкой, смещение всех часовых поясов, утренняя головная боль и несбывшаяся надежда попасть из жары в нормальный температурный режим средней полосы. Первые дни июня, а в Шереметьеве ее встретила африканская жара, усилив головную боль.
Она плохо ориентировалась в своей кухне – забыла за полгода, но кофе нашла и турку тоже.
Надо срочно выпить кофе!
– Я пойду, до свидания, – прошелестела от входной двери барышенька.
Открылась и закрылась дверь.
Маша вовремя подхватила турку с грозящей перелиться через край пенной шапкой закипевшего кофе, налила в чашку, сделала обжигающий глоток и зажмурилась от удовольствия.
С чашкой в руке, делая мелкие глоточки, она обошла свою квартиру, заглянув и в ванную, и в туалет.
Итак. Что мы имеем?
Затренькал незатейливой мелодийкой ее сотовый. Догадываясь, кто звонит, и потому не особо поторапливаясь, она поковырялась в сумке, откопав в залежах содержимого трубку.
– Да.
– Ты приехала, – констатировал событие муж, забыв поздороваться.
– Да. Здравствуй.
Он помолчал, ожидая высказываний – сообщение о прибытии жены, как Машка понимала, было принесено выпорхнувшим из квартиры нежным созданием, с подробным описанием трагичности их встречи.
Скорее комичности.
– Как долетела? – поинтересовался «заботливый» муж.
– До места назначения, что самое главное. Ты когда будешь?
– После семи, как обычно, – насторожился муж, заподозрив обещание пошлого скандала.
– Вот и отлично! Я ужин приготовлю! Сколько не виделись! – бодренько сообщила Машка о своих намерениях.
– Я тоже соскучился, – сообщил «любимый», успокоившись.
Маша еще раз обошла владения. Закончив обзорную экскурсию в центре гостиной, посмотрела в чашку на черную кучку подсыхающего осадка.
Надо выпить еще кофе. И, собственно, за дело!
Она не стала разбирать чемоданы, сумки и пакеты с подарками, так и оставив их стоять сиротливо в прихожей, – это потом, достала только свой ноутбук, пристроила на кухонном столе, включила и вошла в Интернет. Сварила себе еще кофе и, чтобы не ждать, пока он остынет, бросила в чашку пару кусочков льда.
Очень хотелось в душ и переодеться наконец, но и это потом, сначала более насущные дела!
Пошарившись в Сети, она нашла ближайшую к ее дому фирму, оказывающую услуги по ведению домашнего хозяйства, созвонилась и заказала срочную генеральную уборку. А заодно и слесаря.
Они приехали очень быстро, за полчаса. Маша, предполагавшая, что прибудет парочка дивчин с синими паспортинами, имеющими штампы о постоянной дислокации на обширной братской территории самостийной Украины, подивилась, распахнув дверь.
Их ввалилось семь человек, молодых, улыбчивых, интернациональных, упакованных в желтые майки и обрезанные бейсболки с логотипом их фирмы, притащивших с собой тележки с инвентарем, пылесосами в количестве двух штук и целой непонятной кучей средств чистяще-моющего предназначения.
– Здравствуйте! – по-пионерски весело и задорно поздоровались хором.
Вперед вышел мальчонка лет двадцати двух-трех, командир чистящего десанта, и предложил Марии Владимировне показать квартиру, обсудить объем работ и ее хозяйские пожелания.
Ее пожелания были весьма просты – мыть и отчищать все! Вплоть до мытья окон, размораживания холодильника и отдраивания всех закоулков. Мальчонка ходил за ней с листочком, перечислял наименования работ и их стоимости и ставил галочки напротив запрашиваемой услуги.
– Стирка требуется? Загрузить машину?
– Нет, – отказалась Мария Владимировна.
Все ее вещи, кроме того, что на ней надето, были выстираны и с особым удовлетворением и тщанием сложены в чемоданах и сумках, а чистота мужниного барахла ее уже не интересовала.
– А постельное белье? – переспросил юноша, окинув взором разгромленную кровать в спальне.
– Это снимите и выкиньте, – распорядилась Мария Владимировна. – Да, и будьте любезны, пропылесосьте матрац и обработайте каким-нибудь антисептиком, что ли. У вас есть?
– У нас есть. Я понял.
Отдав все распоряжения, Маша устроилась вполне комфортно, если не считать так и не принятого душа и не скинутых одежек, которые ее раздражали – все ей казалось, что они грязные, помятые, потные.
«Потерпи немного! – попросила она саму себя. – Значится, что у нас следующим пунктом?»
Следующим пунктом прибыл слесарь той же фирмы.
Приземистый мужичок с большим пивным животиком, растягивавшим буквы логотипа на желтом полотне майки, прикрывающим это мужское достояние. Маша заказала смену обоих замков в двери. Мужичок оценил масштаб работ, обсудил с хозяйкой желаемое качество запирающих устройств, предложил имеющиеся у него в наличии в большом чемодане, который принес с собой, озвучил стоимость работ и приступил к делу.
Мария Владимировна вернулась на свою застекленную лоджию к ноутбуку, остывшей третьей чашке кофе и следующим пунктам плана.
В дверь высунулась голова десантного предводителя:
– Извините, что отвлекаю. Холодильник разморожен и отмыт. Продукты загружать назад?
– Нет! – улыбнулась Машка.
Ей вдруг стало весело! И головная боль прошла от раздухарившейся Машкиной вольницы.
– Если есть что скоропортящееся – выбросить! Остальное сложить по пакетам!
– Понял! – улыбнулся в ответ командир.
Непонятно было, что он там понял, но ей почему-то стало приятно.
Вот, собственно, и следующий пункт плана!
Она порылась в Интернете, нашла удовлетворяющий ее пожелания ближайший супермаркет, позвонила в отдел доставки, сделала заказ, обговорив все формальности.
Так. Что следующее?
– Молодой человек! – позвала Машка, не вставая со стула.
Стульчик был премиленький, Машке страшно нравился этот гарнитурчик – два кованых ажурных стульчика и столик, она любила попить здесь кофейку, когда оставалась в доме одна. Это дизайнер придумала уголок на лоджии специально для Маши.
Юноша прибыл на зов через полминуты.
– Вы меня звали?
– Простите бога ради, – извинилась Машка. – Вы мне представились, а я забыла. Как вас зовут?
Настроение ее совсем расчудесилось!
Надо почаще начинать новую жизнь! Оказывается, это так… так… Освежает? Нет, не дезодорант все-таки. Бодрит, молодит? Нет, не это!
Освобождает! Вот! И заставляет почувствовать себя живой! Настоящей! Жизнь почувствовать!
– Василий, – вернул ее в действительность командир чистящего отряда.
А что она от него хотела? Ах да!
– Васечка, – преподавательским тоном, которым просила своих студентов вымыть доску перед лекцией, обратилась к нему Мария Владимировна. – Будьте любезны, там, в коридоре на тумбочке, моя сумка, принесите, пожалуйста!
Командующий Вася скрылся за балконной дверью и вернулся через пару минут с Машиной сумкой.
– Мария Владимировна, – протягивая ей сумку, почти по-родственному спросил, – а лоджию-то мыть?
– Мыть, Васечка! – делилась задором Машка. – Все мыть, что только можно!
Он улыбнулся, без подобострастия, открыто, совсем по-мальчишески.
– Тогда минут через двадцать вы могли бы перейти в гостиную, мы там почти закончили.
– А как же! Освобожу помещения для труда! – пообещала Машка.
Шорох генеральной чистки и уборки ее квартиры стоял не детский, и Маше пришлось кричать, что только добавляло веселья ее настроению.
Она достала из сумки сотовый, пристроила его на столике рядом с трубкой домашнего телефона, порывшись, выудила сигареты и зажигалку.
Курильщица она была из разряда тех, кто никогда не имел тяги к этому развлечению, так, иногда разрешала себе от непомерной усталости, когда один кофе не помогал уже бороться со сном или в моменты особо острых переживаний, словом, изредка.
Или вот в разгулявшемся настроении ее новой жизни!
Что там у нее следующее по плану?
Добраться до душа, разобраться с вещами?
Нет.
Подобрать хороший ресторан, заказать ужин на дом, а дальше посмотрим!
«Совсем я обамериканилась! – радостно подумала Машка. – Интернет, доставка на дом, все, что пожелаешь!»
Улыбаясь, Машка потянулась, сложив ладони в замок, выгнувшись на стуле.
Хорошо! Все хорошо!
Спасибо тебе, Америка – свободная страна свободных граждан!
Надоумила!
Но не Америка ее надоумила, просто Мария Владимировна перевела дыхание, отдохнула и пригляделась к своей жизни.
Через два месяца после того, как она, сдав, защитив, отстояв, издав и напечатав все, что только можно и требовалось, получила профессорское звание, Мария Владимировна укатила в Америку. В Калифорнийский университет, куда ее давно звали прочитать курс лекций по древнерусской истории, что было почти ее темой – она занималась еще более древней историей Руси, вернее того, что еще не было Русью как таковой.
Юрик сразу сказал: «Езжай!» Ему для престижа это подходило необычайно – жена профессор, преподает в американском университете.
А то! Это вам не бахчи окучивать, при случае можно ввернуть коллегам и начальству: «Трудно, конечно, одному, скучаю, а куда деваться, жена преподает в Америке, она же специалист международного уровня! Перезваниваемся каждый день, но все равно очень тяжело – она там, я здесь! Вот стараюсь подольше на работе задерживаться, дома без нее неуютно». Или что-то в этом духе. Лучшей рекламы своей значимости и состоятельности не найти чиновнику.
Университет снял для Машки премиленькую квартирку, из окон которой был виден океан, величаво накатывающий волны на песчаный пляж и пальмы.
Когда ее встретили, привезли из аэропорта, разместили, вручили расписание лекций и объяснили, что у нее два дня для отдыха, адаптации, акклиматизации и бытового устройства, после которых она должна прийти на кафедру познакомиться с коллективом, представиться начальству, решить все организационные вопросы, Мария Владимировна не поверила!
Как это «два дня отдыха»? Совсем-совсем отдыха?
Так не бывает?!
И не стала она адаптироваться, акклиматизироваться и налаживать быт, а уточнив несколько раз, что действительно два дня на отдых, рухнула на огромную кровать и проспала пятнадцать часов подряд.
Первый раз за десять лет!!!
Проснулась и ни черта не смогла сообразить: где она, что с ней, в каком измерении, ночь или утро на дворе?
А сообразив, пошла на улицу бродить, смотреть на океан и ни о чем не думать.
Целый месяц Машка почти не выходила из дома – на работу, в магазин за продуктами, в прачечную, в кафешку за углом – и спать, спать, спать!
Какой пляж! Какие пальмы и песок?!
Обнаружилось, что ей не надо ничего защищать-отстаивать, печатать-сдавать, готовиться-изучать, а также: мыть, стирать-убирать, таскать пудовые сумки с продуктами, готовить еду, выслушивать снисходительные нравоучения мужа и улыбаться, пропуская их мимо сознания от нечеловеческой усталости и неспособности осмыслить какую-либо еще информацию, кроме научной, и прочая, прочая…
Мария Владимировна обожала свою работу, она читала лекции с таким увлекающим, искрометным энтузиазмом, сама получая удовольствие от того, что рассказывала, что американские студенты заслушивались и в аудитории стояла всегда звенящая тишина. Звенящая от Машиного голоса!
Впрочем, русские студенты в Москве слушали ее так же.
Она загоралась интересом, всегда погружаясь с головой в статьи или научные работы, которые писала, а здесь, в Америке, нечаянной радостью обнаружилось, что можно не торопиться, делая неспешно свою работу, и почитывать статьи в научных журналах не бегом и скопом, запоминая материал на ходу, а размеренно, без спешки, откладывая, если захотелось, на свободное время, которого оказалось целый океан, такой же, как виднеющийся из ее окон.
И спала, спала, спала!
Десять лет! Вот ей-богу – десять! Она спала по два-три часа в сутки, если повезет – четыре.
Она жила, только когда работала, и какой-то защитный механизм внутри ее отключил эмоции, осознание всего, что было не работой, не наукой. Отупела она, что ли, от перегрузок?
Месяц она приходила домой из университета, печатала немного в удовольствие, и в удовольствие же читала, и спала часов по десять-двенадцать. Вот прямо в восемь вечера ложилась и спала до утра!
А когда выспалась, наконец наверстав годы недосыпа, начала соображать.
И пошла на пляж, и плавала в океане, и поближе познакомилась с коллегами, пригласив их в уютный барчик, и повинилась – уж извините, что не сразу. Но последние годы так много работала, что высыпалась!
Да, да! Кивали они понимающе, отсвечивая белозубыми американскими улыбками.
Еще бы!
Тридцать четыре года – профессор, мировое имя, изданные книги, не счесть сколько статей, лекции, преподавание, семинары, конференции, археологические экспедиции, заслуженный авторитет, и муж, и семья, и тонкая-звонкая, как девушка.
– Вы на диете? Такая стройная и так молодо выглядите!
Да, кивала Машка, ничего не поясняя. А что им объяснишь?
– Вы занимаетесь спортом? Когда вы время находите? Как вам это удается?
Да запросто! Ни спать, ни жрать, забывая, когда ела последний раз: сегодня или уже вчера? Вечно недовольный, поучающий муж, летний «отдых» на полевых раскопках, с туалетом в степи и водой, которая скрипит песком на зубах. А для большего стимула интриги коллег, недовольных таким быстрым продвижением «выскочки», и сплетни, и завалы на защите, необоснованные, глупые, и провокации, и…
Что им объяснишь? Ну а как же – на диете! С элементами любимой вашей развлекухи – спортом, бегом за вечной молодостью!
О, мы понимаем! И прощаем задержку дружеской вечеринки по мере американской широты души.
Однажды Машка проснулась утром и осознала, что счастлива, и никак не могла понять почему, откуда это переполняющее чувство грянуло?
Крутила его, смаковала и так и эдак, ходила с ним весь день и заснула с ним, проснулась на следующий день, и пристраивала звенящую радость к своему сознанию, и улыбалась несколько дней подряд, и во сне живя с этим чувством.
А через пару дней доперла! Прочухала, слава тебе господи!
Она. Была. Сво-бод-на!!!
Давным-давно не была, с незапамятных времен, а тут вдруг стала!
Она дня три проносила это чувство в себе, смакуя, наслаждаясь, не позволяя по своей профессорской наукообразной привычке подвергать все анализу, препарируя до атомов, внедряться в это чувство и новое мироощущение себя. А когда свыклась, обжилась с ним, тогда позволила мозгам поработать.
В двадцать четыре года Мария защитила кандидатскую диссертацию. И не заметила, как защитила. Не ела, не спала, не была – наткнулась на странность и сделала открытие, и так его обмусоливала, смаковала, перепроверяла сотни раз, стыковала в свете этого открытия ранние данные, доказывая себе самой, а по ходу и научному сообществу верность фактов, что, когда защищалась, улыбалась всю дорогу, рассылая серебристых зайчиков из глаз по аудитории, забыв, что это защита, так ей хотелось рассказать, поделиться открытием!
И защитилась с блеском, заимев кучу врагов, обозначивших ее на долгие годы как «малолетнюю выскочку», и одного союзника, недосягаемого для недоброжелателей, – академика Янсона Кирилла Павловича, восхитившегося ее работой и порадовавшегося за нее.
И Машка ринулась дальше! С головой ухнув в любимую работу, повизгивая внутри от творческой радости ученого!
Какие там есть-спать, любови-моркови, встречи-расставания, свидания и бытовые проблемы!
Потом все это!
А потом свалилась беда и пришло горе.
За четыре года ушли все!
Сначала бабушка Полина Андреевна в Севастополе, и они ездили хоронить ее всей семьей, а затем заболела мама. Через год.
Мамочка все прихварывала, и они ругали ее с папой, требовали, чтобы пошла к врачам, обследовалась, но она отмахивалась, пила какие-то обезболивающие таблетки – и так пройдет!
Какие врачи? У нее работа, семья!
А когда таблетки перестали помогать и папа сам отвел ее за руку в больницу, оказалось, что у нее рак.
Неоперабельный. Все!
И мама слегла.
Папа ухаживал за ней, как за ребенком, делал что только можно и сверх того, а Машка с перепугу и от нежелания примиряться с такой жуткой, неотвратимой реальностью закопалась в свою науку еще глубже.
Когда маму положили в больницу, Машка как опомнилась, включилась в их общую беду, и они дежурили с папой по очереди возле мамы, ни на секунду не оставляя ее одну.
Вот тогда Машка научилась всему.
Готовить самые лучшие блюда, накупила кучу кулинарных книг, чтобы хоть немногим порадовать и мамулю, и папочку, убирать, стирать, вести хозяйство, отвечая за все. Обслуживать и маму, и отца, не вылезающего из больницы, и умудрялась все это совмещать с работой, статьями, раскопками, на которые не могла не поехать.
Она разрывалась между полевыми работами под Новгородом, ночными поездами, домашним хозяйством, своими дежурствами в больнице, бесконечно мотаясь между городами. Тормозила на трассе дальнобойщиков, когда не успевала на нужный поезд до Москвы. И попадала пару раз, не без этого:
– Почем берешь? По обычной таксе? – полез к ней один из водил, когда машина, в которую она села, тронулась с места.
И не сбежать, не спрыгнуть. Машка по дурости сначала не поняла, о чем речь, и поспешила уверить в своей платежеспособности:
– У меня много нет, но я заплачу.
– Это мы тебе заплатим! – ржали мужики.
Она все им объяснила про работу и про маму и документы показала свои, но тряслась всю дорогу, до конца не поверив, что не полезут. Не полезли.
Потом, уже наученная этим опытом, распахивая дверцу кабины, сразу объясняла:
– Мне в Москву. У меня мама в больнице, мне срочно надо.
Дальнобойщики, дай бог им здоровья, по большей части были нормальные мужики, сочувствующие чужому горю, и выручали, иногда в нарушение гаишных правил, подвозя ее прямо к воротам больницы.
Господи! Она такое тогда прошла! Вспомнишь – сама себе не поверишь!
А чего не пройти – молодая, силы есть!
Через восемь месяцев мама умерла.
Машка смотрела на отца на похоронах и абсолютно четко понимала, что его больше ничего не держит в этой жизни и ничего ему не надо.
Мария была поздним ребенком. Она родилась, когда отцу было пятьдесят, а маме сорок. И они к тому моменту уже прожили вместе пятнадцать бездетных лет, и вдруг такая нежданная радость – Машка! Она была обцелованная, любимая, балуемая их драгоценность.
И все же, все же!
При всей непомерной, галактической любви родителей к Машке, в этом мире они существовали друг для друга. И были одним целым.
У них была одна кровь на двоих, и вены-артерии, по которым эта кровь бежала, были одни на двоих, и сердце, и дыхание, и любовь, и боль.
Они с папой кое-как наладили жизнь после смерти мамы при всей кажущейся невозможности существования без нее.
Но однажды Машка оторвалась от статьи, которую писала ночью, и пошла в кухню, решив сварить себе кофе, а то глаза слипались совершенно, и заметила свет в приоткрытую дверь гостиной.
Папа сидел на диване и думал о чем-то своем.
И тогда, глядя на него, Машка вдруг просветленным откуда-то сверху сознанием поняла – он не будет, да и не хочет жить без мамы, ему неинтересно, и смысла нет.
И она осторожно, чтобы не потревожить его, закрыла дверь. И заплакала. Тихо, чтобы папа не услышал.
Через два месяца умерла вторая бабушка, московская, папина мама.
А через семь месяцев папа.
А Машка все работала, работала, работала и хоронила, и тащила в себе горе свое непомерное, прячась от него в работу и только там и спасаясь. В то время она вообще не спала, не могла – стоило заснуть, как вылезало, поднимало голову горе ее горькое и объявляло о всех потерях, и Машка просыпалась в холодном поту и бродила по тихой темной квартире.
За месяц до своей смерти папа взял ее руку в свои ладони, подержал, посмотрел Машке в глаза и сказал:
– Ты справишься.
И она поняла, что он прощается и ничего его не сможет остановить: ни ее мольбы, ни стенания-рыдания, ни уговоры и просьбы, ни ее дикий страх остаться совсем одной. Ничего!
Он умер во сне. У него остановилось сердце, та половина сердца, что осталась после смерти мамы. И он ушел к ней, своей любимой.
Он все подготовил к своему уходу, сделал земные дела, чтобы облегчить жизнь дочери, но об этом Машка узнала после. Папа оформил дарственную на бабушкину квартиру в Севастополе на дочь и поселил туда жильцов, которые переводили оплату на открытый им счет на Машино имя, и на квартиру московской бабушки он сделал дарственную и тоже сдал ее внаем, и эти люди переводили плату на тот же счет. Но и это не все – папа сделал третью дарственную на свою долю в квартире, где они жили.
Он сделал все важные дела, обезопасил дочь со всех сторон и ушел.
Оказалось, что не со всех.
Когда Машка выбралась из похорон, памятников, кладбищ, поминок, бумажно-чиновничьих оформлений наследования, вот тогда она в полной реальной мере осознала, прочувствовала свое вселенское одиночество.
И ей стало страшно! Жутко!
Она осталась совершенно одна в этом мире!
Ни родственников, ни дальних, ни близких, ни друзей, ни подруг… А те друзья семьи Ковальских, что были, давно потерялись где-то за время бурных и непростых перемен в стране.
И именно в этот момент нарисовалась в Машкиной жизни вроде как подруга – знакомая их семьи Владлена Александровна Корж. Вдова папиного однокурсника, с которым Владимир Ковальский когда-то работал вместе. Однокурсник давно почил, а жена осталась здравствовать и присутствовала на папиных похоронах, к тому же у нее обнаружился сын Юрий Всеволодович, который работал в министерстве. Чиновничал.
«Подруга» семьи, которую Машка отродясь не видела – да на похоронах она вообще никого и ничего не видела и не замечала, – держала Машку за ручку, сочувствовала, обещала «не оставить одну в беде», приезжала, навещала чуть ли не каждый день.
И как-то неожиданно стала Машкиной свекровью.
Лежа на раскаленном песке калифорнийского пляжа, Машка все пыталась вспомнить дату своей свадьбы и события самой свадьбы и не смогла.
У нее имелась куча фотографий и свидетельство о браке – все такое официальное – и отрывочные, смутные воспоминания о банкете в ресторане, и поздравления новобрачных какими-то важными приглашенными гостями.
И больше ни черта!
Даже свою первую брачную ночь она не могла вспомнить. Может, проспала на фиг?
Владлена Александровна и Юрик как-то моментально и основательно укоренились в ее жизни и взяли руководство всем на себя.
С Юрой ей стало тяжело с самого начала. Он был требователен, напыщен, назидателен, брезглив и всем недоволен. И приходилось постоянно держать спину, улыбаться, прислуживать, выслушивать нотации-поучения – короче говоря, соответствовать завышенным требованиям новых родственников.
И Машка выслушивала, выполняла, улыбалась и вкалывала, как раб в римских каменоломнях. А как же! Ведь она теперь была не одна, у нее есть семья – и муж, и свекровь. И никакого вселенского одиночества!
Они были недовольны всем, что она делала.
– Мария, – наставляла свекровь, – надо стараться! Семья – это трудная каждодневная работа! Юрочка занимает определенное положение в обществе и делает блестящую карьеру, ты должна это понимать, и окружить его заботой, и стараться соответствовать.
Ни черта она не понимала, но старалась «соответствовать».
Никакие Машкины звания, регалии, публикации, награждения и признание научным обществом не могли удовлетворить амбиций и требований этих двоих и были не в счет, как в детской игре – «это не в счет, не в зачет!».
Но Машка не замечала, по макушку находясь в науке, а по совместительству и в домашней работе – мыла, стирала, готовила, обслуживая небожителя чиновничьего, а на осознание реалий своей «семейной» жизни у нее не оставалось ни времени, ни сил.
Машка никогда не завтракала вместе с Юриком, вставала раньше его, готовила мужу завтрак, раскладывала на диване в гостиной его одежду на сегодняшний день, вплоть до поглаженных носков и трусов, подавала ему еду, держала спину, чмокнув в щечку на прощание, закрывала за ним дверь и только тогда расслаблялась.
Варила себе кофе, усаживалась с чашкой на лоджии, отпускала спину и пребывала в получасовой, единственной за весь день блаженной расслабухе.
И так пять лет! По стойке «смирно»! Во фрунт! Арийская муштра!
И ни одного разочка! Ни разу! Она не задумалась – а на хрена ей такое «счастье» семейное надо?
Вот как напугалась своего вселенского одиночества! Ну и, разумеется, этот многолетний недосып, вкалывание в науке упорное, наперекор всем, и пережитое горе.
Там, в Калифорнии, где не надо было ни о чем заботиться – радостно, свободно заниматься любимым делом, без каких-либо бытовых трудностей и проблем, и отдыхать – она неожиданно четко все поняла и осмыслила про свою жизнь!
И приняла решение.
Расплатившись и отпустив бригаду уборщиков и слесаря, Мария Владимировна приступила к следующему пункту плана. Распаковала, развесила и разложила свои вещи, освободив место в чемоданах и сумках для Юриных. Планомерно обошла всю квартиру и собрала все до единой вещички мужа: и любимую чашку, и все подарки от коллег, и сервизец, подаренный маман на его тридцатипятилетие, фотографии, парфюм, и зубную щетку, присовокупив продукты из холодильника, – словом, все!
Для Юриного добра упаковочной тары не хватило. Оброс-то дорогим шмотьем барин! Что не поместилось, Машка рассовала по пакетам и выставила в прихожую «нажитое» Юрием Всеволодовичем, носящим несклоняющуюся фамилию Корж, которую Мария Владимировна отказалась взять при вступлении в брак из соображений вполне логичных – слишком многие документы пришлось бы исправлять, переоформлять. До того ли ей было или господь надоумил?
Вот теперь можно и душ, и переодеться! А лучше ванную!
Належавшись в ванне, Мария Владимировна уложила волосы, накрасилась, надела чудесное платье калифорнийского приобретения и босоножки к нему.
– Ну, так! – осталась она довольна осмотром себя в зеркале. – У меня праздник!
Доставили заказанный ею ужин, Маша расплатилась, отказалась от дополнительных официантских услуг – сама накроет. С удовольствием!
Что еще? Да! Чуть не забыла! Надо позвонить соседу Саше.
Осмотрев сервированный стол, Мария Владимировна зажгла свечи, достала из холодильника шампанское…
Раздался звонок в дверь. Муж пришел домой.
Придерживаясь условностей, позвонил, а не стал ковыряться ключом в новом замке – типа встречай, дорогая, любимого! Да встречу, что ж не встретить-то!
– Здравствуй! – Юрик, войдя, приложился к ее щечке и не удержался: – Мария, ты что, до сих пор не разобрала вещи? У тебя было много времени.
– Здравствуй, Юра, – поздоровалась Машка.
Он принес с собой небольшой букет и бутылку шампанского.
– Ну что, ужин готов? – сделал вид, что не заметил откровенного игнорирования его вопроса.
– Да, проходи.
– Почему на кухне? – спросил недовольно муж.
Юрик не признавал кухонных посиделок, это так по-народному, по-простецки, плебс какой-то, предпочитал накрытый в гостиной стол и в торжественные моменты, и без них, в выходные.
– Мне здесь удобней, – ответила Мария Владимировна, свободная в своих волеизъявлениях гражданка.
И на этот раз Юра сделал вид, что не заметил Машкиного нарочитого игнорирования его поучительного недовольства.
– Хороший стол! – похвалил муж. – Вот что значит – жена дома!
Машка молча села на свое место, предоставив Юре открывать шампанское.
Хлопнула пробка, он разлил пенящуюся жидкость по бокалам и поднял торжественным жестом свой:
– С приездом, дорогая!
Машка усмехнулась про себя: «Позвольте-с! А как же горячие поцелуи, обнимания-прижимания после столь долгой разлуки?»
– Спасибо, – поблагодарила сухо.
Они чокнулись, отпили по глотку, и Юрик приступил к праздничной трапезе.
– Ты похорошела! Загорела как! – пережевывая салат, заметил перемены муж. – И помолодела! Ты что-то там делала с лицом?
– В каком смысле?
– Пластику? Или что-то еще?
– Нет, – рассмеялась Машка.
– Но выглядишь превосходно! – Он поднял бокал, предлагая выпить за Машкин превосходный вид.
Мария Владимировна поддержала. Чего ж не поддержать хороший тост?
Все так же тщательно пережевывая пищу, Юрик продолжил светскую беседу:
– Как там твои американские студенты?
– Получают американское образование. Хорошие такие студенты.
Намазывая бутербродец красной икоркой, которую любил и которую Мария Владимировна заказала специально для прощальной гастроли мужа, Юрик устало-печальным тоном начал повествование и о делах своих:
– А у нас все по-старому…
И принялся рассказывать о трудностях чиновничьего труда, тупости просителей-посетителей, подковерных интригах, поощрении его начальством, об ожидаемом повышении.
Маша, не слушая, ела, наслаждаясь закусками.
– Иван Григорьевич намекнул, будто говорят, что моя кандидатура рассматривается первой.
– Поздравляю, – равнодушно отозвалась Машка. – Горячее?
– Да, можно, – разрешил Юра и налил в бокалы еще шампанского.
Отведав горячее, Юрий Всеволодович предложил тост:
– За тебя! Сразу стало тепло в доме, и прекрасный ужин! – Повторился: – Вот что значит – жена дома!
Машка согласилась, чокнувшись с его бокалом: жена в доме – это хорошо. Отрезала ломтик прекрасной нежной говядины, поинтересовалась:
– А что, девушки тебя не кормили? – И отправила отрезанный кусочек в рот. – В частности та, которую я обнаружила в квартире по приезде?
Он поморщился, очень недовольно, потянулся за бокалом, допил до дна.
– Давай обойдемся без пошлых скандалов, Мария!
– Да господи упаси! Какие скандалы, Юра! – уверила со всем воодушевлением Мария Владимировна, в прошлом примерная жена.
– Вот и замечательно. Ты умная женщина и все понимаешь.
– Что, например? – уточнила степень своей понятливости Мария Владимировна.
– А чего ты ожидала? Я нормальный мужчина со своими потребностями. Ты же не думала, что я могу обходиться без женщины полгода?
Удивительно, да?
Уезжая, именно так она и думала, что он вполне сможет обходиться без секса полгода – при ее постоянном присутствии рядом он же обходился месяцами без секса.
«Или уже тогда не обходился? – равнодушно подумалось Машке. – Слово-то какое емкое – «обходиться», это когда кого-то или что-то обходят стороной».
И поразилась своим отстраненным мыслям, ползущим, словно через вату.
Тягучую сладкую сахарную вату, которую накручивает на деревянную палочку уличный продавец-иллюзионист, добывая огромный воздушный, ванильно пахнущий ком из неказистого алюминиевого котелка с моторчиком.
Стресс, или перелет тяжелый, пояса, что ли, часовые догнали, или хлопоты по торжественному проведению праздника своей новой свободной жизни?
– Что ты так смотришь? – спросил в раздражении Юрик. – В этом нет ничего удивительного, тебе всегда было некогда, ты постоянно работала, и по ночам тоже, и мало интересовалась моими потребностями.
– Потребности, особенно твои, – это дело важное, – согласилась Машка.
Юрик посмотрел на нее внимательно, заподозрив наличие сарказма в этом утверждении.
– Да. Это важно, и то, что ты этого не понимала…
Юрик углубился в пространные объяснения на тему Машкиной несостоятельности как женщины, с намеком на ее фригидность и недальновидность, а она, откинувшись на спинку стула, взяла в руки бокал, потягивала шампанское и, не слушая нравоучительной проповеди, разглядывала его.
Не как мужа или родственника, которого знаешь давно, видишь каждый день, не замечая изменений во внешности, да и не придавая значения внешности как таковой.
Что ее замечать-то?
Привычное, близкое.
Сейчас в первый раз она рассматривала его как постороннего, как незнакомца, когда не знаешь, что это за человек и что от него ожидать, поэтому и вглядываешься внимательно в детали, анализируешь каждое выражение лица, мимику, жесты, произносимые слова.
Надменно-брезгливая, снобистская физиономия – приподнятая левая бровь, сжатые в тонкую линию губы, заостренный кончик носа, – мышцы, морщины, складки кожи годами удерживали эту маску, прочно зацементировав.
У Юры всегда было такое выражение лица, и если в молодости еще можно было что-то исправить, пока маска не устоялась, затвердев – улыбкой, переменой характера, – то теперь все! Словно из-под тяжелого железного пресса выскочила горячая отштампованная заготовка определенной конфигурации – на века!
Маше привез в подарок такую один коллега из Испании. Эти маски делали по старинной технологии, которую держали в секрете и передавали по наследству – от отца к сыну. Кожу выделывали особым способом до тонкости необычайной, столь же таинственным способом ее разогревали до определенной температуры и натягивали на заранее выструганную из дерева заготовку в виде человеческого лица, давали остыть, когда маска затвердевала, сверху раскрашивали, придавая окончательный художественный смысл.
Маска Марии Владимировне не понравилась, у нее было жуткое, страдальчески-устрашающее выражение, но сделана она была потрясающе талантливо! Маша повесила ее на стену в своем кабинете, но через пару дней сняла и затолкала в шкаф, смотреть на нее оказалось неприятно – мурашки бежали по спине от выражения этого кожаного лица.
Юра все говорил и говорил в своей любимой назидательно-поучительной манере, а она первый раз внимательно рассматривала человека, который считался ее мужем. Как он говорит, как двигаются его губы, брови, тщательно скрываемую лысинку на голове, прикрытую залакированными волосами, пузцо, старательно втягиваемое при ходьбе и умело прикрытое дорогой одеждой, как и раздобревший, тяжеловатый «тыл».
Сытый, холеный, оплывающий телом, малоприятный надменный мужик.
Боже мой!!!! Как он мог быть ее мужем?!
Пять лет!!! Не полгода, не год и даже не два – пять!!! Это какой идиоткой надо быть, чтобы так долго терпеть рядом чужого неприятного человека и ничего не видеть и не замечать?!
Она приняла решение в Америке, что разведется, как только приедет, но намеревалась сделать это спокойно, не торопясь, объяснив ему свою позицию и то, что не хочет и не может больше с ним жить, – путем мирных переговоров, так сказать. Но спасибо утренней барышне – приехав, поняла, что на фиг! Резать к чертовой матери!
«Он всегда был такой. Никто не виноват. Это ты больная, раз жила с ним, выслушивала весь этот напыщенный бред, что он несет, и ничего не замечала!»
Может, не сработала иммунозащитная система?
«С иммунозащитной у меня, видать, была беда целых пять лет! Пять лет каторжных работ давали при царях! Охо-хо!»
Все это лирика и никчемные уже рассуждения. И незачем винить себя – что было, то было! А что будет завтра, зависит теперь только от нее! Мария Владимировна Ковальская собиралась свое завтра сделать свободным и счастливым!
– Все! Хватит! – перебила она его обвинительную речь. – Торжественный ужин при свечах объявляю закрытым. Тебе пора, Юра. Мне надо отдыхать и выспаться.
– Что значит «пора»? – подивился остановленный в красноречии муж.
– Тебе пора домой, к маме, по месту своей прописки, – разъяснила Мария Владимировна. – Вещи твои я собрала, как ты заметил, они стоят в прихожей. Я собрала все, надобности приезжать за чем-либо еще у тебя не будет.
– Мария, ты что, с ума сошла? – выпучил глаза Юрик.
– Да, сошла, пять лет назад, когда позволила вам с мамашей влезть в мою жизнь. Давай, Юрик, прощаться!
– Маша, что за бред?! Ты что там, в Америке, понабралась феминистской ереси?
Так и спросил: «феминистской ереси». Любил Юрик витиевато и вычурно выражаться, все его тянуло в пафос: «ересь», «сподвижничество», «спесь».
– Не глупи, Мария, – лениво, сквозь усталый снобизм отмахнулся он и отпил неторопливо шампанского из бокала.
Да уж! Такая вот тяжелая необходимость объяснять, воспитывать нерадивую прислугу! И что характерно – сколько этой бестолочи ни объясняй, как правильно надо делать, ведь все равно что-то не так сделает: и хрусталь побьет, или вон вазу уронит, протирая пыль, или в борьбу за пролетарскую свободу полезет!
А что делать? Обязанность такая – кто как не барин?
Тяжело-о!
Машка усмехнулась, посмотрев на него, – нелегко Юрику придется! И поторопила:
– Юра, на выход! Я очень устала.
– Я никуда не пойду из своего дома! Если тебе необходимо изобразить возмущенную жену, можешь спать на диване в гостиной!
«Твой дом – тюрьма!» – вспомнила она папановское.
– А почему не на коврике в прихожей? – искренне подивилась Машка. – Это не твой дом, Юр, твой у мамы.
– Маша! – осознав, что она всерьез собралась его выставить, прибег к новой порции разъяснений Юра. – Тебя не было полгода, и то, что ты застала здесь девушку, не удивительно, я все это только что объяснял. Ты сама виновата, надо было предупредить о своем приезде! Я понимаю, как тебе это неприятно, и ты устала после длительного перелета и не совсем адекватна. Обещаю, что больше таких инцидентов никогда не произойдет, и я ничем не оскорблю твоей нравственности и чувств жены!
– Со своей нравственностью и чувствами, обещаю тебе, я разберусь как-нибудь сама. А тебе пора.
В самый подходящий момент раздался дверной звонок.
– Кто это? – резко спросил Юрик, недовольный тем, что его прервали.
– Это Саша, сосед, я попросила его зайти, помочь тебе перенести в машину вещи.
– Ты втянула в семейный конфликт постороннего человека?! – возроптала чиновничья душа.
– Ну, какой же он посторонний? – подивилась Машка, вставая. – Он сосед, а соседи – это почти родственники. Посторонний здесь ты, Юра.
И пошла открывать. Она продумала и это, зная, что не расхлебается до утра, затягиваемая, точно в омут, Юриными обвинительно-поучительными монологами и возмущениями. При зрителях он выяснять отношения не станет. Это нам не по рангу.
– Сейчас, Саш!!! – крикнула она в дверь и повернулась к Юре. – Завтра я не могу, занята, а послезавтра подам на развод.
Взяла с тумбочки в прихожей ключи от машины, положенные Юрой на привычное место по приходе домой, и открыла дверь.
– Привет, Саш! – поздоровалась радостно с соседом. – Я пойду, подгоню машину к подъезду и открою багажник, а вы несите вещи.
– В один заход не получится, – окинул взглядом чемоданы, сумки и пакеты Саша. – Привет, Юр! – поздоровался он с выходящим из кухни Юрой.
Барин поморщился, он терпеть не мог панибратства от людей ниже его по социальному статусу.
Машка активно руководила загрузкой барахла в джип и, когда перенесли и уложили в машину последние пакеты, кинула ключи Юрику.
– Маша, подожди! – потребовал он, поймав ключи.
– Все, пока! – махнула она рукой и зашла в подъезд.
Убрала все на кухне, приняла душ и со счастливой улыбкой рухнула на постель – спать.
И так и проспала всю ночь – улыбаясь.
Само собой, что отделаться от Юры, просто выставив его за дверь, не удалось.
Кто же добровольно откажется от раба? Раб – это дорогостоящая собственность, которая не имеет права на недовольство и проявления чувств. Вон стол, например, или стул, или кухонный комбайн не могут же возмущаться, что они чья-то собственность!
И она права не имеет! Да еще так оскорбив его!
Всякая «феминистская ересь» и попытка бунта должны быть истреблены!
Немедленно и беспощадно!
И вполне вероятно, что попытка истребить немедленно и беспощадно увенчалась бы успехом, если бы Машка бунтовала.
Но это не был бунт, не восстание Спартака и его соратников, и не революция семнадцатого – ничего воинственно-глобального или менее глобального – ропот затираненных до тупости масс.
Не-а!
Просто в один прекрасный день Мария Владимировна проснулась под добрым калифорнийским солнышком и вернулась к самой себе, истинной.
Пять лет была одинокой, брошенной всеми девочкой, упакованной в оболочку правильной жены от страха одиночества, а от длительной транспортировки на другой континент и предшествующей ей пятилетней «кантовки» упаковка лопнула, и из образовавшейся прорехи высвободилось содержимое, оказавшееся мыльными пузырями, а не пудовыми гирями страха, как ей все время казалось.
Пузыри полетели ввысь, весело лопаясь в полете, упаковка распалась за ненадобностью, и из ее остатков вышла настоящая Мария Владимировна.
И подивилась – как хорошо-то!
А это кто? Что эти чужие незнакомые неприятные люди делают в ее квартире, в мыслях, закрепившись синим штампом в паспорте, определяющим семейное положение?
Конечно – а как же! – он позвонил на следующее утро, успев опомниться, придумать нужные слова, манеру и тон разговора и достойное наказание.
– Надеюсь, ты выспалась и пришла в себя!
Без ненужных приветствий, недовольным, грозным тоном прокурора, только что подписавшим ордер на ее арест.
– Да, спасибо, – ответствовала Машка и потянулась с удовольствием всем телом на кровати.
Юру насторожил тон жены, не убоявшейся ни ордера, ни ареста, ни самого прокурора.
– В обед в два часа встретимся в нашем ресторане. Поговорим! – распорядился прокурор.
– О чем? – поинтересовалась вышедшая из-под контроля Машка.
«Сейчас скажет: «О твоем вчерашнем поведении!» – как школьная директриса притащенному за ухо к ней в кабинет набедокурившему ученику».
Ученику положено было проникнуться ужасом масштаба сотворенного им деяния, трепетать до дрожи в ожидании неминуемого сурового наказания и вызова родителей в школу.
Но, видимо, такой сценарий укорота Машкиных свобод не разрабатывался, и Юрик остался приверженцем прокурорской линии поведения.
– В два. В ресторане! – прогремел приказом и бросил трубку.
Ну, он может быть в два в ресторане или в восемь в Папуа – Новой Гвинее, а у Марии Владимировны есть свои насущные дела.
Когда она попивала кофей в кабинете своего академического начальства, рассказывая веселые истории из своей американской жизни, предварительно оговорив и решив все деловые, отчетно-бумажные и рабочие вопросы, «нетерпеливый муж» напомнил о себе звонком сотового телефона.
Извинившись перед академическим начальником, Машка нажала на мобильном, разливающемся требовательными перезвонами, кнопочку с изображением зелененькой трубочки.
– Да!
– Ты опаздываешь на полчаса! – огласил свое недовольство заделавшийся на сегодня прокурором Юра.
– Я? – необычайно подивилась Машка. – Куда?
– В ресторан!!! – громыхнул Юрик.
Он никогда не позволял себе повышать голос – зачем? Интонаций недовольства и их вариаций в голосе вполне хватало для управления женой.
– А я должна быть в ресторане? – продолжала удивляться Машка, быстро зыркнув на академика Янсона.
Он смотрел на нее и внимательно слушал.
Академика можно было не опасаться. Кирилл Павлович любил Машку по-отечески, опекал, уважая ее талант, целеустремленность, настойчивость и колоссальный упорный труд.
А Юру не любил и откровенно не понимал его присутствия в Машкиной жизни, но с врожденной тактичностью и интеллигентностью не позволял себе нравоучений и обсуждений. За пять лет Машкиной семейной жизни лишь пару раз не удержался от комментария.
Однажды Юра пришел как-то за ней на кафедру, где они тесным кругом, предваряя громкое официальное чествование, поздравляли академика Янсона с наградой. Юра зашел, неся себя и свое недовольство, надменно кивнул окружающим, сообщил, что ждет Марию за дверью, и вынес себя из помещения.
– И как это ты, Машенька, себе такого портфеленосца отыскала? – грустно спросил Кирилл Павлович.
Он всегда чуть грустил, когда возле Машки шелестело напоминание о Юрике.
Еще один раз академик не удержался на заседании научного совета. Она забыла отключить мобильный, Юра позвонил и что-то там требовал, отчитывал. Застигнутая врасплох Машка лепетала оправдания шепотом, прикрыв трубку ладошкой. Кирилл Павлович в этот момент шел к трибуне для чтения доклада и остановился возле нее, сидевшей в крайнем кресле у прохода, положил ладонь на плечо, чуть наклонился к ней и тихо сказал:
– Попросите его преувеличенное высочество позвонить чуть позже.
И величаво двинулся дальше.
– Мы договорились в два часа встретиться в ресторане! – бушевал в трубке «портфеленосец».
– Ты ошибаешься, – спокойно возразила Машка.
Встала, кивнула, извиняясь, Кириллу Павловичу и отошла к двери – все-таки ей было неудобно перед академиком.
– Ты это специально сделала? Да? – сообразил Юрик. – Подчеркнуть свою независимость?
– Да бог с тобой, Юра! – остудила его Машка и глянула быстренько на Янсона. – Мне нет необходимости что-то подчеркивать и демонстрировать тебе. Ты распорядился, а меня твои приказы и распоряжения уже не касаются. Тебе надо в ресторан, ну и будь там! Я-то тут при чем?
– Ты выставила меня идиотом! Я сижу здесь, жду! Это хамство!
Машка просто отключила телефон. Чего ради она должна выслушивать вопли и обвинения чужого человека да еще вступать с ним в дебаты?
Подумала и выключила телефон совсем.
– Машенька, – осторожно спросил Кирилл Павлович. – У вас какие-то нелады в семье?
– Нет! – радостно улыбаясь, сообщила Машка. – Теперь полные «лады»! Я вчера его выгнала с вещами из дома и из своей жизни!
Она вернулась и села на место. Академик помолчал недолго и спросил:
– Помощь нужна?
А Машка подумала, что помощь ей очень даже кстати.
– Да! Мне надо как можно скорее развестись! Вот прямо завтра, а лучше сегодня!
Кирилл Павлович засмеялся добрым приятным смехом.
– Сегодня – это вряд ли, а на днях попробуем.
Он что-то записал на настольном откидном календаре, которым пользовался вместо всяких там новомодных органайзеров и расписаний в компьютере. Расписание в компьютере, конечно, тоже имелось, но в календарике академик Янсон делал пометки личного характера.
– Имущество делить надо? – продолжая писать, спросил он.
– А нет у нас совместно нажитого имущества! – веселилась Машка. – Квартира моя, досталась от родителей, евроремонт в ней тоже мой. Я бабушкину в Севастополе продала года два назад и все деньги ухнула на глобальное изменение интерьера! Мне очень повезло с дизайнером. Необыкновенная женщина Ольга Петровна – энергичная, талантливая, стройная такая, на девчонку похожа, и мудрая, как египетские пирамиды! Она про Юрика все сразу поняла и мои «мужу нравится это и вот это» мягко так, тактично задвинула. И настояла, чтобы квартиру, каждый уголочек, делали под меня. Дипломатично: «Вы ведете все хозяйство и много работаете, и дома работаете по ночам, значит, обстановка вокруг вас должна быть максимально комфортной и уютной для вас во всем, в каждой мелочи!» А во-вторых, она следила за финансами. Я предложила снять со счета сразу большую сумму и ухнуть в стройку. Но она объяснила, что так неправильно, и снимала со счета деньги копейка в копейку по смете и чекам. Я тогда спросила: зачем? А она загадочно отмахивалась: «Пригодится». Спасибо ей огромное, я ведь только в Америке доперла зачем! А вот как раз за этим! Сейчас у меня на руках благодаря ей все документы, подтверждающие, что ремонт и обстановка произведены за мой счет! А прописан он у своей мамы, дабы не потерять собственность, мало ли чего!
– А что ж муж чиновничьи доходы не вкладывал?
– Вкладывал! – радостно отрапортовала Машка. – В себя! Дорогая одежда, курорты, рестораны, развлечения, даже салоны красоты! Ей-богу, не вру! Добавил к оставшимся от ремонта деньгам свои сбережения, накопленные нелегким кресельно-кабинетным трудом, и купил джип. Вот скажите, Кирилл Павлович, зачем ему джип? Все его бездорожье – это одна колдобина на въезде у дома!
– Для престижа! – предположил академик, заразившись Машкиной развеселой бесшабашностью. – Давай-ка, Мария Владимировна, еще по кофейку да с коньячком. – И заговорщицки подмигнул: – За твою Liberty, так сказать!
Отдал распоряжение секретарю по селектору и вернулся в разговор:
– Значит, делить нечего?
– Денежку Юра считать умеет. Он же понимает, что присудят ему полмашины и оплатить половину ремонта и купленных вещей. Машину я и так ему отдам, а вредить «престижу» и «доброму» имени участием в судебных разбирательствах – ни, боже упаси! Ни-зя-я!
– Да уж! – кивнул академик и спросил строго, перестав улыбаться: – Ты твердо решила? Может, вы поругались и ты обиделась?
– Я не могу на него обижаться, Кирилл Павлович, – перестала улыбаться и она. – И обидеться не могу, он чужой мне человек. Посторонний. Я это в Америке поняла, я там очень многое поняла про свою жизнь.
И она рассказала все Кириллу Павловичу под кофе с коньячком и все отключенные телефоны очень занятого, невероятно занятого академика Янсона.
– Так, – выслушав, академическим тоном заключил Кирилл Павлович. – У меня есть замечательный адвокат. Великолепный прохиндей, как и положено в такой профессии. Он сделает все быстро: разведет и бумаги, какие надо, заставит твоего чинушку подписать, тем более ты говоришь, что скандалы могут попортить его салонное лицо.
А Машка чуть не разревелась – хлопала ресницами, загоняя навернувшиеся слезы назад.
Какого такого вселенского одиночества она испугалась до умопомрачения тогда, пять лет назад?! Нет и не было никогда никакого одиночества!
А была обожаемая ею до полного восторженного погружения по самую макушку работа, и академик Янсон был, и сама у себя она была!
А когда человек есть сам у себя, полностью есть – с набором уважения, любви, поощрения, поругивания за глупости и ошибки, балования себя, родного такого, каким уродился, – то нет и быть не может никакого вселенского одиночества!
Юрик надрывался желанием вернуть в стойло взбрыкнувшую женушку, звонил, отчитывал, грозился, требовал немедленной аудиенции для разбора полетов, но Машка отключала телефон, не вступая в переговоры.
На следующий день Маша поздно вечером, ближе к ночи, открывая входную дверь, услышала разливающиеся по пустой квартире трели телефона. Подозревая, кто может ее домогаться посредством телефона, она не торопилась кидаться к трубке. Закрыла дверь, сняла обувь, втайне надеясь, что звонившему надоест ждать.
Не тут-то было!
– Да, – устало отозвалась Машка на долгий призыв поговорить.
– Мария? Что у нас с дверью, я не мог попасть в дом!
За последние двое суток Юрик, видимо, подзабыл, что воспитанные люди здороваются, когда звонят.
– У меня с дверью все в порядке! – порадовала его Машка. – У меня надежная железная дверь!
Прошла босиком в кухню, включила чайник, прижала трубку с неугомонным мужниным голосом внутри плечом к уху, доставая кофе и турку, – еще надо поработать, а спать уже хочется, вошла во вкус здорового сна за полгода-то!
– Ты что, сменила замки?! – потрясенным возмущением полушепотом вопрошал Юрик, не поверив в такую возможность.
– Ну конечно, сменила! А то мало ли кто может прийти!
Новость была трудно перевариваемой для нежного организма российского чиновника.
– Это безумие! – выдавил ударник бюрократического труда. – Что с тобой произошло, Мария? У тебя стресс, или ты так обиделась, или что-то случилось там, в Америке?
«Со мной случилась Liberty по кличке Свобода!»
И, опьяненная этим вирусом, Машка доброжелательно посоветовала Юрику:
– Ты возьми ключи у мамы или у кого ты там сейчас живешь.
– У тебя точно что-то произошло с психикой! – медленно приходил в себя Юрий Всеволодович.
– Коллапс? – предположила, балбесничая, Машка.
– Мария! – тоном ставящего диагноз врача постановил Юрий. – Ты не отдаешь отчет своим действиям! У тебя расшатались нервы!
Машке надоело! Сколько можно-то?!
– Юр, притормози! – жестко, с нажимом остановила она его. – Не советую двигаться мыслью в данном направлении. У меня имеются справки, заверенные российскими и американскими врачами, о полной моей вменяемости и психической нормальности! Они, знаешь, американцы-то, весьма в этих вопросах щепетильны. Это я на тот случай тебе говорю, если вдруг ты решишь, что можно меня и в дурдом пристроить для дальнейшего твоего комфорта и благолепия! Привыкай и осваивай мысль, что мы разведены. Все! Меня больше нет в твоей жизни!
– Что ты такое говоришь! – возроптал страдалец. – Я…
– Юра! – перебила Машка. – Пошел в жопу!
И отключила трубку.
Утром ее сон прервали колокольчатые трели звонка в дверь. Разбуженная, еще не перестроившаяся во временных режимах, Машка сползла с кровати, кое-как разлепив глаза по дороге к двери, и окончательно проснулась, посмотрев в глазок.
Прибыла тяжелая артиллерия в лице свекрови.
«Как это я про нее забыла?» – подивилась Машка и открыла дверь.
Владлена Александровна окинула критическим взором невестку с ног до головы. Похоже, босоногая Машка в коротенькой шелковой ночнушке с помятым лицом и буйной взлохмаченной гривой волос ей не понравилась.
– Десять часов утра, Мария! Ты что, спала?
«Нет, блин, гусей пасла у стен дворца в соответствии с призванием!» – раздражилась влет Машка.
Владлена Александровна царским указующим жестом руки отодвинула с порога невестку-пастушку и вплыла в прихожую. Брильянтово-шелковая, каблучно-голенастая, пластико-хирургически стройная, безморщинная, причесочно-уложенная, и все это в десять непастушкиных часов утра.
– Женщина не имеет права так расслабляться! – двигаясь по направлению к кухне, одаривала мудростью она. – Прибери себя! Нельзя же так!
Ошеломленная неожиданностью нападения, Мария напряглась, но сразу опомнилась.
«Да уж! Пятилетняя дрессировка не проходит так быстро, знаете ли!» – сообщила она кому-то про себя.
И всерьез обдумывала, не предложить ли сразу бывшей свекрови присоединиться к сыну в походе в том направлении, которое она ему вчера указала?
Ну, не до такой же степени, одернула себя Мария Владимировна, не до такой! Опять-таки, пятилетняя муштра даром не проходит, и из уважения к ее морщинам…
«У Владлены нет морщин. При намеке на морщины представительницы этой социальной прослойки тут же бегут к пластическому хирургу. Поэтому уважение к ним проявлять не требуется!»
Проигнорировав предложение «прибрать себя», Машка потащилась за свекровью в кухню, где та уже «царила». Провела указательным пальчиком по столешнице, брезгливо его порассматривала на предмет обнаружения грязи, смахнула большим пальцем увиденное.
Обнаружила или нет, осталось непонятно.
– Свари мне кофе, – повелела императрица.
Машка не шелохнулась, смотрела на нежданную гостью, привалившись плечом к стене.
– И оденься, будь добра!
– Зачем? Вы уйдете, а мне еще поспать надо, – ответила непокорная пастушка.
Владлена на открытый бунт отреагировала приподнятой аристократической бровкой.
– Не надо так явно демонстрировать хамство, Мария. Я пришла поговорить.
«Ну да! А я думала пожелать мне доброго утра!»
Она расстроилась от неизбежности общения и невозможности остановить сабельную атаку свекрови. Пришлось одеться и сварить кофе, и подать к нему сыр и нарезанный прозрачными дольками лимон, сесть напротив и подождать, когда свекровь сделает глоток, оценит мастерство приготовления и качество продукта и приступит к изложению цели своего визита.
Понятную и без изложения.
– Юра мне все рассказал, – приступила Владлена, оценив кофе мимикой где-то на троечку по пятибалльной шкале.
– А именно? – подтолкнула репликой течение разговора Машка.
– Что ты приехала из Америки не в себе, с расшатанными нервами, устроила ему неприличную сцену и выставила из собственного дома!
Машка вдруг развеселилась, как от хорошей комедии, – искренне и беззаботно, откинулась на спинку стула и отпила кофе из своей чашки.
– Это недопустимо, Мария! Если у тебя расшаталась психика, то ее надо лечить! Я утром созвонилась с одним моим знакомым, специалистом в этой области, мы обсудили твою симптоматику. Он готов тебя принять и назначить курс реабилитационного лечения. Нельзя же распускаться! Женщина обязана сохранить семью, заботиться о муже и не имеет права опускаться до вульгарных скандалов! Ты и так-то с трудом справлялась со своими обязанностями, а Юра терпел. Но вести себя столь неподобающим образом!
Машка уже не задавала себе безнадежно непродуктивных вопросов, как ее угораздило вляпаться в эту семейку, а раздумывала над более насущными в данный момент делами.
А именно: послать Владлену сразу, рубанув по-рабоче-крестьянски, подтверждая свекровины многолетние подозрения в Машкином плебейском тупоумии, или вступить в диалог и как-то интеллигентно все ей растолковать?
Послать сразу не позволяло воспитание, но и затягивать визит, выслушивая неуместные назидания, тоже не хотелось.
– В конце концов, ты сама во всем виновата!
О как!
Видимо, Машка пропустила какую-то существенную часть обвинительно-наставительной речи, приведшую свекровь к данному утверждению, занятая обдумыванием, как побыстрей и эффективней направить Владлену на выход.
Из квартиры и ее, Машкиной, жизни.
– Конечно, виновата! – увидев Машкино веселое удивление, повторилась свекровь. – Ты бросила мужа на целых полгода, а он молодой, здоровый, интересный мужчина с естественными желаниями. А как ты думала? И ты не имеешь права его осуждать!
– Это все?
– Что за тон, Мария?!
– Ближе к делу, Владлена Александровна, вступительную речь я оценила!
Владлена посмотрела на Машу как на сумасшедшую.
– Да, Юра прав, у тебя что-то с психикой!
– Значит, действовать мы будем так! – распорядилась Машка, поднимаясь со стула. – Вы сейчас уходите и навсегда забываете мой номер телефона, адрес и желательно мое имя. Вам с Юриком всех благ!
Увидев, что Владлена собирается ответить очередным возмущением, Маша поняла, что спокойные объяснения, попытки донести свое мнение для этих людей, как говорят ее студенты, не канают и, если она хочет навсегда и разом от них избавиться, есть только один способ – напугать, пригрозить чем-нибудь, лучше всего потерей денег и скандалом на Юрикиной работе. Она оперлась двумя руками о стол, наклонившись к свекрови:
– И еще! Я очень не советую вам и вашему сыну не только пробовать, а даже обдумывать возможности как-то мне навредить! Если вы не знаете, то я сообщаю вам, что я ученый с мировым именем и имею такие связи, вплоть до администрации президента, которые вам с Юриком не снились в самых радужных мечтах! До сегодняшнего дня у меня не возникало необходимости подключать эти связи. Хотите рискнуть и посмотреть, что получится, если я к ним обращусь?
Никаких таких связей у нее не было, но Машка завелась и пугала с огоньком, вдохновенно, акцентируя каждое слово. А что? Пригрозить так пригрозить! Если другого языка не понимают!
Владлена, сразу растеряв свою надменность, хлопала перепуганно искусственными ресницами.
О-очень хорошо! Стало доходить, значит!
– Если до меня или моих знакомых дойдут хотя бы намеки на сплетни, исходящие от вас, первым делом я зашлю к вам – лично к вам, Владлена Александровна, судебных исполнителей, которые затребуют возврат денег или конфискуют все ваше имущество в счет уплаты. Последние три года оплата вашей квартиры производилась с моего личного счета, на что у меня есть юридические документы. Я доходчиво объясняю?
Владлена пришла в себя, опомнилась, вернула лицу привычное надменное выражение и, приподняв бровь, собралась ответить.
– Владлена Александровна! – повысила угрожающе голос Машка. – Я предупредила, и я не шучу!
Владлена внимательно всмотрелась в лицо бывшей теперь невестки. Что она там для себя высмотрела, осталось тайной, но отвечать не рискнула. Величаво поднялась и столь же величаво удалилась из квартиры.
Через десять дней Маша имела на руках крепенькую, радующую новизной и необтертостью бумажку свидетельства о разводе и подписанные Юриком документы об отсутствии у него материальных претензий к бывшей жене Марии Владимировне Ковальской.
Ему приснились жаркий Севастополь и Машка, рыдающая, уткнувшись ему в живот.
Открыв глаза, еще не до конца проснувшись, все еще успокаивая глупое дитя в меркнущем, пропадающем, как мираж, продолжении сна, он потрогал ладонью живот.
Пресс был сухой и горячий, без каких-либо следов слезной влаги.
И проснулся совсем.
Про девочку Машу он больше не вспоминал с того дня, когда ушла жена, а до того дня не вспоминал сто лет, разве что на заре другой его жизни – молодого офицера, прибывшего по месту несения службы со столь же молодой женой хрен знает куда, на крайние задворки советской империи – в небытие.
Выбравшись из кровати, он пошел в душ, встал под упругие струи, смывая с себя приснившуюся севастопольскую жару и то далекое прошлое, приказав себе выбросить эту ерунду из головы.
Он мастерски умел выбрасывать из головы мешающие, ненужные чувства, эмоции, мысли, освобождая сознание для продуктивной работы по поддержанию, упрочению и увеличению его благосостояния, а заодно и благосостояния тысяч людей, работающих на него.
Что-то он устал. Маятно-тяжело устал.
Такое бывало с ним редко, но случалось.
Может, повлияли две тяжелейшие сделки, следовавшие одна за другой, масштабные, которые месяцами подготавливала его команда – собирали информацию, давали взятки, перехватывали инициативу у конкурентов, занимались контрразведкой, искали лазейки в юридических документах, и все это в режиме стратегической секретности. И прочее многотрудное и хлопотное, которое последним ударом, красивыми, филигранно отточенными маневрами в переговорах завершил сам хозяин.
Естественно, победив. Он же Победный.
Дмитрий хмыкнул своим мыслям и выбрался из душа. Не прикрываясь, не вытираясь, прошлепал в кухню, оставляя мокрые следы на элитном паркете. Достал из холодильника бутылку минеральной французской воды, скрутил железную пробку одним движением и, сбивая дыхание колющими взрывчиками лопающихся пузырей, выпил всю до дна.
Устал.
Он всегда чувствовал, когда подкрадывалась эта, предательски до поры накапливающаяся усталость, как простуда, – к вечеру ты чуть хлюпаешь носом, и вроде грудь заложило, и сил нет. И точно знаешь – что бы ни предпринимал в спасительной акции под названием «нет болезни!» и какие бы лекарства ни пил на ночь – к утру будет бездыханный нос, больное распухшее горло и полная тоска!
С чего это оно навалилось? Ну, сделки-договоры непростые, так не в первый раз, бывало и покруче! Или сдавать стал? Что, возраст? Да ладно!
«Нормально все!» – сказал Дмитрий себе.
Он победил, еще бы! Все нормально.
Ему всегда говорили начиная с детского сада воспитатели, потом школьные учителя, тренеры, педагоги – все:
– Ты обязательно победишь! С такой фамилией и не победить!
И он побеждал. Почти всегда, за редким исключением.
А до него так говорили отцу – Федору Федоровичу Победному.
Фамилию его отец получил в роддоме. Молоденькую беременную женщину, у которой начались роды раньше срока, сняли с поезда, на котором она ехала в Москву. Ехала одна, без друзей и родственников, к мужу, так она сказала попутчикам. Пожилая женщина, сидевшая с ней рядом, все причитала, качая головой:
– Куда ж тебя несет, милая, да еще беременную! Москву всю эвакуируют, бои идут в Подмосковье, а ты в пекло, да еще с дитем в животе! Муж, поди, не обрадуется, расстроится!
– Ничего, мне с ним рядом спокойнее.
А ночью у нее начались схватки. И она металась, кричала, теряла сознание. На какой-то станции роженицу сняли с поезда. Когда роженицу выносили по неудобным крутым ступенькам вагона, в суматохе уронили ее дамскую сумочку, которая плюхнулась в единственную лужу только что слитого из вагона не то кипятка, не то какой-то жидкости, растопившей снег и наледь на перроне. И санитарка, перехватывая поудобней девушку под руку, наступила кирзовым солдатским сапогом в эту лужицу на выпавшие из сумочки документы.
Пока суетились, укладывали женщину на носилки, документы раскисали в замерзающей жиже. Их подобрали, но прочитать расползшиеся чернильные разводы было невозможно – ничего, ни фамилии, ни адреса. Осталась только маленькая фотография и имя – Лиза, которое сказала врачам сердобольная пожилая попутчица.
Молодая женщина родила здоровенького мальчика, крепенького, крупного, хоть и недоношенного, который кричал недовольным баском, сжимая кулачочки. Он родился в тот момент, когда диктор Левитан передавал по радио сообщение о победе советских войск под Москвой, разбивших вражеские армии, и его голос, громко, торжественно разносившийся по всему роддому, слился с криком родившегося мальчика.
– Ишь ты какой у нас здесь парень! – восхитилась акушерка, принявшая кричащего ребенка. – Победный парень!
Так и стал мальчик Федором Победным.
А его мама умерла, не доехав до Москвы, мужа и родных всего несколько часов. Возможно, отец и разыскал бы его, но война, перемешавшая жизни и судьбы, отобрала у него родных, близких и его настоящую фамилию.
Да-а! Что это его потянуло на семейные истории?
«Надо родителям позвонить, как они там? Раз уж об отце вспомнил!»
И не позвонил.
Мать сразу услышит по его голосу, как бы он ни хорохорился, что с сыном что-то не так, начнет выпытывать, распереживается, примчится спасать-выручать, подняв отца по «тревоге».
Нет уж! Пусть себе спокойно поживают на своей Николиной Горе, чего их тревожить понапрасну! Он отойдет немного, тогда уж и позвонит, а лучше съездит!
Верный и бдительный начальник его службы безопасности Осип, как чуткий барометр, улавливал приближение этих Диминых настроений и усталости.
Обычно незаметный в рабочей каждодневной рутине, в такие моменты он всегда оказывался рядом и старался не отходить, заранее зная, какими выкрутасами могут грозить эти настроения Дмитрия Федоровича его службе безопасности – мог разогнать охрану и рвануть неизвестно куда сам за рулем или что еще похлеще выкинуть!
Всякое бывало!
Дмитрию Федоровичу можно было и не прислушиваться к себе и своим настроениям: если Осип находился поблизости и держал его в поле зрения – считай, диагноз поставлен!
Осипа Игнатьевича, носившего предостерегающе-замысловатую фамилию Меч, Дмитрий разыскал сам, когда на его трудно рожденную, пребывающую в юношеском освоении мира фирму произошел первый, действительно серьезный «наезд». Правда, и в дела он влез непростые – дележка жирного куска, обесцененного и позабытого до поры государством, которому в ту пору было не до своих богатств – правители делили кресла и боролись за власть. Но дальновидные шустрые ребятки вроде Дмитрия Победного цену, значимость и перспективы таких кусков понимали и бились за них в прямом смысле не на жизнь, а на смерть.
До этого с многочисленными локальными неприятностями и разборками Дмитрию и его тогдашним друзьям-партнерам удавалось справляться самим, но здесь случай оказался не тот и масштабы со-о-овсем иные.
С Осипом его в далекие времена севастопольского юношества познакомил папенька одноклассника, морской офицер, имевший какое-то отношение к секретным подразделениям. А Осип Игнатьевич Меч был как раз засекреченным-перезасекреченным до невозможности и испуга офицером-инструктором спецотряда морской разведки или чего-то там террористически-специального под всеми наивозможнейшими грифами и печатями.
Вся эта официальная лабуда мало интересовала пацанов – главное, что молодой (всего на пять лет старше), улыбчивый, здоровенный красавец-весельчак, сокрушитель женских сердец, холостяк по убеждению, а заодно и по требованию партии взялся обучать мальчишек подводному экстремальному плаванию с аквалангами и без них, а также некоторым запрещенным приемам (явная мелочовка из того, что умел и знал и чем владел сам).
Они сдружились, насколько можно было сдружиться с человеком такого уровня значимости и официально-документальным отсутствием в переписи населения страны.
И именно о нем вспомнил Победный, когда его приперло всерьез. И понимая, что разыскать Осипа нереально, имея минимум надежды, все же рванул с балтийских берегов в «самостийную» уже тогда до бескрайности Украину. В Севастополь.
Пользуясь развалом и дележом флота, беспредельщиной всех структур на всех уровнях, подкрепляя дело взятками, накрыванием «полян» и всеми имеющимися у него в арсенале способами достижения цели, Дмитрий нашел-таки Осипа Меча! Нашел якобы в глубокой отставке и в безусловном полном пренебрежении к происходящему вареву в бывших некогда советских спецслужбах.
«Отдыхал» Осип лениво, с большим чувством и удовольствием продолжая разбивать сердца влюбленных барышень и отклоняя разного рода предложения по «трудоустройству», регулярно поступавшие к нему.
Как там сказал великий мэтр Жванецкий о застольном разговоре на троих?
«Сильно непьющий – большая гнида!»
Гнидами они отродясь не бывали, а вот сильно пьющими крепкие алкогольные напитки мужиками в ту ночь были. Пьющими и трезвыми.
Разговор такой получился отрезвляющий.
– Я ясно отдаю себе отчет, – сказал Дима под утро, когда разговор близился к завершению, досмаливая одним затягом окурок до фильтра и горячести в ногтях, – какие люди, из каких структур и что тебе предлагают и еще будут настойчиво предлагать. Ничего этого сейчас я тебе предложить не могу. У меня только два варианта: либо я выгребу и попру вперед, а второй вариант я не рассматриваю за ненадобностью. Пристрелят, не дадут дело доделать, растащат на куски по миру, продав подороже, а я хочу, чтобы здесь все работало на меня, а заодно и на страну беспутную, а не на америкашек! На данный момент могу только предложить – вставай за спиной и прикрывай мою задницу и пообещать – скучно не будет! Запаришься дерьмо разгребать!
– Разберемся, – туманно пообещал что-то Осип.
Больше они тогда не разговаривали ни о чем – легли спать, а через час Осип разбудил Диму, потряся за плечо:
– Дмитрий Федорович, вставай. На самолет пора.
Они улетели вместе.
С той ночной посиделки Осип позволял себе назвать его Димой только в пылу перестрелки (было и такое, и не раз, а как же без этого в россейской-то действительности!) и в крутой мужской пьянке по настоянию самого Дмитрия, ну и в экстремальных, требующих мгновенных решений ситуациях.
Они как-то сразу выстроили отношения начальник-подчиненный с глубочайшим уважением с обеих сторон и скрытой формой дружбы, без дешевого панибратства и строгим соблюдением Осипом субординации.
Побушевав с полдня, доведя подчиненных до валерьяновых капель, смешанных с корвалолом, молоденькую зазевавшуюся секретаршу, не вовремя попавшую под руку, до истерических слез и добившись небывалой тишины в коридорах и за дверьми кабинетов, Дмитрий вызвал Осипа.
– Дмитрий Федорович, – обозначил свое присутствие, неслышно войдя в кабинет, Осип.
– Все, Осип! В Домину.
– Ну, слава тебе господи! – вздохнул с облегчением Осип, позволив себе комментарий.
«Доминой» назывался дом на берегу реки почти в медвежьем углу, правда, с признаками цивилизации в виде соседствующего огромного современного пансионата.
Дом с обширным ландшафтным парком, длинным узким языком поля, искусственным озерцом, в котором разводили рыбу, на полном основании мог гордо называться усадьбой, каковой и являлся на самом деле.
«Доминой» обозвала его мама, Лидия Андреевна, когда Дима привез их с отцом на торжественную сдачу объекта архитектором, дизайнерами и строителями.
– Домина-а-а! – восхитилась мама.
И за три дня обойдя с отцом все уголки-закоулки дома, приусадебную красоту, пособирав перезревающую темную малину в собственном лесу, вынесла вердикт:
– Красота у тебя здесь, Димочка, шикарная! Дивно как, замечательно! Но нам с отцом в нашем домике на Николиной Горе уютней, такое богатство уже не про нас.
Он усмехнулся, глядя в окно машины на пролетающие мимо придорожные деревья-кусты: «Надо было их с собой брать, чего один поехал? Половили бы с отцом рыбу и маму прихватили бы с собой на рыбалку, покатались бы на лошадях, они бы в лес дальний сходили. Надо было взять, а то сидят там на своей Горе, не вытащишь! Или эту… как же ее?»
Он никак не мог вспомнить имя девушки, с которой имел в данный момент отношения. И хмыкнул, подумав: «Может, у Осипа спросить?»
Осип-то знает точно.
Осип сидел впереди, рядом с водителем, и терпел – Дмитрий точно знал, что терпел – тяжелое уставшее молчание начальства. Ребята, ехавшие во второй машине сопровождения, что-то сообщили, когда кортеж выскочил за МКАД. Что им там ответил Осип, Дмитрий не расслышал – нечто такое, что они затихорились и на связь больше не выходили, дабы не схлопотать под горячую руку.
«Как же ее зовут? Лена, Таня, Катя? Надя! Вот как ее зовут! Надя, точно. Надо было ее с собой взять и вытравить из себя хорошим сексом в тишине, на природе эту усталость!»
Мысль так себе.
Что будет делать девушка Надя вне занятий плановым сексом, околачиваясь рядом с ним? И самое главное, что ему делать с девушкой Надей вне этих плановых занятий?
Ну, не разговаривать же!
С женщинами Победный вел беседы в рамках своей работы или на обязательных мероприятиях с интересными умными собеседницами, как правило, известными личностями из разряда знакомых, а с остальными барышнями он почти не разговаривал – ему было некогда, да и не о чем.
Бывшая жена была права – он ее не замечал за полным отсутствием интереса.
Вспомянутая не ко времени девушка с трудно запоминающимся именем Надя сама образовалась в телефонно-сотовом пространстве, напомнив о своем существовании переливчатыми трелями его мобильника.
– Димулечка, ты занят? – нараспев протянула девушка Надя.
Дима глянул в коротко стриженный затылок Осипа и неласково ответил:
– Как обычно.
– Димулечка, давай сегодня встретимся, я соскучилась.
Нет, барышню Надю с собой брать не надо и посылать за ней кого-либо, чтобы привезли в Домину, тоже не надо, хотя несколько секунд назад он обдумывал эту возможность.
– Сегодня не получится. Я не в Москве.
– А где? – оживилась барышенька.
Ей очень-очень надо знать где! Она же должна сказать подругам вечером за коктейлем или за чем там – кофе-шампанским, отработанно грустно вздыхая: «Димочка в Вене (Париже, Лондоне, Цюрихе…), хотела к нему полететь, побыть вместе, но он так занят, что мне одной по магазинам ходить!» Или что там по ролевому тексту?
Не получив ответ про Вену, Париж, Лондон, Цюрих, Надя поинтересовалась:
– Когда ты будешь?
– Дней через пять.
– Так долго-о-о, – закапризничала тусовочная девонька, – я тут совсем одичаю без тебя!
– Займись чем-нибудь полезным, например, китайским языком, – предложил «развлечение» Дима.
– Ну, Димуля-я, ты не в настроении, да? Давай я приеду и развеселю тебя!
В Вену, Париж, Лондон, Цюрих…
– Я подумаю. Пока.
– Привезти? – спросил Осип, посмотрев на Диму в зеркало.
– Нет, – отрезал Победный, возвращаясь к созерцанию летящего навстречу пейзажа за окном.
Что ему с ней делать не в Вене, Париже, Цюрихе или Лондоне, а в медвежьем углу в российской глубинке? Отправить рыбу ловить в озерце для вечерней ухи?
Что с ними вообще нужно делать вне постели, клубно-развлекательных мероприятий, званных приемов не в Вене, Париже, Цюрихе…
И почему-то вдруг неожиданно и ярко ему снова вспомнилась маленькая Машка.
Наверное, от усталости, или от раздражения, или от маеты в душе непонятной, со злой горчинкой.
В то ее двенадцатилетнее лето Машка тяжело заболела, недели через две после памятного прыжка с камня, так напугавшего Диму.
Заболела сильно.
Переполошив всех, и бабушку Полину Андреевну, и его родителей, и самого Диму. Распахнув обе входные двери квартир настежь, его родители бегали туда-сюда, давали ей какие-то лекарства, питье, варили специальный морс, вызывали «Скорую».
– На воспаление не похоже, хрипов в легких нет, – затруднился в диагнозе приехавший врач «Скорой», – не то простуда такая сильная, но скорее вирус. Сейчас в городе зарегистрировано несколько случаев тяжелейшего вируса. Если к утру температура не спадет, вызывайте еще раз «Скорую», будем госпитализировать.
Сделав Машке уколы, врач выписал кучу рецептов, рекомендовал давать как можно больше пить, заставлять, если отказывается, и уехал.
К утру у Машки температура немного спала, и перепуганные взрослые, немного успокоившись, смогли поспать. Казалось, что болезнь отступила, Димины родители, проверив Машку, ушли на работу, а он отсыпался после ночной суматохи. Его разбудил звонок в дверь, он открыл, потирая заспанное лицо и позевывая, и проснулся в один момент, увидев Полину Андреевну.
Постаревшая за одну ночь на несколько лет, осунувшаяся, бледная, в глазах страх, она сложила ладошки, просяще прижав их к груди.
– Димочка, ты можешь посидеть с Машенькой?
– Да, конечно, Полина Андреевна! Как она?
– Ей снова стало хуже. Утром вроде полегчало, и температура спала, а сейчас опять поднимается, она без сил совсем, даже разговаривать не может, ослабла. Димочка, посиди с ней, мне надо в аптеку и на рынок, меда, малины, шиповника купить и трав всяких. Я поспешу, чтобы скорее обернуться.
Дима быстро оделся, закрыл дверь своей квартиры и вошел в распахнутые соседские двери. Полина Андреевна, собираясь в прихожей, на ходу торопливо говорила:
– Давай ей все время пить и температуру меряй, если поднимется сорок и выше, сразу вызывай «Скорую».
Машка металась на своей узенькой девичьей кроватке, постанывала, комкала ладошками одеяло, что-то шептала невнятное. За одну ночь болезнь слизала с нее весь южный, в черноту загар и забрала все силы. Дима попытался ее напоить, налив в кружку морса из кувшина, стоявшего на столике у ее кровати, поддерживая голову, но Машка шептала:
– Нет, нет, – и отворачивалась, не открывая глаз.
Она была такая маленькая, похудевшая, совсем тоненькая, словно бестелесная, бледная, только щеки полыхали алым болезненным румянцем.
Она вдруг перестала метаться, расцепила ладошки, выпустив из рук сбитое в ком одеяло, раскинула ручки в стороны и затихла.
Дима сел на стул рядом с кроватью, взял в руки маленькую обессиленную ладошку.
– Ну, что ж ты так, Машка? Что ж ты так заболела? – спросил, зная, что не получит ответа.
Но ему почему-то казалось, что очень важно говорить с ней и держать за ручку, даже если она не слышит и ничего не чувствует – пусть не слышит и не может ответить, но она будет знать, что он рядом, здесь. С ней.
Он перебирал тонюсенькие безжизненные пальчики, поглаживая своим большим пальцем тыльную сторону ее ладошки, похожей на беленький лоскутик в его большой загоревшей руке.
Машкина ладошка-лоскутик казалась Диме хрупкой, как наитончайший фарфор, длинные пальчики еле-еле подрагивали от ощутимых глухих частых ударов крови в венах, которые чувствовала его огрубевшая ладонь. Перебирая и разглядывая пульсирующий белый фарфор, он увидел на первой фаланге безымянного пальчика родинку, по форме напоминающую изогнутую подковку.
У него перехватило что-то внутри, в груди, подержало, не давая продохнуть, и отпустило, разливаясь бархатным теплом, обволакивая сердце, подступив к горлу, вызвав непонятное, странное скопление слез.
Нечто, что имело название «нежность».
Никогда за всю свою восемнадцатилетнюю жизнь он не испытывал ни к кому такой нежности. На грани переносимости.
Сладко-горьковато-полевой.
И, не успев пристыдить себя, одернуть, он наклонился и поцеловал маленькую ладошку и подковку-родинку и… и почувствовал губами обжигающую горячесть ее кожи.
Он всмотрелся Машке в лицо, потрогал лоб.
И похолодел с перепугу.
Дима схватил градусник со столика, засунул ей под мышку, держал и отсчитывал секунды, отмеряемые заколотившимся, бухающим в груди сердцем.
– Ты что, Машка! Не пугай меня так! Слышишь?!
Сорок и три десятых показывал градусник!
Он перевел потрясенный взгляд с ртутного столбика градусника на нее. Машка была без сознания, лежала бессильно-расслабленная, и болезненное полыхание щек, тускнея, уступало место наползающей бледности.
И тут он со всей ясностью и неизвестно откуда снизошедшим на него знанием понял, что она умирает!
Умирает! Совсем! Окончательно и навсегда!
– Не-ет!!! – взревел Дима, схватил ее вместе с одеялом, прижал сильно к себе жарящее запредельной температурой тельце. – Не смей!!! Я тебе приказываю – не смей!!! Слышишь?! – Он отстранил от себя на вытянутых руках ставшее кукольно податливым безжизненно болтающее руками-ногами и головой тельце и потряс ее. – Машка!!! Очнись!!!
Ручки-ножки марионеточно дергались, следуя за сотрясаемым тельцем.
Он положил ее на кровать, раскрыл пальцами послушный уже любым чужим действиям ротик, схватил чашку со стола и стал вливать ей в рот морс. Ярко-алый смородиновый морс выливался из бессильного рта и расплывался по белизне подушки, простыни, одеяла смертельным кровавым пятном.
– Машка!!! – ревел, звал Дима.
Кинувшись к столу, он перебирал упаковки таблеток, пытаясь сообразить, прочесть, что это!
Аспирин! Ношпа! Димедрол! Почему-то дибазол и папаверин!
Трясущимися, ставшими вмиг непослушными, неуклюжими пальцами он рвал упаковки, помогая себе зубами, доставая, выколупывая таблетки!
Четыре аспирина, две ношпы, два димедрола, два папаверина, два дибазола!
Затолкав все себе в рот, он разжевывал этот коктейль до крошева, набрав полный рот морса, подхватил уходящую Машку, откинул ей голову так, чтобы она не захлебнулась – поддерживая одной рукой затылок, второй открыв рот, – стал вливать в нее разжеванную таблеточную кашицу.
Он умел! Он знал как! Ничего не вылилось! Перетекло через его губы в Машкин желудок!
Он закутал ее в одеяло, взял на руки, прижал к себе, поддерживая голову за затылок ладонью, прижался губами к ее уху и орал:
– Машка!!! Вернись немедленно!!! Не смей! Давай!!! Давай, девочка!!! Ты сможешь! Слушай меня! Иди ко мне! Ну!!! Быстро!!!
Что-то изменилось!
Что-то изменилось в ней!
Она так же безжизненно висела, притиснутая сильными руками к его груди, но он уловил шорох – не шепот, а шорох ее дыхания.
– Что?! – приложил он свое ухо к ее губам.
– Дима… – шелестел падающей листвой еле различимый тонюсенький голосок, – ты… пришел… попрощаться?
Ухватив в кулак ее гриву, он рванул назад Машкину голову, всмотрелся в ее лицо. Она очень медленно, изо всех оставшихся сил, пробираясь через что-то трудное, известное и видимое только ей одной сейчас, приоткрыла щелочки глаз.
Чернеющее серебро ее взгляда, уже потустороннее, втягивающее туда, в запограничье, влекущее и пугающее, завораживающее, приказывало ему отступить, оставить, не вмешиваться!
Дима рванул ее за волосы, намотанные на кулак.
Очень сильно, чтобы ей стало больно – обязательно больно!
Больно – это жизнь!
И, не отпуская губяще-страшного червонного серебра из перекрестья своих глаз, звал ее назад:
– Нет, Машка! Я пришел не прощаться! Нет!!! Я пришел позвать тебя с собой! Слышишь?! Ты мне нужна! Здесь! Очень! Немедленно вернись!!!
И еще раз дернул! Сильно!
Медленно она закрыла глаза и вернулась не к зовущему Диме – туда, где была!
Нет!!! Он не отдаст ее так просто!!!
Он будет бороться с этой сукой смертью!!! Он будет грызть ей глотку!!! Он не пустит ее на свою территорию!
И даже если маленькое сердчишко остановится, он ее не отпустит – он заведет его своим глухо бухающим, колошматившимся в его груди!!! И поделится с ней кровью, несущейся по венам! Он поделится с ней жизнью!
Им хватит на двоих!
Нет, он не уступит этой костлявой суке!!!
– Маша!!! Немедленно иди ко мне!!! Смотри на меня! Открой глаза! Давай!!! Я тебя жду!!! Слушай только меня! Никого больше! Ты сможешь!!!
Он орал во все горло, дергал ее голову за намотанные на кулак волосы и сражался!
Неистово! До конца!
Он не уступит! Даже если эта сука захочет прихватить и его, когда он отдаст Машке все свои силы!!
И что-то снова изменилось!!!
Он отпустил волосы, положил Машкину головку себе на плечо. Она висела на нем сдувшимся шариком, но он понял, уловил перемену – это было не то бессознанье.
Другое!
– Ну, отдохни, маленькая, – разрешил Дима, поглаживая ее по голове, – отдохни.
Прижимая Машку вместе с одеялом к своему боку одной рукой, второй он набрал номер и вызвал «Скорую». И расхаживал по квартире с ней на руках, как с маленьким ребенком, ожидая врача, зная, что победил.
Он победил эту беззубую неотвратимую суку! Он не отдал ей Машку! И обливаясь холодным потом, трясясь внутри, в потрохах, мелкой мерзкой дрожью, на негнущихся, подгибающихся ногах он все ходил, и ходил, и ходил по квартире с живой Машкой в руках.
«Скорая» приехала быстро, минут за десять. Врач, седой сгорбленный старичок, надтреснутым голосом задавая Диме вопросы тоном чекистского следователя, осмотрел Машку – послушал, пощупал, померил температуру и давление, сделал кардиограмму на переносном аппарате. Закончив осмотр, двумя ладонями сильно потер лицо.
– Что вы ей давали?
Дима перечислил.
Он помнил. У него стояло перед глазами, как он негнущимися пальцами рвал упаковки, рыча, зверея от безысходного страха, торопясь, помогая зубами.
– Ну что ж! – хлопнул себя по коленкам ладонями доктор. – Кризис, судя по всему, миновал! Если хотите, мы можем забрать ее в больницу, но лучше дома. Уход, уход и еще раз уход! А медсестрицу вам пришлют из поликлиники делать уколы.
Он подскочил с места, как мячик.
– Ну что, молодой человек, в больницу?
– Нет! – принял решение за всех Дима.
Теперь не надо. Он знал. Теперь больница не нужна. Сейчас она спала.
Спала, и ничего больше.
Когда из квартиры вышли медсестра с фельдшером, доктор задержался, прикрыл за ними входную дверь и повернулся к Диме, провожавшему их.
– Вы знаете, я ведь очень неплохой доктор, – сказал старичок. – И поверьте мне, юноша, много чего такого повидал и разумею! Охо-хо! Вы понимаете меня, юноша?
Дима кивнул, ни черта не понимая на самом деле, да и не в состоянии ничего понимать сейчас, кроме того единственного факта, что Машка жива.
– Девочка умирала. Больше того скажу вам: девочка совсем почти умерла. Как вы ее вернули?
Дима молчал. Смотрел на старенького доктора, говорившего что-то оттуда, где побывала Машка, и молчал.
– Ну, я так и предполагал, – ответил самому себе доктор. – Вы знаете, молодой человек, у вас теперь с этой девочкой одна кровь. И думаю, вряд ли вы встретите кого-нибудь еще, с кем сможете смешаться кровью. Ну, ладно, вижу, вы меня пока не понимаете. Всего доброго, молодой человек, был рад познакомиться.
Дима закрыл за странным доктором дверь, не пытаясь понять, что он там наговорил, и вернулся к Машке. Снова укутав ее в одеяло, он взял ее на руки, сел в гостиной на старинный кожаный пузатый диван с высокой спинкой, прижал к себе Машку и стал покачивать на руках, нашептывая ей на ухо что-то бессвязное, всякую ерунду. Главное, чтобы она слышала его голос.
Вернувшаяся Полина Андреевна, увидев эту картину, перепугалась с ходу.
– Все нормально! – поспешил успокоить ее Дима. – Ей стало хуже, я вызвал «Скорую», уколы сделали, температуру сбили…
Он дословно передал все рекомендации врача, и про кризис, который миновал, и про уход, и про то, что он отказался от госпитализации.
– Димочка! – расплакалась Полина Андреевна. – Димочка, спасибо тебе! Бесконечное спасибо!
– Да ладно, Полина Андреевна! Все теперь будет хорошо, не переживайте вы так!
Он еще посидел с Машкой на руках, пока Полина Андреевна меняла белье на Машкиной кровати, отнес ее в постель и, воспользовавшись моментом, когда Полина Андреевна вышла за чем-то на кухню, поцеловал спящую Машку в лоб.
Посмотрел, подумал и поцеловал еще раз.
Вернувшись домой на плохо слушающихся, подгибающихся при каждом шаге ногах, он достал из холодильника бутылку водки и выпил. Всю. Из горлышка. Не отходя от холодильника.
Сегодня он победил смерть! Он заглянул ей в лицо! И это была жуть кромешная!
Но он победил и ужас, и страх, и смерть.
А потом он проспал сутки и сбежал от выздоравливающей Машки в поход с друзьями под мыс Сарыч на неделю. И избегал встреч с ней до самого Машкиного отъезда в Москву.
Они увиделись еще раз. Один. Когда ей было шестнадцать лет.
У Димы затвердело лицо от воспоминаний.
Осип ощутимо напрягся, посматривая на него в зеркало с переднего сиденья, привычно улавливая настроения Победного.
Дмитрий не хотел об этом думать.
Зачем он вспомнил? Давно похороненное в глубинах сознания. На хрена?!
Сколько ей сейчас? Тридцать четыре? Да. Какая она сейчас, Машка?
У нее сильный характер, наверняка справилась, не далась этой дерьмовой жизни. Хотя что он может знать о ее характере? Последний раз он видел ее восемнадцать лет назад, и всего несколько часов. И черт его знает, какой у нее тогда был характер? Не разберешь.
За восемнадцать лет такое перелопатилось в стране!
Бушующие девяностые переломали, сжевали и выплюнули и сильных, и слабых, и не самых сильных, и не самых слабых. Кто выплыл, выжил, выгрызя, отвоевав свое место – единицы, те пошли дальше, отдышавшись и пробуя новую жизнь на вкус.
Но чего это стоило!
Смогла она выстоять, не сдаться?
Осип все поглядывал на него в зеркало без эмоций на лице, но его затылок просто-таки излучал тревогу.
Если выстояла, то наверняка сейчас успешная, благополучная, хронически замужняя, с детьми, карьерой переводчица или референт, а может, и топ-менеджер.
И он очень живо, как в кино, представил благополучную Машку, в стильном деловом костюмчике, на каблуках, с портфельчиком в руке, возвращающуюся с работы домой, бросающую портфельчик на пол, чтобы обнять выбегающих встречать маму детей и поцеловать мужа, вышедшего из комнаты вслед за детьми ей навстречу.
Ну и хорошо! И дай бог ей счастья.
Но что-то зацепило крючком и потащило, растравливая душу от этой благостной картинки Машкиной счастливой, получившейся жизни.
Кадр сменился, и Победный увидел другой вариант: усталую, сломанную Машку, замороченную начальником-самодуром и тупым мужем-бездельником, пролежавшим диван толстой задницей, Машку, тянущую на себе непомерный воз. Уже немного оплывающую телом, с морщинами, потухшими глазами.
Да к черту!!! Что за дела? С какого хрена его потащило в это?! В воспоминания, никому не нужные?
Дима посмотрел осмысленно в окно, приказав себе убрать из сознания всю придуманную чушь.
Машины неслись сквозь какой-то городишко.
– Осип, давай заедем перекусим, и ребят надо накормить. Если здесь есть нормальный ресторан, разумеется, – распорядился Дима.
– Сейчас, Дмитрий Федорович, – отозвался Осип, нажимая кнопки сотового.
Через пару минут Дмитрий Федорович очистил мысли и разум от поднявшихся со дна сознания, вызывающих горечь во рту воспоминаний, эмоций и прочей ерунды.
В первую ночь в пансионате Марии Владимировне Ковальской приснилось море.
Севастополь. Жара. Шпарящее солнце, раскаляющее воздух до миражной тягучести. Маленькая Машка карабкалась на здоровенный камень в море. Солнце суется в глаза миллионами солнечных зайчиков, отблескивающих от воды, и она все время щурится. Вода, нагретая до состояния парного молока, кажется тягучей, как и воздух.
От долгого бултыхания в море кожа размякла, разнежилась, побелела от соли на ступнях и ладошках и давно скукожилась.
Обрезаясь об острые края камней и кинжальные лезвия выставленных боков мидий, намертво приросших к ним, она упорно лезет наверх.
Карабкаться тяжело, но она знает, что обязательно-обязательно заберется и нырнет с покорившейся каменной вершины, ведь она не просто так лезет, не ради баловства, а очень даже со смыслом. Когда она заберется, постоит, покричит и ухнет в воду – и сразу будет ей, Машке, счастье!
Она залезла, ободрав кожу на ручках-ножках и коленках, и без того многострадальных по причине неуемного Машкиного характера, постояла наверху, чтобы перевести дыхание и ощутить всю полноту победной радости, подняла руки вверх, высмотрела кого-то на берегу и закричала:
– Смотри!!! Я ныряю!!!
Помедлила несколько секундочек – добрать чуть-чуть храбрости, подняла руки повыше – и нырнула!
Сине-зеленая, прозрачная до хрустальности вода стремительно неслась ей навстречу.
«Здесь совсем мелко! Я убьюсь!!!» – отстраненно, по-взрослому подумала Машка.
– А-ах! – испуганно простонала она.
Села на кровати и проснулась.
Перед глазами все летела и летела сине-зеленая вода навстречу, выпячивая свое неглубокое дно, а на нем камни и скорострельных мальков, пульками разлетевшихся в разные стороны от надвигающейся тени падающего Машкиного тела.
Она быстро выбралась из огромной кровати, поплелась к холодильнику, изгоняя из головы летящую навстречу морскую гладь, достала бутылку минералки, попила из горлышка, опершись рукой о раззявленную дверцу холодильника.
– Нет, ну надо же! – громко возмутилась Мария Владимировна. – Приснится же такое!
«Такое» было не запутанным непонятной символикой и действиями сном и не кошмаром с сюжетами из Босха, а вполне реальным событием из ее детства.
Маша резко захлопнула холодильник, постояла, посмотрела на бутылку воды в руке.
Заснуть она уже точно не сможет!
– А-а, и!..
Мария Владимировна рывком опять открыла холодильник, сунула в раздражении воду в его нутро и достала початую бутылку белого вина, бокалом которого отмечала вечером начало отпуска и свое прибытие в пансионат.
Дернув за шнур, включила торшер, заливший угол комнаты уютно-интимным неярким светом, отыскала на стуле кофту. Путаясь в рукавах, повозившись и ворча сквозь зубы, все-таки натянула ее на себя, достала из посудного шкафа бокал и вышла на балкон.
Повозилась, передвигая поудобней плетеные кресла и столик, покрытый вместо столешницы толстым стеклом, уселась, закинула ноги на второе кресло.
Красота-то какая!
Тишина! Не тронутая ничем. Осторожное, редкое щебетание птиц, светлеющее небо, готовящееся принять восходящее солнце, темные неподвижные шапки деревьев, ни ветерка, слышно течение реки, светлеющей вместе с небом.
Ни машин, ни людей, ни гула большого города, ни звука далекого поезда – тишина, словно она где-то в другой жизни.
Совсем в другой, далекой жизни жила маленькая девочка Маша, влюбленная в соседа восторженной, неподдельной, неконтролируемой девчоночьей любовью.
Он сказал: «Прыгнешь с того камня, возьму тебя с собой». И она, не раздумывая ни мгновения, пошла прыгать! А когда прыгнула, он поймал ее в воде под попку в последний момент, не дав удариться о подводные камни, и выволок на берег, и так орал на нее! Так орал!
А Машка никак не могла понять – за что? Она же все сделала правильно – и прыгнула, и не побоялась!
Он кричал, отчитывая ее, и его желтые тигриные глаза сузились, ноздри раздувались, и от крика напрягались жилы на шее. А когда до нее дошло, за что именно он ее ругает, то она перепугалась ужасно, разревелась, а он ее утешал.
Маленькой Машке он казался… не сравнимым ни с кем, все мужчины и мальчишки даже рядом с ним не стояли!
Рыцарь! Бог! Рас-кра-са-вец!
И старше ее на шесть лет!
Пропасть.
Маленькая Машка все считала и прикидывала: когда ей будет шестнадцать, а ему тогда исполнится двадцать два – это уже не пропасть или еще пропасть?
И смотрела на него во все глазешки! Он был высокий, сильный, загоревший, русые непослушные жесткие волосы, выгоравшие за лето, и глаза…
Как у тигра! Машка видела тигра в зоопарке и заглядывала ему в глаза под перепуганный крик папы. И были тигриные глаза точь-в-точь как у ее любимого.
Золотистые, с темными пятнышками – не карими, а более темными, как вкрапления золота другой пробы. И он их щурил, когда злился, или решал что-то важное, или собирался драться.
Щурил, как к прыжку готовился. Вот какой он был!
И она любила его до замирания своего маленького сердчишки, до наваждения.
А звали его Дмитрий Победный.
«Интересно, кто он сейчас?» – подумала Мария Владимировна, потягивая холодное вино.
Последний раз она его видела, когда ей было шестнадцать лет – те самые, которые маленькая Машка оставляла под сомнением – пропасть это еще или нет. Для шестнадцатилетней Машки этот вопрос не стоял – она твердо знала, что теперь она без намека на какие-либо сомнения ему подходит! Но возникло одно убойное обстоятельство – Дима собирался жениться!
И Машка страдала ужасно!
И рыдала, исходя слезами, что, впрочем, никоим образом не повлияло на ее решимость завоевать любимого.
Подума-а-ешь, женится! Не сегодня же, а через три дня! Вот увидит ее, Марию, и передумает на чужих девушках жениться!
Маша потрясла головой, стараясь прогнать непрошеные воспоминания, выскочившие из ее сна, да так и не отпускавшие, затягивавшие все глубже и глубже.
Восемнадцать лет прошло! И каких лет! Что вспоминать девчоночьи влюбленности.
И все же интересно, каким он стал?
Он был морским офицером, с отличием закончившим училище, как сложилась его судьба?
Как бы ни сложилась, одно она знала твердо – ни сдаться, ни сломаться и покориться обстоятельствам или невезухе или попасть под пресс раздавливающей, кромсающей анархии неокапитализма в стране Дмитрий не мог!
Чем бы он ни занимался в данный момент и кем бы ни стал в этой новой жизни, он не мог быть проигравшим ни на каком уровне, даже если он работает простым автослесарем на станции техобслуживания.
Убить могли.
Победить – вряд ли!
Машка поежилась. От мысли, что Диму вполне реально могли убить, по телу пробежали холодные мурашки.
Холодей не холодей, а данный товарищ из тех, кто если что решил, то пер к своей цели, и остановить его можно было, только пристрелив.
А народу полегло в России в штормовых девяностых… как в небольшой локальной войне. Или в большой.
Маленькая двенадцатилетняя Машка чувствовала, понимала его характер, может, потому и выбрала его объектом своей большой любви.
– Да к черту, Маша! – возмутилась она, потревожив рассветную тишину. – Что ты вдруг вспомнила? Сто лет не вспоминала, запрещала себе и забыть забыла, а тут на тебе!
Прав был Кирилл Павлович, когда отправлял ее в отпуск отдыхать.
Вообще-то он не был ее непосредственным начальником, а вышестоящим, но у Машки с непосредственным начальством – как бы это помягче определить?.. – война не война, а противостояние негласное. После Машкиной защиты докторской он ей один на один в кабинете сказал:
– То, что ты, Мария Владимировна, защитилась, считай невероятной удачей. Повезло тебе. Я слышал, ты на звание метишь? Забудь! И не думай! Ты не одна здесь работаешь, есть и другие, более достойные. Надеюсь, ты поняла.
– Я поняла, – кивнула Машка.
И в этот же день подала все необходимые документы и бумаги для выдвижения на профессорское звание.
Так что рабочие вопросы она старалась решать с Кириллом Павловичем, невзирая на то что это не принято и в их среде считается невозможным, неприличным.
Ай, да наплевать! Вы будете мне вредить, а от меня требовать, чтобы я вам улыбалась и ножкой шаркала!
Она сопротивлялась – какой отпуск? Лето. Полевые работы. Раскопки.
С тринадцати лет, когда она попала первый раз на археологические раскопки, Машка ни разу не пропустила ни одного сезона.
– Мария! – отчитывал Кирилл Павлович. – Я приказываю! В отпуск, и никаких полей! Сколько можно!
– А на Азове такое интересное… – доказывала Машка.
– Нет! Ты вон дошла совсем – зеленая, худая и калифорнийский загар растеряла! Сполз он с тебя от усталости! Ученый обязан отдыхать, иначе у него мозги коростой покрываются, и он перестает видеть с той ясностью, которая необходима. Ты в отпуске нормальном не была двенадцать лет! Я понимаю прекрасно – и азарт, интерес, я, знаешь ли, в некоторой степени тоже ученый. Ты мне нужна к сентябрю здоровая, загоревшая. С горящими глазами.
– Да я понятия не имею, как отдыхают, Кирилл Павлович! – ныла Машка.
– Вот и научишься! Все, это приказ, и обсуждению не подлежит! Давай мотай из Москвы в Турцию, в Грецию или там в Египет.
– Нет, в жару и к морю не хочу! Больше месяца как приехала, а мне все солнце припекает.
– Еще лучше. В санаторий, дом отдыха или пансионат какой в глубинке, чтоб от раскопок твоих подальше, а то знаю я тебя – мотанешь в поля, и все дела!
Машка пригорюнилась – куда она сейчас поедет? Да не достать вот так сразу путевку в середине лета в хороший дом отдыха, а в плохой или средний ей не хотелось.
– Ну, не печалься, – убрал начальственный металл из голоса Кирилл Павлович, поняв, что добился своего, – компьютер у тебя с собой, ты со своей группой все время на связи, если что уникальное раскопают, так и быть, можешь поехать. Но это вряд ли, денег нынче мало, работы то и дело останавливают, так что нечего тебе там торчать.
Он порылся в своем органайзере, достал визитную карточку и протянул Машке.
– Вот, звони. Это хозяин «жирной» турфирмы, скажешь, что от меня, он поможет. И все – иди! Чтобы я ноги твоей здесь не видел! – громыхнул напоследок академик.
Хозяин «жирной» фирмы помог, и вчера вечером Мария Владимировна прибыла в пансионат, надежно спрятанный от цивилизации в глубинах России и при этом демонстрирующий достижения той самой цивилизации, от которой удалось сбежать.
Пансионат и усадьба по соседству за высоченным забором.
Странное существо человек!
Старается убежать от людей, машин, грохота и суеты, ищет местечко тишайшее и чтобы никого-никого вокруг, дабы слиться с природой один на один, надышаться-раздышаться, подумать в неспешности. И тут же окапывается, окружает себя полным набором достижений цивилизации, комфорта и с непременным пультиком под рукой.
Хорошо! Выехал на природу, подальше от людей!
«Чего умничаешь? – одернула себя Машка. – Сама-то: «Мне что-нибудь глухое, поближе к природе и подальше от суеты, шума и по высшему разряду». Молчала бы уж! Небось на байдарках сплавляться не потащилась и в палаточку с костерком в чащобе непролазной и с рюкзачком по родным просторам не шастаешь. Сидишь вон в номере люкс, винцо потягиваешь, рассвет наблюдаешь!»
– И что тут у тебя происходит, Мария Владимировна? – спросила она себя в голос. – То детство вспоминаешь совсем некстати, то критике и философствованию предаешься. Сбрендила?
Устала.
И не понимала, что сильно устала. А сейчас вот просто почувствовала.
Такой многолетней, закаменевшей, чугунной усталостью.
И хотя развод оказался легким и как-то между делом, но пять лет не скомкаешь, как ненужную бумажку, и не выбросишь в мусорник. Но она уговаривала себя, что за эти годы сделала о-очень много и о-очень многого достигла, и можно сделать вид, что семейной жизни совсем как бы и не было – и тьфу на нее, небольшая ошибка в процессе работы.
Но тьфу не тьфу, а она себя винила, что не разобралась в людях, позволила унижать и помыкать собой и не спорила, лишь бы не трогали. Винила себя за то, что ни черта не видела и не замечала вокруг, кроме работы, и за испуг свой непомерный после папиной смерти.
Да за все винила!
И ей стыдно было перед самой собой и людьми, что так долго терпела и жила с чужим человеком. Весь месяц после развода она уговаривала себя:
«Забудь. Прости всех и себя в первую очередь и забудь!»
И она старалась, старалась отпустить, забыть: вон в медвежий угол с пятизвездочным – или черт его знает сколько на этом коньячном пансионате звезд – комфортом укатила.
Юра попыток поговорить не бросал – звонил с завидной настойчивостью и регулярностью, намекал на раскаяние и желание повиниться, Машка бросала трубку.
Кто-то засмеялся внизу у входа в корпус, Маша перегнулась через ажурную кованую решетку балкона, посмотрела.
Молодая парочка целовалась на выложенной камнем дорожке, ведущей в сторону пляжа.
Ну вот. Начался новый день.
Значит, так! Отдыхать будем активно! Плавание, длительные прогулки пешком, попробовать кататься на лошадях, на лодке обязательно, и… а «и» она придумает позже, по мере изучения предоставляемых услуг.
Все! Хватит лирики! Одеваться, собираться!
Давай, давай!
В расслабленной позе отдыхающего хищника Дмитрий Федорович лежал на удобном пляжном кресле-топчане в тени большого зонта на краю деревянных мостков, отгородившись от мира темными очками.
Отдыхал, попутно загорая.
Отдыхал – это так, относительно – на столике рядом с высоким запотевшим стаканом ледяного свежевыжатого сока лежали два сотовых и кожаная папка с документами, которые надо прочитать.
Отдыхать так, чтобы не думать о делах, не изучать документы, не разговаривать по телефону, он не очень-то умел.
Но в данный момент расслабился. Удалось.
Папка с документами ожидала, телефоны тоже, сок нагревался, а он смотрел сквозь стекла очков на левый берег, где выше по течению местные мальчишки ныряли с высокой толстой ветки ивы, выпростанной над рекой, как рука просящего.
Мальчишки были маленькие, не больше десяти лет, смеялись, ругались, перекрикивались громкими звенящими голосами и матерились, подчеркивая свое приобщение к «взрослости».
Обманчиво-неторопливые воды реки далеко разносили их голоса.
Река была широкой, глубокой, лениво текла себе, но имела припрятанную обманку в виде подводных быстрых и ледяных, никогда не прогревающихся узких лент течений и стремнин.
Одна из таких лент заворачивала из середины реки, изгибалась петлей, резко сворачивая к берегу, и так же резко уходила назад в глубину, на середину реки, как раз на том участке, который омывал его, Дмитрия Федоровича, пляж. Он попал как-то в эту петлю стремнины, когда плавал, осваивая личную территорию.
Сок нагревался, изморозь на стенках капельками скатывалась, образуя озерца вокруг дна стакана, папка ждала, а он смотрел на мальчишек, полуприкрыв глаза.
Девушку Надю вызывать из Москвы не пришлось.
На следующее утро после его приезда позвонил губернаторствующий начальник местных широт, настойчиво приглашая посетить сегодняшний званый ужин в честь не то чьего-то юбилея, не то врученной непонятно за что и кому награды.
– Вы же известный меценат и благодетель нашей области и, к прискорбию, так редко бываете в наших краях, а мы вас ждем, Дмитрий Федорович! Скучаем. А тут такая удача – вы на отдыхе, а у нас торжество! Приезжайте! Всенепременно приезжайте!
Он, конечно, и меценат, и благодетель, и многое еще чего прочего. С губернатором у них все давно договорено-оплачено, застолблено и подписано, и, рассылая друг другу улыбки тертых игроков в покер, они вполне мирно существуют, не деля берлоги.
Дмитрий Федорович дал себя поуговаривать ровно столько, чтобы не перегнуть, и ответствовал, что «всенепременно» будет.
В губернском городе N не то юбилей, не то вручение награды или то и другое одновременно отмечали на широкую ногу – с ломящимися столами, нужными встречами с нужными людьми, балетом, выписанной по случаю новомодной эстрадной группой, парочкой звездных певцов и апогеем в виде фейерверков и раздачей «скромных» подарков на память.
Среди приглашенного местного и московского бомонда обнаружилась барышня модельно-натренированной внешности, жена одного здешнего уважаемого и значимого бизнесмена, «к сожалению, в настоящий момент отсутствующего», находящегося в командировке в Европе.
Губернатор представил Диме жену бизнесмена самолично, подчеркнув тем самым статусность ее мужа.
Дамочка называлась Виолеттой, а по паспорту Викторией, находилась в чудесном возрасте двадцати четырех годов, была матерью двух сыновей, поблескивала все понимающим цинизмом в глазах, гармонирующим с блеском брильянтовой упаковки.
Мужа, старше ее на тридцать лет, называла «папулик».
– Ну, папу-улик! – капризно тянула она в трубку.
Разговаривая по телефону, она подыгрывала себе лицом, чтобы не забыть ненароком нужную мимику, и надутыми губками умело изображала недалекость ума.
«Папулик», как и положено, позвонил утром любимой девочке узнать, как она там, прервав на интересном месте неспешную утреннюю атаку Дмитрия, еще до конца не решившего, хочет ли он этого.
Ночью молодица старалась поразить его воображение изобретательностью, близкой к профессионализму, повышенной активностью и напором.
Поразить чем-то Победного было трудно, ближе к «невозможно», и он после парочки добротных заходов подумывал, не вызвать ли Осипа и не отправить ли неугомонную дамочку домой к детям, чтобы спокойно доспать оставшуюся часть ночи. Но молодица развлекала его не только буйством тела, но и веселыми рассуждениями. Ну ладно, пусть останется.
Да и мало ли когда придется приехать без девушки, а в ближайшем губернском городе будет с кем провести время.
И не совсем глупенькая, смышленая, правда, все мысли направлены на достижение одной цели. Его повеселили рассуждения о ее дальнейшем благополучии, застолбленном рождением сыновей, и продуманная масштабность планов.
– Ну, папу-улик, – тянула она, пошаливая пальчиками у Димы в паху, – ну что ты уехал и оставил меня одну-у? Мне совсем без тебя скучно! Давай, что ли, я к тебе приеду.
Она послушала ответ и сместила ручонку чуть повыше, стрельнув на Диму заговорщицки глазами. Он убрал ее руку.
– Ну, тогда я в Москву поеду, что я буду здесь сидеть!
Дима встал и пошел в душ.
Мужа ее он пару раз видел и поражался – мужик толковый, с головой, бизнесмен грамотный, как это его угораздило вдряпаться в такую жену? Или «имидж превыше всего»?
«Кто бы уж выступал, Победный! – одернул он себя, стоя под ледяными струями, впивающимися в тело, разморенное ночными утехами и началом утреннего «заходца». – У тебя самого две раскрасавицы в женах числились, родные сестры этой!»
Дамочка потерлась полдня рядом с ним в усадьбе, поактивничала пару раз сексом в перерывах между плаванием и обедом и убыла.
– Поеду в Москву, что мне в нашей глуши торчать! Это тебе хорошо, ты отдыхать от столиц приехал, а я здесь скучаю.
«И слава богу!» – вздохнул с облегчением про себя Дима, сдавая барышню на руки Осипу для отправки. Что-то муторное, темное ворочалось у него внутри, вызывая раздражение и недовольство собой.
«А что ты хотел?! По расчету ты уже попробовал дважды, а по каким-то иным причинам это, как говорит мама, «не про нас»! Да и какие такие иные причины?!»
Он привычным усилием воли выкинул раздражающие мысли из головы и остальные полдня провел в кабинете за работой.
Но муторная темность недовольства разрасталась внутри, ухала, напоминая о себе, не давая покоя и разбудив среди ночи.
Поняв, что уже не заснет, Дмитрий побродил по дому растревоженным шатуном, отмахнулся от бдительного Осипа, неслышной тенью заботливо помаячившего в дверном проеме.
– Все нормально, иди досыпай.
Что все не нормально, Осип знал точно, но ответ на не заданный им вопрос означал обещание, что Дима из дома никуда не сунется.
Налив себе виски в заполненный доверху кубиками льда пузатый стакан, Дмитрий поднялся наверх, в маленькую мансардушку под самым козырьком островерхой крыши, с большим витринным окном.
Когда случались бессонница от перегруза, или необходимость что-то обдумать в тишине, или – что совсем редко – маета душевная, как сегодня, он поднимался сюда.
Прогретая, раскаленная за день солнцем комнатушка остывала ночью, умиротворяюще обволакивая запахами смолистой древесины, сухих трав, старательно разложенных в марлевых мешочках по углам комнаты заботливыми руками управляющего хозяйством Домины Льва Семеновича.
Дмитрий распахивал обе створки огромного, до пола окна и устраивался возле ажурной решетки декоративного балкончика-обманки, не зажигая света, и смотрел на открывающийся отсюда великолепный вид.
Дорога, за ней тянулось, взбираясь наверх, на небольшой пригорок, поле, стена дальнего леса на вершине холма, величавая дубовая роща в углу пансионатской территории, а рядом с ней чуть развернутый влево от параллели с рекой один из корпусов. Диме нравилось это здание, небольшое, четыре этажа, на пять балконов по фасаду. С верхним пентхаусом в итальянском стиле – с огромными кадушками растений, с раздвигающимися стеклянными панелями, создающими летнюю открытую террасу, с маркизами на причудливо изогнутых фонарных держателях, выступающими из крыши, как реи парусника.
Он чем-то и напоминал старинный парусник – то ли светлыми льняными маркизами, как повисшими парусами, то ли пузатыми ажурными балконными решетками. А профессионально сделанный ландшафт вокруг здания и начинающаяся за ним аллея поддерживали общий итальянский стиль.
В этом здании все номера были класса люкс и выходили балконами на реку, и ни одно из окон в корпусе не светилось. Слабо посвечивали приглушенные на ночь до тления фонарики вдоль дорожек, да немного более ярко горел фонарь над входом.
Он смотрел в ночь, прислушивался к звукам темнеющей реки, редкой несмелой перекличке птиц – где-то ухнула сова, плеснула рыбина и ушла на глубину, и постепенно стала отступать непонятная раздражительность, вытолкавшая его из постели.
Раз приказы, окрики и волевые усилия по изгнанию ненужных эмоций и мыслей не срабатывают, значит, надо достать из себя то, что растеребило, замутило душу и мысли, – увидеть, понять и вычистить вместе с этой темной мутью.
И Дима заглянул в свое ворочающееся глубинное недовольство.
«Ну, и в чем дело?»
Да ни в чем!
Все эти Нади, Вали, Тани, Кати одной денежно-расчетливой заинтересованности, одинаковости с лица, и даже при наличии интеллекта и изюминки, если повезет, все равно из одного болотца, все той же заинтересованности и с четкими следованиями правил по достижению цели.
И так всю его жизнь! Вот всю жизнь!
Он женился в двадцать два по окончании училища на севастопольской девушке Марине.
Они познакомились на кадетских танцульках в его училище.
Севастопольские девушки, впрочем, как и барышни иных городов, в которых имелись высшие военные училища в те советские времена – не все, естественно, девушки, но большинство, – имели ту же целевую задачу, что и нынешние мармулетки, а именно: как можно удачней выйти замуж за хорошие деньги с перспективой на деньги большие.
Хорошие деньги в доисторические времена счастливого незнанием застоя светили только военным. Академиков, артистов, дипломатов и министров с их помощниками на всех не хватало, да у них имелись свои девушки, а для остальных – только военные.
Кадетские танцы в училище – это был верх экстрима! Который начинался взятием штурмом дверей, ведущих к будущему благополучию. Что вытворяли девоньки для того, чтобы попасть в заветные врата, – это отдельная тема!
С таким же напором, азартом и ненавистью во времена глобального дефицита ломились в магазины за колбасой и сапогами.
Маменьками и папеньками доченьки города-героя затачивались с детства под одну жизненную задачу – «выйти замуж за военного!». С ясным видением и пониманием своего светлого будущего благополучия.
Марина являлась яркой представительницей именно этой категории. Но она была премиленькой, клялась, что любит его до слезы в глазах, и прицельно шарашила таким убойным сексом, что Дмитрий порой еле ноги волочил. К тому же без жены ехать на место несения службы никак было нельзя. Если ты не хотел тронуться крышей, подвывая на одной из сопок, расположенных в самой… ну, сами понимаете чего, страны.
С Мариной как-то сразу стало тяжело и нерадостно. Она полгода его пилила, что Победный затащил ее черт знает куда, а не воспользовался отцовскими связями или связями друзей отца, чтобы получить хорошее место назначения.
Комнатулька в офицерском общежитии, которую выделили молодой семье, размерами больше походила на кабину грузового лифта и всегда находилась в захламленном состоянии, потому что, как выяснилось, его молодая жена хозяйкой оказалась никакой.
Секс по-прежнему оставался хорош, и это единственное, что примеряло Дмитрия с семейной жизнью. Но одним сексом жив не будешь, а скорее не будешь жив, и он сбегал с облегчением на свой корабль.
Когда, тяжело хрустнув хребтом, начала разваливаться, рассыпаться и разлагаться страна, Марина своим врожденным, впитанным с молоком матери расчетливым умом уловила перемены, первой ласточкой оповестив о смерти империи – собрала вещи и уведомила Диму о своем уходе.
– Мне не нужен такой муж. И пусть ты десять раз капитан задрипанного кораблишки и раньше всех твоих однокашников получил и звания, и корабль, но зарплата у тебя никакая, и ты постоянно бухой! Я уезжаю к маме в Севастополь.
Он пожал равнодушно плечами и улегся спать.
А что скажешь?
Детей она категорически не хотела и втайне от него, пока он находился в рейдах, дважды сделала аборт, не сообщив ему о беременности. Ее не устраивали ни его должности, ни карьерный рост. Без сомнения, единственный расклад, который ее бы устроил, – стань он адмиралом на Карибских островах, а она бы ждала его в отдельном частном бунгало.
В одном она была права – пили они тогда по-черному!
Потому что чувствовали себя брошенными детьми на заплеванном грязном вокзальном перроне, которым родители приказали сторожить вещи, а сами ушли и забыли про них. А дети сидели на чемоданах, лупали непонимающе глазенками, по-тихому плакали и ждали, когда же придут родители.
Никто не собирался возвращаться за ними и забирать.
И вещи, которые они так старательно сторожили, оказались никому не нужными старыми тряпками. Их обманули, бросили, и они что-то такое уже подозревали, но не могли уйти.
Вот они и бухали, заливая спиртом трещавшее по швам нутро, разрывающееся между чувством офицерского долга и бесполезностью какого бы то ни было геройства, стойкости и равнодушной ненужности своей стране.
Победный продержался еще год и ушел, наплевав на все заслуги-выслуги, воспользовался только тем, что его ценили и уважали, и уговорил начальство продать ему в частную собственность списанный на металлолом буксирчик.
Уговорил уйти со службы в новое дело своего механика Петра Алексеевича Иванова, «Кулибина», гения, и друга Лешку Демина увлек идеей. Втроем, крутясь так и эдак, договариваясь, выпрашивая, а порой просто откровенно воруя бесхозное, они за три месяца при помощи нелегально нанимаемых матросиков восстановили до красоты буксирок и чапали на нем туда-сюда, развозя, перевозя, буксируя, доставляя. Вообще не спали, жили на корабле, похудели до костей, просолились, задубели, а, отмотав навигацию, сели, подбили бабки и обалдели – «ни фига себе!».
Сумма вышла по тем временам для людей, никогда не державших в руках многочисленные денежные купюры, весьма внушительная. На себя-то они не тратили почти ничего, на еду да изредка на водку с солярой, с мичманами кораблей договаривались, с починкой Алексеич сам справлялся.
Сели они второй раз рядком, приняли спиртику и важные решения: во-первых, создать компанию, придумать название, закрепить документально участие и долю каждого, во-вторых, надо двигать поближе к деньгам и большим городам, а это значит – в Питер.
Продали они свою «Аннушку», как назывался их буксирок, за хорошие деньги и в хорошие руки, всплакнули над ней, кормилицей, и двинули в славный Петров град налаживать связи, контакты, бизнес. И закрутилось, завертелось.
А мужиков своих он потерял. Давно.
С Мариной к тому времени развелся и имел сведения о ее благополучном повторном замужестве.
На третьем этаже корпуса-шхуны в одной из комнат зажегся неяркий свет.
«Тоже кому-то не спится», – подумал Дима, радуясь, что можно отвлечься от воспоминаний нелегких, тягостных.
Он увидел силуэт вышедшего на балкон человека, подсвеченный из комнаты. На таком приличном расстоянии между домами не рассмотреть, женщина это или мужчина.
Человек стал передвигать балконную мебель. В не замусоренной городским шумом, особенно звенящей предрассветной тишине, не тревожимой и шелестением листьев в полном безветрии, звуки передвигаемых кресел разносились по округе свободным полетом.
«Женщина», – понял он и улыбнулся.
Мужчина так двигать мебель не будет. А не сходить ли за биноклем, посмотреть – но так подумал, мимолетно, бездейственно.
Не пойдет. Зачем?
У человека свои нелегкие мысли, не дающие спать по ночам, не стоит вмешиваться подсматриванием, ему-то самому ой как бы не понравилось, если б за ним подсматривали.
Дима почувствовал что-то вроде товарищеского участия к собрату по бессоннице.
Или как сказать? К сосестре?
Небо просветлело – рассвет скоро. Раздражение, муторность душевная, потревоженные воспоминания притупились, улеглись, не будоража маетой.
«Ладно. Надо поспать, а то там Осип извелся весь», – решил Победный.
Осип эти его ночные сидения терпеть не мог! Нервничал, ворчал по утрам как бы незаметно, себе под нос, но так, чтобы Дима слышал:
– Ты ж там как мишень торчишь, Дмитрий Федорович! Даже для тупого нерадивого снайпера как ярко-красная мишень!
И потом полдня пребывал не в настроениях и прохаживался по поводу пансионата:
– Ну, он твой, и что! Они же вещи отдыхающих не проверяют! И захудалого металлоискателя не поставили! Проноси хоть винтарь, хоть гаубицу! Сколько раз говорил – рентген аэропортовский надо, а то друг друга постреляют, и тебе опасно!
Дима отмахивался – если снайпер, то везде достанет – охраняй не охраняй! Надо работать так, чтобы снайпера не подсылали!
– Тогда в оранжерею цветы выращивать! – предлагал Осип.
И то правда – тогда в оранжерею.
Осип, как обычно, ничем не выказал своего присутствия, но Дима, спускаясь по лестнице, сказал:
– Все, Осип, спать пошли.
Осип буркнул что-то из темноты справа, но так и не показался – недоволен.
Он проспал до утра без сновидений, в одной позе – как лег, так и проснулся. После завтрака поплавал не в бассейне, а в реке, сделал пару важных звонков, прихватил срочные бумаги поработать и… вот лежал, смотрел на ныряющих мальчишек.
«Что такого могло у той женщины случиться, что ей не спалось?» – неожиданно подумал он.
Победный сразу набросал несколько вариантов возможной жизни незнакомки с проблемами, не дающими спать по ночам.
«А может, все проще – нет никаких трудных мыслей. Назанимавшись любовью до утра, она вышла посидеть, когда мужик заснул?»
Этот вариант ему не понравился, словно разъединил их ночную тревожную бессонницу. Как сосиски от гарнира. Он, значит, со своими тяжестями, а она остыть от любовных утех.
Нет, определенно этот сценарий ему не понравился!
Территория пансионата потрясала огромностью, как сказочный лес. Сие открытие Маша сделала, изучая макет в холле главного корпуса, в котором располагались администрация, ресторан, несколько кафе, конференц-зал, кинозал. Наверняка там было еще что-то масштабное, но Маша не стала вдаваться в подробности, оставив выяснение на потом.
Макет был потрясающей красивости, с мини-домиками, в точности повторяющими все архитектурные выкрутасы подлинников, с деревьями, речкой, бежавшей живой водицей, и маленькими лошадками возле конюшен на дальнем конце пансионата.
Мария Владимировна, привыкшая ко всему подходить с научной дотошностью, решила, что возьмет у администратора в своем корпусе карту, разобьет ее на квадраты, проложит маршруты, обойдет и обследует все.
Сегодня она наметила себе легкий променад по-над бережком и пляжное купание-загорание на первую половину дня, а там – посмотрим по настроению.
Прогуливаясь, она по-тихому улыбалась, ей нравилось чувствовать себя девушкой не бедной, то есть не богатой, но и не малоимущей. Одетой не хуже встречаемых во время прогулки отдыхающих и, между прочим, проживающей в люксе!
Она и предположить не могла, что осознание своей состоятельности может доставлять радость и что отдыхать – просто так отдыхать – это приятно!
Она заработала в Америке ну не тысячи-тысячи-тысячи, но заработала и весь свой летний гардероб купила там же, даже в Нью-Йорк слетала во время коротких каникул и, не удержавшись, накупила там много чего, решив чохом избавиться от всего старого, раз уж пошла такая песня и начинается новая жизнь.
Ей невероятно нравилось ее белое платье известной марки, между прочим, с длинной, до щиколоток широкой юбкой, сшитое из кружев разного узора – летящее, легкое, прозрачное! И шляпка с маленькими полями, загнутыми спереди вверх, так подходящ
День не задался с самого утра. Дмитрий Федорович Победный любил неспешно со вкусом попить утренний, свежесваренный, обжигающий кофе, который бесподобно готовила его домработница Ольга Степановна. Впрочем, она все готовила бесподобно, очень талантлива была по части домашнего хозяйства, за что он ее и ценил. Отхлебнув первый священный утренний глоток, прочувствовав его вкус и аромат, Дмитрий Федорович неловко поставил чашку, и она, тихонько дзинькнув о блюдце, издала звук, похожий на маленький взрывчик, раскололась ровно пополам, освобождая из ограниченного чашечного пространства горячую жижу и антрацитовые развалы черной гущи. Радуясь освобождению, кофейная жидкость отсалютовала, обдав светлые брюки и рубашку Победного черными брызгами. Пришлось переодеваться под расстроенные восклицания Ольги Степановны и по второму заходу начинать завтрак. Фарфоровый чашечный взрывчик стал выстрелом стартового пистолета, открывающим забег цепляющейся друг за друга череды неприятностей этого дня. Часа через полтора после его приезда на работу, предсмертно зашипев, сдох кондиционер в кабинете, и комната стала стремительно нагреваться, словно в нее засунули гигантский кипятильник. Дмитрию Федоровичу, единоличному хозяину и главе огромного концерна, находясь в помещении со стеклянной стеной, открывающей сказочной красоты вид на стольный град Москву в южном направлении с заоблачного этажа помпезно-выпендрежного современного здания, представилась уникальная возможность почувствовать себя запекаемой рыбой. Не помогали ни плотно закрытые жалюзи, ни мгновенно принесенные, неизвестно где раздобытые Галиной Матвеевной вентиляторы. Персона такого уровня, тщательно охраняемая офисными, домашними, ресторанными, авиалайнерными и автомобильными кондиционерами от выкрутасов природы и чудес ожидаемого глобального потепления, с удивлением обнаружила невесть откуда занесенную и рухнувшую в эти первые дни июня на многострадальную Москву небывалую жару. Дмитрий Федорович терпел, варился, зверел понемногу, подумывая, а не взять ли необходимые документы и не перебраться ли в кабинет кого-нибудь из замов, шуганув его из личного рая комфортной температуры, или уехать уже, на фиг, домой и там спокойно поработать, но непрекращающиеся звонки, запланированная ранее встреча и селекторное совещание с портовиками не выпускали его из постепенно закипающей кастрюли кабинета, где он плескался обеденной щукой. – Галя!!! – заорал он во все горло, проигнорировав селектор, попутно отводя душу криком. – Я здесь! – влетела Галина Матвеевна, его неизменный боевой секретарь, интересная, соответствующая во всех отношениях секретарю такого уровня женщина, возраста, визуально определяющегося в районе тридцати лет. Тридцать годов быть ей ну никак не могло по причине простой и понятной: работала она у господина Победного последние, дай бог памяти, лет десять, когда у него появился первый приличный офис, и было Галочке в ту пору хорошо за этот нейтральный женский возраст. – Где мои рубашки, я не понял?! – громыхало грозное начальство, сваренное до полуготовности, обозревая глубины пустого рабочего гардероба. Громыхал он, правда, ни в коем случае не на Галочку, а исключительно от расстройства нервов, ее он уважал и все поражался в первые годы их совместной работы, как смог отхватить себе такое секретарское счастье. Галина Матвеевна, в свою очередь, начальство зорко охраняла, уважала до благоговения и обожала до трепета, что могла себе позволить делать открыто, иногда слегка перебарщивая в своей заботе. В прошлом она единолично справлялась со всеми текущими проблемами, терпя трудный требовательный характер начальника, работу в постоянном авральном режиме, но теперь уже несколько лет заведовала секретариатом господина Победного, строго гоняя в хвост и гриву молодых девулек. – Дмитрий Федорович! – покаянно сцепив ладошки в замок, чуть не плача, повинилась Галина Матвеевна. – Я рубашки и костюмы вчера в химчистку отправила! Надо было освежить! – Очень вовремя! Подгадала! – проворчал Дмитрий и с силой захлопнул дверцы пустующего гардероба. – Да кто ж знал!!! – разволновалась до накатывающей слезы Галочка. Никто не знал! И предположить не мог, что в офисе такого уровня и такой стоимости может сломаться кондиционер, да еще в кабинете самого начальника! Это было так же невозможно, как братски-семейная любовь между Палестиной и Израилем. – Дмитрий Федорович, ремонтники ждут, вы поедете на обед, я их и запущу! – У меня через сорок минут встреча. Зашли кого-нибудь из девиц, пусть мне рубашку купят! Всех остальных секретарш, работающих на него под руководством Галочки, он иначе как «девицы» не называл. И все их непомерные старания показать начальнику ноги, попки, груди, зазывное стреляние глазками не замечал и порой гнал к чертовой матери, если данные демонстрации становились слишком откровенными. Конечно, у него была серьезная, слаженная команда сотрудников, профессионалов высочайшего уровня, которые успешно ворочают его состоянием и делами фирмы и без непосредственного присутствия хозяина, но всегда есть дела, которые может решить только он. И именно сегодня, по не отмененному никем закону подлости, таких дел и важных встреч у Победного было невпроворот. Нет, ну надо же?! А? Чашки раскалываются сами собой, кондиционеры ломаются, рубашки пропадают, а небывалая жара берет измором! К концу дня, когда плюхнулся на заднее сиденье машины, Победный чувствовал себя потным, грязным и измотанным до осатанения. – Домой, Гриша. Водитель, зыркнув глазом в зеркальце на начальство, посочувствовал: – Устали, Дмитрий Федорович? Сейчас домчим! – Не надо домчим, давай доедем, – зная неистребимую тягу к лихачеству своего водителя, возразил Дмитрий. Ему жгуче хотелось в душ – сначала очень горячий, чтобы содрать с кожи усталость, пот, раздражение, трудность переговоров, естественно, закончившихся его победой, а чем же еще? Потом очень холодный – взбодриться. Дернуть немного коньяку и выкурить хорошую сигарету, он не курил, бросил лет пять назад, но в такие моменты, как сегодня, самое оно! И все! Хватит на сегодня – все! «Ну, ну!» – хмыкнула судьбинушка. Затейливые засады этого дня не закончились. Хлопнув входной дверью, он бросил портфель, принялся стягивать туфли, в раздражении сильно упираясь носком в задник, отчего они плохо снимались. Дмитрий чертыхнулся, с силой сбросил сначала с одной, а затем и с другой ступни застрявшую обувь, словно именно она была виновата во всех нынешних неприятностях, швырнул не глядя прямо на пол пиджак. И, стремительно шагая в направлении душа, как гадость какую-то, срывал с себя галстук, рубашку, торопясь немедленно снять всю одежду – так нажарился! – Привет! – перехватила его в коридоре жена, выйдя из гостиной. – Что это с тобой? – Я в душ! – оповестил Дмитрий, оттесняя Ирину, вставшую на пути к вожделенному водному очищению. – Я тебя жду. Мне надо с тобой поговорить, – сдвинулась, пропуская его, но продолжала настаивать жена. – После душа! – пообещал Дмитрий, не замедляя целенаправленного движения. Она действительно его ждала. Одетая, как для выхода в свет: в легком шелковом брючном костюме, каблучки недостижимой высоты, «боевой» набор брильянтового блеска в нужных местах, улыбка, прическа, макияж – на бал, на бал! Сидела с прямой спиной на краешке гостиного дивана, нервно курила тонюсенькую сигаретку и ждала. Дмитрий, не потрудившись одеться и вытереться, лишь обернул небрежно полотенце вокруг бедер скорее из-за заявленной программы: «поговорить», а не из стыдливости, мало известной ему. Испытывая нечто близкое к блаженству после долгожданного душа, он плюхнулся рядом с ней на диван. – Ир, налей мне коньячку, – скорее приказал он, сохранив подобие просьбы в формулировке. Она посмотрела на него непонятным взглядом, но встала и подошла к барному столику, на котором в ожидании рядками стояли разнокалиберные бутылки и посверкивали хрустальной чистотой бокалы и рюмки, плеснула на одну треть в бокал его любимого коньяка, вернулась к дивану, протянула Победному и сказала: – Я ухожу от тебя. Она не села. Так и стояла, смотрела на него тем же непонятным взглядом. – К кому? – отстраненно спросил Дмитрий. – Ни к кому. Просто ухожу. – И добавила сообщениями: – Я купила себе квартиру полгода назад, неделю назад там закончили ремонт и дизайнерское оформление. Все необходимое я приобрела. Три недели назад я подала на развод. – Где деньги взяла? – без интереса, заранее зная ответ, спросил он. – С твоего счета. Хотела сначала все отсылать в бухгалтерию, но ты бы не пропустил такие траты. – Не пропустил, – кивнул он равнодушно. – А личный счет ты редко проверяешь. – Значит, готовилась? – Да. – Ясно… Вот ведь выкрутасы судьбы! – Любовник есть? – откинувшись на спинку дивана, глядя ей прямо в глаза и отхлебывая коньяк, поинтересовался Дима. – Есть. Как и у тебя любовницы. Неожиданно она села рядом с ним и перестала держать лицо, тон, спину, сгорбилась, как старушка, сцепила пальцы и сунула ладони между колен. – Ты знаешь, я ведь тебя любила, – сказала нормальным, человеческим, проникновенным голосом, как не разговаривала с ним никогда. Удивительно! Она уходит, подготовила тылы, рассчитала пути отступления, подала на развод, а по-настоящему, по-человечески искренне заговорила с ним первый раз. Никогда не говорила. А тут… – Не так чтобы до гроба, не есть, не спать и все только ты, но любила. По-своему. А может, не любила, а очень хотела тебя заполучить… Ну получила, и что? – И что, Ир? – искренне заинтересовался Дмитрий. – И ничего. Ты сам знаешь. Они помолчали, каждый о своем. Она взяла у него из руки бокал, глотнула и сунула обратно ему в руку. – Я молодая была, глупая. Мне казалось, главное – оторвать богатого мужика, и жизнь изменится, превратится в сплошную сказку, а там уж я разберусь, как мне управляться с этим мужиком и его деньгами. Она снова выхватила у него бокал, глотнула и сунула назад в его руку. Дмитрий встал, хотя очень не хотел – ведь первый раз за столько лет они разговаривали нормально, по-человечески, но все же встал, подошел к бару, долил в свой бокал и ей налил полбокала, взял сигареты и вернулся на диван – в разговор. Сделав большой глоток коньяка, Ирина порылась в своей сумочке, нашла сигареты, щелкнула зажигалкой и, прикурив, сильно затянулась. – А ты молодец, Победный, ты все сразу прощелкал: и эти мои девичьи мечты, желание денег, богатства, – одним махом допила коньяк, еще раз сильно затянулась. – Как ты на мне вообще женился? Может, из-за детей? Ты же так хотел детей, настаивал, требовал! А куда мне были дети? Я еще не наигралась в свалившиеся на меня бирюльки, денежки, возможности. Какие дети? А когда опомнилась, осмотрелась вокруг, так мне захотелось любви. Чтобы любил кто-то до одури, хотел прожить со мной до старости и чтобы я была самая главная в его жизни. Она резко развернулась к нему всем телом, вытащила из коленных тисков и расцепила ладони, заглянула ему в глаза. – Мне себя безумно жалко! Но мне так же сильно жалко тебя! Ты же никогда никого не любил! Ни одну женщину! У тебя атрофировано это чувство, удалено, как аппендикс, ты не способен кого-то любить! Я для тебя никто была, пустое место, ты меня не замечал! И удивлялся, когда сталкивался в квартире, мне иногда казалось, что ты сейчас спросишь: «Ты кто?» Тебе все люди до лампочки! Ты их жуешь на завтрак, как меня сжевал! Но я тебе благодарна, я научилась у тебя многому. Она замолчала. Выговорилась, понял Дмитрий. – Ты на что жить будешь? – равнодушно поинтересовался, как будто в магазин за колбасой отправлял и спрашивал между делом, не забыла ли взять кошелек. – Я давно деньги копила. На первое время хватит. – Будешь воевать? – Нет. Зачем? Заранее знаю, что проиграю. – Проиграешь, – вздохнул он. Все! Ему стало неинтересно, и устал он зверски. Когда же эта засада закончится? Ира, уловив в нем перемену, встала. – Вещи свои я уже перевезла. Все. Осталось только это. – Она порылась в сумочке, нашла ключи и положила на журнальный столик перед ним. Как и положено по законам физики, ключи звякнули о стеклянную поверхность неприятным громким звуком. – На десятое число назначен развод, приезжай. Разведемся. Я подпишу бумаги, что не имею материальных ожиданий, о претензиях говорить смешно. Пришли завтра адвоката. Вот мой новый адрес, – положила рядом с ключами на стол малюсенькую бумажку, выдранную из блокнота. – Номер сотового прежний. Выхватила у него из пальцев бокал, выпила махом коньяк, поставила на столик – стекло о стекло. – Все. Я пошла! – Пока, – отпустил он равнодушно. Ирина торопливо вышла из комнаты, а он прислушивался к цокоту ее каблучков по дорогому паркету – вот открылась и громыхнула, закрываясь, тяжелая входная дверь. Действительно, все. А была ли девочка? Только остатки дребезжания захлопнувшихся замковых ворот. Он поморщился – звуки, сопровождавшие прощальный монолог и отбытие этой славянки, были отчего-то раздражающе неприятными и резкими. Разве что не кряхтя, он медленно поднялся, подошел к бару, взял чистый бокал, налил половину, вернулся, плюхнулся расслабленным телом в уютные диванные объятья, сделал большой глоток и закурил. Все вполне закономерно. Могло быть и хуже! Могла быть череда любовников, уже не скрываемых, а официальных, круговерть ее развеселой тусовочной жизни – с ночи до утра, полдня отсыпных, как смена на режимных предприятиях. Остальные полдня – бутики, рестораны, подружки, выбираемые по одинаковой толщине мужниных кошельков, косметические салоны и клиники, элитные театральные и киношные премьеры, следующие за ними по обязательной программе клубешники по очередной вахте – с ночи до утра. Подставлялово и полоскание его имени. Дорогие курорты, звездные отели, один и тот же круг общения, плавно перетекающий с зимних Альп на летние Карибы и Лазурный берег с непродолжительным посещением родины, а именно государства Москва. Они жили каждый своей жизнью – он своей работой, не заканчивающейся никогда, она круговертью определенной жизни жены богатого человека – и почти не виделись. Это она точно подметила – порой он удивлялся, обнаружив ее в квартире. Спали они в разных спальнях – он ложился поздно, вставал рано, спал очень чутко, она ложилась рано, вставала поздно и спала как убитая от переизбытка эмоций, танцев, встреч и наличия шампанского в крови. Когда случались официальные приемы, где положено присутствовать с женой, они, изображая «правильную пару», присутствовали, но сразу после прихода и протокольных приветствий – порознь. Он, отбыв необходимое для него время, пообщавшись с теми, с кем планировал встретиться, как правило, уезжал, она оставалась. Победный попытался вспомнить, когда они последний раз занимались сексом? И не смог. Когда он занимался последний раз, помнил четко – позавчера с Леной, девушкой из отряда постоянно присутствующих во всех возможных местах появления богатых и знаменитых, умненькой, милой и с мозгами, окончательно не забубенными единственной целевой направленностью – поимкой богатенького «папика». Он женился на Ирине четыре года назад, устав от череды барышень из данного отряда, обязательным соцпакетом прилагающихся к бизнесменам его уровня, кочующих с одного ВИП-мероприятия на другое. Она ему понравилась и показалась не настолько испорченной конкретностью цели и осознанием собственной исключительности, неизменно наступающим при постоянном отирании около сильных и известных мира сего. И ему хотелось детей, семьи, домашности. Ирина очень старательно делала вид, что ее не интересуют его деньги, не менее старательно, по всем инструкциям съема богатых мужиков, отказывалась от дорогих подарков, делая упор на разухабистый секс, намекала, печально вздыхая, на любовь к нему, как к мужчине и личности, с отрывом от его благосостояния. Он усмехался про себя, видя все эти заходы, и даже немного верил ей, прекрасно зная все наперед, но принимая участие в этом постановочном спектакле. После нескольких тонких, как ей казалось, намеков на женитьбу, прямолинейных, как танковая борозда, для его знания жизни и людей, лежа на развороченной кровати, наблюдая за ее одеванием, он неожиданно для себя решил: «А почему бы нет?» – Ты хочешь за меня замуж? – лениво поинтересовался Дмитрий Федорович. Она вдевала серьгу в ушко, стоя перед зеркалом. И Победный с неким удовлетворением наблюдал в зеркальном отражении метаморфозы ее лица, как смену кадров: удивление, ошеломление, испуг, робкая надежда, переполох и, наконец, маску спокойствия. – Хочу. – Она повернулась к нему, забыв убрать руки от уха, так и не вставив серьгу в дырочку на мочке. – Ты же знаешь, я тебя люблю и хочу за тебя замуж. Конечно, он сволочь! А кто спорит! Он развлекался, посмеиваясь, испытывая, до чего она готова дойти в своем жгучем желании получить его в законные мужья. – Сейчас заедем в загс, подадим заявление, а завтра распишемся. Никаких торжеств и родственников. Только ты и я, в свидетели возьмем моих охранников. Заедем в ресторан, посидим в обед, выпьем. На это ты согласна? – Да. Согласна! – Вот и хорошо! – Он рывком поднялся с кровати и, направляясь в душ, дал еще одно распоряжение холодным, не терпящим возражений тоном: – Купи платье. Не белое, не длинное. Простое. Конечно, сволочь! «Вот такая вот «фисгармония!» – как говаривал его мичман Носков. Глоток коньяку, затяжка от сигареты – тошно до рвоты! С чего бы? Он все знает про себя и свою жизнь. Он циничный, битый-перебитый, просчитывающий людей, их резоны и расчеты в секунды, он умеет ударить и держать удар, давно, миллион лет назад, закованный в надежную железобетонную панировку от любых эмоциональных уколов и нападений, расчетливый, жесткий, хладнокровный мужик. С чего бы так хреново-то вдруг? Ну, ушла жена и ушла, и правильно сделала! Какая там жена и семейная жизнь! Чужие, безразличные друг другу люди на одной территории! Так в чем дело-то?! «Ты никогда никого не любил. Ты не способен любить, у тебя атрофировано это чувство, удалено, как аппендикс». Так она сказала? Сквозь тошнотворную мрачность его настроения брызнуло во все стороны, заливая солнечными бликами, воспоминание из другой и, наверное, не его жизни. Из жизни совсем другого Дмитрия Победного, по странному стечению обстоятельств бывшего когда-то им. Или это был не он, а полный его тезка? Невозможно, чтобы тот далекий парень восемнадцати годов был когда-то им, Дмитрием Федоровичем Победным! Солнце плавило Севастополь до растекания асфальта, пахло морем, цветущей акацией, немного степной полынью и раскаленным известняком. Был Дмитрий Победный, активно кобелирующий восемнадцатилетний юноша, закончивший первый курс высшего военно-морского училища на одни пятерки, бывалый, как ему казалось, и все знающий про жизнь и про женщин. И была соседская девчонка, малолетка двенадцати годов. И не совсем чтобы соседская – приезжала на лето из Москвы к бабушке, Полине Андреевне. И любила она его, «взрослого» мужика, до умопомрачения! Длинная, тощая, как колодезный деревенский журавль, с тяжелой копной светло-каштановых непослушных волос, закручивающихся в крупные локоны, выгоравших на концах за лето до рыжины, с россыпью веснушек на физиономии и глазами удивительного оттенка серебристой голубизны. Храбрая, сумасбродная, отчаянная, как мальчишка носившаяся по всем горам и пригоркам, с вечно сбитыми коленками и раздражавшая его своими наивными приставаниями и детской влюбленностью. В старинном доме, чудом уцелевшем во время войны, в котором они жили, на этажах располагалось по две квартиры. На их четвертом, и последнем, жили они, семья Победных, и Полина Андреевна, бабушка этой «предводительницы краснокожих». Ковальские – дочь Полины Андреевны с мужем, родители этого двенадцатилетнего ужаса – жили в Москве, и Дима с родителями не раз ездили в столицу и останавливались у Ковальских, потому что они дружили – и не просто по-соседски, а как-то по-семейному, что ли. Маленькая Машка выросла у него на глазах. Дима помнил, как они приехали с родителями в Москву, когда Машке был год от роду, и она таскала его за волосы, когда этот «кулек» сунули ему в руки. Таскала и хохотала от счастья, ей казалось, что он с ней играет, пытаясь вырвать из цепких пальчиков пряди своих волос. А потом громко пукнула прямо Диме в нос, когда он передавал ее в руки любящего отца. И взрослые смеялись, а ему воняло. А теперь она вдруг придумала в него влюбиться! Но замечать Машку и эту ее беспредельную любовь ему было некогда, он и дома-то практически не бывал, насыщенно проводя законные каникулы. Ходили с друзьями в походы по всему побережью или «зависали» на пляже, ночи проводя с подругами, словом: «Отдыхаем мы хорошо, только устаем очень!» Но случился незапланированный перерыв в плотной каникулярной программе Дмитрия Победного. Кто-то из друзей был занят, кто-то ушел в поход в горы, его звали с ночевкой, но он поленился, не захотел идти в этот раз, свидание с девушкой, с которой он в данный момент встречался, было назначено после девяти вечера, и он решил сходить на море поплавать. В подъезде он столкнулся с Машкой в прямом смысле: она влетела в подъездную дверь и, обнаружив, что нежданное препятствие оказалось любовью всей ее двенадцатилетней жизни, проорала на весь подъезд: – Дима, ты куда идешь?! – Дожидаться ответа ей было некогда, поэтому Машка сразу, теми же децибелами выдала: – Возьми меня с собой!!! – и брызнула в него топленым серебром влюбленных глаз. То ли от жары, то ли от скуки, то ли от разжижения мозгов Дима согласился и, не доверив Машке оповещения ее бабушки, сам поднялся наверх, толкнул не запираемую никогда летом соседскую дверь, потому что Машка носилась туда-сюда бесконечно, и крикнул в квартиру: – Полина Андреевна, я Машку с собой возьму на пляж, на Херсонес! – Хорошо, Димочка, я хоть спокойна буду, а то ее где только не носит целый день! Конечно, тащиться на пляж с дитем было не по рангу «бывалому» хлопцу его возраста и авторитета, но и одному плавать и загорать не очень-то интересно. Он помирал со смеху, наблюдая, как Машка плавает по-собачьи, но с такой активностью молотя руками-ногами в воде, что передвигается как маленькая торпедка. На пляж подтянулись знакомые «мужики», кому-то он кивнул, с кем-то поздоровался за руку, потом подгребли друзья, как и он сбежавшие от жары на море, кто-то принес холодное «Жигулевское», которое надо было срочно пить, пока не согрелось. Машка терлась все время рядом, не сводя с него глаз. – Иди поплавай! – отсылал он небрежно. – Я с тобой! – отказывалась она расставаться с предметом обожания. – Сестра? – конечно же, поинтересовались мужики. – Родственница из Москвы, – отмахнулся он и забыл о ее присутствии. Ну, почти забыл, поглядывал краем глаза, что делает, а то это неугомонное дите влезет еще куда! Они лениво поговорили о том о сем, кто-то предложил завтра на весь день пойти в Казачью бухту, обсуждали, что с собой брать и кого из девчонок пригласить. Вообще-то Казачья была строго охраняемым объектом, но все охранения в этом городе были не про них. Они знали ходы-выходы на любой секретный объект, а уж в Балаклаву ходили как на собственную дачу – когда хотели и где хотели, невзирая на все наистрожайшие охранные режимы, проволоки, прожекторы, пропускные зоны и многочисленные патрули. Они были местные пацаны. Местные, «крутые», все «знавшие» про жизнь, мироустройство и секс восемнадцатилетние пацаны. – Я с тобой! – потребовала Машка приобщения к завтрашнему мероприятию. – Со мной нельзя, там опасно, – предпринял попытку отделаться Дима. – Ну и что! Тебе же не опасно, значит, и мне можно! – настаивала влюбленная Машка. Она просила, требовала, уговаривала, обещала слушаться его во всем – во всем, если он возьмет ее с собой, мужики похохатывали, и он, чтобы отделаться от нее, предложил: – Нырнешь вон с того камня, возьму с собой. Машка посмотрела на указанный к освоению объект, прикинула что-то в уме и вздохнула. «И слава богу!» – порадовался Дима. Девчонка оценила невозможность решения поставленной задачи! И тут же забыл про Машку, вернувшись к обсуждению более насущных дел. Кто-то из парней присвистнул: – Ты смотри, полезла все-таки! Дима, сидевший спиной к морю, резко развернулся и замер. Машка с упорством осьминожки карабкалась на камень, она почти залезла, оставалось с полметра, закинула ногу, как гуттаперчевая игрушка, подтянулась на руках и выскочила наверх. Повернула сияющую счастьем рожицу, нашла Диму глазами, подняла руки вверх и закричала: – Смотри!!! Я ныряю!!! Он испугался так, как не боялся никогда в своей жизни! До холодного пота, до ступора, парализовавшего мышцы и ударившего слабостью под колени! Он не боялся, когда его, первокурсника, молотили в казарменном клозете четверо старшекурсников – так, для порядка. Он не испугался, отбивался до последнего, по-звериному, жестоко, наполучал, конечно, по полной программе и отлеживался пару часов на холодном, отдраенном до зеркальности кафельном полу туалета. Потом он их выловил по одному и отфигачил так, что мало никому не показалось. Мальчонка-то он был нехилый: рост под метр девяносто, широкий разворот плеч, обещающий стать косой саженью по мере возмужания, и годы тренировок запретного боевого карате и не запретного бокса. За справедливое возмездие был бит еще одной группой старших товарищей, друзей и соратников первых участников соревнования, которые отлеживались по домам и в училищном госпитале. Ерунда! Кадетские будни! Что пугаться-то – молоти себе, вовремя прикрывай пах, голову и береги зубы. Но сейчас!!! Он даже не знал, что можно ТАК испугаться! Машка постояла, посмотрела на воду, подняла руки повыше… и он с ужасом, сжавшим сердце, понял: «Сейчас прыгнет!» И сорвался с места, обдирая кожу на ступнях об острые камни, влетел в воду, нырнул, вынырнул и понесся, как не плавал никогда, ни на скорость на зачет, ни на соревновательное «слабо». Сердце бухало, холод внутри не могла смыть-растопить теплая, как парное молоко, морская вода. Там мелкое дно, если войдет в воду неправильно – а она войдет неправильно, потому что не знает, не знает, как правильно, – убьется!!! Он успел! Доплыл в тот момент, когда Машка с визгом сиганула с камня бомбочкой, он поднырнул, когда она входила в воду, и поймал ее у самого дна, и сильно вытолкнул наверх. – Руки-ноги целы?! Не болят?! Ты нигде не ударилась?! – орал он на весь пляж и ощупывал перепуганную Машку. – Не-ет, – непонимающе, собираясь заплакать, проблеяла Машка. Схватив ее ручку-спичку, Дима поплыл к берегу, буксируя за собой дитя неразумное, выволок из воды, развернул, поставил перед собой. – Ты что, совсем идиотка?! Как можно оттуда нырять?! Я же пошутил, чтобы ты отстала!!! – орал он, не обращая внимания на любопытство окружающих. – Ты не знаешь дна! Ты плохо плаваешь! Ты могла запросто убиться!!! Она стояла перед ним, как солдатик, руки по швам, голова опущена, хлопчатобумажный купальничек обвис на плоском животе и прикрытых пупырышках груди, ибо, кроме этих пупырышек на загорелой до черноты плоскости, ничего пока не выросло, с мокрой гривы ручьями текла по спине вода. Каштановая копна волос, отделываясь от влаги, скручивалась в крупные кудряшки, отсвечивая рыжими выгоревшими прядками. Она не плакала, не всхлипывала, подняла голову и смотрела на него огромными серебристыми глазищами, полными непонимания и обиды. Господи! Как же ужасно он испугался!! В животе что-то мелко-мелко дрожало, рассылая холод по всему телу, он и орал-то на нее от облегчения. И, не выдержав, прижал ее рывком к себе и обнял. – Испугалась? И тут она зарыдала, точно шлюз открылся: обливая Димин живот потоком горячих слез, прижималась к нему и рыдала. – Ну, все, все! – успокаивал он как умел, поглаживая ее по голове. – Все, Машка, не плачь! Он все гладил ее по голове своей дрожащей до сих пор ладонью, и было ему в тот момент глубоко безразлично, что подумают пацаны, окружившие их с Машкой, и люди на пляже, громко обсуждавшие происшествие и приводя в назидательный пример своим малолетним чадам, к чему приводит непослушание: – Вон видишь, как девочка плачет! Это хорошо, что живая осталась, а могла и убиться, и покалечиться! Сколько раз говорить: не смей прыгать с камней! Потому что отчетливо понял, что испугался не того, что оказался бы виноват, если бы с ней что-нибудь случилось, и не приговора и обвинения на всю оставшуюся жизнь, самого себя и ее родителей с Полиной Андреевной, и его родителей, не вечного креста совести – нет! Он до жути перепугался, что Машки может не стать в его жизни! Для него может больше никогда не стать Машки! Оказалось, что эта девочка очень важна лично для него, Дмитрия Победного, как часть его, как что-то необъяснимое. А Машка все плакала, и он вытирал и вытирал ей широкой ладонью слезы вперемешку с соленой морской водой. А потом он повел ее в город и угощал мороженым и черешней, насыпанной в свернутый из газеты кулек, и привел в кафе как взрослую и как взрослую оставил сидеть за столиком, а сам, как галантный кавалер, принес газировки и пончиков, щедро обсыпанных сахарной пудрой. И Машка, позабыв обо всех своих недавних страхах и рыданиях, звонко хохотала, закидывая голову назад, открывая миру малозагоревшее горло, перепачкавшись с ног до головы сахарной пудрой, летящей с пончиков, которые она и ела, и жестикулировала ими же, держа в руке и что-то рассказывая. Дима с удивлением узнал, что она свободно говорит по-английски, как на родном языке, и учит немецкий. Машка пообещала ему перевести текст толстого заморского журнала, нелегально привезенного моряками торгового флота из дальних странствий. И оказалось, что эта щепка круглая отличница и увлекается историей Древней Руси и на следующее лето обязательно – обязательно! – поедет на раскопки, папа уже договорился. Она была на шесть лет его младше – гигантская разница, целая эпоха, временная пропасть! Но так ему почему-то хорошо было в тот день, проведенный с ней, с этой щебетушкой, говорившей без остановки, еле успевающей перевести дыхание между словами, забегавшей все время вперед и смотревшей на него с обожанием. Может, оттого, что все обошлось, может, оттого, что она оказалась очень интересным человечком, а может, от осознания, что она часть его жизни. «У тебя атрофировано это чувство, удалено, как аппендикс!» Наверное. Эта двенадцатилетняя Машка была в жизни другого Дмитрия Победного, совсем другого – тому Дмитрию повезло больше. «Ты никого никогда не любил! Ни одну женщину!» Да, не любил. Факт. Но его почему-то тоже никто и никогда не любил по-настоящему, искренне, без расчетов и прикидок. Искренне. Сильно. До потрохов. Только та маленькая девочка Машка… Но она любила другого, того Диму. – Да и к черту! – взорвался он. Что за день такой?! Ты что, Победный, сбрендил?! Какие любови?! На самом деле сбрендил! В его лексиконе и слова-то такого нет! Зачем сорокалетнему жесткому, удачливому, благополучному хозяину жизни думать об этой лабуде? И, запивая горечь коньяком, печалиться о том, что чего-то не было и не состоялось в его жизни? Просто день сегодня такой – сплошная засада! Да, не задался сегодня день у Дмитрия Федоровича Победного. С самого утра не задался! Мария Владимировна Ковальская, открыв дверь, вошла в прихожую, с облегчением шлепнув на пол две увесистые дорожные сумки. – Слава тебе господи! Добралась! Дом родной! – порадовалась она вслух. – Пупсик, ты что, вернулся? – прозвенел нежный девичий голосок из спальни. Вслед за голоском, завязывая на ходу поясок на коротеньком шелковом пеньюарчике, из комнаты выпорхнула «нимфетка» небесной красоты и свежести. – Что та-акое? Что здесь происходит? Вы кто такая? – затребовало объяснений прелестное создание, сменив переливчатость в голосе на нахрапистые тона базарной торговки. – Кхм! – кашлянул за спиной у Марии Владимировны таксист, согласившийся за отдельную плату поднести два неподъемных чемодана в квартиру. – Очевидно, я не пупсик? – предположила Мария Владимировна. Порывшись в своей дамской сумочке, нашла кошелек, достала из него купюры и протянула водителю. – Поставьте сюда, пожалуйста, – вежливо попросила она. – Да что такое?! – крепчая требовательностью тона, возмутилось нежное создание. – Вы совсем обалдели?! Я сейчас милицию вызову! Поставив чемоданы, таксист принял купюры и быстро шмыгнул за дверь подальше от чужого скандала. – Милиция – это хорошо, – согласилась с предложением Мария Владимировна спокойно и устало. Все ясно и понятно – «жена вернулась из командировки». Правда, в народном анекдотичном эпосе это, как правило, муж. С кем не бывает. Бывает. Вот с ней, например, случилось. Она сбросила туфли, закрыла распахнутую дверь и пошла в кухню, отодвинув по дороге примолкшую барышню, до которой, очевидно, начал доходить смысл происходящего. – Я… вы… – заблеяло создание. – Да, – отозвалась из кухни Мария Владимировна, – я и вы. Кофе хотите? – Не-ет, нет. Я пойду, мне надо… пора, – пятилась в спальню «нимфеточная» красотка. – Как угодно, – холодно разрешила Мария Владимировна. Она устала ужасно! Многочасовой перелет с пересадкой, смещение всех часовых поясов, утренняя головная боль и несбывшаяся надежда попасть из жары в нормальный температурный режим средней полосы. Первые дни июня, а в Шереметьеве ее встретила африканская жара, усилив головную боль. Она плохо ориентировалась в своей кухне – забыла за полгода, но кофе нашла и турку тоже. Надо срочно выпить кофе! – Я пойду, до свидания, – прошелестела от входной двери барышенька. Открылась и закрылась дверь. Маша вовремя подхватила турку с грозящей перелиться через край пенной шапкой закипевшего кофе, налила в чашку, сделала обжигающий глоток и зажмурилась от удовольствия. С чашкой в руке, делая мелкие глоточки, она обошла свою квартиру, заглянув и в ванную, и в туалет. Итак. Что мы имеем? Затренькал незатейливой мелодийкой ее сотовый. Догадываясь, кто звонит, и потому не особо поторапливаясь, она поковырялась в сумке, откопав в залежах содержимого трубку. – Да. – Ты приехала, – констатировал событие муж, забыв поздороваться. – Да. Здравствуй. Он помолчал, ожидая высказываний – сообщение о прибытии жены, как Машка понимала, было принесено выпорхнувшим из квартиры нежным созданием, с подробным описанием трагичности их встречи. Скорее комичности. – Как долетела? – поинтересовался «заботливый» муж. – До места назначения, что самое главное. Ты когда будешь? – После семи, как обычно, – насторожился муж, заподозрив обещание пошлого скандала. – Вот и отлично! Я ужин приготовлю! Сколько не виделись! – бодренько сообщила Машка о своих намерениях. – Я тоже соскучился, – сообщил «любимый», успокоившись. Маша еще раз обошла владения. Закончив обзорную экскурсию в центре гостиной, посмотрела в чашку на черную кучку подсыхающего осадка. Надо выпить еще кофе. И, собственно, за дело! Она не стала разбирать чемоданы, сумки и пакеты с подарками, так и оставив их стоять сиротливо в прихожей, – это потом, достала только свой ноутбук, пристроила на кухонном столе, включила и вошла в Интернет. Сварила себе еще кофе и, чтобы не ждать, пока он остынет, бросила в чашку пару кусочков льда. Очень хотелось в душ и переодеться наконец, но и это потом, сначала более насущные дела! Пошарившись в Сети, она нашла ближайшую к ее дому фирму, оказывающую услуги по ведению домашнего хозяйства, созвонилась и заказала срочную генеральную уборку. А заодно и слесаря. Они приехали очень быстро, за полчаса. Маша, предполагавшая, что прибудет парочка дивчин с синими паспортинами, имеющими штампы о постоянной дислокации на обширной братской территории самостийной Украины, подивилась, распахнув дверь. Их ввалилось семь человек, молодых, улыбчивых, интернациональных, упакованных в желтые майки и обрезанные бейсболки с логотипом их фирмы, притащивших с собой тележки с инвентарем, пылесосами в количестве двух штук и целой непонятной кучей средств чистяще-моющего предназначения. – Здравствуйте! – по-пионерски весело и задорно поздоровались хором. Вперед вышел мальчонка лет двадцати двух-трех, командир чистящего десанта, и предложил Марии Владимировне показать квартиру, обсудить объем работ и ее хозяйские пожелания. Ее пожелания были весьма просты – мыть и отчищать все! Вплоть до мытья окон, размораживания холодильника и отдраивания всех закоулков. Мальчонка ходил за ней с листочком, перечислял наименования работ и их стоимости и ставил галочки напротив запрашиваемой услуги. – Стирка требуется? Загрузить машину? – Нет, – отказалась Мария Владимировна. Все ее вещи, кроме того, что на ней надето, были выстираны и с особым удовлетворением и тщанием сложены в чемоданах и сумках, а чистота мужниного барахла ее уже не интересовала. – А постельное белье? – переспросил юноша, окинув взором разгромленную кровать в спальне. – Это снимите и выкиньте, – распорядилась Мария Владимировна. – Да, и будьте любезны, пропылесосьте матрац и обработайте каким-нибудь антисептиком, что ли. У вас есть? – У нас есть. Я понял. Отдав все распоряжения, Маша устроилась вполне комфортно, если не считать так и не принятого душа и не скинутых одежек, которые ее раздражали – все ей казалось, что они грязные, помятые, потные. «Потерпи немного! – попросила она саму себя. – Значится, что у нас следующим пунктом?» Следующим пунктом прибыл слесарь той же фирмы. Приземистый мужичок с большим пивным животиком, растягивавшим буквы логотипа на желтом полотне майки, прикрывающим это мужское достояние. Маша заказала смену обоих замков в двери. Мужичок оценил масштаб работ, обсудил с хозяйкой желаемое качество запирающих устройств, предложил имеющиеся у него в наличии в большом чемодане, который принес с собой, озвучил стоимость работ и приступил к делу. Мария Владимировна вернулась на свою застекленную лоджию к ноутбуку, остывшей третьей чашке кофе и следующим пунктам плана. В дверь высунулась голова десантного предводителя: – Извините, что отвлекаю. Холодильник разморожен и отмыт. Продукты загружать назад? – Нет! – улыбнулась Машка. Ей вдруг стало весело! И головная боль прошла от раздухарившейся Машкиной вольницы. – Если есть что скоропортящееся – выбросить! Остальное сложить по пакетам! – Понял! – улыбнулся в ответ командир. Непонятно было, что он там понял, но ей почему-то стало приятно. Вот, собственно, и следующий пункт плана! Она порылась в Интернете, нашла удовлетворяющий ее пожелания ближайший супермаркет, позвонила в отдел доставки, сделала заказ, обговорив все формальности. Так. Что следующее? – Молодой человек! – позвала Машка, не вставая со стула. Стульчик был премиленький, Машке страшно нравился этот гарнитурчик – два кованых ажурных стульчика и столик, она любила попить здесь кофейку, когда оставалась в доме одна. Это дизайнер придумала уголок на лоджии специально для Маши. Юноша прибыл на зов через полминуты. – Вы меня звали? – Простите бога ради, – извинилась Машка. – Вы мне представились, а я забыла. Как вас зовут? Настроение ее совсем расчудесилось! Надо почаще начинать новую жизнь! Оказывается, это так… так… Освежает? Нет, не дезодорант все-таки. Бодрит, молодит? Нет, не это! Освобождает! Вот! И заставляет почувствовать себя живой! Настоящей! Жизнь почувствовать! – Василий, – вернул ее в действительность командир чистящего отряда. А что она от него хотела? Ах да! – Васечка, – преподавательским тоном, которым просила своих студентов вымыть доску перед лекцией, обратилась к нему Мария Владимировна. – Будьте любезны, там, в коридоре на тумбочке, моя сумка, принесите, пожалуйста! Командующий Вася скрылся за балконной дверью и вернулся через пару минут с Машиной сумкой. – Мария Владимировна, – протягивая ей сумку, почти по-родственному спросил, – а лоджию-то мыть? – Мыть, Васечка! – делилась задором Машка. – Все мыть, что только можно! Он улыбнулся, без подобострастия, открыто, совсем по-мальчишески. – Тогда минут через двадцать вы могли бы перейти в гостиную, мы там почти закончили. – А как же! Освобожу помещения для труда! – пообещала Машка. Шорох генеральной чистки и уборки ее квартиры стоял не детский, и Маше пришлось кричать, что только добавляло веселья ее настроению. Она достала из сумки сотовый, пристроила его на столике рядом с трубкой домашнего телефона, порывшись, выудила сигареты и зажигалку. Курильщица она была из разряда тех, кто никогда не имел тяги к этому развлечению, так, иногда разрешала себе от непомерной усталости, когда один кофе не помогал уже бороться со сном или в моменты особо острых переживаний, словом, изредка. Или вот в разгулявшемся настроении ее новой жизни! Что там у нее следующее по плану? Добраться до душа, разобраться с вещами? Нет. Подобрать хороший ресторан, заказать ужин на дом, а дальше посмотрим! «Совсем я обамериканилась! – радостно подумала Машка. – Интернет, доставка на дом, все, что пожелаешь!» Улыбаясь, Машка потянулась, сложив ладони в замок, выгнувшись на стуле. Хорошо! Все хорошо! Спасибо тебе, Америка – свободная страна свободных граждан! Надоумила! Но не Америка ее надоумила, просто Мария Владимировна перевела дыхание, отдохнула и пригляделась к своей жизни. Через два месяца после того, как она, сдав, защитив, отстояв, издав и напечатав все, что только можно и требовалось, получила профессорское звание, Мария Владимировна укатила в Америку. В Калифорнийский университет, куда ее давно звали прочитать курс лекций по древнерусской истории, что было почти ее темой – она занималась еще более древней историей Руси, вернее того, что еще не было Русью как таковой. Юрик сразу сказал: «Езжай!» Ему для престижа это подходило необычайно – жена профессор, преподает в американском университете. А то! Это вам не бахчи окучивать, при случае можно ввернуть коллегам и начальству: «Трудно, конечно, одному, скучаю, а куда деваться, жена преподает в Америке, она же специалист международного уровня! Перезваниваемся каждый день, но все равно очень тяжело – она там, я здесь! Вот стараюсь подольше на работе задерживаться, дома без нее неуютно». Или что-то в этом духе. Лучшей рекламы своей значимости и состоятельности не найти чиновнику. Университет снял для Машки премиленькую квартирку, из окон которой был виден океан, величаво накатывающий волны на песчаный пляж и пальмы. Когда ее встретили, привезли из аэропорта, разместили, вручили расписание лекций и объяснили, что у нее два дня для отдыха, адаптации, акклиматизации и бытового устройства, после которых она должна прийти на кафедру познакомиться с коллективом, представиться начальству, решить все организационные вопросы, Мария Владимировна не поверила! Как это «два дня отдыха»? Совсем-совсем отдыха? Так не бывает?! И не стала она адаптироваться, акклиматизироваться и налаживать быт, а уточнив несколько раз, что действительно два дня на отдых, рухнула на огромную кровать и проспала пятнадцать часов подряд. Первый раз за десять лет!!! Проснулась и ни черта не смогла сообразить: где она, что с ней, в каком измерении, ночь или утро на дворе? А сообразив, пошла на улицу бродить, смотреть на океан и ни о чем не думать. Целый месяц Машка почти не выходила из дома – на работу, в магазин за продуктами, в прачечную, в кафешку за углом – и спать, спать, спать! Какой пляж! Какие пальмы и песок?! Обнаружилось, что ей не надо ничего защищать-отстаивать, печатать-сдавать, готовиться-изучать, а также: мыть, стирать-убирать, таскать пудовые сумки с продуктами, готовить еду, выслушивать снисходительные нравоучения мужа и улыбаться, пропуская их мимо сознания от нечеловеческой усталости и неспособности осмыслить какую-либо еще информацию, кроме научной, и прочая, прочая… Мария Владимировна обожала свою работу, она читала лекции с таким увлекающим, искрометным энтузиазмом, сама получая удовольствие от того, что рассказывала, что американские студенты заслушивались и в аудитории стояла всегда звенящая тишина. Звенящая от Машиного голоса! Впрочем, русские студенты в Москве слушали ее так же. Она загоралась интересом, всегда погружаясь с головой в статьи или научные работы, которые писала, а здесь, в Америке, нечаянной радостью обнаружилось, что можно не торопиться, делая неспешно свою работу, и почитывать статьи в научных журналах не бегом и скопом, запоминая материал на ходу, а размеренно, без спешки, откладывая, если захотелось, на свободное время, которого оказалось целый океан, такой же, как виднеющийся из ее окон. И спала, спала, спала! Десять лет! Вот ей-богу – десять! Она спала по два-три часа в сутки, если повезет – четыре. Она жила, только когда работала, и какой-то защитный механизм внутри ее отключил эмоции, осознание всего, что было не работой, не наукой. Отупела она, что ли, от перегрузок? Месяц она приходила домой из университета, печатала немного в удовольствие, и в удовольствие же читала, и спала часов по десять-двенадцать. Вот прямо в восемь вечера ложилась и спала до утра! А когда выспалась, наконец наверстав годы недосыпа, начала соображать. И пошла на пляж, и плавала в океане, и поближе познакомилась с коллегами, пригласив их в уютный барчик, и повинилась – уж извините, что не сразу. Но последние годы так много работала, что высыпалась! Да, да! Кивали они понимающе, отсвечивая белозубыми американскими улыбками. Еще бы! Тридцать четыре года – профессор, мировое имя, изданные книги, не счесть сколько статей, лекции, преподавание, семинары, конференции, археологические экспедиции, заслуженный авторитет, и муж, и семья, и тонкая-звонкая, как девушка. – Вы на диете? Такая стройная и так молодо выглядите! Да, кивала Машка, ничего не поясняя. А что им объяснишь? – Вы занимаетесь спортом? Когда вы время находите? Как вам это удается? Да запросто! Ни спать, ни жрать, забывая, когда ела последний раз: сегодня или уже вчера? Вечно недовольный, поучающий муж, летний «отдых» на полевых раскопках, с туалетом в степи и водой, которая скрипит песком на зубах. А для большего стимула интриги коллег, недовольных таким быстрым продвижением «выскочки», и сплетни, и завалы на защите, необоснованные, глупые, и провокации, и… Что им объяснишь? Ну а как же – на диете! С элементами любимой вашей развлекухи – спортом, бегом за вечной молодостью! О, мы понимаем! И прощаем задержку дружеской вечеринки по мере американской широты души. Однажды Машка проснулась утром и осознала, что счастлива, и никак не могла понять почему, откуда это переполняющее чувство грянуло? Крутила его, смаковала и так и эдак, ходила с ним весь день и заснула с ним, проснулась на следующий день, и пристраивала звенящую радость к своему сознанию, и улыбалась несколько дней подряд, и во сне живя с этим чувством. А через пару дней доперла! Прочухала, слава тебе господи! Она. Была. Сво-бод-на!!! Давным-давно не была, с незапамятных времен, а тут вдруг стала! Она дня три проносила это чувство в себе, смакуя, наслаждаясь, не позволяя по своей профессорской наукообразной привычке подвергать все анализу, препарируя до атомов, внедряться в это чувство и новое мироощущение себя. А когда свыклась, обжилась с ним, тогда позволила мозгам поработать. В двадцать четыре года Мария защитила кандидатскую диссертацию. И не заметила, как защитила. Не ела, не спала, не была – наткнулась на странность и сделала открытие, и так его обмусоливала, смаковала, перепроверяла сотни раз, стыковала в свете этого открытия ранние данные, доказывая себе самой, а по ходу и научному сообществу верность фактов, что, когда защищалась, улыбалась всю дорогу, рассылая серебристых зайчиков из глаз по аудитории, забыв, что это защита, так ей хотелось рассказать, поделиться открытием! И защитилась с блеском, заимев кучу врагов, обозначивших ее на долгие годы как «малолетнюю выскочку», и одного союзника, недосягаемого для недоброжелателей, – академика Янсона Кирилла Павловича, восхитившегося ее работой и порадовавшегося за нее. И Машка ринулась дальше! С головой ухнув в любимую работу, повизгивая внутри от творческой радости ученого! Какие там есть-спать, любови-моркови, встречи-расставания, свидания и бытовые проблемы! Потом все это! А потом свалилась беда и пришло горе. За четыре года ушли все! Сначала бабушка Полина Андреевна в Севастополе, и они ездили хоронить ее всей семьей, а затем заболела мама. Через год. Мамочка все прихварывала, и они ругали ее с папой, требовали, чтобы пошла к врачам, обследовалась, но она отмахивалась, пила какие-то обезболивающие таблетки – и так пройдет! Какие врачи? У нее работа, семья! А когда таблетки перестали помогать и папа сам отвел ее за руку в больницу, оказалось, что у нее рак. Неоперабельный. Все! И мама слегла. Папа ухаживал за ней, как за ребенком, делал что только можно и сверх того, а Машка с перепугу и от нежелания примиряться с такой жуткой, неотвратимой реальностью закопалась в свою науку еще глубже. Когда маму положили в больницу, Машка как опомнилась, включилась в их общую беду, и они дежурили с папой по очереди возле мамы, ни на секунду не оставляя ее одну. Вот тогда Машка научилась всему. Готовить самые лучшие блюда, накупила кучу кулинарных книг, чтобы хоть немногим порадовать и мамулю, и папочку, убирать, стирать, вести хозяйство, отвечая за все. Обслуживать и маму, и отца, не вылезающего из больницы, и умудрялась все это совмещать с работой, статьями, раскопками, на которые не могла не поехать. Она разрывалась между полевыми работами под Новгородом, ночными поездами, домашним хозяйством, своими дежурствами в больнице, бесконечно мотаясь между городами. Тормозила на трассе дальнобойщиков, когда не успевала на нужный поезд до Москвы. И попадала пару раз, не без этого: – Почем берешь? По обычной таксе? – полез к ней один из водил, когда машина, в которую она села, тронулась с места. И не сбежать, не спрыгнуть. Машка по дурости сначала не поняла, о чем речь, и поспешила уверить в своей платежеспособности: – У меня много нет, но я заплачу. – Это мы тебе заплатим! – ржали мужики. Она все им объяснила про работу и про маму и документы показала свои, но тряслась всю дорогу, до конца не поверив, что не полезут. Не полезли. Потом, уже наученная этим опытом, распахивая дверцу кабины, сразу объясняла: – Мне в Москву. У меня мама в больнице, мне срочно надо. Дальнобойщики, дай бог им здоровья, по большей части были нормальные мужики, сочувствующие чужому горю, и выручали, иногда в нарушение гаишных правил, подвозя ее прямо к воротам больницы. Господи! Она такое тогда прошла! Вспомнишь – сама себе не поверишь! А чего не пройти – молодая, силы есть! Через восемь месяцев мама умерла. Машка смотрела на отца на похоронах и абсолютно четко понимала, что его больше ничего не держит в этой жизни и ничего ему не надо. Мария была поздним ребенком. Она родилась, когда отцу было пятьдесят, а маме сорок. И они к тому моменту уже прожили вместе пятнадцать бездетных лет, и вдруг такая нежданная радость – Машка! Она была обцелованная, любимая, балуемая их драгоценность. И все же, все же! При всей непомерной, галактической любви родителей к Машке, в этом мире они существовали друг для друга. И были одним целым. У них была одна кровь на двоих, и вены-артерии, по которым эта кровь бежала, были одни на двоих, и сердце, и дыхание, и любовь, и боль. Они с папой кое-как наладили жизнь после смерти мамы при всей кажущейся невозможности существования без нее. Но однажды Машка оторвалась от статьи, которую писала ночью, и пошла в кухню, решив сварить себе кофе, а то глаза слипались совершенно, и заметила свет в приоткрытую дверь гостиной. Папа сидел на диване и думал о чем-то своем. И тогда, глядя на него, Машка вдруг просветленным откуда-то сверху сознанием поняла – он не будет, да и не хочет жить без мамы, ему неинтересно, и смысла нет. И она осторожно, чтобы не потревожить его, закрыла дверь. И заплакала. Тихо, чтобы папа не услышал. Через два месяца умерла вторая бабушка, московская, папина мама. А через семь месяцев папа. А Машка все работала, работала, работала и хоронила, и тащила в себе горе свое непомерное, прячась от него в работу и только там и спасаясь. В то время она вообще не спала, не могла – стоило заснуть, как вылезало, поднимало голову горе ее горькое и объявляло о всех потерях, и Машка просыпалась в холодном поту и бродила по тихой темной квартире. За месяц до своей смерти папа взял ее руку в свои ладони, подержал, посмотрел Машке в глаза и сказал: – Ты справишься. И она поняла, что он прощается и ничего его не сможет остановить: ни ее мольбы, ни стенания-рыдания, ни уговоры и просьбы, ни ее дикий страх остаться совсем одной. Ничего! Он умер во сне. У него остановилось сердце, та половина сердца, что осталась после смерти мамы. И он ушел к ней, своей любимой. Он все подготовил к своему уходу, сделал земные дела, чтобы облегчить жизнь дочери, но об этом Машка узнала после. Папа оформил дарственную на бабушкину квартиру в Севастополе на дочь и поселил туда жильцов, которые переводили оплату на открытый им счет на Машино имя, и на квартиру московской бабушки он сделал дарственную и тоже сдал ее внаем, и эти люди переводили плату на тот же счет. Но и это не все – папа сделал третью дарственную на свою долю в квартире, где они жили. Он сделал все важные дела, обезопасил дочь со всех сторон и ушел. Оказалось, что не со всех. Когда Машка выбралась из похорон, памятников, кладбищ, поминок, бумажно-чиновничьих оформлений наследования, вот тогда она в полной реальной мере осознала, прочувствовала свое вселенское одиночество. И ей стало страшно! Жутко! Она осталась совершенно одна в этом мире! Ни родственников, ни дальних, ни близких, ни друзей, ни подруг… А те друзья семьи Ковальских, что были, давно потерялись где-то за время бурных и непростых перемен в стране. И именно в этот момент нарисовалась в Машкиной жизни вроде как подруга – знакомая их семьи Владлена Александровна Корж. Вдова папиного однокурсника, с которым Владимир Ковальский когда-то работал вместе. Однокурсник давно почил, а жена осталась здравствовать и присутствовала на папиных похоронах, к тому же у нее обнаружился сын Юрий Всеволодович, который работал в министерстве. Чиновничал. «Подруга» семьи, которую Машка отродясь не видела – да на похоронах она вообще никого и ничего не видела и не замечала, – держала Машку за ручку, сочувствовала, обещала «не оставить одну в беде», приезжала, навещала чуть ли не каждый день. И как-то неожиданно стала Машкиной свекровью. Лежа на раскаленном песке калифорнийского пляжа, Машка все пыталась вспомнить дату своей свадьбы и события самой свадьбы и не смогла. У нее имелась куча фотографий и свидетельство о браке – все такое официальное – и отрывочные, смутные воспоминания о банкете в ресторане, и поздравления новобрачных какими-то важными приглашенными гостями. И больше ни черта! Даже свою первую брачную ночь она не могла вспомнить. Может, проспала на фиг? Владлена Александровна и Юрик как-то моментально и основательно укоренились в ее жизни и взяли руководство всем на себя. С Юрой ей стало тяжело с самого начала. Он был требователен, напыщен, назидателен, брезглив и всем недоволен. И приходилось постоянно держать спину, улыбаться, прислуживать, выслушивать нотации-поучения – короче говоря, соответствовать завышенным требованиям новых родственников. И Машка выслушивала, выполняла, улыбалась и вкалывала, как раб в римских каменоломнях. А как же! Ведь она теперь была не одна, у нее есть семья – и муж, и свекровь. И никакого вселенского одиночества! Они были недовольны всем, что она делала. – Мария, – наставляла свекровь, – надо стараться! Семья – это трудная каждодневная работа! Юрочка занимает определенное положение в обществе и делает блестящую карьеру, ты должна это понимать, и окружить его заботой, и стараться соответствовать. Ни черта она не понимала, но старалась «соответствовать». Никакие Машкины звания, регалии, публикации, награждения и признание научным обществом не могли удовлетворить амбиций и требований этих двоих и были не в счет, как в детской игре – «это не в счет, не в зачет!». Но Машка не замечала, по макушку находясь в науке, а по совместительству и в домашней работе – мыла, стирала, готовила, обслуживая небожителя чиновничьего, а на осознание реалий своей «семейной» жизни у нее не оставалось ни времени, ни сил. Машка никогда не завтракала вместе с Юриком, вставала раньше его, готовила мужу завтрак, раскладывала на диване в гостиной его одежду на сегодняшний день, вплоть до поглаженных носков и трусов, подавала ему еду, держала спину, чмокнув в щечку на прощание, закрывала за ним дверь и только тогда расслаблялась. Варила себе кофе, усаживалась с чашкой на лоджии, отпускала спину и пребывала в получасовой, единственной за весь день блаженной расслабухе. И так пять лет! По стойке «смирно»! Во фрунт! Арийская муштра! И ни одного разочка! Ни разу! Она не задумалась – а на хрена ей такое «счастье» семейное надо? Вот как напугалась своего вселенского одиночества! Ну и, разумеется, этот многолетний недосып, вкалывание в науке упорное, наперекор всем, и пережитое горе. Там, в Калифорнии, где не надо было ни о чем заботиться – радостно, свободно заниматься любимым делом, без каких-либо бытовых трудностей и проблем, и отдыхать – она неожиданно четко все поняла и осмыслила про свою жизнь! И приняла решение. Расплатившись и отпустив бригаду уборщиков и слесаря, Мария Владимировна приступила к следующему пункту плана. Распаковала, развесила и разложила свои вещи, освободив место в чемоданах и сумках для Юриных. Планомерно обошла всю квартиру и собрала все до единой вещички мужа: и любимую чашку, и все подарки от коллег, и сервизец, подаренный маман на его тридцатипятилетие, фотографии, парфюм, и зубную щетку, присовокупив продукты из холодильника, – словом, все! Для Юриного добра упаковочной тары не хватило. Оброс-то дорогим шмотьем барин! Что не поместилось, Машка рассовала по пакетам и выставила в прихожую «нажитое» Юрием Всеволодовичем, носящим несклоняющуюся фамилию Корж, которую Мария Владимировна отказалась взять при вступлении в брак из соображений вполне логичных – слишком многие документы пришлось бы исправлять, переоформлять. До того ли ей было или господь надоумил? Вот теперь можно и душ, и переодеться! А лучше ванную! Належавшись в ванне, Мария Владимировна уложила волосы, накрасилась, надела чудесное платье калифорнийского приобретения и босоножки к нему. – Ну, так! – осталась она довольна осмотром себя в зеркале. – У меня праздник! Доставили заказанный ею ужин, Маша расплатилась, отказалась от дополнительных официантских услуг – сама накроет. С удовольствием! Что еще? Да! Чуть не забыла! Надо позвонить соседу Саше. Осмотрев сервированный стол, Мария Владимировна зажгла свечи, достала из холодильника шампанское… Раздался звонок в дверь. Муж пришел домой. Придерживаясь условностей, позвонил, а не стал ковыряться ключом в новом замке – типа встречай, дорогая, любимого! Да встречу, что ж не встретить-то! – Здравствуй! – Юрик, войдя, приложился к ее щечке и не удержался: – Мария, ты что, до сих пор не разобрала вещи? У тебя было много времени. – Здравствуй, Юра, – поздоровалась Машка. Он принес с собой небольшой букет и бутылку шампанского. – Ну что, ужин готов? – сделал вид, что не заметил откровенного игнорирования его вопроса. – Да, проходи. – Почему на кухне? – спросил недовольно муж. Юрик не признавал кухонных посиделок, это так по-народному, по-простецки, плебс какой-то, предпочитал накрытый в гостиной стол и в торжественные моменты, и без них, в выходные. – Мне здесь удобней, – ответила Мария Владимировна, свободная в своих волеизъявлениях гражданка. И на этот раз Юра сделал вид, что не заметил Машкиного нарочитого игнорирования его поучительного недовольства. – Хороший стол! – похвалил муж. – Вот что значит – жена дома! Машка молча села на свое место, предоставив Юре открывать шампанское. Хлопнула пробка, он разлил пенящуюся жидкость по бокалам и поднял торжественным жестом свой: – С приездом, дорогая! Машка усмехнулась про себя: «Позвольте-с! А как же горячие поцелуи, обнимания-прижимания после столь долгой разлуки?» – Спасибо, – поблагодарила сухо. Они чокнулись, отпили по глотку, и Юрик приступил к праздничной трапезе. – Ты похорошела! Загорела как! – пережевывая салат, заметил перемены муж. – И помолодела! Ты что-то там делала с лицом? – В каком смысле? – Пластику? Или что-то еще? – Нет, – рассмеялась Машка. – Но выглядишь превосходно! – Он поднял бокал, предлагая выпить за Машкин превосходный вид. Мария Владимировна поддержала. Чего ж не поддержать хороший тост? Все так же тщательно пережевывая пищу, Юрик продолжил светскую беседу: – Как там твои американские студенты? – Получают американское образование. Хорошие такие студенты. Намазывая бутербродец красной икоркой, которую любил и которую Мария Владимировна заказала специально для прощальной гастроли мужа, Юрик устало-печальным тоном начал повествование и о делах своих: – А у нас все по-старому… И принялся рассказывать о трудностях чиновничьего труда, тупости просителей-посетителей, подковерных интригах, поощрении его начальством, об ожидаемом повышении. Маша, не слушая, ела, наслаждаясь закусками. – Иван Григорьевич намекнул, будто говорят, что моя кандидатура рассматривается первой. – Поздравляю, – равнодушно отозвалась Машка. – Горячее? – Да, можно, – разрешил Юра и налил в бокалы еще шампанского. Отведав горячее, Юрий Всеволодович предложил тост: – За тебя! Сразу стало тепло в доме, и прекрасный ужин! – Повторился: – Вот что значит – жена дома! Машка согласилась, чокнувшись с его бокалом: жена в доме – это хорошо. Отрезала ломтик прекрасной нежной говядины, поинтересовалась: – А что, девушки тебя не кормили? – И отправила отрезанный кусочек в рот. – В частности та, которую я обнаружила в квартире по приезде? Он поморщился, очень недовольно, потянулся за бокалом, допил до дна. – Давай обойдемся без пошлых скандалов, Мария! – Да господи упаси! Какие скандалы, Юра! – уверила со всем воодушевлением Мария Владимировна, в прошлом примерная жена. – Вот и замечательно. Ты умная женщина и все понимаешь. – Что, например? – уточнила степень своей понятливости Мария Владимировна. – А чего ты ожидала? Я нормальный мужчина со своими потребностями. Ты же не думала, что я могу обходиться без женщины полгода? Удивительно, да? Уезжая, именно так она и думала, что он вполне сможет обходиться без секса полгода – при ее постоянном присутствии рядом он же обходился месяцами без секса. «Или уже тогда не обходился? – равнодушно подумалось Машке. – Слово-то какое емкое – «обходиться», это когда кого-то или что-то обходят стороной». И поразилась своим отстраненным мыслям, ползущим, словно через вату. Тягучую сладкую сахарную вату, которую накручивает на деревянную палочку уличный продавец-иллюзионист, добывая огромный воздушный, ванильно пахнущий ком из неказистого алюминиевого котелка с моторчиком. Стресс, или перелет тяжелый, пояса, что ли, часовые догнали, или хлопоты по торжественному проведению праздника своей новой свободной жизни? – Что ты так смотришь? – спросил в раздражении Юрик. – В этом нет ничего удивительного, тебе всегда было некогда, ты постоянно работала, и по ночам тоже, и мало интересовалась моими потребностями. – Потребности, особенно твои, – это дело важное, – согласилась Машка. Юрик посмотрел на нее внимательно, заподозрив наличие сарказма в этом утверждении. – Да. Это важно, и то, что ты этого не понимала… Юрик углубился в пространные объяснения на тему Машкиной несостоятельности как женщины, с намеком на ее фригидность и недальновидность, а она, откинувшись на спинку стула, взяла в руки бокал, потягивала шампанское и, не слушая нравоучительной проповеди, разглядывала его. Не как мужа или родственника, которого знаешь давно, видишь каждый день, не замечая изменений во внешности, да и не придавая значения внешности как таковой. Что ее замечать-то? Привычное, близкое. Сейчас в первый раз она рассматривала его как постороннего, как незнакомца, когда не знаешь, что это за человек и что от него ожидать, поэтому и вглядываешься внимательно в детали, анализируешь каждое выражение лица, мимику, жесты, произносимые слова. Надменно-брезгливая, снобистская физиономия – приподнятая левая бровь, сжатые в тонкую линию губы, заостренный кончик носа, – мышцы, морщины, складки кожи годами удерживали эту маску, прочно зацементировав. У Юры всегда было такое выражение лица, и если в молодости еще можно было что-то исправить, пока маска не устоялась, затвердев – улыбкой, переменой характера, – то теперь все! Словно из-под тяжелого железного пресса выскочила горячая отштампованная заготовка определенной конфигурации – на века! Маше привез в подарок такую один коллега из Испании. Эти маски делали по старинной технологии, которую держали в секрете и передавали по наследству – от отца к сыну. Кожу выделывали особым способом до тонкости необычайной, столь же таинственным способом ее разогревали до определенной температуры и натягивали на заранее выструганную из дерева заготовку в виде человеческого лица, давали остыть, когда маска затвердевала, сверху раскрашивали, придавая окончательный художественный смысл. Маска Марии Владимировне не понравилась, у нее было жуткое, страдальчески-устрашающее выражение, но сделана она была потрясающе талантливо! Маша повесила ее на стену в своем кабинете, но через пару дней сняла и затолкала в шкаф, смотреть на нее оказалось неприятно – мурашки бежали по спине от выражения этого кожаного лица. Юра все говорил и говорил в своей любимой назидательно-поучительной манере, а она первый раз внимательно рассматривала человека, который считался ее мужем. Как он говорит, как двигаются его губы, брови, тщательно скрываемую лысинку на голове, прикрытую залакированными волосами, пузцо, старательно втягиваемое при ходьбе и умело прикрытое дорогой одеждой, как и раздобревший, тяжеловатый «тыл». Сытый, холеный, оплывающий телом, малоприятный надменный мужик. Боже мой!!!! Как он мог быть ее мужем?! Пять лет!!! Не полгода, не год и даже не два – пять!!! Это какой идиоткой надо быть, чтобы так долго терпеть рядом чужого неприятного человека и ничего не видеть и не замечать?! Она приняла решение в Америке, что разведется, как только приедет, но намеревалась сделать это спокойно, не торопясь, объяснив ему свою позицию и то, что не хочет и не может больше с ним жить, – путем мирных переговоров, так сказать. Но спасибо утренней барышне – приехав, поняла, что на фиг! Резать к чертовой матери! «Он всегда был такой. Никто не виноват. Это ты больная, раз жила с ним, выслушивала весь этот напыщенный бред, что он несет, и ничего не замечала!» Может, не сработала иммунозащитная система? «С иммунозащитной у меня, видать, была беда целых пять лет! Пять лет каторжных работ давали при царях! Охо-хо!» Все это лирика и никчемные уже рассуждения. И незачем винить себя – что было, то было! А что будет завтра, зависит теперь только от нее! Мария Владимировна Ковальская собиралась свое завтра сделать свободным и счастливым! – Все! Хватит! – перебила она его обвинительную речь. – Торжественный ужин при свечах объявляю закрытым. Тебе пора, Юра. Мне надо отдыхать и выспаться. – Что значит «пора»? – подивился остановленный в красноречии муж. – Тебе пора домой, к маме, по месту своей прописки, – разъяснила Мария Владимировна. – Вещи твои я собрала, как ты заметил, они стоят в прихожей. Я собрала все, надобности приезжать за чем-либо еще у тебя не будет. – Мария, ты что, с ума сошла? – выпучил глаза Юрик. – Да, сошла, пять лет назад, когда позволила вам с мамашей влезть в мою жизнь. Давай, Юрик, прощаться! – Маша, что за бред?! Ты что там, в Америке, понабралась феминистской ереси? Так и спросил: «феминистской ереси». Любил Юрик витиевато и вычурно выражаться, все его тянуло в пафос: «ересь», «сподвижничество», «спесь». – Не глупи, Мария, – лениво, сквозь усталый снобизм отмахнулся он и отпил неторопливо шампанского из бокала. Да уж! Такая вот тяжелая необходимость объяснять, воспитывать нерадивую прислугу! И что характерно – сколько этой бестолочи ни объясняй, как правильно надо делать, ведь все равно что-то не так сделает: и хрусталь побьет, или вон вазу уронит, протирая пыль, или в борьбу за пролетарскую свободу полезет! А что делать? Обязанность такая – кто как не барин? Тяжело-о! Машка усмехнулась, посмотрев на него, – нелегко Юрику придется! И поторопила: – Юра, на выход! Я очень устала. – Я никуда не пойду из своего дома! Если тебе необходимо изобразить возмущенную жену, можешь спать на диване в гостиной! «Твой дом – тюрьма!» – вспомнила она папановское. – А почему не на коврике в прихожей? – искренне подивилась Машка. – Это не твой дом, Юр, твой у мамы. – Маша! – осознав, что она всерьез собралась его выставить, прибег к новой порции разъяснений Юра. – Тебя не было полгода, и то, что ты застала здесь девушку, не удивительно, я все это только что объяснял. Ты сама виновата, надо было предупредить о своем приезде! Я понимаю, как тебе это неприятно, и ты устала после длительного перелета и не совсем адекватна. Обещаю, что больше таких инцидентов никогда не произойдет, и я ничем не оскорблю твоей нравственности и чувств жены! – Со своей нравственностью и чувствами, обещаю тебе, я разберусь как-нибудь сама. А тебе пора. В самый подходящий момент раздался дверной звонок. – Кто это? – резко спросил Юрик, недовольный тем, что его прервали. – Это Саша, сосед, я попросила его зайти, помочь тебе перенести в машину вещи. – Ты втянула в семейный конфликт постороннего человека?! – возроптала чиновничья душа. – Ну, какой же он посторонний? – подивилась Машка, вставая. – Он сосед, а соседи – это почти родственники. Посторонний здесь ты, Юра. И пошла открывать. Она продумала и это, зная, что не расхлебается до утра, затягиваемая, точно в омут, Юриными обвинительно-поучительными монологами и возмущениями. При зрителях он выяснять отношения не станет. Это нам не по рангу. – Сейчас, Саш!!! – крикнула она в дверь и повернулась к Юре. – Завтра я не могу, занята, а послезавтра подам на развод. Взяла с тумбочки в прихожей ключи от машины, положенные Юрой на привычное место по приходе домой, и открыла дверь. – Привет, Саш! – поздоровалась радостно с соседом. – Я пойду, подгоню машину к подъезду и открою багажник, а вы несите вещи. – В один заход не получится, – окинул взглядом чемоданы, сумки и пакеты Саша. – Привет, Юр! – поздоровался он с выходящим из кухни Юрой. Барин поморщился, он терпеть не мог панибратства от людей ниже его по социальному статусу. Машка активно руководила загрузкой барахла в джип и, когда перенесли и уложили в машину последние пакеты, кинула ключи Юрику. – Маша, подожди! – потребовал он, поймав ключи. – Все, пока! – махнула она рукой и зашла в подъезд. Убрала все на кухне, приняла душ и со счастливой улыбкой рухнула на постель – спать. И так и проспала всю ночь – улыбаясь. Само собой, что отделаться от Юры, просто выставив его за дверь, не удалось. Кто же добровольно откажется от раба? Раб – это дорогостоящая собственность, которая не имеет права на недовольство и проявления чувств. Вон стол, например, или стул, или кухонный комбайн не могут же возмущаться, что они чья-то собственность! И она права не имеет! Да еще так оскорбив его! Всякая «феминистская ересь» и попытка бунта должны быть истреблены! Немедленно и беспощадно! И вполне вероятно, что попытка истребить немедленно и беспощадно увенчалась бы успехом, если бы Машка бунтовала. Но это не был бунт, не восстание Спартака и его соратников, и не революция семнадцатого – ничего воинственно-глобального или менее глобального – ропот затираненных до тупости масс. Не-а! Просто в один прекрасный день Мария Владимировна проснулась под добрым калифорнийским солнышком и вернулась к самой себе, истинной. Пять лет была одинокой, брошенной всеми девочкой, упакованной в оболочку правильной жены от страха одиночества, а от длительной транспортировки на другой континент и предшествующей ей пятилетней «кантовки» упаковка лопнула, и из образовавшейся прорехи высвободилось содержимое, оказавшееся мыльными пузырями, а не пудовыми гирями страха, как ей все время казалось. Пузыри полетели ввысь, весело лопаясь в полете, упаковка распалась за ненадобностью, и из ее остатков вышла настоящая Мария Владимировна. И подивилась – как хорошо-то! А это кто? Что эти чужие незнакомые неприятные люди делают в ее квартире, в мыслях, закрепившись синим штампом в паспорте, определяющим семейное положение? Конечно – а как же! – он позвонил на следующее утро, успев опомниться, придумать нужные слова, манеру и тон разговора и достойное наказание. – Надеюсь, ты выспалась и пришла в себя! Без ненужных приветствий, недовольным, грозным тоном прокурора, только что подписавшим ордер на ее арест. – Да, спасибо, – ответствовала Машка и потянулась с удовольствием всем телом на кровати. Юру насторожил тон жены, не убоявшейся ни ордера, ни ареста, ни самого прокурора. – В обед в два часа встретимся в нашем ресторане. Поговорим! – распорядился прокурор. – О чем? – поинтересовалась вышедшая из-под контроля Машка. «Сейчас скажет: «О твоем вчерашнем поведении!» – как школьная директриса притащенному за ухо к ней в кабинет набедокурившему ученику». Ученику положено было проникнуться ужасом масштаба сотворенного им деяния, трепетать до дрожи в ожидании неминуемого сурового наказания и вызова родителей в школу. Но, видимо, такой сценарий укорота Машкиных свобод не разрабатывался, и Юрик остался приверженцем прокурорской линии поведения. – В два. В ресторане! – прогремел приказом и бросил трубку. Ну, он может быть в два в ресторане или в восемь в Папуа – Новой Гвинее, а у Марии Владимировны есть свои насущные дела. Когда она попивала кофей в кабинете своего академического начальства, рассказывая веселые истории из своей американской жизни, предварительно оговорив и решив все деловые, отчетно-бумажные и рабочие вопросы, «нетерпеливый муж» напомнил о себе звонком сотового телефона. Извинившись перед академическим начальником, Машка нажала на мобильном, разливающемся требовательными перезвонами, кнопочку с изображением зелененькой трубочки. – Да! – Ты опаздываешь на полчаса! – огласил свое недовольство заделавшийся на сегодня прокурором Юра. – Я? – необычайно подивилась Машка. – Куда? – В ресторан!!! – громыхнул Юрик. Он никогда не позволял себе повышать голос – зачем? Интонаций недовольства и их вариаций в голосе вполне хватало для управления женой. – А я должна быть в ресторане? – продолжала удивляться Машка, быстро зыркнув на академика Янсона. Он смотрел на нее и внимательно слушал. Академика можно было не опасаться. Кирилл Павлович любил Машку по-отечески, опекал, уважая ее талант, целеустремленность, настойчивость и колоссальный упорный труд. А Юру не любил и откровенно не понимал его присутствия в Машкиной жизни, но с врожденной тактичностью и интеллигентностью не позволял себе нравоучений и обсуждений. За пять лет Машкиной семейной жизни лишь пару раз не удержался от комментария. Однажды Юра пришел как-то за ней на кафедру, где они тесным кругом, предваряя громкое официальное чествование, поздравляли академика Янсона с наградой. Юра зашел, неся себя и свое недовольство, надменно кивнул окружающим, сообщил, что ждет Марию за дверью, и вынес себя из помещения. – И как это ты, Машенька, себе такого портфеленосца отыскала? – грустно спросил Кирилл Павлович. Он всегда чуть грустил, когда возле Машки шелестело напоминание о Юрике. Еще один раз академик не удержался на заседании научного совета. Она забыла отключить мобильный, Юра позвонил и что-то там требовал, отчитывал. Застигнутая врасплох Машка лепетала оправдания шепотом, прикрыв трубку ладошкой. Кирилл Павлович в этот момент шел к трибуне для чтения доклада и остановился возле нее, сидевшей в крайнем кресле у прохода, положил ладонь на плечо, чуть наклонился к ней и тихо сказал: – Попросите его преувеличенное высочество позвонить чуть позже. И величаво двинулся дальше. – Мы договорились в два часа встретиться в ресторане! – бушевал в трубке «портфеленосец». – Ты ошибаешься, – спокойно возразила Машка. Встала, кивнула, извиняясь, Кириллу Павловичу и отошла к двери – все-таки ей было неудобно перед академиком. – Ты это специально сделала? Да? – сообразил Юрик. – Подчеркнуть свою независимость? – Да бог с тобой, Юра! – остудила его Машка и глянула быстренько на Янсона. – Мне нет необходимости что-то подчеркивать и демонстрировать тебе. Ты распорядился, а меня твои приказы и распоряжения уже не касаются. Тебе надо в ресторан, ну и будь там! Я-то тут при чем? – Ты выставила меня идиотом! Я сижу здесь, жду! Это хамство! Машка просто отключила телефон. Чего ради она должна выслушивать вопли и обвинения чужого человека да еще вступать с ним в дебаты? Подумала и выключила телефон совсем. – Машенька, – осторожно спросил Кирилл Павлович. – У вас какие-то нелады в семье? – Нет! – радостно улыбаясь, сообщила Машка. – Теперь полные «лады»! Я вчера его выгнала с вещами из дома и из своей жизни! Она вернулась и села на место. Академик помолчал недолго и спросил: – Помощь нужна? А Машка подумала, что помощь ей очень даже кстати. – Да! Мне надо как можно скорее развестись! Вот прямо завтра, а лучше сегодня! Кирилл Павлович засмеялся добрым приятным смехом. – Сегодня – это вряд ли, а на днях попробуем. Он что-то записал на настольном откидном календаре, которым пользовался вместо всяких там новомодных органайзеров и расписаний в компьютере. Расписание в компьютере, конечно, тоже имелось, но в календарике академик Янсон делал пометки личного характера. – Имущество делить надо? – продолжая писать, спросил он. – А нет у нас совместно нажитого имущества! – веселилась Машка. – Квартира моя, досталась от родителей, евроремонт в ней тоже мой. Я бабушкину в Севастополе продала года два назад и все деньги ухнула на глобальное изменение интерьера! Мне очень повезло с дизайнером. Необыкновенная женщина Ольга Петровна – энергичная, талантливая, стройная такая, на девчонку похожа, и мудрая, как египетские пирамиды! Она про Юрика все сразу поняла и мои «мужу нравится это и вот это» мягко так, тактично задвинула. И настояла, чтобы квартиру, каждый уголочек, делали под меня. Дипломатично: «Вы ведете все хозяйство и много работаете, и дома работаете по ночам, значит, обстановка вокруг вас должна быть максимально комфортной и уютной для вас во всем, в каждой мелочи!» А во-вторых, она следила за финансами. Я предложила снять со счета сразу большую сумму и ухнуть в стройку. Но она объяснила, что так неправильно, и снимала со счета деньги копейка в копейку по смете и чекам. Я тогда спросила: зачем? А она загадочно отмахивалась: «Пригодится». Спасибо ей огромное, я ведь только в Америке доперла зачем! А вот как раз за этим! Сейчас у меня на руках благодаря ей все документы, подтверждающие, что ремонт и обстановка произведены за мой счет! А прописан он у своей мамы, дабы не потерять собственность, мало ли чего! – А что ж муж чиновничьи доходы не вкладывал? – Вкладывал! – радостно отрапортовала Машка. – В себя! Дорогая одежда, курорты, рестораны, развлечения, даже салоны красоты! Ей-богу, не вру! Добавил к оставшимся от ремонта деньгам свои сбережения, накопленные нелегким кресельно-кабинетным трудом, и купил джип. Вот скажите, Кирилл Павлович, зачем ему джип? Все его бездорожье – это одна колдобина на въезде у дома! – Для престижа! – предположил академик, заразившись Машкиной развеселой бесшабашностью. – Давай-ка, Мария Владимировна, еще по кофейку да с коньячком. – И заговорщицки подмигнул: – За твою Liberty, так сказать! Отдал распоряжение секретарю по селектору и вернулся в разговор: – Значит, делить нечего? – Денежку Юра считать умеет. Он же понимает, что присудят ему полмашины и оплатить половину ремонта и купленных вещей. Машину я и так ему отдам, а вредить «престижу» и «доброму» имени участием в судебных разбирательствах – ни, боже упаси! Ни-зя-я! – Да уж! – кивнул академик и спросил строго, перестав улыбаться: – Ты твердо решила? Может, вы поругались и ты обиделась? – Я не могу на него обижаться, Кирилл Павлович, – перестала улыбаться и она. – И обидеться не могу, он чужой мне человек. Посторонний. Я это в Америке поняла, я там очень многое поняла про свою жизнь. И она рассказала все Кириллу Павловичу под кофе с коньячком и все отключенные телефоны очень занятого, невероятно занятого академика Янсона. – Так, – выслушав, академическим тоном заключил Кирилл Павлович. – У меня есть замечательный адвокат. Великолепный прохиндей, как и положено в такой профессии. Он сделает все быстро: разведет и бумаги, какие надо, заставит твоего чинушку подписать, тем более ты говоришь, что скандалы могут попортить его салонное лицо. А Машка чуть не разревелась – хлопала ресницами, загоняя навернувшиеся слезы назад. Какого такого вселенского одиночества она испугалась до умопомрачения тогда, пять лет назад?! Нет и не было никогда никакого одиночества! А была обожаемая ею до полного восторженного погружения по самую макушку работа, и академик Янсон был, и сама у себя она была! А когда человек есть сам у себя, полностью есть – с набором уважения, любви, поощрения, поругивания за глупости и ошибки, балования себя, родного такого, каким уродился, – то нет и быть не может никакого вселенского одиночества! Юрик надрывался желанием вернуть в стойло взбрыкнувшую женушку, звонил, отчитывал, грозился, требовал немедленной аудиенции для разбора полетов, но Машка отключала телефон, не вступая в переговоры. На следующий день Маша поздно вечером, ближе к ночи, открывая входную дверь, услышала разливающиеся по пустой квартире трели телефона. Подозревая, кто может ее домогаться посредством телефона, она не торопилась кидаться к трубке. Закрыла дверь, сняла обувь, втайне надеясь, что звонившему надоест ждать. Не тут-то было! – Да, – устало отозвалась Машка на долгий призыв поговорить. – Мария? Что у нас с дверью, я не мог попасть в дом! За последние двое суток Юрик, видимо, подзабыл, что воспитанные люди здороваются, когда звонят. – У меня с дверью все в порядке! – порадовала его Машка. – У меня надежная железная дверь! Прошла босиком в кухню, включила чайник, прижала трубку с неугомонным мужниным голосом внутри плечом к уху, доставая кофе и турку, – еще надо поработать, а спать уже хочется, вошла во вкус здорового сна за полгода-то! – Ты что, сменила замки?! – потрясенным возмущением полушепотом вопрошал Юрик, не поверив в такую возможность. – Ну конечно, сменила! А то мало ли кто может прийти! Новость была трудно перевариваемой для нежного организма российского чиновника. – Это безумие! – выдавил ударник бюрократического труда. – Что с тобой произошло, Мария? У тебя стресс, или ты так обиделась, или что-то случилось там, в Америке? «Со мной случилась Liberty по кличке Свобода!» И, опьяненная этим вирусом, Машка доброжелательно посоветовала Юрику: – Ты возьми ключи у мамы или у кого ты там сейчас живешь. – У тебя точно что-то произошло с психикой! – медленно приходил в себя Юрий Всеволодович. – Коллапс? – предположила, балбесничая, Машка. – Мария! – тоном ставящего диагноз врача постановил Юрий. – Ты не отдаешь отчет своим действиям! У тебя расшатались нервы! Машке надоело! Сколько можно-то?! – Юр, притормози! – жестко, с нажимом остановила она его. – Не советую двигаться мыслью в данном направлении. У меня имеются справки, заверенные российскими и американскими врачами, о полной моей вменяемости и психической нормальности! Они, знаешь, американцы-то, весьма в этих вопросах щепетильны. Это я на тот случай тебе говорю, если вдруг ты решишь, что можно меня и в дурдом пристроить для дальнейшего твоего комфорта и благолепия! Привыкай и осваивай мысль, что мы разведены. Все! Меня больше нет в твоей жизни! – Что ты такое говоришь! – возроптал страдалец. – Я… – Юра! – перебила Машка. – Пошел в жопу! И отключила трубку. Утром ее сон прервали колокольчатые трели звонка в дверь. Разбуженная, еще не перестроившаяся во временных режимах, Машка сползла с кровати, кое-как разлепив глаза по дороге к двери, и окончательно проснулась, посмотрев в глазок. Прибыла тяжелая артиллерия в лице свекрови. «Как это я про нее забыла?» – подивилась Машка и открыла дверь. Владлена Александровна окинула критическим взором невестку с ног до головы. Похоже, босоногая Машка в коротенькой шелковой ночнушке с помятым лицом и буйной взлохмаченной гривой волос ей не понравилась. – Десять часов утра, Мария! Ты что, спала? «Нет, блин, гусей пасла у стен дворца в соответствии с призванием!» – раздражилась влет Машка. Владлена Александровна царским указующим жестом руки отодвинула с порога невестку-пастушку и вплыла в прихожую. Брильянтово-шелковая, каблучно-голенастая, пластико-хирургически стройная, безморщинная, причесочно-уложенная, и все это в десять непастушкиных часов утра. – Женщина не имеет права так расслабляться! – двигаясь по направлению к кухне, одаривала мудростью она. – Прибери себя! Нельзя же так! Ошеломленная неожиданностью нападения, Мария напряглась, но сразу опомнилась. «Да уж! Пятилетняя дрессировка не проходит так быстро, знаете ли!» – сообщила она кому-то про себя. И всерьез обдумывала, не предложить ли сразу бывшей свекрови присоединиться к сыну в походе в том направлении, которое она ему вчера указала? Ну, не до такой же степени, одернула себя Мария Владимировна, не до такой! Опять-таки, пятилетняя муштра даром не проходит, и из уважения к ее морщинам… «У Владлены нет морщин. При намеке на морщины представительницы этой социальной прослойки тут же бегут к пластическому хирургу. Поэтому уважение к ним проявлять не требуется!» Проигнорировав предложение «прибрать себя», Машка потащилась за свекровью в кухню, где та уже «царила». Провела указательным пальчиком по столешнице, брезгливо его порассматривала на предмет обнаружения грязи, смахнула большим пальцем увиденное. Обнаружила или нет, осталось непонятно. – Свари мне кофе, – повелела императрица. Машка не шелохнулась, смотрела на нежданную гостью, привалившись плечом к стене. – И оденься, будь добра! – Зачем? Вы уйдете, а мне еще поспать надо, – ответила непокорная пастушка. Владлена на открытый бунт отреагировала приподнятой аристократической бровкой. – Не надо так явно демонстрировать хамство, Мария. Я пришла поговорить. «Ну да! А я думала пожелать мне доброго утра!» Она расстроилась от неизбежности общения и невозможности остановить сабельную атаку свекрови. Пришлось одеться и сварить кофе, и подать к нему сыр и нарезанный прозрачными дольками лимон, сесть напротив и подождать, когда свекровь сделает глоток, оценит мастерство приготовления и качество продукта и приступит к изложению цели своего визита. Понятную и без изложения. – Юра мне все рассказал, – приступила Владлена, оценив кофе мимикой где-то на троечку по пятибалльной шкале. – А именно? – подтолкнула репликой течение разговора Машка. – Что ты приехала из Америки не в себе, с расшатанными нервами, устроила ему неприличную сцену и выставила из собственного дома! Машка вдруг развеселилась, как от хорошей комедии, – искренне и беззаботно, откинулась на спинку стула и отпила кофе из своей чашки. – Это недопустимо, Мария! Если у тебя расшаталась психика, то ее надо лечить! Я утром созвонилась с одним моим знакомым, специалистом в этой области, мы обсудили твою симптоматику. Он готов тебя принять и назначить курс реабилитационного лечения. Нельзя же распускаться! Женщина обязана сохранить семью, заботиться о муже и не имеет права опускаться до вульгарных скандалов! Ты и так-то с трудом справлялась со своими обязанностями, а Юра терпел. Но вести себя столь неподобающим образом! Машка уже не задавала себе безнадежно непродуктивных вопросов, как ее угораздило вляпаться в эту семейку, а раздумывала над более насущными в данный момент делами. А именно: послать Владлену сразу, рубанув по-рабоче-крестьянски, подтверждая свекровины многолетние подозрения в Машкином плебейском тупоумии, или вступить в диалог и как-то интеллигентно все ей растолковать? Послать сразу не позволяло воспитание, но и затягивать визит, выслушивая неуместные назидания, тоже не хотелось. – В конце концов, ты сама во всем виновата! О как! Видимо, Машка пропустила какую-то существенную часть обвинительно-наставительной речи, приведшую свекровь к данному утверждению, занятая обдумыванием, как побыстрей и эффективней направить Владлену на выход. Из квартиры и ее, Машкиной, жизни. – Конечно, виновата! – увидев Машкино веселое удивление, повторилась свекровь. – Ты бросила мужа на целых полгода, а он молодой, здоровый, интересный мужчина с естественными желаниями. А как ты думала? И ты не имеешь права его осуждать!