Тонкая нить предназначения бесплатное чтение
![](/img/b/142960.jpg)
Наталья Калинина
Тонкая нить предназначения
Пролог
Холод сентябрьской ночи обнимал его за плечи призрачными руками, порывистый ветер, словно некий шутник, подкравшийся сзади на цыпочках, дул ему в затылок, а то и норовил залезть под задернутую до ворота ветровку и выстудить изнутри. И все же, несмотря на холод, странный морок рассеивал внимание, окутывая полудремой, что в данной ситуации было совсем неуместно. Мужчина повел плечами, будто сбрасывая с них невидимые ладони, и вновь сосредоточился на наблюдении. Где-то рядом хрустнула ветка, не напугав, но насторожив. Неужели мальчишки не послушались и пришли-таки сюда? Если это так, то задаст он им трепки! Или это Лика? С нее тоже станется. Мужчина прислушался, не раздастся ли шороха шагов осторожно крадущегося человека, но ухо не различило больше посторонних шумов. И все же он выждал еще немного, замерев, как охотник, и полностью обратившись в слух. Нет, все тихо. Мужчина сунул руку в карман и вытащил смятую пачку сигарет. Ожидать просто так – скучно. Особенно если толком не знаешь, чего именно, и без стопроцентной уверенности, что этой ночью непременно что-то случится. Но если бы он не был уверен в том, что что-то произойдет, пусть процентов на восемьдесят, не променял бы крепкий сон в оплаченном номере не самой шикарной, но тоже недурной гостиницы на дежурство под темными окнами заброшенного здания.
Всегда исправно служившая ему зажигалка вдруг заартачилась. Мужчина щелкал колесиком в безуспешной попытке высечь огонь, но в ответ только раздавались холостые щелчки, да пару раз мелькнула не принесшая пользы искра. Можно было подумать, что в зажигалке закончился газ, но он заправлял ее только пару дней назад. Может, это место на нее так подействовало? Ведь отключилась же у них днем вся исправно заряженная аппаратура, даже мобильники. От этой усадьбы можно чего угодно ожидать. Он еще раз, уже без всякой надежды, щелкнул колесиком и наконец-то высек маленькое пламя, от которого удалось прикурить. «Ну же, не подведи!» – обратился мысленно мужчина к белеющему в темноте зданию, очертаниями похожему на внезапно появившийся перед носом круизного лайнера айсберг: оно казалось таким же холодным, величественным и… смертоносным. Но время шло, и ничего не происходило. Уже и полночь давно миновала – час, на который он возлагал большие надежды. Зря ждет? Мужчина втоптал окурок носком грубого ботинка в землю, решительно закинул за спину рюкзак и поправил на шее ремень фотокамеры. Чего он и правда ожидает? Что в окнах вспыхнет свет, явив его взору темные силуэты? Если он хочет что-то получить, то нужно идти внутрь. Днем они с Ликой тщательно исследовали помещение и нашли, что лестницы в нем еще крепкие, а в полу нет дыр-ловушек. Да и фонарь у него с собой мощный. Если, конечно, не выйдет внезапно из строя. Это здание заброшенной усадьбы на самом деле таило в себе немало секретов. И только он так подумал, как вдруг заметил в одном из окон на втором этаже вспыхнувший и тут же погасший приглушенный огонек, будто некто подавал кому-то условный сигнал. Мужчина восхищенно присвистнул и торопливо направился к крыльцу, не сводя взгляда с окон. Огонек опять вспыхнул и на этот раз не погас, только на время исчез и появился уже в другом окне, будто кто-то шел по комнатам с зажженной свечой в руках. Может, кто-то и правда пробрался внутрь? Кто-то живой, излишне любопытный или нашедший в заброшенном здании временное пристанище. Мужчина на всякий случай погасил фонарь. И вовремя, потому что услышал чьи-то шаги. Кто-то шел впереди него по направлению к крыльцу. Луна, выглянувшая из-за тучи, осветила тоненькую невысокую фигурку девушки, которая легко взбежала по ступеням и замерла в нерешительности перед дверью.
– Эй? – окликнул он девушку. Но та, похоже, не услышала. Потянула на себя тяжелую дверь и исчезла за нею. Мужчина бросился вперед уже бегом, стараясь настигнуть незнакомку. Кто она? Судя по комплекции – явно не рослая Лика. Живая она или… Мужчина вошел, и дверь за его спиной захлопнулась сама собой. Шумный стук взорвал тишину, разнесся волной по пустому помещению и отозвался неприятным толчком в груди. Невольно подумалось, что все пути к отступлению отрезаны, и на какое-то мгновение им овладело сильное желание развернуться и уйти. Может, он так бы и сделал, если бы не мысль о девушке, опередившей его на минуту. Мужчина включил фонарь и обвел мощным лучом света помещение. Пусто. Никого. Но тишина ему казалась обманчивой, он кожей чувствовал притаившихся в темных углах зала обитателей этого дома. Выпустят ли они его обратно? И, хоть он был совсем не из пугливых, от невидимых взглядов, направленных на него со всех сторон, стало не по себе. Где-то наверху раздался шорох, за ним – приглушенный вздох, показавшийся ему едва ли не громче стука захлопнувшейся двери. Мужчина справился с неразумным порывом тут же броситься вперед на шум, поднял фонарь и осветил лестничную площадку над собой. И едва сдержал крик. Он многое повидал на своем веку, но с таким столкнуться пришлось впервые. И лучше бы этого не видеть! Словно услышав его спонтанное пожелание, фонарь в его руках вдруг завибрировал, свет моргнул и погас. И в тот же момент тишину разорвали дикие крики, хохот и рыдания. А кто-то над самым его ухом вкрадчиво прошептал: «Добро пожаловать в ад!»
I
Фотопортрет был таким большим, что размерами превосходил узкое оконце на другой стене и казался лишним в маленькой комнатке. Такому портрету место в музее, а не в этом деревенском домишке, в крошечной спальне для гостей: молодая дама в белом узком закрытом платье с высоким воротником и розой у корсажа. Одну руку, обтянутую рукавом, женщина завела за спину, вторую положила на спинку рядом стоящего стула. Темные волосы, разделенные на пробор и уложенные вокруг головы в затейливую прическу, открывали высокий лоб и маленькие мочки ушей. Возможно, в свое время дама и считалась привлекательной, но Марине ее лицо показалось отталкивающим. Скорей всего из-за взгляда: темные глаза смотрели в объектив настороженно и сурово. Девушка тут же вообразила, что неизвестная когда-то была учительницей в дореволюционной гимназии для девочек.
– Ну, как тебе здесь? – спросил Алексей, и Марина, оторвав взгляд от портрета, оглянулась на голос. Молодой мужчина положил огромный чемодан прямо на двуспальную кровать, застеленную цветастым плотным покрывалом, и со щелчком расстегнул замки.
– Спусти его на пол, – недовольно кивнула на чемодан девушка. – Тетя Наташа увидит, заругается.
Наталья приходилась бабушке Алексея младшей сестрой, но с детства он привык звать ее тетей. Хозяйка была великой аккуратисткой, уже успела провести для «молодежи» небольшую экскурсию по своему стерильно-чистому дому, то и дело строго оговаривая, что следует, а что не следует делать в ее владениях. К примеру, после приема душа надлежало протирать за собой влажные стены специальной тряпочкой и ополаскивать ванную. А на кухне – ни в коем случае не использовать для рук посудное полотенце, а брать другое – полосатое. И еще куча мелких указаний, на которые Алексей послушно кивал, а Марина незаметно морщилась.
– Не увидит, – возразил парень, но чемодан все же спихнул на пол. Марина лишь хмыкнула, тем самым отвечая и на его реплику, и на прозвучавший раньше вопрос. Похоже, не будет им покоя всю эту неделю: тетка достанет их придирками и замечаниями. И, главное, сбежать-то особо некуда: поселок маленький, не городок, а скорее расстроившаяся деревня. Из всех развлечений – местный клуб, где крутят старые фильмы, да узкая быстротечная речушка на окраине. Еще лес. Только походы за грибами Марина считала сомнительным развлечением: комары, промокшие ноги и набившиеся за шиворот хвойные иголки ее нисколько не привлекали. Девушка еще раз скользнула взглядом по фотопортрету и подошла к окну. Из окна открывался вид на огород за домом, и первое, что бросилось Марине в глаза, – серо-желтые стебли, напоминающие клубки неподвижных змей, и приглушенно-оранжевые тыквы между ними. За тыквенными грядами находилась теплица, сквозь мутные целлофановые стены которой виднелись выросшие почти до потолка томатные кусты. От такой перспективы – целую неделю после пробуждения лицезреть в окно грядки – у девушки на глаза набежали слезы. А вдруг еще по прихоти Лешиной тетки придется гнуть спину на сборе урожая вместо отдыха. Ну, нет! Тогда уж лучше в лес – кормить комаров. Или плескаться в речке с квакушками.
Все не задалось с самого начала. Марине долго не давали отпуск, хоть она и написала заявление на июль. Но в мае ушла в декрет одна ее напарница, а вторая в июне сломала ногу, и Марине не только не удалось уйти в отпуск, но и пришлось работать за троих. Отпустили ее в сентябре, когда вышла после больничного сотрудница. Но мечта поехать на заграничный курорт и поймать последние моменты уходящего лета разбилась об Алешкин просроченный паспорт. Ох, как ругалась Марина, когда узнала, что любимый подложил ей такую свинью! Неделя отдыха для современного человека, у которого каждая минута заполнена тем или иным делом – роскошь. И получить в эту так сложно добытую неделю вместо королевской жизни по системе «все включено» прозябание без удобств в забытой богами деревне – чудовищное преступление. Согласилась она только потому, что Алексей в качестве компенсации обещал ей свадебное путешествие на Мальдивы. А ради этого можно и потерпеть: до свадьбы ждать осталось не так уж долго.
– Ладно, не куксись, – примирительно сказал мужчина. – Лучше помоги.
Марина отошла от окна и присела над раскрытым чемоданом. Вещей на неделю они взяли немного: в деревне, кроме летних шорт, нескольких футболок, ветровки и запасных джинсов ничего не понадобится. Высокий Алексей уступил ей нижние полки в шкафу, а сам занял верхние. Все то время, что Марина выкладывала свою одежду, ее не покидало ощущение, что за нею кто-то следит. Пару раз девушка бросила взгляд за окно: может, тетка вышла в огород и украдкой подглядывает за ними? Или кто-то другой? Но нет, в огороде по-прежнему не было ни души. И все же каждый раз, когда она отворачивалась к шкафу, чувствовала спиной опасный, будто ядовитый паук, взгляд, который хотелось немедленно стряхнуть. Откуда взялось это чувство тревоги? В комнате, кроме них с Алексеем, никого не было. Не дама же с портрета на нее глядит!
– Ты чего дергаешься? – спросил Алексей, когда девушка в очередной раз оглянулась. Марина пожала плечами: не скажешь же, что ей неуютно под чьим-то невидимым взглядом. Лешка лишь посмеется или, что еще хуже, рассердится, решив, что она придумала еще одну причину, почему ей тут не нравится, до кучи к уже высказанным ранее. Да, он знает, что она совсем не в восторге от перспективы отдыха в деревне! Но ради любимого может же потерпеть недельку, тем более что он обещал потом шикарное путешествие! Вот что бы ей ответил Алексей. Поэтому Марина просто качнула головой и закрыла дверцу шкафа.
– Не знаешь, кто это? – как можно безразличней кивнула она на даму на фотопортрете.
– Кто ее знает… Может, какая-то прабабка или родственница. Если хочешь, спрошу у тети.
– Не надо. – Марина сунула руки в карманы джинсов и крутанулась на пятках, еще раз окидывая взглядом всю комнату. Под портретом располагался узкий комод с тремя ящичками, которые тетка попросила не занимать, а на самом комоде, на вывязанной крючком белой салфетке, гордо стояли искусственные розы в вазе синего стекла. У противоположной стены, покрытой цветастым ковром, располагалась двуспальная кровать с высокой полированной спинкой, аккуратно застеленная покрывалом. До прихода гостей на ней высилась горка разного размера пуховых подушек, которые тетка затем унесла. Такие же подушки были в деревне у Марининой бабушки, – и каждый вечер бабушка их аккуратно снимала и переносила на узкую тахту, а утром опять выстраивала горкой на застеленной кровати – в накрахмаленных белоснежных наволочках без единой морщинки, с идеально расправленными острыми уголками. Маленькой Марине каждый раз хотелось разбросать эти подушки и поваляться в них, представляя себе, что они – облака. Но, конечно, никто не давал ей этого сделать.
Узкий высокий шкаф занимал стену возле входной двери, а у противоположной, возле окна, стояло громоздкое кресло, прикрытое сшитой из той же ткани, что и покрывало, накидкой. Все вроде бы и домашнее, чистое, но какое-то несовременное и унылое, несмотря на попытки хозяйки создать уют. Комната какая-то блеклая и невыразительная, а старые вещи вызывали смутные воспоминания детства, которое сейчас, через призму современного изобилия и более успешной жизни, виделось Марине не таким уж счастливым. Будь обстановка в комнате чуть ярче и современней, глядишь, и перспектива провести в этих местах неделю не казалась бы такой удручающей.
– Ну как, разобрались? – Дверь в комнату распахнулась и без стука вошла хозяйка. Марина вздрогнула от неожиданности и с неприязнью подумала, что, если у тетки есть такая привычка – врываться без предупреждения, им с Алексеем тут житья точно не будет. Впрочем, чего можно ожидать от пожилой женщины, одинокой уже не один десяток лет?
– Обед на столе! Идите мойте руки, – объявила хозяйка и, не дождавшись ответа, закрыла дверь.
– Я не хочу есть! – запротестовала Марина.
– А придется. Не обижать же тетю! – строго, словно отец, возразил Алексей и, взяв девушку за руку, повел за собой в светлую чистую кухню, где уже был накрыт стол.
* * *
– Совсем-совсем ничего? – растерянно спросила Олеся и закусила губу, как в детстве, когда готова была расплакаться. Ярослав помнил эту ее особенность, и на какой-то момент ему показалось, что не было оставленных позади двух десятков лет. И что сейчас по ее бледной, усыпанной золотистыми веснушками щеке покатится первая слеза, прозрачная и сверкающая, как чистой воды алмазная капля. Но Олеся, развевая морок воспоминаний, улыбнулась – краешками губ, огорченно и одновременно недоверчиво, и Ярослав, чувствуя за собой вину в ее разочаровании, развел руками.
– Там никого не осталось из прежнего персонала. Заброшенное здание, пустующее много лет, что ты хочешь…
– А ты бы поспрашивал, – вскинула она на него глаза – то ли в некой надежде, то ли в легком упреке. Ярослав в первое мгновение не нашел, что ответить. У Олеси были удивительные глаза, цвета меда, с темными, будто веснушки, крапинками. В зависимости от того, глядела ли она на свет или оставалась в тени, глаза ее казались то светло-прозрачными, словно липовый мед, и тогда крапинки резко выделялись на основном фоне радужки, то темнели до цвета гречишного.
– Я спрашивал. У местных. Надо архивы поднимать. Вот…
Мужчина суетливо достал из кармана смятую бумажку и аккуратно разгладил ее на пластиковой столешнице.
– Мне удалось получить телефон одного архива, в котором, возможно, хранится какая-то документация. Ты не волнуйся, я позвоню, а потом съезжу и все узнаю.
Он протянул через стол руку и накрыл прохладные пальцы девушки. Олеся не отдернула руку, но напряглась вся, как натянутая струна, и Ярослав поспешно убрал ладонь.
– Мы съездим вместе, – тихо, но твердо ответила девушка после недолгой паузы. Ему эта идея не понравилась из-за целой кучи причин, которые, впрочем, сходились в одной точке – состояние здоровья Олеси. Ехать нужно в другой город. А это тебе и долгая дорога, и гостиница, и отсутствие в случае чего квалифицированной медицинской помощи. Он открыл было рот, чтобы возразить, но Олеся уже не смотрела на него. Погрузившись в свои размышления, она задумчиво помешивала трубочкой и так уже растворившийся сахар в стакане с апельсиновым соком и казалась отсутствующей. Была у нее такая странная особенность – посреди оживленного разговора вдруг уходить в свои мысли, а потом так же внезапно «пробуждаться» и извиняться смущенной улыбкой. Сентябрьское солнце, застенчиво заглядывающее в окна кафе, то пряталось в каштаново-рыжих волосах девушки, то выныривало из их волн, и тогда казалось, что над головой Олеси золотится нимб. Ярослав пожалел, что нет с ним сейчас его камеры, чтобы запечатлеть этот дивный кадр во всех его осенних красках. Он любил фотографировать Олесю, она была его Музой, но только снимать ее нужно было незаметно. Позировать она не умела – зажималась, кривила губы в неуверенной улыбке, прятала свое внутреннее «я» за семью замками, будто реликвию, и становилась какой-то чужой. Даже цвет волос ее тускнел, а глаза словно серели, теряли не только цвет, но и крапинки. В чем была причина таких метаморфоз, ни Ярослав, ни Олеся не знали. Он огорчался и сердился, рассматривая в окошечке камеры кадры, она же заливисто смеялась над своей нефотогеничностью и опять становилась сама собой. И Ярослав, мгновенно бросая рассматривать неудачные снимки, щелкал кнопкой, торопясь запечатлеть ее настоящую, ее истинное «я», выглянувшее, словно солнце из-за облака, с заливистым смехом. Олеся закрывалась одной рукой, махала на него второй и еще больше раззадоривалась. А он, как одержимый, щелкал и щелкал…
– Слав, так когда ты позвонишь в архив? – спросила она, выныривая внезапно из своей задумчивости, будто разбуженная громким звуком.
– Завтра утром.
– Завтра? Дай мне телефон, я сама позвоню сегодня, – проявила она нетерпение. – Я не так занята, как ты.
– Я знаю, знаю, – ласково улыбнулся он. – Но архив уже закрыт. И притом мне приятно сделать что-то для тебя.
– Ты и так делаешь все. Живешь ради меня и моей жизнью, – огорченно сказала она, опять взбалтывая трубочкой сок. – Только я и фотографии…
– А мне большего не надо.
– Это неправильно! Так не должно быть, ты не можешь всю жизнь быть привязанным к моей юбке! У тебя есть свои мечты и желания. Ты – молодой здоровый мужчина, привлекательный и…
– Тш-ш, – перебил он и вновь накрыл ее пальцы ладонью. – Не нервничай. Со своей жизнью я как-нибудь разберусь. Сейчас у меня на первом месте другие задачи, понимаешь? И меньше всего я желаю, чтобы ты чувствовала себя виноватой. Это меня лишает опоры.
– Я постараюсь.
– Вот и умница!
– Слав… – начала она и замялась. – Ты только позвони прямо с утра, пожалуйста. Это очень важно. Понимаешь, я не могу долго ждать.
Он и сам понимал, что дело не терпит отлагательств, но что-то в ее тоне появилось новое. Не простое женское нетерпение, а сильное беспокойство.
– Что-то случилось? – прямо спросил он, глядя в ее потемневшие глаза.
– Нет, – ответила Олеся после паузы. – Это просто мои настроения, которыми не хочется тебя огорчать…
– Ты должна мне рассказывать все! – воскликнул Ярослав, досадуя на ее деликатность. – Иначе, если я не буду знать всего, как смогу помочь? Мы же одна команда, одна семья, и притом у тебя есть только я.
По ее лицу промелькнула тень, словно его последние слова вызвали у нее неудовольствие. Но спорить девушка не стала. Вместо этого решительным тоном произнесла:
– Время пришло. Мне недавно исполнилось двадцать семь. И до двадцати восьми, как мне предсказали, я не доживу.
– Не говори так! – внезапно закричал Ярослав, и на него оглянулись все немногочисленные посетители кафе. Олеся успокаивающе тронула его за руку, и он замолчал. Только раздувающиеся ноздри и плотно сжатые губы выдавали в нем рвавшуюся наружу бурю чувств.
– Все, что было предсказано, уже сбылось, – уставшим голосом напомнила она. – Абсолютно все.
– Будь проклят тот день, когда все началось!
– А что бы это изменило, Слав? Ничего. Только то, что мы бы пребывали в неведении.
– Я бы предпочел не знать.
– Не зная, лишаешь себя возможности подготовиться.
– К чему?! К потере любимых?! К этому невозможно подготовиться! Ты же знаешь.
– Ох, Слава, Слава… – улыбнулась Олеся так светло и по-доброму, будто речь шла о чем-то радостном и волнующем, например, о давно запланированном путешествии, а не о смерти. Мужчина со злостью подумал, что в том, что Олеся не воспринимает опасность до конца, виноваты книжки, которых она начиталась. Сектантские какие-то, прости господи, иначе и не назовешь. Совсем запудрили ей мозги, пообещали ей вечную счастливую жизнь «там». А жизнь-то – она тут! Здесь и сейчас. Но попробуй это Олесе докажи, когда об оставшемся ей времени она говорит так просто, словно и правда живет в радостном ожидании финального момента.
– Не сердись, – мягко произнесла девушка, угадав, о чем он подумал. Заглянувшее в окно солнце вновь пробежалось по ее волосам золотистыми искорками. И из Ярослава вдруг как-то враз ушел весь гнев. Мужчина поник, сдулся, как шар, из которого выпустили воздух, и, признавая поражение, кивнул. Может, она-то, читая книги о бессмертии души, как раз и права. Права в том, что выбрала вместо истерики и агонии смиренное ожидание финала. Как бы на ее месте вел себя он, если бы это над ним, а не над ней, висел страшный приговор? И все же, раз она затеяла поиски и просит его поторопиться, значит ли это, что она не смирилась, решила бороться? Он вскинул на девушку глаза, но не успел заговорить, как Олеся одной фразой убила его надежду:
– То, что запланировано, так или иначе случится, Слав.
– Не будь такой фаталисткой! Иначе зачем нам тратить силы? Я думал, что ты не собираешься сдаваться! Что будешь бороться!
Она вздохнула:
– Слав, я и так всю свою жизнь борюсь. И вы – вместе со мной.
– Да, да, я знаю. Прости.
– Я хочу найти человека, которому сейчас должно быть немногим больше двадцати. Может, я не могу изменить свою судьбу, но его – попытаюсь.
– Но как ты его найдешь, если не знаешь не только имени, но даже пола! И в каком городе ее или его искать? Олеся, понимаешь, что ты задумала невозможное?
– Я просто верю, верю в то, что раз наши пути однажды скрестились, то это может произойти еще раз. Раз начался обратный отсчет и ничего изменить нельзя, то это место позовет его или ее.
– Ну, найдешь ты… И дальше что? Как поступить, знаешь?
– Нет, – призналась Олеся.
– Ты слишком много на себя берешь.
– Я не такого ответа жду, Ярослав, – упрекнула она его. – Просто скажи, что мы справимся.
– Обязательно! – ответил он и, привстав, обнял девушку. Она доверчиво прижалась к нему и обхватила обеими руками. Как когда-то давно, в детстве, во время сильной грозы… Она боялась грозы.
* * *
Алексей уже давно тихонько сопел, отвернувшись к «ковровой» стене, а Марина все еще крутилась без сна. Ей было неудобно, матрас казался набитым неравномерно сбившейся в плотные комки ватой, а подушка – излишне плоской. Хотя это было не так. Возможно, что причина ее бессонницы – в непривычно тяжелой еде. Марина почти никогда плотно не ужинала, ограничивалась йогуртом или зеленым яблоком, а тут, нагулявшись на свежем воздухе, да еще не смея возразить строгой хозяйке, умяла большую порцию омлета из деревенских яиц, два ломтя хлеба и запила все прохладным густым молоком. Еще ей не давали уснуть тревога и страх, – это с нею случалось, но не так уж часто, только тогда, когда они с Алексеем смотрели перед сном какой-нибудь «ужастик». Но сейчас видимых причин для страха не было. Более того, этот день, начавшийся для Марины неприятно, в итоге закончился хорошо.
Странно было думать, что еще сегодня, дорассветным утром, они, нервничая и переругиваясь, собирали впопыхах чемодан, докладывая в него забытые вещи, потом ехали по пробкам на такси на автовокзал, едва не опоздали, но успели в последний момент вбежать в автобус. Утомительная дорога с остановками в провинциальных городках, и они, уставшие и измотанные, наконец-то вышли на нужной станции. Когда Марина сошла с приступки на растрескавшийся асфальт и огляделась, ей показалось, будто они не просто пропутешествовали на автобусе, а провалились в портал, вынесший их то ли в другое время, то ли чужое измерение. Перрон оказался таким маленьким, что на нем с трудом могло уместиться лишь с полдюжины человек. А в здании вокзала все отчаянно кричало о капитальном ремонте – от осыпавшейся с крыши черепицы, валяющейся на земле мелкими остроугольными осколками, до заделанных фанерой разбитых окон и трещин, исполосовавших фасад. «Лицо» у поселка, в котором им предстояло провести отпуск, оказалось безобразным, как у выжившей из ума неухоженной старухи. Машины, редко снующие по дороге без разметки, были такими же аварийными и убогими, как и здание автовокзала: разбитые неотремонтированными дорогами, с проржавевшими днищами, натужно кашляющие выхлопными трубами, как туберкулезники, – доживающие последние деньки старики советского автопрома. «Потом будет лучше», – сказал Алексей, заметив, как панически расширились глаза Марины. Слабое утешение… Его, в детстве не одно лето проведшего в этих местах, глубинка манила, как ребенка – сундучок с сокровищами. В данном случае его «сокровищами» были воспоминания о непонятных девушке прелестях деревенской жизни вдали от цивилизации и магазинов. Ну, чем привлекательна рыбалка, – предрассветным подъемом? Жестяной банкой с накопанными извивающимися червями? Долгим-долгим просиживанием на берегу заросшей камышом и тростником речушки в ожидании, когда мелкая рыбешка, годная разве что коту на корм, клюнет на наживку? Нет, никогда ей не понять этого!
Но после того, как они разложили вещи и плотно пообедали теткиными невероятно вкусными щами с густой деревенской сметаной и домашним ягодным пирогом, Алексей предложил пройтись по окрестностям. Марина чувствовала себя уставшей, но согласилась, и, как выяснилось, не зря, потому что прогулка начисто стерла остатки ее дурного настроения. Сентябрьское солнце, в этих местах казавшееся ярче, чем в затянутой смогом столице, выглянуло из-за облаков и заиграло в позолоченных верхушках деревьев, и в его лучах пейзажи стали выглядеть куда жизнерадостней. Конечно, деревня не Европа и не морской курорт, и недостатков в таком отдыхе – масса, но и плюсы тоже можно отыскать. К последним относился чистый прозрачный воздух, напоенный кислородом и горьковатым ароматом трав, который с непривычки вдыхаешь жадно и часто – до легкого головокружения. Еще один плюс – местная пекарня с маленьким магазинчиком, в котором они купили большой крендель и съели напополам с таким аппетитом, будто и не было до этого плотного обеда и чая с пирогом. Алексей сказал, что в магазин за хлебом нужно вставать рано, иначе не достанется. Он здесь самый вкусный на земле, выпекался огромными буханками, которые можно сжать, и они тут же примут первоначальную форму. Мякиш, опять же по воспоминаниям Алексея, был крупнопористым, ароматным и долго не остывал. Мужчина так аппетитно рассказывал о хлебе, которым лакомился в детстве, что Марина твердо решила встать утром как можно раньше.
Потом они посидели на берегу речки, наблюдая за рыбачившими неподалеку местными мужиками и за ребятишками, плещущимися в воде у противоположного берега – пологого, с крошечным песчаным пляжем. Алексей мечтательно высказал желание тоже порыбачить и вспомнил, что где-то в чулане у тетки должны остаться его удочки. Марина в ответ пожала плечами: насаживать червей на крючок и часами сидеть в неподвижной позе на берегу – к этому она еще не готова.
После речки они прошлись по коротким улицам, сплетающимся в незатейливый, словно вывязанный начинающей мастерицей узор. Поселок делился на старую часть и новую, которые местные жители именовали «деревенская» и «городская» соответственно. Старая часть, в которой жила родственница Алексея, – частный сектор, одноэтажные домишки, садово-огородные участки, неасфальтированные дороги, которые то и дело перебегали куры, и колонки, так и оставшиеся со времен, когда дома были лишены водопровода. В «деревенской» части жизнь будто отстала на полвека, и этот мирок, такой незнакомый столичной жительнице, одновременно и вызывал неприязнь, и завораживал. Марина во время прогулки вертела головой по сторонам, с жадным любопытством рассматривала чужую жизнь за сетчатыми или деревянными заборами. Новая же часть поселка была заложена еще в восьмидесятых годах и представляла собой пару выстроенных, будто под гигантскую линейку, улиц с пятиэтажками, асфальтированными тротуарами (правда, с огромными дырами и невысыхающими даже в летнюю жару лужами в них). Алексей рассказал, что когда-то этот район считался престижным, люди изо всех сил старались получить квартиру в одной из пятиэтажек и готовы были обменивать дома с участками на однушку.
Потом, после прогулки, был ранний ужин, и тетка, поначалу показавшаяся Марине неприветливо‑сухой, вдруг в тихих сумерках отмякла, словно сухарь в молоке, и охотно вступила в разговор. Она обращалась в основном к Алексею, почти игнорируя его спутницу, но Марину, плавающую в приятной сытой полудреме, это нисколько не задевало. Она слушала, но не вслушивалась в вопросы хозяйки о родных Алексея, многих из которых не знала, иногда украдкой зевала, но даже не желала пошевелиться, не говоря уж о том, чтобы встать и отправиться спать. «Идите-ка отдыхайте уж!» – встрепенулась тетка, заметив, как гостья в очередной раз зевнула. Марине казалось, что она уснет, едва коснувшись щекой подушки, но, однако же, сон, наоборот, пропал. Часы на кухне пробили час, значит, прошло уже два часа в бесплодных попытках уснуть. К чувству тревоги примешалось и противное, как налипшая на лицо паутина, ощущение, что кто-то на нее смотрит. Опять, как и днем. Холодный свет от полной луны просачивался в комнату через небольшую щель между неплотно прикрытыми шторами и струился по темным половицам серебристым ручьем. Марина встала, чтобы задернуть портьеры, и поежилась от усилившегося чувства, будто некто сверлит взглядом ее спину. Вдоль позвонков прошелся холодок страха, девушка резко оглянулась и вскрикнула от испуга, увидев, что глаза дамы с фотопортрета блеснули ледяным, будто лунным, светом. Показалось? Или взаправду было?
– Леш, – тихо позвала Марина, не сводя взгляда с темнеющего на стене прямоугольника портрета. – Леш…
Но он не проснулся.
Марина крепко зажмурилась и вновь открыла глаза. Ничего теперь странного. Значит, просто померещилось. Игра лунного света, только и всего: колыхнулась штора, свет на секунду просочился в комнату и причудливым бликом отразился на портрете. Девушка на цыпочках подкралась к портрету и тронула его ладонью. Рамка под ее рукой оказалась прохладной, а вот стекло, которое скрывало увеличенную фотографию, – неожиданно теплым. Марина испуганно отдернула ладонь и оглянулась, будто в поисках поддержки, на спящего Алексея. Куда там, проснется! Спит всегда так крепко, что хоть из пушки стреляй – не добудишься. Поддавшись внезапно пришедшему в голову решению, Марина взялась обеими руками за рамку портрета и приподняла его. Удалось! Ей на удачу, портрет висел на вкрученных в стену шурупах на обычном шнурке, что позволило его без всяких проблем, не снимая, отвернуть лицом к стене. Вот так. Марина победно ухмыльнулась и, забыв задернуть шторы, вернулась в кровать. Удивительно, словно причина ее бессонницы и правда крылась в глядящей на нее даме, она вскоре стала погружаться в долгожданную дрему. Но, перед тем как уснуть, еще успела подумать, что утром ей не избежать удивленных вопросов Лешки. Но это было уже неважно. Марина улыбнулась и наконец-то уснула.
II
Дверь захлопнулась с неожиданно громким стуком, заставившим Олесю испуганно вздрогнуть и втянуть голову в плечи. И следом наступила тишина, плотная, как ватное одеяло, отрезавшая ее от внешнего мира. Длилась тишина недолго, уже через мгновение она оказалась нарушенной редким стуком капель, будто кто-то оставил кран приоткрытым. Олеся настороженно огляделась в тусклом, давящем на глаза свете единственной лампочки, висевшей под бетонным потолком на черном шнуре. Помещение оказалось маленьким, квадратным и пугающе пустым. Только по серым влажным стенам были протянуты толстые и тонкие трубы, изгибающиеся почти под прямым углом и уходящие в потолок. На одних трубах, потолще, Олеся увидела круглые краны. Из одного и правда редкими каплями сочилась вода, и на известково-белом полу образовалась небольшая кроваво-ржавая лужица. Олеся невольно поежилась. От страха она дышала часто и громко, через рот, будто после быстрой пробежки. И в этой зловещей тишине, нарушаемой лишь ритмичным звуком разбивающихся о пол капель, ее дыхание звучало пугающе громко. Нужно успокоиться, раз она сюда пришла, то нужно идти вперед.
Напротив двери, в которую вошла Олеся, виднелась вторая, только уже не деревянная, а металлическая, выкрашенная в бурый цвет. Что за ней находится, Олеся не знала, но, как зверь, чувствовала опасность – острую, словно лезвие новой бритвы. А что, если по этим трубам течет не вода, а кровь любопытных девочек? И дверь выкрашена не краской, а побуревшей кровью? Олеся испуганно прикрыла рот ладошкой, потому что вместе с шумным дыханием из груди вырвался вскрик. Желание повернуть назад стало таким крепким, что она чуть не поддалась ему. В последнем порыве, судорожном, как рывок увязающего в трясине человека, она выкинула вперед руку и коснулась ржавой скобы. И в это мгновение ее, словно током, пронзило болью. Дыхание перехватило, рот непроизвольно широко раскрылся в немом крике, тело выгнулось дугой, как под напряжением, отчего боль не стала тише, а, наоборот, увеличилась, словно кто-то вывернул ручку, подающую ток, до упора. По телу Олеси от пальцев ног к затылку прошел еще один разряд, и с вырвавшимся криком – высоким, пронзительным, вибрирующим на верхней ноте, часть боли наконец-то выплеснулась наружу.
– …Олеся? – раздался испуганный голос, и мгновение спустя в комнате вспыхнул свет. – Ты закричала. Тебе плохо?
– Нет, мне просто приснился кошмар, – нарочито ровным голосом ответила она, подслеповато щурясь и часто моргая.
– Ты кричала как от боли! – продолжал настаивать Ярослав, маяча в дверях ее комнаты. Прежде чем прибежать на крик, он успел сорвать со своей кровати покрывало, и теперь стоял, завернутый в него с головой, будто в дождевик. Олеся нащупала рукой выключатель и погасила общий свет, а затем включила настольную лампу. Вот так уже лучше.
– Я от боли не кричу, – грустно усмехнулась она и ласково сказала: – Слав, иди, я в порядке.
– Тебе ничего не надо?
– Ничего. Правда. Спи.
– Ну, если так… – В его голосе проскользнуло, будто шмыгнувшая в щель мышка, разочарование – на мгновение, и его уже сменили бодрые нотки: – Ты тоже отдыхай. Без кошмаров!
– Спасибо. Спокойной ночи.
– Я утром уеду, – сказал, задержавшись на пороге, Ярослав.
– Я помню. Не беспокойся, со мной все в порядке.
Он наконец-то ушел, и Олеся, прикрыв глаза, перевела дух, вкладывая в этот долгий и осторожный выдох часть боли. Иногда ей помогала медитация. Олеся представляла себе боль не как нечто абстрактное, а в виде рассеянного по телу дыма, мысленно собирала ее в плотный черный сгусток и выдыхала его постепенно и медленно. Но чтобы таким образом избавиться от боли, ей нужно быть одной и полностью сконцентрироваться на себе. Ярослав бы только мешал: он бы обеспокоился, побежал за лекарствами, принес ей воды (несмотря на то что бутылка с минеральной водой всегда стояла рядом с кроватью на тумбочке), захотел бы позвонить врачу. Такая суета растянулась бы надолго и отняла драгоценное время, когда боль только-только начинает зарождаться и ею еще можно управлять. Олеся откинулась на подушку, вытянула под одеялом ноги, прикрыла глаза и медленно вдохнула, стараясь представить боль, уже поднимающуюся от лодыжек к коленям, в виде темно-серого дыма. Ей это удалось, но «дым» уже струился выше – от колен к бедрам. Боль всегда была подобна разбегающемуся по сухой траве огню: вовремя не погасишь – поглотит все на своем пути. Похоже, Олеся опоздала: проснулась чуть позже, чем следовало, потратила драгоценные мгновения на разговор с Ярославом. Уже ломило поясницу, и девушка поерзала, стараясь принять удобное положение и борясь с диким желанием принять защитную позу эмбриона, дотянуться до ящика с таблетками и выпить сразу две капсулы. Она так и делала до недавних пор, но после таблеток следующий день превращался в размытое серое марево. В ее положении слишком дорого тратить даже день на аморфное существование. Задержав дыхание, Олеся переждала еще один приступ боли и вновь попыталась сосредоточиться на медитации. Не сразу, но ей удалось собрать рассеянный по ее телу «дым» в необходимый «сгусток». Вот так, уже хорошо, а теперь вытолкнуть его из тела, выдохнуть до капли, пусть на это и уйдет еще час времени. Только бы Ярослав вновь не пришел и не помешал ей, иначе все усилия напрасны. Олеся вдыхала и выдыхала так осторожно, будто шла по узкому шатающемуся мостку с низкими веревками-перилами над пропастью. Вдох-выдох – еще один шажок вперед, к берегу, на котором зеленеет трава и светит солнце. Вдох-выдох…
Как странно, что этот сон, который она видит с детства, всегда обрывается на одном и том же месте – возле выкрашенной в бурый цвет двери. Сколько уже раз Олеся пыталась настроить себя перед сном так, чтобы наконец-то заглянуть за ту загадочную дверь, даже читала специальные методики по вызыванию сознательных снов, но единственное, что ей удавалось – вновь оказаться в уже знакомом сновидении и проснуться от прикосновения к дверной ручке. А ей нужно увидеть, сейчас – как никогда, – что находится дальше! Может быть, за этой дверью ее ожидает погибель, поэтому подсознание не пускает ее дальше?
Вдох-выдох… Последний сгусток боли вышел из ее тела, как заноза, и Олеся, вытерев отяжелевшей и непослушной от усталости ладонью пот со лба, слабо улыбнулась. Получилось. Теперь боль не вернется еще сутки-двое. Девушка машинально потерла правую ладонь, на которой еще слегка зудел шрам в виде скобки, и пошевелила пальцами ног под одеялом: как приятно чувствовать, что тело подчиняется ей, а не боли. Что оно ей вообще подчиняется. Олеся взяла с тумбочки мобильный и посмотрела на часы: почти четыре. А затем, бросив взгляд на прикрытую дверь, словно желая убедиться, что за ней не подглядывают, вышла с телефона в Интернет и набрала знакомый адрес. Легкий вздох разочарования вырвался из груди, когда она убедилась в отсутствии сообщений. Ответа она ожидала уже два дня и, судя по всему, напрасно. Тогда она вошла на форум и прочитала все последние публикации, не столько интересуясь их содержанием, сколько желая узнать, не оставил ли комментариев человек, с которым ей необходимо было поговорить. В последний раз на сайте он был вчера, значит, ее сообщение не мог не увидеть. Почему-то ей казалось, что он тут же заинтересуется темой, но, однако, выходило, что нет. Олеся вздохнула и вышла из Интернета. Вернув телефон на тумбочку, она тихонько выдвинула ящик и взяла лежавшую поверх упаковок с лекарствами «общую» тетрадь, чьи замусоленные картонные корочки для сохранности она вставила в дерматиновую обложку. Когда-то эту тетрадь – свой дневник – она тщательно прятала, а сейчас, наоборот, держала под рукой, надеясь с помощью ее восстановить подзабытые подробности.
«…Сегодня на завтрак опять была манная каша с комками. Ненавижу! Зато дали булку вместо бутерброда с маслом. Петров опять толкнул меня. Ира С. говорит, что я ему нравлюсь. Дурак какой-то!..» – прочитала Олеся первый абзац наугад открытой страницы. До сих пор, хоть прошло шестнадцать лет, помнила она и Петрова, и ту склизкую комковатую кашу, которую сложно было проглотить: горло, протестуя против ненавистного блюда, будто сжималось, и каша лезла обратно. Олеся помнила, как держала ее долго во рту перед тем, как проглотить, и от отвращения на глаза наворачивались слезы. А вот Петров, наоборот, казенную комковатую манку наворачивал за обе щеки, тугие и румяные, как яблоки. Он вообще любил поесть, сметал все, что давали, и еще выпрашивал добавки. А если не получал, то клянчил у других детей недоеденное. Олеся с удовольствием отдавала бы ему свою порцию, если бы воспитательница строго за этим не следила.
Девушка перевернула страницу и прочитала следующую запись, касающуюся уже купания в местной речке. Этот дневник она вела на протяжении месяца жизни в санатории, записывая в него любые мало-мальские события. Тогда она, одиннадцатилетняя девочка, конечно, не знала о том, что спустя шестнадцать лет этот дневник станет для нее одной из возможностей разгадать странное событие, о котором в тетради не упоминалось ни слова, но которое сдвинуло с места лежащий на верхушке горы камень. И, главное, понять его связь с ее будущим.
* * *
Марину разбудило неприятное ощущение, будто к щеке приложили что-то холодное.
– Лешк, перестань, – не открывая глаз, зло буркнула девушка. Но в ответ Алексей не захихикал и вообще никак не отозвался. Марина легонько шлепнула себя по щеке, ничего на ней не обнаружила и только после этого открыла глаза. Первое, что она увидела, – даму, глядевшую на нее с увеличенной фотографии неодобрительно и даже сурово, будто осуждала Марину за то, что она ночью отвернула портрет. От неожиданности по спине прошел неприятный холодок, но Марина постаралась успокоить себя мыслью, что это Лешка, проснувшись раньше, повернул портрет как надо.
И все же смотреть на даму было отчего-то неприятно и неловко, будто та знала о ней какой-то постыдный секрет и укоряла ее молчаливым взглядом. Девушка поспешно отвела взгляд и, вставая, позвала:
– Леш?
Никто не отозвался.
Зеркало, висевшее над умывальником из белого фаянса, без всяких прикрас отразило синие тени под глазами и излишнюю бледность, которую Марина обычно маскировала румянами. Собственный вид девушке категорически не понравился, она отвернулась от зеркала и открутила кран до упора. Чтобы пошла горячая вода, нужно было предварительно включить газовую колонку, но Марина решила не заморачиваться. К тому же холодная вода не только взбодрила ее, но и «разбудила» легкий румянец. Девушка насухо вытерла лицо полотенцем, нанесла увлажняющий крем и этим ограничилась: отпуск она решила провести без косметики. Пусть лицо отдыхает: загорает под мягким сентябрьским солнцем и дышит напитанным кислородом деревенским воздухом. И, хоть в этом году уже не получить красивого морского загара, пусть на щеках заиграет свежий румянец. Укладывать волосы, подстриженные каре, Марина тоже не стала, просто прошлась по ним щеткой. Ей повезло, что волосы от природы были гладкими, густыми и тяжелыми, поэтому они отлично держали форму стрижки. В последний раз взглянув на себя в зеркало, девушка вышла на кухню, из которой тянуло вкусным запахом чего-то жареного. У плиты уже хлопотала хозяйка, с которой Марина поздоровалась. Тетя Наташа ответила ей приветствием, не прекращая дела. Наверняка встала на рассвете и провела время до подъема гостей в работе. На разделочном столе, рядом с допотопной плитой, стояла глубокая миска, полная испачканных землей огурцов с капельками влаги на пупырчатых боках. Рядом лежал пучок укропа с крупными головками-зонтиками и толстыми желтоватыми стеблями.
– Огурцов вам намалосолю, – пояснила тетка, перехватив ее взгляд.
Алексей, уже сидевший за столом, проурчал что-то одобрительное и с улыбкой похлопал ладонью рядом с собой по лавке, приглашая Марину присесть.
– Вот вам к завтраку, – сказала тетка Наталья и сняла с выставленной на стол миски льняную салфетку, под которой оказалась горка пышных золотистых оладий. «Я тут за неделю растолстею кило на десять!» – простонала мысленно Марина, но положила себе на тарелку сразу четыре оладьи.
– И сметану бери! Местная, деревенская, у вас такой в столице точно нет! У вас там продают какую-то разбавленную кислятину, а не сметану. А эту хоть ножом режь и на хлеб клади.
Марина положила себе три добрых ложки сметаны из подвинутой к ней пиалы. Если уж начала «грешить», то греши до конца, со вкусом и без угрызений совести.
– Тетя Наташа, а чей это у вас портрет в спальне висит? – спросила она чуть позже, когда с первой порцией оладий было покончено. – Ваша бабушка?
– Да не, какая бабушка! – махнула рукой хозяйка. – Даже не родственница. Так, купила.
– Я бы не стала вешать у себя в доме портрет неизвестного человека, – осторожно заметила Марина и невольно поежилась, вспомнив пережитое ночью «приключение».
– Ну, я бы не сказала, что это такой уж неизвестный человек. В наших местах известный, – заметила хозяйка и наконец-то присела за стол. Но завтракать не стала, только налила себе из глиняного кувшина воды в стакан и сделала два жадных глотка.
– Это фотопортрет Дарьи Седовой, которая организовала больницу для бедных. Она вышла замуж за генерала Седова и вскоре овдовела. В наследство ей остался дом в столице и загородная усадьба. Детей родить не успела, замуж повторно не вышла. Утешала себя тем, что помогала бедным. Вон, усадьбу отдала под больницу. У нас ее почитают за святую. Даже в церкви служат молебен по ней.
– А сейчас в усадьбе тоже больница? – спросила Марина.
– Нет. Давно пустует. Был в ней санаторий для детей. Но недолго. Потом и его закрыли. А портрет я купила на рынке. Сказали, что он висел еще в больнице. Потом, после революции, усадьбу себе большевики присвоили и многое расхитили, а фотографии и портреты, какие были, уничтожили. Историю учили-то, сами понимаете, какие были времена. Только этот портрет каким-то чудом уцелел.
– Так он же настоящая реликвия в таком случае! – ахнула Марина. – Ему бы в музей…
– Да какое там – в музей, – поморщилась тетка. – Вон усадьба-то – самый что ни на есть музей. И что? Сгнивает себе, разрушается, и никого это не волнует. Вот если вдруг когда ею кто умный и толковый займется, так я этот портрет обратно передам. Даже бесплатно, хоть отдала за него большущие деньжищи. Все, что на телевизор новый копила. Да ну и не жалко! Зато реликвия вон она, на стене висит! Все же лучше, чем у кого-то на чердаке пылится.
– А далеко эта усадьба отсюда? – поинтересовался Алексей.
Тетка ответила, что минут сорок пешком.
– Понятно, – обрадованно кивнул мужчина, достал смартфон и загрузил гугл мапс. – Ну-ка, посмотрим…
– Ты что, собираешься туда идти? – нахмурилась Марина.
– А что? Тебе не интересно?
– Ну, не знаю… – неуверенно протянула девушка. Впрочем, делать в деревне нечего, все пути-дороги они уже исходили накануне. – Я вообще-то за хлебом собиралась.
– Да поздно уже, – сказала тетка, бросив быстрый взгляд на часы с кукушкой. – У нас тут, чтобы все успеть, принято подниматься рано и к завтраку уже кое-какие дела заканчивать.
– Это что, в пять утра надо вставать, чтобы за хлебом успеть? – недовольно поинтересовалась Марина. Часы показывали только начало девятого.
– В пять не в пять, но собираться быстро. Встала и, не завтракая, сразу в магазин. Хлеб тут быстро расхватывают.
– Значит, сегодня мы без него.
– Как же! – усмехнулась хозяйка и приоткрыла крышку деревянной хлебницы. – Вот он, голубушек, свежий и еще горячий. Сама сходила. Намазать к чаю маслом?
– Те-етя, в нас уже не влезет, – простонал Алексей. – Я твоих оладий штук пятнадцать, не меньше, съел. Лучше возьмем с собой бутерброды.
– А это конечно! Без еды вас не отпущу. Но к обеду все равно возвращайтесь: я куриного супа наварю и жаркое сделаю.
– Не обещаем, тетя, – покачал головой Алексей. – Если мы в усадьбу пойдем, это сорок минут туда, сорок обратно, да еще там погулять… А вдруг еще куда решим зайти? Ты лучше нас не жди к обеду.
– Но суп все равно сварю, он и на ужин, если что, пойдет. С чем бутерброды вам сделать? С сыром, холодной бужениной?
– И с тем, и тем! – весело ответил Алексей и спросил у Марины: – Сколько тебе надо на сборы?
– Нисколько. Я только куртку возьму.
– Отлично! Захвати в комнате и рюкзак с камерой. А я пока помогу тут тете.
К старой усадьбе вело две дороги. Одна – от железнодорожной станции через огромный лесной массив по двухкилометровой аллее, проложенной еще при первых хозяевах поместья. Но станция находилась в одном из соседних поселков, до которого нужно было ехать на автобусе. Ждать транспорта ни Алексей, ни Марина не пожелали и остановились на втором варианте – идти проложенными вдоль реки и через поле узкими тропами. Мужчина настроил в смартфоне навигатор, и они отправились в дорогу. До территории усадьбы дошли они только через час, хоть изначально навигатор и обещал путь в сорок минут: один раз сбились с дороги, выбрав на развилке не тот поворот, да один раз присели в теньке отдохнуть и утолить жажду прохладной водой из бутылки.
– Понесла же нас нелегкая, – ворчала Марина последнюю треть пути, досадуя и на себя, и на Алексея. Ну что им на месте не сиделось? Сходили бы к реке и вернулись домой. Делать, конечно, все равно нечего. Но можно было бы просто поваляться на старой раскладушке в огороде и почитать книгу.
Алексей, удивительно, не стал вступать с нею в перепалку, хоть обычно начинал спорить и доказывать обратное. Сейчас он просто молчал и улыбался своим мыслям, поглядывая на распогодившееся небо и жмурясь от лучей проглядывающего сквозь облака солнца. Вид у него был совершенно счастливый, как у предвкушающего незабываемые приключения ребенка. Марина взглянула на мужчину – сначала с хмурым недовольством, потому что не разделяла его радости. А потом – уже залюбовавшись им, потому что в его лице прорезались новые, незнакомые ей черты. Она уже давно не любовалась Алексеем вот так, украдкой, словно воруя короткие мгновения счастья: их отношения длились пять лет, и острота первых открытий уступила место привычке. Марине уже думалось, что в лице ее спутника не осталось для нее неоткрытых тайн, она зачастую скользила по нему рассеянным взглядом, не фиксируясь на деталях, как прохожий, идущий изо дня в день по избитому маршруту и не замечающий окружающей обстановки. Но сейчас она с удивлением обнаружила, что лицо ее спутника не просто симпатичное, а красивое. Таким оглушающе красивым Алексей казался ей в уже подзабытый период тайной и от этого по-особому острой в него влюбленности, когда они еще не были парой. Знакомы они были с института. Марина поступила на первый курс, а Алексей уже писал дипломную работу. Познакомились они в один из первых дней учебы: Марина опоздала на занятия и потерялась в огромном здании университета, а Алексей отвел растерянную первокурсницу в нужную аудиторию. Ее спаситель показался ей тогда таким красивым, что Марина промечтала о нем всю лекцию и потом тайно выглядывала на переменках, желая снова встретиться и умирая от мысли, что он при встрече ее не вспомнит. Вспомнил. Но отношения завязались уже к концу учебного года, когда Алексей наконец-то сделал выбор в пользу Марины и расстался со своей постоянной девушкой. За эти пять лет они пережили всю шкалу погодных условий – от теплых солнечных дней с многообещающим легким бризом до штормовых предупреждений, от ураганных, все разрушающих порывов до полного безветрия, в котором отношения, лишенные свежего воздуха, застывали. Марина была импульсивной и обидчивой. Алексей – упрямым и нетерпеливым. Он быстро уставал от ее капризного характера. Она же быстро уставала быть без него и звонила первой, забыв о гордости. Иногда ей казалось, что он ее вовсе не любит. Иногда – что не любит она. Но чаще всего – что они созданы друг для друга, как две шестеренки часового механизма. Алексей с ней соглашался, но шутил, что от разных часов. Вот и притираются эти две шестеренки из двух разных механизмов, стирая острые зубчики, а то и вовсе ломая их. И когда Марина уже решила, что их отношения и в самом деле зашли в тупик и никогда не получат желаемого ею развития, Алексей вдруг сделал ей предложение. Марина вспомнила сейчас о том необычном дне, который начинался совсем обычно, улыбнулась и вновь украдкой взглянула на своего спутника. Морщинка меж бровей, которая проявлялась в часы напряженной работы или во время споров, разгладилась, голубые глаза казались ярче разделенного на сегменты солнечными лучами и облаками неба. Очки в золотой оправе сползли на кончик тонкого носа, волосы растрепались, на губах – легкая улыбка… Он был сейчас похож на рассеянного обаятельного ученого в команде искателей приключений.
– Ты в порядке? – спросил вдруг мужчина.
– Да. А что? – удивилась девушка.
– Ты замолчала. До этого всю дорогу бурчала и вдруг стихла.
– То есть когда я бурчу, значит, в порядке, а если молчу – то нет? – съязвила она.
Алексей, будто желая поддразнить ее, пожал плечами:
– Ну, бурчать – это твое обычное состояние.
– Ах, вот как… – От проблесков хорошего настроения не осталось и следа. Душу опять затянули грозовые тучи с угрожающе сверкающими сквозь них молниями. А Алексей вдруг вскинул, словно ружье, камеру и сделал несколько снимков девушки.
– Перестань!
– На-ка, посмотри! – Он развернул к ней камеру окошечком.
– Не буду!
– А, по-моему, ты вышла отлично!
– Злая и растрепанная!
– Когда злишься, тоже красивая. Хотя когда улыбаешься – красивей.
– Отстань! – буркнула Марина, но все же, не сдержав любопытства, глянула в окошечко. Ну и что в ней Алексей увидел красивого? Растрепанная! Впрочем, взъерошенные ветром волосы ей, оказывается, очень даже шли. Только всю привлекательность портили нахмуренные брови и недовольно поджатые губы. Марина тронула пальцем межбровье, словно опасаясь, что некрасивая морщинка поселится там навсегда.
– Давай перекусим и пойдем дальше, мы уже недалеко.
– Ешь сам, я не хочу.
– Но от чая не откажешься?
– Не откажусь.
Чай у тетки Натальи – будто эликсир, дающий не только силы, но и заряжающий особым осенним настроением. Не тоскливым, как серое, набухшее дождями небо, а другим: с ноткой ностальгии, растворенной в еще не отцветшей с уходом лета радости, с легкой горчинкой дыма костров, со сладостью и ароматом липового меда. После небольшого отдыха они вновь отправились в путь и вскоре пришли к большому, заросшему дикой травой участку, в конце которого виднелось двухэтажное здание, напоминающее бабочку – два крыла и величественная ротонда между ними.
– Это не парадный подъезд, а вид сзади. Здесь когда-то был парк, – пояснил Алексей, успевший уже немного прочитать про усадьбу в Интернете, пока искал дорогу. – К главному входу ведет аллея от железнодорожной станции.
– А внутрь можно будет зайти? – заинтересовалась Марина и щелкнула на мобильный телефон усадьбу издали.
– Не знаю, – почесал затылок Алексей. – Может, и да, а может, и нет. Пока ты ходила за вещами, тетка Наталья сказала, что раньше усадьбу сторожили. Охраняли от вандалов и желающих растащить ее на кирпичики. Можно было попросить у охранников войти внутрь, и они разрешали. А как сейчас обстоят дела – не знаю. На месте сориентируемся.
Молодой человек сделал несколько снимков на камеру – просто вид усадьбы и Марины на фоне белого здания.
– Надо будет почитать подробней об этом месте, – сказала девушка, которая всегда, прежде чем отправляться в путешествие или на экскурсию, заранее изучала путеводители.
– Да, ты права. Как-то спонтанно мы решили сюда прогуляться, не подготовились.
Они прошли через заросший дикой травой бывший парк, в котором уже нельзя было различить ни клумб, ни газонов, ни дорожек. Пару раз остановились, чтобы сфотографировать каменные беседки, оставшиеся еще со времен первых хозяев, и поглядеть со смотровой площадки на вьющуюся внизу серебристой лентой реку. Марина обратила внимание, что на одном из столбиков ограждения отсутствует фигура, взглянула вниз и увидела белеющие на каменном выступе осколки бюста. Как жаль! Ведь наверняка эти скульптуры были сотворены каким-нибудь известным скульптором, и хозяева с гордостью показывали их гостям. Воображение нарисовало похожий осенний день, но только из другой эпохи: нарядные кавалеры и дамы с кружевными зонтиками толпятся на этой площадке, разглядывая в монокли реку и обсуждая последние светские сплетни. Птичье пение смешивается с шелестом подолов модных платьев, хрустальным смехом утонченных дам и звоном бокалов с шампанским. И вот прошло более сотни лет. Давно нет в живых тех дам и кавалеров, и атмосфера праздника вместе с ними тоже умерла. И стоит теперь на этой когда-то нарядной площадке обычная девушка Марина в выцветших джинсах и мятой футболке, и грустит о чем-то непонятном, канувшем в прошлое, будто она сама была когда-то одной из тех светских барышень, а теперь вернулась спустя столетие уже не в родной дом, а на его руины.
– Идем дальше? – тронул ее за локоть Алексей. Девушка кивнула и в последний раз взглянула на каменные «террасы» и реку. От внезапного ощущения, будто этот вид ей уже знаком, неожиданно закружилась голова. Она ухватилась рукой за ограждение и прикрыла глаза.
– Ты в порядке? – встревожился мужчина.
– Голова что-то закружилась.
– От высоты. Не смотри больше вниз. Хочешь присесть и переждать, пока пройдет головокружение?
– Нет, со мной уже все в порядке. Пошли дальше.
Издали обветшалость здания не так была заметна, но стоило к нему приблизиться, и все огрехи, вызванные отсутствием ухода, беспощадно обнажились. Стало видно, что белая краска отходит от камня пластами и напоминает чешую, а кое-где и вовсе облетела, обнажив камень. И эти темные пятна на белом показались Марине похожими на изъевший зубы кариес. В вытянутых узких окнах «крыльев» кое-где недоставало стекол, и в рамы была вставлена обычная фанера. С тонкой оградки, выстроенной перед ротондой с купольной крышей, давно слезла краска, а одна ее секция оказалась выломанной. Высокую арочную дверь уродовали две широкие доски, приколоченные крест-накрест, защищающие вход от желающих пробраться внутрь.
– Как жаль, что такое чудесное здание обречено умирать без ухода, – вздохнула Марина.
– Деньги, все деньги. Закончились или не выделили из бюджета – и все, обрекли усадьбу на гибель. Мне кажется, что даже добровольцы перестали за ней ухаживать. Может, убедились в том, что деньги не выделят. Здесь же реставрировать и реставрировать! Все – от здания до парка. Да еще наверняка тут не одно здание, а несколько. Всякие там хозяйственные постройки, флигельки для персонала и беседки.
– Тетка Наталья сказала, что тут когда-то был санаторий…
– Ага, для детей с какими-то проблемами. Надо поискать информацию в Интернете, думаю, что-то можно найти.
Они обошли здание и вышли к парадному входу. И снова Марина испытала странное чувство узнавания, на этот раз – когда оказалась на ведущей к подъезду аллее. Ей вдруг показалось, что этой дорогой, заключенной в берега лесов, она уже когда-то шла. Только тогда асфальт был без трещин и выбоин, а гладким, словно его недавно положили.
– Смотри, даже фонтан есть, – услышала она голос Алексея, разорвавший паутину ее наваждения.
Мужчина уже стоял, широко расставив ноги для равновесия, на растрескавшемся парапете и оглядывал засыпанный мусором и сухими листьями бассейн. Марина подошла к фонтану, и на какое-то мгновение ей вдруг почудилось, что в центре фонтана находится изваяние играющей на арфе девушки, из которого бьют переливающиеся на солнце водные струи. И следом за этим возникла мысль, что тогда фонтан был исправен. Картинка возникла в памяти на мгновение и тут же исчезла, словно некто сменил слайд.
– Здесь была девушка, играющая на арфе, – вырвалось у нее прежде, чем она успела осознать сказанное. Алексей удивленно на нее оглянулся, отчего потерял равновесие и торопливо спрыгнул, но не за парапет, а внутрь бассейна.
– Какая девушка? – спросил он, стоя посреди мусора. Марина, не ответив, качнула головой. Ее охватил озноб, будто откуда-то подул холодный ветер. Она невольно поежилась и сунула ладони под мышки, обнимая себя руками. И только потом спохватилась: о чем она думает? Какая девушка с арфой? В этих местах она впервые. Просто разыгралось воображение, как случилось на смотровой площадке.
– Никакая, – отрезала она, потому что Алексей ждал ответа. – Мне просто подумалось, что в центре должна быть какая-нибудь фигура. Почему бы не девушки с арфой?
– Допустимо, – рассеянно согласился мужчина и выбрался наружу.
– Вот бы внутрь попасть, – прошептал он, с интересом рассматривая фасад с разбитыми окнами. Марина ничего не ответила, просто последовала за Алексеем к входной двери.
– Нет, определенно эту усадьбу нужно восстановить. Знаешь, что я придумал? Я выложу в Интернете фотки и опишу подробно это место, добавлю что-то из историй – что удастся найти. И постараюсь привлечь внимание общественности.
Его бледное лицо раскраснелось то ли от солнца, то ли от возбуждения, очки съехали на кончик носа.
– Хорошая идея, – согласилась девушка.
Мужчина кивнул, поправил очки и навел камеру на карниз, желая запечатлеть лепнину, а затем сфотографировал угол с облупившейся краской.
– Пойдем, – кивнул он на дверь. – Попробуем войти.
– Это может быть опасно, – засомневалась Марина. – Вдруг там лестницы обвалившиеся?
– А мы осторожно. Это же интересно!
– Леш, знаешь… У меня такое ощущение, что лучше туда не ходить.
– Призраков, что ли, боишься? – хмыкнул он. – Да их нет! Тут точно нет. Тем более при свете дня – какие призраки?
– Я не о призраках. У меня странное ощущение, что я… тут уже была, – призналась Марина с жалобной улыбкой. – Хотя это не так. Не может быть так. Но вот эта аллейка и смотровая площадка мне отчего-то знакомы. Как и фонтан.
– Так может, ты тут и правда была? – вскинул удивленно брови Алексей.
– Не уверена. Говоришь, тут был санаторий для детей с проблемами? Так вот, я в санатории не ездила, потому что была здоровым ребенком. В пионерский лагерь – да.
– Может, здесь и пионерский лагерь был?
– Не думаю, – припечатала Марина с неожиданной уверенностью. И поспешно поправилась: – Не знаю. Но все те пионерские лагеря, в которых я была, помню хорошо.
– А может, ты просто где-то видела похожий пейзаж? Ну, аллейку там, площадку, только в другом месте, а эта усадьба тебе об этом напомнила?
– Может быть, – ответила девушка, уже жалея о своем так неожиданно вырвавшемся признании.
– Но чтобы быть уверенной, надо заглянуть внутрь! Тогда и скажешь, была ты тут или нет, – бодро подвел итог Алексей.
Однако, к его великому огорчению и тихой радости Марины, внутрь попасть им не удалось: дверь оказалась так крепко заколочена, что открыть ее Алексею не удалось. Окна на первом этаже были закрыты фанерой, выламывать ее они, конечно, не стали. И ничего не оставалось, как покружить вокруг главного здания и сделать побольше снимков. Пока Алексей наводил камеру на очередную лепнину, Марина со скучающим видом рассматривала окна второго этажа – те, в которых еще виднелись стекла. Усадьба ей уже надоела, хотелось домой – лежать на тахте и читать детектив. О том, что до дома идти пешком целый час, она старалась не думать.
– Ты скоро? – нетерпеливо спросила она, увидев, что Алексей снова снимает терраску на широком козырьке над главным входом.
– Сейчас-сейчас… – рассеянно пробормотал он, примериваясь для нового кадра.
Марина не успела рассердиться, потому что в этот момент в том окне, на которое она машинально перевела взгляд, вдруг показалось чье-то лицо – белое, как лепнина, с искаженными, будто размытыми, чертами и с редкими, топорщимися в разные стороны волосами на почти голом черепе. Онемев и оцепенев от ужаса, девушка смотрела на это лицо, не в силах отвести от него взгляда, а оно уставилось на нее провалами глаз, в которых клубилась бездонная темнота. И не просто рассматривало девушку, а будто вглядывалось ей в душу, выстуживая ее своим взглядом и превращая горячую кровь в кристаллики льда. Сколько это продолжалось, Марина не могла сказать, – может быть, всего долю секунды, а может, целую вечность. Оцепенение отпустило ее так же внезапно, как накатило, и Марина закричала – от ужаса и неожиданной боли, пронзившей тело. Боль была такая, как если бы остроугольные кристаллы льда, в которые будто превратилась ее кровь, вспороли изнутри вены и артерии.
– Ты чего?! – испуганно подскочил на месте Алексей и бросился к ней, трясущейся рукой указывающей на окно на втором этаже. К сожалению, он замешкался всего на пару мгновений, не сразу поняв, что от него хотят, но этого времени хватило на то, чтобы лицо исчезло во мраке здания. Когда мужчина поднял взгляд, в окне уже никого не было.
– Идем отсюда! Немедленно!
Марина вдруг сорвалась с места и, не оглядываясь, бегом кинулась прочь от усадьбы. Алексей догнал ее уже возле какой-то беседки и остановил, резко положив ладонь на плечо.
– Что случилось?
– А ты не видел?!
– Нет.
– И слава богу, что не видел! Я думала, у меня от страха все внутренности разорвутся. И они едва не разорвались. Это было больно – по-настоящему! – Из ее сумбурных объяснений Алексей ничего не понял, но Марина стояла перед ним с бледным от пережитого ужаса лицом и потирала, будто они и правда болели, то одну руку, то другую.
– Хочешь чаю? Немного осталось, – предложил мужчина, заметив, что она передернула плечами, будто от холода.
– Хочу. Но не здесь. Говорила же, что мне тут не нравится!
– Так что тебя напугало?
– Лицо. В окне было лицо. Кто-то смотрел на нас из здания. Вернее, на меня.
– Там никого быть не может, Марина. Ты же видела, здание прочно закрыто.
– И все же там кто-то был!
Алексей лишь скептически поджал губы.
– Так и знала, что ты мне не поверишь. Если бы ты увидел эту рожу, то не кривился так!
– Хорошо, допустим… Допустим, там кто-то был, хоть это и невозможно! Ладно, ладно, возможно… Но не призрак же. Это мог быть какой-то бездомный, который забрался каким-то образом в усадьбу. Может, он живет там. И выйти не может. Или, наоборот, знает лазейку, которую мы не нашли.
– И хорошо, что не нашли! – вырвалось у Марины. Но предположение о забравшемся в усадьбу бездомном ее немного успокоило.
III
Олеся проснулась как обычно, в половине восьмого. Ярослав уже уехал. Вчера за ужином он с восторгом рассказывал о запланированных на это утро съемках за городом на заброшенном заводе. Олесе его азарт был понятен, но восторгов она не разделяла: ее удивляло, что кому-то нравится позировать в уснувших навсегда цехах среди голых кирпичных стен, строительного мусора и проржавевшего оборудования. Ей не нравилось окружать себя «мертвыми» вещами, даже срезанные цветы не любила. Никогда не хранила опустевшие баночки, флакончики, коробки и тут же выбрасывала чашку, если на той появлялся скол. Ярослав частенько подтрунивал над этим ее «пунктиком» избавляться от потерявших презентабельный вид вещей, иногда сердился, когда его застиранная, но любимая майка отправлялась в мусорный мешок. Но Олеся оставалась непреклонной: у любого предмета – ограниченный срок действия, они накапливают энергию хозяина и обмениваются ею с ним. Когда появляются трещины, дыры и сколы, значит, вещь свое отслужила. У Ярослава же к старому и ломаному была, наоборот, особая страсть: в гараже хранилась целая коллекция неработающих фотоаппаратов, радиоприемников и часов прошлого века. А недавно он притащил откуда-то два толстых пыльных альбома с пожелтевшими чужими фотографиями и спрятал у себя в комнате, оправдывая покупку желанием сделать фотосессии в старинном стиле. Так стоит ли удивляться, что он с таким восторгом отправился снимать на заброшенный завод? Впрочем, его отъезд Олесе был сегодня только на руку.
Звонить в архив было рано, поэтому утро началось, как обычно, с лечебной гимнастики, прохладного душа и неторопливого завтрака, состоявшего из поджаренных на сливочном масле гренок и душистого сладкого чая. Гренки к завтраку когда-то готовила мама, и аромат подрумяненного на сковороде хлеба каждый раз возвращал Олесю в те времена, когда в их квартире было многоголосно, радостно, немного тесно, но очень счастливо. Продолжая традицию, девушка всегда завтракала на кухне, хоть частенько и в одиночестве, потому что Ярослав жил в своем ритме и нередко предпочитал есть прямо за своим компьютером во время работы.
Закончив завтрак, Олеся взглянула на часы и взяла мобильный. Трубку долго не брали. Но наконец на том конце провода раздалось недовольное и сухое «Алло!». Скорей всего служащая только пришла на работу, успела поставить чайник и бросить в чашку заварочный пакетик, но ее тут же отвлекли рабочим звонком. Однако, несмотря на раздраженное приветствие, женщина терпеливо ответила на вопросы, объяснила, как оформить запрос и на какой адрес его отправить. Олеся принесла на кухню свой ноутбук и, не откладывая дела в долгий ящик, составила письмо. К запросу об исторической справке и первых владельцах имения она присовокупила вопросы, касающиеся того периода, когда в усадьбе открыли санаторий для детей с проблемами опорно-двигательного аппарата. Отправив и-мэйл, девушка налила себе еще одну чашку чая и вновь села за стол. Новых сообщений не было, на форуме тот человек, от которого она ожидала ответа, не появился. Олеся вздохнула и открыла страницу поисковика. Историю приходилось составлять самой, выискивая короткие упоминания нужного места, «просеивая», будто песок в поисках золотых крупинок, сведения на сотнях страниц, тщательно всматриваясь в детали каждой выброшенной по запросу поисковика фотографии – та или не та. Разматывать этот клубок было непросто: нити чаще всего были обрывочные и короткие. Слишком уж мало информации об интересующем ее месте содержалось даже в Сети, лишь общие сведения, без нужных Олесе деталей. Оставалось надеяться на ответ из архива.
В эти дни она столько думала о том, что могло случиться в усадьбе в начале прошлого века, что невольно принялась визуализировать образы и лица и додумывать те моменты, которых ей так не хватало. Воображение у нее всегда было живое, Олеся даже стала опасаться, что, увлекшись и поверив в «свою» историю, отойдет от фактов и пойдет по ложному пути. И все же не могла избежать искушения в отдельный файл заносить то, что рисовало воображение. Основываясь, конечно, на фактах. И так у нее выходила своя история, наполненная деталями.
1912 год. Поместье Соловьево
– Отец, вы звали?
Дарья робко переступила порог погруженной в полумрак комнаты и замерла в ожидании ответа. Спальня в очередной раз показалась ей чужой из-за задернутых тяжелых портьер, не пропускающих солнечного света, и тяжелого запаха болезни – микстур, пота, несвежего белья.
– Да. Проходи, доченька, – ответил ей больной сухим и безжизненным, словно треск сучьев, голосом. Но вначале Дарья услышала, как заскрипели под тяжестью его тела пружины, как вырвался из груди то ли стон, то ли хрип, перешедший в короткий кашель. И девушке на ум невольно пришло сравнение со старыми напольными часами, стоявшими когда-то в столовой: те тоже, прежде чем пробить нужный час, скрипели пружинами, хрипели, затем разряжались отрывистыми, будто покашливания, звуками, которые наконец-то сменял бой. Часы, безнадежно сломавшиеся, уже давно куда-то увезли, и судьбу их Дарья не знала. Но помнила, что перед тем, как окончательно стать, часы будто сошли с ума: стрелки завертелись в бешеном темпе, хрипы и стоны, перемежающиеся боем, раздавались каждую четверть часа. А затем часы вздрогнули несколько раз, будто в агонии, завибрировали всем корпусом в потугах разразиться боем, но только лишь тихо скрипнули и навсегда замолчали.
Дарья подошла к темнеющей в сумраке кровати, напоминающей остов небольшой парусной лодки, только со сломанной мачтой и убранным парусом. Многое она бы отдала за то, чтобы отец вновь встал с постели, прошелся по дому знакомым твердым шагом, поскрипывая половицами, за шуршание свежей газеты в его руках во время утреннего чаепития. Тот, кто лежал на кровати, совсем не походил на ее сильного и крепкого родителя. Очертания тела, вырисовывающиеся под скомканным покрывалом, принадлежали высохшему старику, но никак не мужчине, пусть уже и находящемуся на пороге старения, но еще не вступившему в его активную фазу. Дарья молча придвинула стоявший у стены стул к постели и присела на краешек, смиренно сложив ладони на коленях. Отец ослабел настолько, что лишь слегка смог повернуть к ней голову.
– Доченька, послушай… Времени мне осталось мало… – начал он и вновь зашелся натужным кашлем. Белая, будто испачканная в муке рука метнулась к горлу, но на полпути бессильно упала опять на постель.
– Платок… Дай платок, – прорвался сквозь кашель сип. Дарья поспешно поднесла к губам отца белоснежный платок, выхваченный из кармана. После того как приступ оборвался, девушка нежно обтерла губы больного чистым, не испачканным кровавыми пятнами уголком, а затем намочила в серебряном тазу, стоявшем у окна на маленьком столике, полотенце и положила на пылающий лоб отца.
– Спасибо, милая… Послушай меня. Не доживу до утра… Страшно мне тебя оставлять одну. Времена, чувствую, грядут смутные.
– Отец…
– Не перебивай, – попросил умирающий, и в его слабом голосе прорезались знакомые твердые нотки, которыми в бывалые времена он отдавал указания дворовым и кучеру. – Одну я тебя не оставлю. Андрей Алексеич о тебе позаботится… Он мне обещал. И ты пообещай…
Больной замолчал, словно в неловкости, и Даша похолодела от угаданного, пусть и не произнесенного вслух, окончания фразы. Андрей Алексеевич Седов был приятелем отца, хоть дружбу водили они сравнительно недолго. О нем Дарья знала, что был он вдовцом, первая его жена, Ольга Владимировна Пустовецкая, скончалась через год после свадьбы. Был генерал небеден. В его распоряжении находилось два поместья, оба располагались в соседних областях. Но жить Седов предпочитал в Петербурге. «Не деревенский я житель, да и по долгу службы должен находиться в столице», – как-то обмолвился он за столом во время обеда, будучи у них в гостях. В последнее время генерал зачастил в деревню и в каждый свой приезд обязательно наведывался в гости. Приезжал всегда с подарками и гостинцами: Дарье привозил цветы и конфеты, отцу – книги. Нередко присылал свежую дичь. Отец охоту не уважал, а вот Седов – очень. Один раз даже привез в подарок шкуру убитого им медведя. Даша подарку не обрадовалась, но отец, чтобы не обижать дорогого гостя, велел постелить шкуру в своем кабинете возле маленького камина. С каждым визитом генерал стал задерживаться в их доме все дольше и дольше. И папа, к недовольству Даши, стал вести себя так, будто вступил с ним в сговор и в каждый визит под тем или иным предлогом ненадолго оставлял дочь с гостем наедине. Девушка сердилась про себя на отца, догадываясь, что тот задумал сватовство, но вслух никак не выказывала недовольства перед Андреем Алексеевичем, напротив, старалась быть с ним любезной. Ей уже исполнилось девятнадцать, красавицей она не была и иллюзий, что к ней посватается красивый молодой человек из благородной семьи, не питала. Генерал же был еще не стар, моложе отца, все еще привлекателен внешне, умен и состоятелен. То есть мог составить ей хорошую партию, и Дарья это понимала. Но было в нем что-то, что ее настораживало и пугало. Какой-то дикий, тщательно скрываемый нрав, граничащий с жестокостью. Каждый раз, когда Андрей Алексеич заговаривал с ней, Даше вспоминалась шкура убитого медведя и невольно рисовалась неприятная картина: вот генерал, горделиво красуясь, стоит рядом с поверженным зверем, поставив на его голову ногу в сапоге, а то и участвует в разделывании туши. Ее, от природы добросердечную и сострадательную к любой живой твари, такие картины приводили в ужас. Однажды генерал даже спросил Дашу, не дурно ли ей. Девушка пробормотала какую-то отговорку и попросила обеспокоенного гостя принести ей воды.
Седов навестил отца во время болезни дважды. В первый раз задержался недолго, чтобы не утомлять больного, но затем прислал своего доктора, хоть отца уже лечил семейный врач. Доктор от генерала долго осматривал больного, неодобрительно покачал головой и прописал дополнительные микстуры.
Во второй раз Седов нанес визит больному вчера и на этот раз задержался. Они с отцом о чем-то очень долго говорили за закрытыми дверями спальни, так, что Дарья начала беспокоиться, не утомился ли чересчур больной. Когда ее беспокойство достигло апогея, дверь открылась, но гость всего лишь передал ей просьбу отца принести из кабинета большую шкатулку, в которой хранились важные бумаги. И после того, как Дарья исполнила пожелание, хозяин с гостем уединились еще на полчаса.
И вот сегодня отец рассказал ей, о чем вел накануне разговор с гостем. Даша угадала: речь шла о ней и ее будущем. Генерал Седов попросил ее руки, и отец дал согласие на брак.
– Пообещай мне, милая… Так мне будет куда спокойней. Матушка твоя, царствие ей небесное, рано покинула нас, и я тогда поклялся, что сделаю все возможное для твоего счастья. Уж прости, милая, может, что-то не так делал, но старался…
– О чем вы, папенька! – воскликнула Дарья, стараясь не расплакаться. – Кто еще был так счастлив, как я?
– Андрей Алексееич пообещал мне, что с ним ты не будешь знать ни горя, ни нужды.
Ах, если бы отец в тот момент знал! Знал бы, на что обрекает горячо любимую дочь, на смертном одре выпросив у нее обещание выйти замуж за генерала Седова. Но он умер тихо на рассвете, во сне, успокоенный тем, что передал судьбу дочери в надежные руки.
После окончания траура Дарья сдержала данное отцу слово и вышла замуж за Андрея Алексеевича Седова. Свадьба была скромной, но в качестве подарка новоиспеченный муж переписал на жену поместье, переименовав его в «Дарьино». Может, была бы Дарья и счастлива в своей новой жизни, если бы не страшное открытие, сделанное уже после свадьбы, когда узнала она, что запятнана душа ее супруга несмываемым грехом.
* * *
На обратном пути Марина почти бежала, так, что Алексей едва за ней поспевал. Она оглянулась на него лишь раз и по его нахмуренным бровям догадалась о его крайнем раздражении. Но, упрямо закусив губы, быстро шла вперед, зачастую даже не по тропе, а напрямик по густой и высокой траве, лишенной летней сочности и оттого колкой и жесткой.
– Марина, да погоди ты! – окликнул ее Алексей, когда она, желая срезать путь, свернула в поле. Девушка остановилась и оглянулась на него с вызовом, готовясь отразить нападки.
– Ну, чего ты так разбежалась? Далеко мы уже от этой усадьбы, будь она неладна. Несешься, будто за тобой сто тысяч чертей гонятся! Чего ты?
Марина еще сильнее сжала челюсти, потому что не знала, как и себе объяснить, почему забивший вдруг во все колокола инстинкт самосохранения заставил ее мчаться от этого места так быстро, будто оно сулило ей смерть.
– Я испугалась, – наконец произнесла она и поежилась, будто от озноба.
Алексей накинул ей на плечи свою ветровку.
– Я вижу, что испугалась, но не до такой же степени! Мы ведь нашли объяснение. Бомж это был или кто-то из тех, кто охраняет усадьбу.
– Ее не охраняют, – глухо ответила Марина, почему-то уверенная в этом. Усадьба не нуждается в охране – человеком. В нее никто по доброй воле не сунется, и дело вовсе не в заколоченных входах и окнах, а в чем-то другом. Ей подумалось об этом так естественно, будто она знала о старой усадьбе гораздо больше, чем предполагала.
– Ну-ну, – только и сказал Алексей. Видно было по его глазам, спрятанным за прозрачными стеклышками очков, что слова Марины он не принял всерьез. Она поспешно отвернулась, чтобы только не встречаться больше с мужчиной взглядом, в котором читала губительное для их отношений неверие.
– До деревни уже недалеко. Не имеет смысла идти через поле. Сэкономим минут пятнадцать, не больше. Давай по дороге, как и шли, – примирительно сказал он, и девушка нехотя согласилась.
Тетка встречала их во дворе. Под мышкой она держала пустой эмалированный таз, придерживая его одной рукой. Другую ладонь приложила к бровям и, словно капитан на мостике, рассматривающий приближающуюся землю, выглядывала гостей. Сходство с парусником придавали и развешенные на веревках белые простыни, развевающиеся на ветру.
– Ранехонько вы вернулись! – прокомментировала тетка Наталья, едва за входившими захлопнулась калитка. Однако в ее голосе прозвучала не досада, а плохо скрываемые нотки радости, будто она успела заскучать без общества. Из приоткрытой двери дома доносились соблазнительные запахи, которые, несмотря на пережитые потрясения, раздразнили аппетит.
– Суп почти готов.
– Рано еще обедать, тетя! – возразил Алексей, к недовольству девушки.
– Да пока вы умываетесь да переодеваетесь, вот и время подойдет. Супу еще настояться требуется.
Марина молча прошла в дверной проем и оказалась в прохладном сумраке маленькой прихожей. И только сейчас, будто деревянный дом тетки Натальи был толстостенной каменной крепостью, ощутила себя в безопасности. Она с облегчением перевела дух, не найдя сил даже посмеяться над собственными недавними страхами, и поскорей, пока хозяйка не добралась до нее с расспросами, шмыгнула в ванную.
Она долго плескала в лицо холодной водой и терла глаза, словно желая смыть воспоминания об увиденном в окне белом лице. Кожа уже онемела от холода, а она все продолжала подносить к щекам сложенные ковшиком ладони с сочащейся сквозь пальцы водой. И только когда в дверь ванной затарабанил обеспокоенный ее долгим отсутствием Алексей, закрутила кран и потянулась за жестким вафельным полотенцем.
– Ты в порядке? – услышала она через дверь.
– Да.
В порядке, если не считать того, что в зеркале вдруг вместо ее раскрасневшегося лица на долю секунды показалось то бледное и страшное, которое она так тщательно пыталась смыть из воспоминаний. Марина вздрогнула от неожиданности, но видение уже исчезло, словно его не было. Девушка повесила на крючок полотенце и, выходя из ванной, с опаской покосилась вновь в зеркало. Нет, все в порядке. Показалось.
За обедом неулыбчивая тетка Наталья спросила о прогулке, но так, будто интересовалась лишь из вежливости. Алексей ответил, но о странном происшествии не упомянул. Марина же ела суп молча, погруженная в свои мысли. Она уже не была уверена в том, что место, где они утром побывали, так уж ей незнакомо. Может, расспросить тетку Наталью об усадьбе? Как-никак, местная жительница, должна многое знать. К концу обеда эта робкая мысль переросла в твердое решение. И когда Алексей, покончив с чаем, заявил, что пойдет отдыхать, Марина не отправилась за ним, а предложила хозяйке свою помощь.
– Ну, помоги, – согласилась тетка, пряча довольную улыбку.
Алексей удивленно оглянулся: дома Марина никогда не мыла посуду, даже просто чашки, чтобы не испортить маникюр. И вот поди ж ты!
– Иди, иди, – махнула на него полотенцем тетя, заметив его заминку. – Мы сами тут управимся. – И вдруг расщедрилась на комплимент: – Девушка у тебя хорошая.
От этих простых слов на душе у Марины потеплело, и тот страх, который до сих пор сковывал ей душу, вдруг разбился, словно выскользнувшая из рук ледышка, и рассыпался крошкой. Девушка собрала со стола посуду, составила ее в раковину и включила воду. И, пока решимость ее не оставила, сразу спросила:
– Тетя Наташа, а внутрь усадьбы можно попасть?
– Э? – очнулась, будто от сна, пожилая женщина и выпрямилась, держа перед собой ладонь «ковшиком», в которую собрала крошки со стола. – Ты про бывший санаторий спрашиваешь?
– Да.
– Не знаю, что сказать. Он давно пустует. Лет пятнадцать, а то и больше. Я туда не хожу. Это вы там сегодня были, значит, вам видней, можно ли внутрь попасть.
Марина молча кивнула, чувствуя разочарование: тетка ответила так, что продолжение разговора не подразумевалось. Но, когда девушка уже решила, что дальнейшие расспросы бесполезны, хозяйка вдруг произнесла:
– Был там какой-то случай, после которого санаторий закрыли. То ли кто-то из детей погиб, то ли чуть не погиб. Деталей не знаю. Там будто быстро во всем разобрались, но скрытно так, любопытным осталось лишь гадать, почему закрыли санаторий. А я не любопытная. К чему мне знать, что там случилось? Вещи кое-какие выставили на продажу. Их разобрали быстро. А чего не разобрать, если они – добротные? Я бы, может, тоже что-то купила, если бы в то время с радикулитом не свалилась.
Тетка сокрушенно поджала губы, словно жалея о том, что не попала на распродажу вещей. Марина уже успела заметить, что хозяйка питает слабость ко всякому старью. Был в ее доме и старинный патефон, заботливо прикрытый белоснежной вязаной салфеткой, и давно не работающий проигрыватель, похожий на комод на высоких ножках, и чугунный тяжеленный утюг, который, может, еще видал времена батюшки-царя, и отпаривали им кружева на подоле и ленты для какой-нибудь модницы из позапрошлого века. Было много и других предметов, помельче, расставленных на всевозможных поверхностях, от полок до подоконников: фарфоровые статуэтки, раскрашенные глиняные свистульки в виде соловьев, шкатулки, часы и прочее. И не ленилась же тетка Наталья ежедневно протирать все эти безделушки от пыли!
– В общем, на распродажу я не попала. Но недавно наткнулась на рынке на портрет. Те, у кого он хранился, уезжали в город, дом оформили на кого-то из родственников, а вещи продавали. Как я могла устоять! Купила, конечно. Старинная же вещь, подлинная. Бывшие хозяева за портретом смотрели плохо, совершенно не ухаживали. Может, пылился где-то на чердаке. Мне пришлось его в фотоателье отдавать, чтобы привели в порядок. Еще те деньжищи. Но разве мне жалко? Главное, что у меня он уж будет в целости и сохранности.
Тетка еще долго ворчала о том, каким неухоженным ей достался портрет и какие деньги она потратила на его восстановление. Марина слушала вполуха, думая над сказанными Натальей словами о случае, после которого санаторий закрыли. Узнать бы, что там на самом деле произошло!
– Жаль, что усадьба стоит заброшенной, – вздохнула она и завернула кран. – Неужели никто ею так и не займется?
– Денег нет у администрации. А спонсоры не спешат вкладываться. Может, если бы кто ее из богатеев выкупил? Тогда бы другое дело. Да и то опасно: купят под дачу да изуродуют, камня на камне от прежней красоты не оставят.
– Леша сказал, что хочет в Интернете выложить фотографии усадьбы, вдруг удастся привлечь внимание к ней?
– Ну, благое дело, – сказала тетка Наталья, но как-то без ожидаемого Мариной энтузиазма. Странная все же она женщина, живет себе отшельницей, всю жизнь в земле ковыряется, малообразованная крестьянка, а, однако же, любит старинные вещи, они ей словно семью заменяют. Но при этом без огонька отреагировала на желание Алексея не дать усадьбе погибнуть.
– Все? – окинула цепким взглядом кухню хозяйка. – Раковину насухо тряпкой вытри и иди. Ты мне больше не нужна.
Марина даже чуть обиделась: вместо благодарности ее отправляют восвояси. Но спорить не стала, молча вытерла, как ей и велели, раковину и аккуратно расправила тряпку на краю для просушки.
– Спасибо, – расщедрилась-таки на скупую благодарность тетка. – Иди, отдыхай. Я вас к чаю позову.
Похоже, главной заботой тетки Натальи было то, чтобы ее гости не оставались голодными.
Когда Марина вошла в комнату, она увидела, что Алексей лежит на кровати и что-то с интересом читает в смартфоне.
– Поладила с моей тетей? – спросил он, не отрывая взгляда от монитора. Девушка присела на край кровати и, подтянув ноги, обняла колени руками.
– Угу.
– А я тут про усадьбу читаю. Интересно! – Молодой человек наконец-то посмотрел на нее и поправил пальцем сползшие на кончик носа очки. – Тебя удивит!
– И что ж там такое? – делано равнодушно спросила она, хоть сердце отчего-то забилось, и по спине прошла волна жара.
– Сначала немного истории. Слушай! Окончание строительства усадьбы датируется 1906 годом. Построена она была в качестве свадебного подарка молодой жене генерала Седова Ольге.
– Как – Ольге? Твоя тетя сказала, что хозяйкой в усадьбе была Дарья. Или я ошибаюсь?
– Погоди ты, – улыбнулся Алексей и вновь поправил очки. – Не перебивай. Для будущей усадьбы было выбрано живописное место на высоком берегу, откуда открывался вид на реку. Проектировку поручили одному из модных столичных архитекторов Зарубину, а отделкой занялись итальянцы. Фамилия их не указана. Все сделали в соответствии со вкусами будущей жены генерала. В итоге оформление поражало множеством картин, скульптур, антиквариата, золота и бронзы.
– Куда все это потом девалось? – задумчиво произнесла Марина.
– Ну, куда-куда… – Алексей сделал неопределенный жест рукой. – Разграбили, думаю. Усадьбе пришлось пережить не одно смутное время, после революции ее национализировали. Но не торопи меня. Слушай по порядку… Усадьба была построена в рекордно короткие сроки и, помимо главного здания, насчитывала еще около сорока построек: разные службы, водокачка, электростанция. К нашему времени из них не уцелело и половины, к сожалению. В угоду будущей хозяйке был разбит огромный парк и несколько оранжерей. После свадьбы молодые поселились в усадьбе.
– Свадьба проходила в этом поместье? – уточнила Марина, думая о привидевшемся ей на смотровой площадке светском празднике.
– Об этом ничего не сказано. Но, к сожалению, усадьбе так и не суждено было стать местным Версалем: меньше чем через год после свадьбы генерал овдовел. Причина смерти Ольги не указана.
– Вот как… – протянула Марина и подумала, что скорей всего молодую женщину сразила болезнь вроде чахотки.
– Так что с 1907 года усадьба пустовала до тех пор, пока генерал вновь не женился, на этот раз уже на Дарье, в девичестве Соловьевой. И вновь в качестве подарка была преподнесена усадьба, а само поместье переименовано в «Дарьино». Вторая жена вела замкнутый образ жизни, в поместье жила уединенно, праздников не устраивала. Но и этот брак просуществовал недолго: на этот раз уже погиб сам генерал в Первую мировую войну. Дарья отдала усадьбу под военный лазарет, в котором же сама не покладая рук работала, за что сыскала народную любовь. После войны на месте лазарета был организован санаторий для детей с костным туберкулезом…
– То есть эта усадьба еще раньше была санаторием? – переспросила Марина. Алексей кивнул:
– Так сказано в Википедии. А во Вторую мировую ее вновь преобразовали в госпиталь. Тогда усадьба и пострадала во время одной из бомбежек. Многие постройки оказались уничтожены, и восстановить их не удалось, только потом, после войны, – основное здание. Затем усадьбе с перерывами случилось побывать и оздоровительной школой, и дачей, куда вывозили на лето детей из ближайшего детдома.
– А что Дарья?
– А о ней почему-то дальше ни слова. Куда девалась, пережила ли революцию, осталась ли в России или сбежала за границу – неизвестно. Я, по крайней мере, не нашел информации.
– Знаешь, мне почему-то кажется, что не была эта Дарья Седова такой уж святой, как ее тут представляют, – сказала Марина. – Не нравится мне ее портрет. Почему-то пугает. Может, попросишь тетю, чтобы она его сняла? Ну, пока мы тут гостим…
– Марин, не начинай, – поморщился Алексей. – С тех пор как мы сюда приехали, тебе все время то что-то не нравится, то пугает. Портрет-то чем тебе помешал? Висит себе и висит.
– Ты не понимаешь!
– Конечно, не понимаю. Чем тебя мог напугать обычный фотопортрет, так, что ты его ночью даже отвернула? Благо тетя об этом не знает.
– Он… – начала Марина и осеклась. Если она перескажет ночные события, Алексей опять ей не поверит и поднимет на смех. Но что-то исходило от изображенной на нем женщины, что-то нехорошее, что чувствовала, похоже, только Марина. С одной стороны, ей казалось, будто эта Дарья с портрета следит за ней, с другой – ощущала некую с ней связь.
– Ты в порядке? – спросил Алексей, глядя на нее поверх очков.
– Да, – рассеянно ответила Марина. – Что там дальше про эту усадьбу?
– С середины восьмидесятых и до начала девяностых она пустовала. В конце девяностых начали ее реставрацию и в девяносто шестом открыли санаторий для детей с проблемами опорно-двигательного аппарата. Но почему-то через два года закрыли, и с тех пор здание пустует.
– Твоя тетя сказала, что там произошла какая-то темная история, чуть ли не погиб ребенок. Но подробностей она не знает.
– Интересно бы поискать, что случилось, – задумчиво произнес Алексей и, вдруг улыбнувшись, загадочно произнес:
– А вот теперь самое интересное. Знаешь, ты была права!
– В чем?
– Помнишь тот фонтан перед главным входом? – торопливо, понизив голос, будто сообщал ей какую-то тайну, заговорил он. – Ты сказала, что в центре него должна быть девушка с арфой.
– Не должна. Мне так просто подумалось.
– Не просто так! – со значением поднял вверх палец мужчина. – Она там на самом деле была! Вот, смотри.
И Алексей протянул Марине свой смартфон, на мониторе которого была открыта фотография фонтана в те времена, когда тот еще работал. Центральную его композицию действительно представляла фигура девушки с арфой, а струи воды вокруг нее образовывали подобие беседки.
– Ну, как? Знаком тебе этот фонтан? – весело спросил мужчина, наслаждаясь замешательством Марины. – И что из этого следует? А из этого следует то, что ты действительно была в этих местах когда-то.
– Или где-то видела фотографию – в Интернете или на открытке, – возразила Марина, но как-то безнадежно, словно сдаваясь. Значит, у ее дежавю имелось веское основание. Но когда и при каких обстоятельствах она могла побывать в поместье?
– Да нет, вряд ли, – махнул рукой Алексей. – А ведь это здорово, Маринка! Значит, теоретически мы могли пересечься еще в детстве. Ведь я приезжал к тете часто.
– Да, но к усадьбе не ходил.
– Ну и что? Ты могла оказаться как там, так и здесь, в деревне. Мало ли. Неужели тебе ничего не припоминается?
Марина качнула головой, но опять же неуверенно. Может, она была еще так мала, что не запомнила самой поездки, но фонтан по какой-то причине отпечатался в памяти?
– Я спрошу у мамы, она может рассказать то, что я забыла.
Марина отказалась смотреть сделанные утром фотографии: хватит с нее на сегодня этой усадьбы с ее загадками. На нее вдруг навалилась такая тяжелая усталость, что ей оказалось даже сложно дышать. Девушка прилегла на кровать и свернулась калачиком. Невольно ее взгляд встретился со взглядом взирающей на нее с портрета Дарьи Седовой, и по спине прошлась волна озноба. «Чего ты от меня хочешь?» – обратилась Марина мысленно к даме и, превозмогая связывающую по рукам и ногам усталость, поднялась. Алексей на мгновение поднял взгляд от планшета, в который загружал с телефона снимки и делал какие-то пометки, но ничего не сказал. Марина захватила книгу и вышла в огород, где тетя Наташа постелила на старую раскладушку чистое одеяло специально для того, чтобы гости могли отдохнуть на свежем воздухе.
Она легла на живот и раскрыла детектив. Сентябрьское солнце мягко согревало ей спину, легкий ветер ерошил волосы так ласково, будто к ним прикасалась материнская рука. Ее душа наконец-то стала наполняться покоем, а тело – не усталостью, а уютной ленцой. И впервые за все это время, проведенное в деревне, Марина наконец-то ощутила чувство тихого счастья, гармонии и единения с природой.
Но когда она уже стала засыпать, одна мысль, озвученная будто не ею про себя, а вслух кем-то стоявшим за спиной, выдернула ее из ватной дремы: «А ведь тем едва не погибшим ребенком была ты!»
IV
Олеся закончила свои исследования и записи к обеду и потянулась, разминая затекшую спину. Ярослав, уезжая на съемки, обычно брал с собой кофе в термосе и бутерброды. Вернуться он собирался к вечеру, так что Олеся решила не заморачиваться готовкой и просто перекусить оставшейся с ужина запеченной с овощами рыбой. Прежде чем выключить ноутбук, она зашла на форум и на этот раз увидела оповещение о принятом сообщении. Сердце неожиданно подпрыгнуло, будто от испуга или внезапной радости, на щеки хлынул румянец. Олеся сделала глубокий вдох как перед прыжком в воду, кликнула на значок и радостно улыбнулась, увидев на аватарке отправителя сообщения знакомую морду ягуара. Дикий зверь смотрел на нее спокойно, даже расслабленно, в желто-зеленых глазах не было хищной настороженности, словно ягуар в этот момент находился в небывалом покое. Рядом с никнеймом «Ягуар» светилась зеленая точка, извещающая о том, что пользователь находится онлайн, и Олесю захлестнула новая волна странной нервозности.
«Давайте встретимся», – было написано в сообщении без всякого приветствия. «Где и когда вам удобно?» Значок возле никнейма продолжал светиться зеленым. Олеся на мгновение замерла, а потом быстро, пока ее не покинула решимость, отстучала название кафе возле ближайшего к ее дому метро и на всякий случай указала свой телефон. Ответили ей сразу: «Ок! Через час. Как я вас узнаю?» Она дала свои приметы, думая, что и ее собеседник опишет себя в ответ. Но он не ответил, зеленый значок погас, и Олеся, надеявшаяся хотя бы на вежливое прощание, разочарованно вздохнула. Впрочем, Ягуар и на форуме, где был одним из главных, вел себя похоже: в разговоры вступал мало, всегда по делу, отвечал хоть и односложно, но удивительно метко. Мог в любой момент, не попрощавшись с форумчанами, исчезнуть прямо посреди разговора. Часто его реплики служили поводом для оживленных бесед. Или, наоборот, именно его слова гасили огонь, если обстановка накалялась.
Олеся разогрела рыбу, но смогла съесть лишь кусочек, остатки так и убрала обратно в холодильник. Кто бы мог подумать, что назначенная встреча так ее взбудоражит? Этого человека она никогда не видела, даже не знала его настоящего имени. Все, что ей было о нем известно, умещалось в три скупые строчки на его персональной странице: руководитель группы по исследованию аномальных явлений, администратор форума, место нахождения – Москва. И эта аватарка дикого зверя, и вызывающий нескромные фантазии ник «Ягуар», за которым пряталась дикая первозданная сила альфа-самца. Олеся не раз, с тех пор как зарегистрировалась на форуме, пыталась представить себе его администратора. Дважды он ей снился, и сны эти она вспоминала хоть и с неловкостью, но одновременно и со сладким удовольствием и радостью. Долго она не решалась написать Ягуару. Дважды принималась и удаляла сообщения, не отправив их: то ей казалось, что письмо вышло излишне длинным, то – слишком сумбурным. Наконец, ей удалось уместить свой рассказ всего в несколько строк. Вышло немного сухо, скорее по-деловому, но ей подумалось, что именно такое сообщение – в стиле немногословного Ягуара. И от него она тоже ожидала краткого ответа, но и представить не могла, что он назначит ей встречу. Олесе опять вспомнились те два «неприличных» сна, и щеки запылали еще больше, будто этот человек каким-то образом мог узнать о ее фантазиях. Олеся метнулась в ванную, отвернула на всю кран и долго умывалась холодной водой. Затем, глянув на свое раскрасневшееся лицо в зеркало, рассмеялась: ну что за нелепость! Будто она никогда в жизни не встречалась с мужчинами. Было в ее жизни несколько свиданий, еще до того, как болезнь обострилась, так и не приведших к долгим серьезным отношениям по ее вине, потому что за все свои двадцать семь лет она так и не успела всерьез увлечься кем-нибудь.
Времени до выхода оставалось не так много, Олеся быстро переоделась в джинсы, водолазку оливкового цвета и привела себя в порядок – немного пудры на кожу, чуть подвела глаза и подкрасила ресницы. Махнула щеткой по волнистым волосам, надела цепочку с кулоном из темного серебра. Затем распечатала добытую в Интернете информацию, исключив тот файл, в котором хранила собственную начатую историю, и вышла.
…Ягуар опоздал на пятнадцать минут. Олеся подняла руку, чтобы заказать официантке еще стакан апельсинового сока. Перед ней лежали распечатки, в которых история усадьбы была изложена кратко – только немногочисленные факты, на которые она взглянула теперь глазами Ягуара и поняла, что в них не содержится ничего такого, что могло бы его заинтересовать. Все же хорошо, что он назначил ей встречу! Так она может рассказать ему сама все, что знает и что додумала, пытаясь восстановить историю. И тогда он поймет, что без его помощи ей не обойтись. Она готова взять на себя все расходы, о чем раньше написала в том деловом сообщении, у нее есть кое-какие сбережения… Только бы он не отказал ей в помощи! Олеся собрала обратно в пластиковый файл листы и в этот момент услышала рядом с собой:
– Здравствуйте, вы – Олеся?
1914 год. Поместье Дарьино
Они были женаты меньше полугода, когда Дарья заподозрила, что ее муж скрывает от нее некую тайну, терзающую его, изводившую бессонными ночами и, похоже, настолько постыдную, что он не решался открыть ее жене – той, которая поклялась перед Богом быть с ним в радости и в горе. К тому времени Дарья уже успела привыкнуть к новому статусу, хоть и робела по-прежнему в обществе сурового и властного с прислугой супруга. Замужняя жизнь не была такой уж ужасной, как ей казалось вначале, более того, Даша начала получать от нее удовольствие и радость. Сразу же после свадьбы супруг увез ее в столицу, и молодая женщина, жизнь которой до этого проходила в тихом поместье в необременительных домашних хлопотах, за чтением книг, музицированием и нечастыми визитами в соседние поместья, поначалу задохнулась от великолепия и блеска нового для нее мира. Сначала Даше отчаянно хотелось домой: она чувствовала себя улиткой, внезапно лишившейся раковины. Но довольно быстро она нашла общество приятным, а светскую жизнь – восхитительной. Дарья пользовалась успехом, голова кружилась от комплиментов, а муж готов был для молодой жены звезду с неба достать. Став супругом Дарьи, Андрей Алексеич даже помолодел от счастья. Оно светилось в темных глазах, играло в улыбке, и Дарья, украдкой рассматривая черты супруга, с замиранием сердца отмечала, как те правильны и красивы. Каждое утро на туалетном столике ее появлялись розы. Андрей Алексеич открыл ей кредит у самых известных столичных модисток, и на балах Дарья блистала новыми изысканными нарядами. Картонки с новыми шляпками, туфельками, ботинками, перчатками, тончайшим бельем громоздились в просторной гардеробной. Столик в углу занимали купленные книги – не столько модные романы, сколько труды по астрономии, математике и экономике. На трюмо стояла раскрытая коробочка с конфетами. Что ж, новая жизнь Дарьи Седовой, в девичестве Соловьевой, и правда оказалась сладка. Полгода пролетели как одно мгновение. И все же, как бы ни была интересна и увлекательна жизнь в столице, молодая женщина нет-нет, да тосковала по прежней жизни в усадьбе. Музыка балов и блеск драгоценностей не могли заменить ей шума лесов и сияния в синем высоком небе солнца. Светские беседы стали казаться утомительными, и думалось: как же чудесно просыпаться рано утром под льющееся в отрытое окно пение птиц! Деревенским воздухом она дышала с рождения, простор полей заменял ей бальные залы, и какой бы ни была огромной столичная квартира ее супруга, Даша начала чувствовать себя в ней как в клетке. К тому же сезон близился к концу, весна уже была в самом разгаре. «Потерпите еще немного, милая, – ответил генерал на ее робкий вопрос, когда же они поедут в деревню. «В доме заканчивают последние приготовления. Поверьте, когда вы увидите усадьбу, вы будете приятно удивлены. Но дайте же мне время подготовить вам этот подарок!» Дарья уже знала, что жить они будут в другом поместье, названном в ее честь Дарьином. И хоть молодая женщина тосковала по родному дому, помнившему ее первые шаги и последние шаги ее отца, дому, где прошли девятнадцать лет ее жизни, пусть и спокойной, но очень счастливой, она с удовольствием предвкушала, как станет хозяйкой в подаренной ей усадьбе.
В один из вечеров, незадолго до отъезда в деревню, супруг принимал у себя старого друга Иннокентия Савельевича Громова. Визит грозил затянуться далеко за полночь: хозяин с гостем разыграли новую партию в шахматы. И Дарья, распрощавшаяся с гостем заранее, проходя мимо закрытых дверей кабинета в свои покои, услышала часть разговора.
– А она хороша, твоя жена, – заметил, кашлянув, гость.
У молодой женщины не было привычки подслушивать, но на этот раз она, улыбнувшись, невольно задержалась.
– Скажи, не приходится ли она Ольге сестрой родной? Больно уж похожа.
– Нет, – последовал ответ Андрея Алексеича, несколько резкий. И следом за этим раздался шум отодвигаемого стула и шаги. Дарья испуганно отпрянула, решив, что супруг направляется к дверям. Как неловко будет, если он застанет ее подслушивающей! Она поспешила уйти в спальню, но той ночью долго не могла уснуть, размышляя о первой супруге своего мужа. Сильно ли он любил ее? Тосковал ли по-прежнему? Слова гостя заронили в ней ужасную догадку, что женился-то второй раз Андрей Алексеич лишь потому, что Даша напоминала ему Ольгу Владимировну. Молодая женщина мучилась мыслью, не спросить ли у мужа прямо, но тогда придется признаться в том, что она подслушала разговор. Нет, нет, не стоит. Даша уснула, но так и не смогла избавиться от осадка, вызванного доселе незнакомым ей чувством, горьким и жгучим, как перец.
А вскоре они действительно вернулись из столицы в деревню. С собой в новую усадьбу молодая женщина взяла только молодую горничную Глашу да свою няньку Матрену, вырастившую еще ее мать. Вести дела в родовом поместье остался Михайло Глазков, который и ранее, при отце, неплохо управлялся со всеми хлопотами. «Надо бы нового управляющего подыскать, Дарья Васильевна. Этот, как его… Михайло? Староват уж», – заметил ей на ухо Андрей Алексеич. Дарья хотела было возразить, что Михайло будет смотреть за поместьем, как за родным дитем, но, взглянув на мужа, не посмела сказать и слова поперек. Только лишь понуро отвернулась, чтобы скрыть набежавшие на глаза слезы: как бы там ни было, тяжело оказалось расставаться с родными местами.
Ее настроение немного улучшилось, когда они въехали на широкую и длинную аллею, заключенную в зеленые берега лесов. Даша приоткрыла окно и невольно улыбнулась, вдохнув свежего воздуха и услышав птичье пение. «Как хорошо-то!» – не смогла она сдержать восклицания и повернулась к мужу, надеясь на его ответную радость. Но плотно сжатые губы генерала не тронуло даже подобие улыбки. «Я рад, дорогая, что вам здесь нравится», – обронил тот. Что-то в его облике обеспокоило Дашу. Седов сидел, выпрямив спину и высоко задрав подбородок, будто ожидая нападения. Только ноздри его хищного носа трепетали, словно он, как дикий зверь, принюхивался.
– Что с вами, Андрей Алексеич? – испуганно спросила Дарья. Но супруг промолчал, и недолгая ее радость погасла, как задутая свеча.
Слуги новую хозяйку приветствовали сдержанно, без душевной теплоты, словно выполняя тщательно отрепетированную сцену. Но когда Дарья, поздоровавшись со всеми с самой теплой улыбкой, поднималась по ступеням крыльца, услышала за спиной возбужденный шепот. Едва она скрылась за порогом, как во дворе, будто по невидимой команде, началась суета: мужики бросились выгружать ее чемоданы и сундуки, бабы, сбившись в круг, закудахтали, как куры, гадая, какая жизнь их ожидает при новой барыне.
А жизнь в усадьбе потекла размеренно и слаженно: Дарья, несмотря на молодость, оказалась хорошей хозяйкой, умела отдавать верные распоряжения и контролировать, чтобы все было исполнено в срок и так, как она пожелала. Хрупкая и маленькая, она управляла большим поместьем с удивительной легкостью. Жесткостью и властностью она не отличалась, напротив, была любезной и милой, но при этом было что-то в ней такое, что не позволяло челяди ставить ее распоряжения под сомнение и возражать. Конюх ли, кухарка, горничная или простая баба из деревни – все получали от нее улыбку и ласковое слово, всех она готова была выслушать. Как возражать такой внимательной барыне? Довольно часто, если до нее доходило известие о болезни кого-то в деревне, Дарья в сопровождении своей горничной, несшей корзинку со всем необходимым, навещала больного. «Как мила наша барыня!» – перешептывались бабы, полюбившие ее скоро за милосердие и сострадание. По вторникам после завтрака молодая хозяйка принимала у себя деревенских, выслушивала их жалобы и просьбы, которые тщательно записывались Серафимом, ее помощником, в толстую книгу. Вечером Дарья еще раз перечитывала написанное и отдавала необходимые распоряжения, если видела, что просьба или жалоба заслуживают внимания. По средам и пятницам она принимала управляющего и вникала во все хозяйственные дела с удивительной остротой ума. На первых порах управляющий пытался было сжульничать, но Дарья быстро вывела его на чистую воду и со всей строгостью, на которую только была способна, отчитала. Да и сама она внимательно следила за тем, как исполняются ее распоряжения. При такой хозяйке имение обещало стать образцовым. Но никто не знал, что, занимая себя с утра до ночи делами, не давая себе передыху, она пыталась заполнить пустоту, которая внезапно образовалась в ее душе. Никто бы, даже ее любимая нянюшка, с которой она привыкла делиться тем, что лежит на душе, не заподозрил, что она чувствует себя несчастной. А делало несчастной Дарью то, что ее супруг, такой любящий и заботливый в столице, которого она успела полюбить в ответ, отказался постоянно жить с нею в усадьбе. «Милая моя, я – не деревенский человек, да и по долгу службы должен постоянно находиться в столице, тогда как вы там ощущаете себя, как птичка в клетке», – ласково объяснил он ей свое решение еще в тот день, когда впервые решился покинуть ее. «Я буду навещать вас так часто, как это возможно. А усадьба эта полностью в вашем распоряжении. Если вам станет скучно, приедете ко мне в город». И Дарье ничего не оставалось, как признать правоту мужа и согласиться с его решением. Но только тоска, усугубляемая темными одинокими ночами, как жучок-древоточец, грызла ее сердце, оставляя в нем кровоточащие незаживающие ходы.
Может быть, поэтому усадьба, подаренная ей мужем, казалась чужой и колючей, как сварливый несговорчивый собеседник? Может быть, если бы Даша осталась в своем родовом поместье, она бы не переживала разлуку с мужем так болезненно? Она скучала по родному дому, а эта усадьба была для нее как не по мерке скроенное платье, стесняла дыхание, словно тугой корсет. И только выбравшись в деревню, Даша могла дышать полной грудью. Что-то было в этом барском доме не так. Каждый вечер, когда Дарья ложилась в кровать, ею овладевало чувство страха и паники, будто в каждом темном углу спальни притаилось по огромному пауку в ожидании, когда она уснет. И тогда они накинутся на нее, оплетут паутиной, из которой ей будет уже не выбраться, удушат, выпьют из нее все соки. Частенько Дашу мучили кошмары, которые поутру вспоминались смутно. Ей снилось что-то темное, надвигающееся из глубины пустых комнат, слышались таинственные шорохи, а то и стоны. В одну ночь молодая женщина проснулась от ясного крика о помощи и, взяв ночной фонарь, вышла из спальни. Но не дошла она и до середины извилистого коридора, как ею овладел страх, льдом сковавший ее по рукам и ногам. Дарья задрожала и едва не выронила из окоченевших пальцев фонарь. К счастью, нянюшка спала чутким сном и услышала ее шаги. «Что случилось, милая? Уж не заболела ли ты?» – встревожилась, выйдя в коридор, старая Матрена. Даша не сразу смогла разомкнуть губы, чтобы рассказать об услышанном ею зове о помощи. «Да тебе приснилось, деточка. Никто не кричал. Я бы уж услышала, ведь сплю чутко, как дикий зверь. Тебе ли не знать?» – ответила нянюшка и проводила напуганную, взмокшую от пота свою воспитанницу обратно в кровать. Даша попросила зажечь в ее комнате свет и оставить его до утра.
Супруг ее, Андрей Алексеич, во время приездов был молчалив и нелюдим. В столице это был другой человек, а сюда являлась лишь его тень. Едва он переступал порог дома, как тут же мрачнел, некое тяжелое воспоминание стирало с его губ улыбку. Вот вроде бы только что, гуляя вместе с Дашей по окрестностям, был весел и разговорчив, но, едва переступив порог, менялся в лице и замыкался. Что с ним происходило? Может, его тревожили мысли о первой жене, Ольге? В одну из прогулок Даша, набравшись храбрости, завела о ней разговор. «Скажите, мой друг… Я ведь на нее похожа?» – спросила Дарья, и ее сердце замерло в ожидании ответа. Что, если женился на ней Андрей Алексеич лишь потому, что она напоминала ему первую жену? Генерал задержал на ней долгий взгляд, и эти мгновения показались Дарье мучительными. «Ну что вы, моя дорогая! Вы совершенно на нее не похожи!» – ответил он. И из груди молодой женщины невольно вырвался вздох облегчения. «Я женился на вас, потому что полюбил», – добавил Седов и подергал себя за ус. Красноречием он не отличался, пылких писем никогда не писал. Дарью, особу не столько романтичную, сколько практичную, комплименты занимали мало, и представить себе немолодого генерала, признающегося ей, как юнец, в горячих чувствах, она могла с трудом. Потому его фраза: «Я женился на вас, потому что полюбил», – показалась ей весомей и значительней любых длинных речей и объяснений. Ей хотелось задать ему еще вопросы, касающиеся покойной Ольги Владимировны, но Андрей Алексеич решительно перевел разговор на другую тему.
Но что продолжало тревожить ее супруга? Что заставляло в те редкие ночи, когда он оставался в усадьбе, допоздна засиживаться в кабинете и пить коньяк? «Не беспокойтесь, моя дорогая. Служебные дела и здесь не дают мне покоя» – так ответил генерал однажды, когда в одну из таких ночей Дарья вошла в кабинет и застала супруга бродящим из угла в угол и бормочущим себе в усы что-то неразборчивое. «Да вы, мой дорогой Андрей Алексеич, нездоровы! Бледны вон как!» – испуганно ахнула она. «Полноте… Здоров я, как бык. Бессонница только мучает. Проклятая… Идите в постель, не тревожьтесь, милая. Дела казенные, не более того».
– Уж не заболеваешь ли, душа моя? – спросила вскоре после того случая обеспокоенная ее задумчивостью верная Матрена. – Устала, голубушка, допекли тебя мужики окаянные!
– Да нет же, Матрена… Хлопоты меня не утомляют, наоборот… – Даша помолчала, взвешивая, говорить ли нянюшке правду, или скрыть.
– А что же еще? Вижу ведь, давно вижу – не в себе ты, – сокрушалась Матрена. – Огорчаешь ты старуху, не разговариваешь со мной так, как раньше. Все занята да занята. А я помочь хочу. Сердце за тебя кровью обливается. Чувствую, что неспокойно у тебя на душе. Вон как похудела лицом. Что же я матушке твоей отвечу, как мой срок придет? Что плохо следила за ее кровиночкой, не помогала?
– Ах, Матрена… Не вини себя! – воскликнула Дарья, разом решившись. – Тревожит меня Андрей Алексеич. Вот с ним что-то происходит. Как бы он не заболел.
Нянька выслушала ее, пожевала в задумчивости губами.
– Вижу, тоскуешь ты по нему. А не поехать ли тебе опять в столицу? Ежели генерал тут не может быть.
– Я думаю, нянюшка. Может быть осенью, когда… – задумчиво проговорила Даша, размышляя о том, что няня-то права. – Вот приедет Андрей Алексеич через неделю, и я поговорю с ним.
Но вскоре произошло то, что изменило ее планы. Андрей Алексеич не приехал, как обещался, через неделю, вместо него пришло известие об убийстве в Сараево. «Не хочу вас пугать, душа моя, но нехорошие дела складываются…» – приписал в своей записке Андрей Алексеич. «По долгу службы должен буду задержаться в столице». Тридцать первого июля по всей Российской империи была объявлена всеобщая мобилизация в армию, и приезд супруга отложился на неопределенный срок.
А еще неделю спустя в кабинет, где Дарья принимала очередной доклад управляющего, постучала Матрена.
– Деточка, поговорить мне с тобой надо… – сказала старуха.
Платок Матрены, всегда аккуратно повязанный, оказался сбит набок, и из-под него неаккуратно выглядывали седые волосы, будто старая нянька, ходившая всегда степенно, так торопилась, что сбилась на бег. Морщинистые руки в темных пятнах то комкали, то расправляли подол фартука. В мутных, выцветших почти до белого цвета глазах стояли слезы. Дарья отослала управляющеего и, впустив няню, плотно закрыла дверь кабинета.
– Деточка… – начала нянька и остановилась, будто споткнувшись. И хоть молчала, но смотрела она на свою любимицу с сочувствием и горем, отчего душа Дарьи в одно мгновение наполнилась тревогой.
– Да говори же! Какая беда стряслась? Не дурные ли вести о моем супруге?
Матрена кивнула и, пока решимость ее не оставила, затараторила:
– Узнала я, что за тайну он скрывает. В деревне люди знают многое. Говорят, что убил он свою первую супругу Ольгу Владимировну. А обставил все так, будто утонула она. Убивец он, твой муж, Дашенька. Женоубивец. Оттого и мучается совестью. Оттого тут и не живет.
…Олеся подняла глаза на подошедшего к ее столику и не смогла скрыть вздоха разочарования. Перед ней стоял невысокий щуплый парнишка в болтающейся на его костлявых плечах замызганной джинсовой куртке и висящих мешком джинсах. Все одежда на нем казалась чужой, заношенной, будто отданной ему из жалости кем-то более крепким.
– Вы – Олеся? – настойчиво переспросил парнишка, чуть удивленный тем, что ему не отвечают.
– Да. Простите, я не предложила вам сесть.
Парень улыбнулся, показав широкую щель между двумя передними зубами, стянул с хилого плеча здоровенный рюкзак и с тяжелым стуком опустил его на свободный стул. В рюкзаке что-то металлически бряцнуло, и парень слегка поморщился. Затем отодвинул ногой другой стул и сел напротив девушки.
– Ну, давайте поговорим!
Она медленно кивнула, еще не в силах прийти в себя после постигшего ее разочарования. Парень снял с головы не менее замызганную, чем куртка, бейсболку и пригладил и без того прилизанные несвежие волосы, стянутые сзади в тощий крысиный хвостик. Вообще в его внешности было что-то крысиное – узкое лицо с острым подбородком и острым носиком, маленькие, темные глазки-бусинки. Даже голос был у него писклявый, а не сочный баритон, как Олесе представлялось. Ему бы подошла кличка «Крыс», но никак не претенциозная «Ягуар».
– Как вас зовут? – спросила Олеся, потому что у нее язык бы не повернулся назвать его сейчас, когда она увидела его воочию, по никнейму. Настроение оказалось безнадежно испорченным, будто девушка и правда возлагала на эту встречу романтичные надежды.
– Матвей, – ответил парень и снова улыбнулся, явив щербинку. Затем, оглянувшись назад, подозвал официантку и попросил большую кружку пива и чипсы. В ожидании заказа за столом воцарилась неловкая тишина, которую девушка не знала, как нарушить, а парень, похоже, не торопился начинать разговор без пива. Получив кружку, сразу сделал три больших глотка и рукавом джинсовки вытер рот.
– Жара какая! Не сентябрьская. Вы, дама, не возражаете, что я тут пивком побалуюсь? – запоздало спросил Матвей с неприятными Олесе игривыми интонациями. Она отрицательно мотнула головой и деловым тоном произнесла:
– Я вам уже написала в сообщении…
– Ну да, я в курсе, – перебил он. – Занятное, полагаю, местечко. Оно нас заинтересовало.
– Нас?
– Ну, нашу команду. Не думаете же вы, что я один работаю. Кстати, давай уж на «ты»! Раз мы тут собрались.
– Я рада, что вас заинтересовала усадьба, – сухо ответила Олеся. Единственную причину перейти на «ты» она видела только в том, что парнишке едва было больше двадцати.
– Ну, нас такие места еще как интересуют!
– Я здесь собрала кое-что по истории усадьбы. – Олеся подвинула ему пластиковый файл с распечатками. Парень сделал рукой жест, как если бы отмахивался от мошкары.
– История – это по Пашкиной части.
Но, поймав обиженный взгляд девушки, файл взял и небрежно сунул его в широкий карман рюкзака.
– Я по другой теме, по технической, – пояснил он. – Всякая аппаратура там… Ну да тебе это, наверное, неинтересно.
Олеся кивнула: неинтересно. Хотя последняя фраза и была произнесена Матвеем с надеждой, что девушка возразит и попросит рассказать его о работе подробней. Ух, он бы тут развернулся! Может, даже вытащил бы из своего бездонного рюкзака кучу проводков и аппаратов и принялся в деталях рассказывать, что и для чего используется. Но увидев такую незаинтересованность собеседницы, Матвей поскучнел, погрустнел и, чтобы как-то победить разочарование, захрустел чипсами. Олесю обдало запахом жареного картофеля и бекона, и она невольно поморщилась.
– А чего это тебе так хочется узнать об усадьбе? – спросил парень. – Историю ты собрала. На фига тебе еще и наши исследования? Что ты от них хочешь получить?
– Правильный вопрос. – Олеся невольно улыбнулась. – Но если честно, сама не знаю. Надеюсь, вы мне поможете понять.
Разговор шел совсем не так, как ей представлялось изначально. Ей совсем расхотелось делиться своими предположениями не только о том, что случилось шестнадцать лет назад, но и что произошло с настоящими хозяевами усадьбы.
– О, женщины! – Матвей театрально воздел руки к потолку, рукава куртки задрались, обнажив не по-мужски хрупкие запястья с тонкими волосками. – Никогда не знают, чего хотят!
– Эта зона – аномальная. Там произошло много нехорошего. В разные периоды. Что во времена ее первых владельцев, что потом – в советские. Особенно во время Второй мировой войны, когда усадьба была отдана под госпиталь. Страдания, боль, смерти. Я даже помню одну легенду… – усмехнулась Олеся. – О медсестре, которая делала особо тяжелым больным смертельные уколы якобы из желания облегчить их страдания. Не знаю, насколько это правда, скорей всего вымысел. Но как бы там ни было, атмосфера в бывшей усадьбе царит гнетущая. Я не говорю о том, что дом наполнен призраками, но светлым чистым местом его не назовешь. Шестнадцать лет назад там существовал санаторий для детей с заболеваниями опорно-двигательного аппарата. Казалось бы, с военных лет, и уж тем более со времен ее настоящих владельцев, прошла уйма времени, все там могло… гм… очиститься. Но это не так. Впрочем, атмосфера вряд ли станет радостной и приятной, если помещение наполнено детскими страданиями. Но я говорю о том, что дети, да и некоторые взрослые, тоже ощущали в санатории некое… чужое присутствие. Всякие непонятные вещи породили целую серию «страшилок», которыми дети делились перед сном. Конечно, большая из них часть оказалась выдуманной. Но как бы там ни было, санаторий просуществовал всего два года, его закрыли после того, как при очень странных обстоятельствах едва не погиб один ребенок.
Олеся сделала паузу, глядя прямо в заинтересованные глаза Матвея, и закончила:
– И этим ребенком была я.
V
Возвращалась домой Олеся без настроения, разочарованная тем, что разговор, на который она возлагала такие надежды, прошел совсем не так, как ей хотелось. Отчасти виновата была она сама, потому что скрыла от Ягуара важную часть истории, которая бы объяснила причину обращения к нему за помощью. Но, вспоминая детали этой недолгой встречи, она лишь убеждалась в мысли, что поступила правильно. Не внушал ей доверия этот молодой человек, да и особой заинтересованности историей усадьбы не выказал. При таком раскладе вряд ли стоит рассчитывать на его помощь. Олеся поддела носком «балетки» упавший кленовый лист и грустно улыбнулась, увидев, как тот, едва взвившись в воздух, вновь распластался на асфальте. Вот так и ее надежда, едва взлетев, рухнула плашмя на землю. Нет, все же и правда рассчитывать стоит лишь на себя да на Ярослава. Впрочем, так и правильно: эта история касается лишь их двоих.
1998 год
– Улучшений нет, но и ухудшений тоже, – вынес вердикт пожилой врач Семен Павлович, который наблюдал Олесю уже не первый год. Все то время, что он, молча хмурясь, рассматривал рентгеновские снимки, мама сидела с напряженно-прямой спиной, но после его слов с облегчением выдохнула и расслабленно ссутулилась. Улучшений им и не обещали, главное, чтобы дочери не становилось хуже.
– Курс уколов пошел девочке на пользу. Пусть лекарства и не принесли видимых результатов, но то, что нам удалось стабилизировать ситуацию, уже считаю прогрессом. Гимнастику Олеся делает?
– Делает, – хором ответили юная пациентка и ее мама.
– Хорошо, это очень хорошо, – погладил бородку доктор. Был он строгий, но Олеся его не боялась, потому что Семен Павлович чем-то напоминал ей профессора Преображенского из ее любимого фильма «Собачье сердце»: у него были такие же круглые очки и седая бородка клинышком.
– Я вам, мамочка, советую отвезти девочку на лето в какой-нибудь специализированный санаторий, где есть поддерживающие процедуры, массаж и ванны. Вот, например…
Доктор выхватил из стопки чистый бланк и черканул на нем несколько слов.
– На Черном море есть неплохой. Этот, в Белоруссии… – Семен Павлович пощелкал состриженным аккуратно под корень ногтем по бумажке. – Тоже хорош, есть там терапия для детей с похожими на ваши проблемами.
– Ой, это нам далеко! – испуганно воскликнула мама и неуверенно посмотрела на Олесю, будто спрашивая у той совета. – Нам бы что поближе.
– Поближе – это в Дарьино. – Доктор охотно сделал в бланке приписку. – Недавно открылся после ремонта, так что оборудование там современное. Как видите, вариантов много. Направление я напишу. Вы подумайте и выберите. А осенью ко мне на повторный осмотр.
Мама поблагодарила, сунула бумажку в карман плаща и взял Олесю за руку.
– Я посоветуюсь с мужем, и мы выберем санаторий, – сказала она доктору на прощание, уже зная, что отец Олеси ради дочери сделает что угодно. Раз нужна путевка в санаторий, он достанет ее любой ценой.
…Папа был старше мамы на двадцать пять лет, и историю их знакомства дети знали с раннего детства. Владимир Иосифович был уважаемым и известным ученым-конструктором. К моменту знакомства с Ольгой – будущей мамой Олеси, он официально еще состоял в браке, хоть уже больше года не жил с первой женой. Ольга к своим двадцати годам тоже успела пережить неудачный роман на первом курсе, закончившийся беременностью и разрывом с отцом ребенка, студентом-третьекурсником, не пожелавшим взять на себя ответственность. Делать аборт оказалось поздно, и девушке пришлось после окончания первого курса взять академический отпуск на год. После родов она решила продолжить учебу и, оставив сына на родителей, вернулась в институт, где на нее и обратил внимание еще во время первой лекции профессор Владимир Иосифович. Да и сложно было не заметить красивую рыжеволосую студентку с большими глазами цвета меда, грустно сидевшую в одиночестве за последней партой и витавшую в своих мыслях, далеких от темы лекции. Но прошел еще почти год, прежде чем Владимир Иосифович осмелился выказать свою симпатию рыжеволосой красавице. До этого он изо всех сил старался не выделять ее из всего потока студентов, был так же требователен к ней на семинарах и зачетах, как и ко всем. О Владимире Иосифовиче говорили как о строгом и неподкупном преподавателе, с которым не проходили никакие хитрости – ни выставляемые напоказ гладкие коленки студенток, специально надевавших на зачеты короткие юбочки, ни дорогой коньяк, на который сбрасывались всем курсом. «Производство и космос ошибок и халявы не прощают!» – И преподаватель отправлял нерадивых студентов на пересдачу. Ольга, мысли которой были заняты не высшей математикой, а малолетним сыном, также не стала исключением.
– А вот и не приду! – в запальчивости воскликнула девушка в ответ на слова преподавателя о том, что ей в третий раз придется явиться на пересдачу. Щеки ее раскраснелись, глаза, обычно сонные, на этот раз заблестели от бравады и решительности. – Я вообще отчислюсь. Вот прямо сейчас пойду и заберу документы. Вы же просто издеваетесь, разве не понимаете?!
– А ну-ка сядь, – тихим и спокойным голосом приказал преподаватель, и девушка, уже схватившая сумку с тем, чтобы покинуть аудиторию, послушно опустилась на стул. – Отчислиться только потому, что один преподаватель не принимает у тебя экзамен – это верх глупости. Конечно, ты вправе это сделать. Но кто из нас в таком случае выиграет? Ни ты, потому что сдалась. Ни я, потому что вынужден буду признать свое поражение: моя цель – донести до такой способной, как ты, студентки, знания.
– Почему вы считаете, что эти «знания» так уж мне важны? – устало спросила Ольга. – Вся моя математика сейчас заключается в подсчете часов, которые мне удалось поспать, и денег, которых хватит или не хватит на дорогую детскую смесь, потому что от любой другой у моего сына диатез.
– У вас есть сын? – удивленно приподнял брови преподаватель.
– Да. Ему год и четыре. Вы, наверное, забыли, что это такое – не спать ночами, потому что у ребенка то колики, то зубы режутся.
– У меня нет детей. К моему великому сожалению. Мне бы очень хотелось знать, как это – не спать ночами из-за детских колик или режущихся зубов. Но, увы… – Профессор развел руками и улыбнулся как-то по-особому мягко, даже беззащитно, тем самым смутив Ольгу до густой краски на щеках.
– Ой… Извините. Я не знала…
– Вот что, моя дорогая, давайте так. Вы выучите хотя бы один билет, но хорошо. Не просто хорошо, а отлично, – весело предложил Владимир Иосифович. – Вот, допустим, этот…
Он сам вытянул из разложенной веером на столе пачке билет и показал его девушке.
– Тринадцатый. Не очень хороший номер. Я не суеверный, но для тех, кто этот номер не жалует, составил билет так, что он едва ли не самый легкий. Принимаете тему? Вот и отлично! – продолжил профессор, увидев, что девушка едва заметно кивнула. – Вы выучите на «отлично» только этот билет и через неделю придете ко мне на пересдачу. Но только на «отлично», понимаете?
Ольга опять кивнула и слабо улыбнулась.
– Вот и хорошо. Надеюсь, не подведете.
Ольга действительно выучила билет так, что оттараторила теорию без запинки и легко решила предложенную по теме задачу. Ей почему-то было очень совестно не оправдать на этот раз ожиданий профессора. То, что он сделал такую поблажку, накладывало на нее особую ответственность. И ей было особенно радостно увидеть улыбку строгого преподавателя, довольного ее ответом. Прежде чем отпустить ее с поставленной в зачетке отличной оценкой, Владимир Иосифович расспросил девушку о сыне, и Ольга, сама от себя не ожидая, принялась рассказывать долго и подробно. Но, что удивительно, преподаватель слушал ее с искренним интересом и задавал новые и новые вопросы. Из аудитории они вышли вместе, и Владимир Иосифович галантно проводил девушку до метро.
С того откровенного разговора и начались их отношения, которые еще долго ни один из них не мог назвать «отношениями». На их счет сплетничали и злословили, пустили «утку», что это Ольга увела профессора из семьи. Владимир Иосифович был мужчиной видным: высокий, с благородными чертами, с иссиня-черными волосами, с возрастом не утратившими своей густоты и лишь чуть посеребренными на висках. Как собеседник он тоже был увлекателен, к тому же занимал высокое положение, поэтому дамы из преподавательского состава, как молоденькие, так и в возрасте, поглядывали на него с интересом, а кто-то из них даже по-своему ухаживал – угощал домашней выпечкой и приглашал на симфонические концерты. Владимир Иосифович мягко, но настойчиво отвергал «ухаживания» или делал вид, что не замечает женских уловок отдельных преподавательниц. Он был внимателен ко всем, что к стареньким профессоршам, что к молодым аспиранткам, но ни одну из них не выделял. И вдруг такой скандал – он и двадцатилетняя студентка! Оленька для него стала рыжим веснушчатым солнцем, ярко осветившим его жизнь и вернувшим из благородной осени в юную и легкомысленную весну. Могли ли простить ему такое «предательство» дамы из коллектива? Сколько им, Ольге и Владимиру Иосифовичу, пришлось пережить, чтобы отстоять свое право на счастье! Но, несмотря на все препоны и неприятности, злые сплетни и доносы, они смогли выстоять и поженились после того, как Ольга получила диплом. К тому времени молодая женщина была вновь беременной, и Владимир Иосифович летал на крыльях счастья. Весна принесла ему не только солнце и тепло, которых ему недоставало в первом браке, но и неслыханный подарок, на который он уже не смел надеяться – двоих детей. Старшего сына Ольги, Ярослава, он усыновил и воспитывал, как собственного, не делая разницы между родной дочерью и неродным сыном. Одна беда только омрачала счастье, наползала на яркое солнце облачками и иногда проливалась кратковременными дождями – болезнь девочки. Беременность Ольги проходила легко, Олеся родилась в срок, но роды оказались сложными. И то ли виной всему была родовая травма, то ли вирус, который девочка перенесла в младенчестве, то ли врожденная патология, а может, и все три фактора так фатально сложились, но проблемы стали заметны еще в первый год жизни малышки. Олеся долго не садилась, поздно начала ходить. Ее возили к детскому массажисту, наблюдали у лучших врачей, проводили различные процедуры, и периодами казалось, что удается победить болезнь: пусть и не избавиться от нее навсегда, но загнать в долгую ремиссию. И все же, несмотря на болезнь, на все страдания, которые выпали на ее долю, девочка росла доброй, улыбчивой, солнечной и ласковой. Безмерное позднее счастье для своего немолодого уже отца.
– … Володечка, наш чудесный доктор рекомендует отправить Олесю в специальный санаторий, – сказала вечером за ужином мама. – Погоди, сейчас принесу бумажку, на которой все записано.
Владимир Иосифович внимательно изучил принесенный бланк, а затем, что-то обдумывая, постучал пальцами по столу. Ольга не мешала, зная, что муж сейчас думает не столько над тем, в какой санаторий отправить дочь, сколько борется с двумя противоречивыми чувствами. С одной стороны, ему не хотелось расставаться с Олесей надолго, пусть даже на месяц, с другой, он готов был на что угодно для облегчения ее состояния. Редкие каникулы дети проводили дома: Владимир Иосифович, сам не особо любивший поездки и много времени отдававший работе и науке, делал все возможное для того, чтобы его семья путешествовала. То путевки на море, то поездки за границу. И хоть сам он ездил с ними нечасто, дети всегда были под присмотром матери. А тут речь шла о том, чтобы отправить девочку одну, и на целый месяц.
– Я посмотрю, какой лучше, – решил Владимир Иосифович. Дети молча переглянулись, и Ярослав, как старший, спросил за обоих:
– Па, а если Олеся поедет, я тоже с ней?
– Вряд ли, сын. Специализированный санаторий – это не семейный дом отдыха.
– Па, тогда я не хочу, – отказалась Олеся и положила ложку на стол.
– Дочка, ты же слышала, что сказал доктор, – ласково упрекнула ее мама, которая сама была не в восторге от перспективы разлуки.
– Я не хочу туда ехать одна, – прошептала Олеся, и мама беспомощно оглянулась на отца. Тот ел, степенно поднося ложку ко рту, аккуратно глотая и будто не замечая обращенных на него в надежде взглядов. Стороннему наблюдателю показалось бы, что все его внимание поглощено супом, на самом же деле он обдумывал ситуацию. Наконец Владимир Иосифович отодвинул пустую тарелку и перевел взгляд на дочь, которая без всякого аппетита болтала ложкой в супе, и мама не делала ей замечаний, понимая и разделяя ее настроение.
– Олеся, – сказал он серьезным тоном, которым обычно начинал важные разговоры или сообщал новости.
Девочка вскинула на него взгляд, и в ее медовых, как у матери, глазах вспыхнули золотистые искорки надежды. Но отец произнес совсем не то, что она ожидала:
– Дочь, сколько тебе лет?
– Одиннадцать, – удивленно ответила девочка. Как папа мог забыть?
– Одиннадцать. Это уже почти взрослый человек. Не маленькая девочка. И ты должна понимать, как нам всем важно, чтобы ты чувствовала себя хорошо.
– Но я и так чувствую себя хорошо.
– Это прекрасно! Это прекрасно, что ты чувствуешь себя хорошо. – Лицо отца просияло от улыбки. – Но надо, чтобы ты чувствовала себя хорошо долго-долго, а лучше даже – всегда.
– Это невозможно, папа, – фыркнула Олеся, удивляясь его наивности. Ведь всем им уже давно известно, что ее болезнь – хроническая, можно лишь добиваться долгой ремиссии, но излечиться полностью от нее никак нельзя. Можно приостановить процесс ее развития, но не исправить то, что уже разрушено.
– На свете нет ничего невозможного, дочь. Наука не стоит на месте. Впрочем, ты сама знаешь. Я к чему веду этот разговор… Ты уже взрослая и должна понимать, что, если доктор, которому я доверяю, рекомендует санаторий, ты должна туда поехать.
И Олесе ничего не оставалось, как покорно согласиться.
В дороге было интересно и легко, девочка даже совсем не грустила по поводу предстоящей разлуки и не боялась того, что едет в незнакомое место, где останется одна на целый месяц (мама, конечно, пообещала, что будет навещать ее каждый выходной). Олеся смотрела в окно электрички, несущейся по железной реке в берегах зеленых лесов, и представляла, что они всей семьей едут опять куда-то на отдых. Может быть, в этот раз не на морской курорт и не за границу, а в простую деревню, где будет много свободы, свежего воздуха, прохлады быстрой реки и простых и оттого чудесных открытий. Ей уже давно хотелось поехать в деревню к бабушке, как ее школьная подруга Лена Казакова. Но у Олеси не было бабушки в деревне: мамина мама жила в городе, а папина давно умерла. Однако почему бы не помечтать, разглядывая в окно изумрудные кроны густых посадок, чередующихся с похожими на вытканные из желтых и салатных нитей ковры полями? Когда электричка подходила к очередной станции, Олеся скользила внимательным взглядом по платформам с растрескавшимся асфальтом, затем, когда состав начинал притормаживать, всматривалась в лица дачников и местных жителей, будто выискивала в толпе встречающих знакомых. И затем, когда с шумом распахивались двери, переводила взгляд на входящих. Эти люди с загорелыми и потными лицами, в большинстве своем одетые неброско и некрасиво, с корзинами, кошелками и хозяйственными сумками почему-то завораживали ее. Звали их всех одним интересным словом – дачники. Дачники имели полное право гордиться своими достижениями – яркой ароматной клубникой, краснобокой налитой редиской, свежими пучками зелени. «Когда я вырасту, у меня обязательно будет дача!» – решила тогда Олеся.
За всю дорогу девочка, полностью отдавшись своим впечатлениям, не проронила ни слова. Ярослав сидел, уткнувшись в электронную игру, на мониторе которой веселый повар со сковородой в руках бегал из одного угла в другой, пытаясь поймать падающие сверху сардельки, колбасы и сосиски. Пальцы брата двигались с завидной скоростью, и у повара, казалось, вырастали дополнительные руки, которые мелькали сковородками и не давали упасть на пол ни одной сардельке. Ярослава не интересовало то, что за окном, он видел только монитор электронной игрушки. Мама, расстроенная и взволнованная предстоящей разлукой с дочерью, не одергивала, как обычно бывало, сына, говоря, что он слишком долго играет. Ее на этот раз не раздражал даже тихий, но все же слышимый писк, который издавала игрушка. Она будто оцепенела в своих молчаливых переживаниях и тревогах и из желания побороть страхи пыталась сосредоточиться на раскрытой на коленях толстой книге. Но за всю долгую дорогу так ни разу не перевернула страницы. И только папа, делая вид, что его тоже, как и Олесю, увлекают пейзажи, бросал на дочь короткие тайные взгляды, любуясь ею – своей маленькой красавицей, гордостью и надеждой.
Они вышли на полупустой платформе. На табличке, похожей на транспарант, виднелась полустертая от дождей и времени надпись – Дарьино. Папа еще раньше рассказал, что это название поселок, бывший когда-то большим селом, получил по названию усадьбы, в которой сейчас располагался санаторий. А та была названа в честь владелицы Дарьи Седовой. Олеся еще тогда подумала, как это красиво – чтобы большой дом и поселок носили твое имя. Может, где-то есть такой город – Олесино? Она спросила у папы, а тот почему-то засмеялся – необидно, ласково, так, будто ему понравился ее вопрос, и погладил дочь по волосам.
– Может быть, – сказал тогда он. И после небольшой паузы добавил: – Я в честь тебя спутник назову. Или звезду. Представляешь, будет облетать нашу Землю спутник, названный твоим именем!
Олеся улыбнулась от радости, но про себя подумала, что усадьба – это куда романтичней, чем спутник, пусть даже и парящий где-то там в далеком и бесконечном космосе. На станции они взяли такси и неторопливо поехали по длинной аллее, вдоль которой высились, будто в почетном карауле, сосны и ели. Папа рассказывал, что когда-то этот лес, как и деревня, принадлежал генералу Седову, а потом для его молодой жены построили усадьбу и часть леса вырубили, чтобы организовать к ней удобный подъезд. Олеся, слушая рассказ, живо представила себе, что едут они вовсе не в санаторий, а на бал и вскоре окунутся, словно в прохладное море, в праздничную атмосферу музыки, смеха и шуршащих, как подолы бальных платьев, светских разговоров. Она настолько погрузилась в свои фантазии, что совсем выпала из настоящего, и реальность ее разочаровала. Первое, что Олеся увидела, когда такси наконец-то выехало из лесного коридора на открытое пространство, – гипсовую фигуру мальчика в пилотке и коротких шортах с поднесенным к губам горном. На белой шее мальчика виднелся такой же белый галстук, который, будь фигура выполненной из цветного материала, оказался бы красным. Пионер! Олеся уже не застала время, когда школьников принимали в пионеры, но знала о них прекрасно. Этой статуе не место в старинной усадьбе. Но чуть поодаль от первой фигуры Олеся увидела вторую, на этот раз уже девочки с косичками и «повязанным» на шее галстуком. Олеся растерянно перевела взгляд на отца, будто ища у того поддержки, но папа, рассчитываясь с таксистом, не заметил ее взгляда.
– Пойдемте? – спросил он, и все семейство в угрюмом молчании выгрузилось из машины. Олеся растерянно огляделась. Санаторий открыли после капитального ремонта в прошлом году. Здание главного корпуса сверкало на солнце вымытыми до абсолютной прозрачности окнами, приветствовало распахнутыми дверями и еще влажными после утренней уборки мраморными ступенями, на которые было неловко ступать в запылившейся обуви. Если бы не фигуры пионеров, явно оставшиеся от советской эпохи, то общий вид усадьбы – главное здание и разбитые перед ним клумбы – казался приятным и романтичным. Но испорченное впечатление оказалось таким сильным, что даже действующий фонтан с переливающимися на солнце брызгами воды не поднял девочке настроения. Возвращение в реальность вылилось для нее в горькую печаль: нет никакого праздника и бала, нет никакого семейного отдыха, ее привезли в незнакомое место и оставят одну на долгий срок. И неважно, что по выходным ее будут навещать и что все делается для ее же благополучия и здоровья, Олесе все равно придется жить среди незнакомых людей, делить спальню с другими девочками и подчиняться установленному режиму. Ярослав относился к этой ситуации куда проще: он уже побывал в детском лагере, тогда как Олеся – нет. И брату понравилась возможность пожить вдали от семьи, погрузиться в новые приключения и завести кучу знакомств. Но Олеся была чересчур домашней.
Папа с чемоданом в руках вошел первым, за ним следом – Ярослав, который с любопытством крутил головой по сторонам, но вопреки ожиданиям не отпускал никаких комментариев. Последними вошли Олеся с мамой. Мама шепотом давала дочери последние напутствия, девочка тихонько кивала, но слова так и не касались ее сознания, запутывались в тонкой, но прочной паутине сомнений, страха и грусти. Папа попросил подождать в холле возле столика с широкой вазой, в которой стоял букет полевых цветов – красивых, но неживых, будто акварельных, оставил чемодан и куда-то ушел. Но уже минут через пять вернулся в обществе высокой и крупной женщины с завитыми вишневыми волосами и черными усиками над верхней губой.
– Это Анна Федоровна, директор санатория, – представил он семье женщину. Директриса царственно кивнула и остановила взгляд на девочке. Изучила ее с ног до головы, будто считывала невидимую ей информацию, и затем растянула тонкие губы в золотой из-за коронок улыбке.
– Надеюсь, Олеся, тебе у нас понравится.
Девочка дернулась, словно собиралась отрицательно покачать головой, но вовремя опомнилась. Не понравится. Ей уже здесь не нравится. И пусть в этом здании недавно сделали ремонт, и в холле стоят цветы, а на стенах висят картинки, ей здесь неуютно, потому что атмосфера, которая представлялась ей праздничной, бальной, на самом деле наполнена невидимой и неслышимой болью. Чувствительный нос девочки уже уловил больничные запахи – хлорки и лекарств, напомнившие о той неделе, которую ей пришлось провести в госпитале год назад. Она невольно взяла маму за руку, что не ускользнуло от взгляда брата. Ярослав насмешливо поднял брови и широко улыбнулся, желая подбодрить сестру.
– Пойдем, Олеся, – кивнула Анна Федоровна и подняла ее чемодан. Мама собралась проводить дочь, но директриса решительным жестом остановила ее.
– У нас запрещено подниматься посторонним в спальни.
– Но какие же мы посторонние! – возмутилась мама, но папа мягко взял ее под локоть.
– Оля, не переживай, все будет хорошо.
Они торопливо и скомканно попрощались, и Олеся отправилась по завивающейся спиралью лестнице следом за директрисой. Она не замечала ни красоты реставрированных фресок, переживших все революции и войны, ни причудливого орнамента лепнины и уже не думала о том, что по этой лестнице поднимались, шурша юбками, дамы в бальных платьях. Она находилась в больнице – об этом напоминал назойливый запах, забивающийся не только в ноздри, но и, казалось, в поры. И от этого запаха ей хотелось плакать.
Официальный заезд в санаторий был накануне. Когда Олеся вошла в спальню, там уже находились пять девочек, которые успели перезнакомиться и обжиться еще вчера.
– Располагайся. Через полчаса обед, – сказала директриса, поставила чемодан возле свободной кровати и ушла. Олеся после ухода Анны Федоровны неожиданно почувствовала себя так одиноко, будто ее высадили с вещами на льдину посреди темного страшного океана. Со всех сторон на нее тут же направились любопытные взгляды, отчего ей стало еще более одиноко. Не любившая привлекать к себе внимание, Олеся подтянула к себе чемодан, будто его кто-то собирался отнять, и бросила растерянный взгляд на застеленную кровать, не зная, то ли сесть, то ли остаться стоять.
– Ты новенькая? – спросила у нее одна девочка, кровать которой стояла возле окна.
Олеся молча кивнула.
– И как тебя зовут? – продолжала расспрашивать девочка. Олеся сказала.
– А я – Ирина, – представилась полным именем девочка. – Я здесь самая старшая. Тебе сколько лет?
– Одиннадцать.
– Я думала, что десять. Но одиннадцать – тоже хорошо! Мне – двенадцать, – сказала Ирина, обрадованная тем, что у нее не отняли привилегию быть самой старшей в их комнате. – Маше тоже одиннадцать, Вике – десять. А Свете и Насте – по девять.
За первым вопросом тут же полетел другой, а за ним и третий. Вначале «солировала» Ирина, затем к ней присоединились и соседки. Олеся, постепенно смелея, отвечала каждой. Эти маленькие девочки, рано повзрослевшие из-за своих болезней, задавали совершенно недетские вопросы: вторым по важности после возраста шел вопрос о заболевании. Расспросив новенькую, юные пациентки принялись рассказывать о себе. И уже за пять минут Олеся узнала, что Маша и Света – тоже, как и она, из Москвы. Настя – из Тверской области, а Вику привезли из Санкт-Петербурга. Ирина – из местных и в санаторий приехала во второй раз (уже успела побывать в прошлом году в самом первом после ремонта заезде), поэтому она здесь «старшая» не только по возрасту, но и по опыту. У шустрой черноглазой Ирины было еще одно преимущество перед девочками: ее диагноз оказался самым легким, простое, как она это назвала, искривление позвоночника, тогда как другие девочки страдали куда более тяжелыми недугами. Маша, в детстве перенесшая тяжелый вирус, передвигалась вразвалку, как утка, выворачивая колени в стороны и широко расставив руки. У Насти оказался так изогнут позвоночник, что одно плечо относительно другого уходило вниз на целых две ладони, и одна рука висела почти до колена. А Света вообще не ходила, передвигалась на коляске. Девочки рассказывали о своих заболеваниях буднично, даже с некой веселостью: недуги, перекручивающие их хрупкие позвоночники и искривляющие пластичные детские кости, оказались тем стержнем, вокруг которого и вертелись их жизни, состоящие из бесконечных процедур, лекарств, осмотров у врачей, массажей, гимнастики, корсетов и ортопедических матрасов. Недетский труд, ежедневная борьба, наполняющая дни, складывающиеся в годы, – вот что их роднило. Олеся, слушая чужие истории, даже забыла о своем чемодане, который хотела разобрать. Ей уже не было одиноко. Эти двадцать минут разговора вместили в себя несколько жизней, так похожих на ее собственную. Впервые она почувствовала себя по-настоящему среди своих. Школу ей приходилось пропускать часто, мама даже подумывала о том, чтобы перевести Олесю на домашнее обучение, с чем категорически не соглашался папа. От физкультуры у девочки было перманентное освобождение, на переменах она не бегала, как одноклассники, и сторонилась группок разыгравшихся детей. Из-за того, что она не участвовала в подвижных играх и предпочитала отсиживаться с книгой в руках, у нее не было настоящих друзей. С Олесей общались только потому, что у нее всегда оказывались выполненными домашние задания, даже если она пропускала накануне занятия. Может, она бы стала в классе аутсайдером, если бы ее не взяли под опеку задиристые двоечники, которые тянулись к ней, отличнице, дававшей списать контрольный диктант и за урок успевавшей решить оба варианта контрольных по математике. Тот, кто посмел бы ее обидеть, мог получить хорошую затрещину от Павлова или Семенова. Но и дружбой это было сложно назвать, скорее удобной для обеих сторон договоренностью. Своей школьной подругой Олеся считала Лену Казакову, но близкой дружбы между девочками не было: они не ходили друг к другу в гости, не встречались по дороге в школу, просто иногда общались на переменках. К тому же Казакова часто предпочитала обществу Олеси компанию других девочек, с которыми можно было смеяться и играть в подвижные игры.
Так неудивительно, что всего лишь за двадцать минут разговора с девочками, незнакомыми, но оказавшимися такими близкими, Олеся успела «влюбиться» в них. Ирина показалась ей настоящей красавицей. Было что-то цыганское, вольное, буйное в ее угольных глазах, иссиня-черных волосах, зачесанных в высокий хвост, резких движениях рук и шумливости. Остальные девочки тоже показались ей красивыми, несмотря на физические недостатки. У Светы оказались васильковые глаза, огромные, с совершенно недетским выражением смиренности, и льняного цвета волосы. Она была похожа на нежную принцессу из сказок, ту, которая бы почувствовала под двадцатью перинами крошечную горошинку, если бы на самом деле ее ноги не утратили чувствительности. И именно Света из всех них оказалась самой сильной духом. Она не ходила с рождения, но, несмотря на страшный диагноз, не теряла надежды когда-нибудь встать на ноги. И не просто встать, а танцевать – так, как она это видела в своих снах. Настя не могла усидеть на месте, вскакивала, размахивала руками, изгибалась телом, будто постоянно искала более удобное положение. Но при этом у нее была такая солнечная и счастливая улыбка, которой невозможно было не заразиться. Именно улыбка отвлекала внимание и от асимметричности тела, и от нездоровой непоседливости, и делала невыразительное личико девочки симпатичным. Маша была чуть полновата и выглядела несколько старше своего возраста из-за «взрослого» каре и женственной плавности в движениях плеч и рук. Когда она сидела, создавалось обманчивое впечатление, что девочка абсолютно здорова. Над своей «утиной» походкой она смело подтрунивала, говоря, что «мечтает» стать манекенщицей. Вика, единственная из всей компании, оказалась молчаливой и не задала Олесе ни одного вопроса. Она сидела на своей кровати по-турецки и, казалось, была погружена в собственные мысли. Ей было десять лет, но выглядела она шестилетним нездоровым ребенком – маленькая, худенькая, с ручками-прутиками, которые, казалось, не могли бы удержать и ложку, с крошечным личиком и немного навыкате глазами неопределенного цвета. Не отреагировала она даже на звук распахнувшейся двери и сильный голос, заставивший Олесю вздрогнуть от неожиданности:
– На обед!
Мгновением позже в комнату вошла немолодая высокая женщина с короткой стрижкой и в брючном летнем костюме. Быстро оглядев спальню, женщина остановила взгляд на Олесе.
– Зимина?
Девочка молча кивнула.
– Я – Алла Степановна, воспитатель. Правила тебе уже рассказали?
Олеся растерянно оглянулась на своих товарок, ища у них поддержки. Рассказали ли ей о правилах?
– Мы расскажем, Алла Степановна! – бодро, ничуть не робея перед воспитательницей, ответила Ира. – У нас времени не было. Олеся только приехала.
– Ну, хорошо. Стройтесь на обед. Чтобы через полминуты были готовы.
Воспитательница вышла, и вместо нее в комнату вошел мужчина, одетый в трикотажный спортивный костюм. Он с грохотом вкатил в комнату грубое инвалидное кресло и ловко пересадил в него Светлану. Остальные девочки выстроились парами: рядом с инвалидным креслом поставили безучастную Викторию, следом встали Настя с Машей и, последней, Ирина.
– Ты пойдешь со мной, – скомандовала она Олесе. Та не возражала: эта бойкая девочка, в которой жизнь искрила фейерверком, нравилась ей все больше и больше.
Жизнь в санатории оказалась размеренной, но насыщенной. Помимо их группки из шести человек, в пансионате находилось еще восемнадцать детей разного возраста и с разной сложности заболеваниями. Всего двадцать четыре пациента возрастом от шести до пятнадцати лет: двенадцать девочек и столько же мальчиков. Четыре палаты по шесть человек. Подъем в семь тридцать, десять минут отводилось на умывание, затем пациенты выстраивались в своих спальнях парами, и воспитатели выводили их на завтрак в столовую, которая находилась в ближайшей к главному зданию постройке. Таких домиков, в которых при первых владельцах находились усадебные службы, реставрированных и перестроенных под нужды современных детей-пациентов, было около двадцати. Часть строений занимали процедурные, массажные кабинеты, водолечебницы, оставшиеся домики предназначались для персонала. В главном корпусе, в котором при реставрации удалось удачно совместить старину с современностью, на первом этаже располагались кабинеты главного врача и директрисы, комната для медсестер, а также небольшой гимнастический зал. Комнаты воспитателей находились на втором этаже, рядом со спальнями пациентов. Левое крыло здания занимали мальчики, правое – девочки. Возле одной лестницы был обустроен подъемник, на котором каждое утро спускали в инвалидных креслах Свету и еще одного мальчика лет десяти, имени которого Олеся так и не узнала.
После завтрака, который разнообразием не баловал, детей опять строили и вели на процедуры. Время до обеда между приемами ванн, массажами и лечебной гимнастикой проходило быстро. Затем – обед и тихий час, во время которого воспитатели строго следили за тем, чтобы их подопечные спали или лежали с закрытыми глазами. Запрещалось даже читать книгу в постели, что для Олеси, редко засыпавшей днем, было настоящим наказанием. Но потом наступал полдник, который девочка очень любила: давали вкусные булочки или пирожки, а к ним – чай или компот. Затем, если не было дождя, детей выводили к реке. Усадьба стояла на крутом берегу, и к воде можно было спуститься по крутой тропинке, но маленькие пациенты шли другой дорогой, пологой, в обход. У реки дети на маленьком пляже, который принадлежал санаторию, принимали солнечные ванны. Воспитатели под руководством врача и двух медсестер строго следили за временем и командовали, когда следовало перевернуться. Если было безветренно, то устраивали недолгое купание. После прогулки до ужина было «свободное время». Олеся чаще всего отправлялась в библиотеку. Ее соседки гуляли по территории или проводили время в игротеке за настольными играми и рисованием. А после отбоя, когда уже все лежали в своих кроватях, наступал особый час – час историй. Страшных, грустных или сказочных – зависело от общего настроения и того, кому выпадала очередь рассказывать. Рассказчицами выступали старшие девочки: Олеся пересказывала прочитанное, Маша оказалась кладезем анекдотов и шуток, а Ирина была признанной Королевой ужаса. Истории, рассказываемые Ириной с артистичным мастерством, пробирали до костей и частенько трансформировались в кошмарные сновидения. Но отказаться от них было невозможно: девочка обладала не только артистизмом и талантом рассказчицы, но и буйной фантазией. Это были не всем известные «страшилки» про черную руку и гроб на колесиках, это были истории, так или иначе связанные с санаторием. Ирина подмечала любую мелочь в обстановке и в своих рассказах находила ей удачное применение, знакомые всем вещи или события умела показать с другого ракурса, развернуть темной стороной и дать всему происходящему правдоподобное объяснение. Она не только сочиняла «ужастики», но и придумывала новые подробности к уже рассказанным, отчего те превращались в настоящие сериалы. Одной из любимых историй девочки был «сериал» про злодеяния «медсестры смерти», которая ходила по коридорам санатория в коротком белом халате, накрахмаленной косынке с вышитым надо лбом красным крестом и шприцем в кармане. В шприце вместо лекарства или витаминов был яд. Медсестра дожидалась, когда все пациенты уснут, и обходила палаты, выбирая новую жертву.
– Но ведь еще никто не умер! – воскликнула в первый раз Настя, испуганно глядя на дверь, будто на самом деле ожидая появления страшной медсестры.
– А ты слушай внимательно! – зловещим шепотом ответила ей Ирина, у которой на любой каверзный вопрос находился ответ. – Я же сказала, что она выбирает жертву!
Все девочки дружно поежились, будто по комнате прошелся сквозняк.
– Но у нас никто не ходит в таких косынках и халатах, – возразила уже Маша.
– Так эта медсестра не из персонала! Что вы, думаете, ее взяли сюда на работу? – усмехнулась Ирина. – Не-ет. Она здесь живет! Еще с тех времен…
Девочка сделала эффектную паузу.
– Еще с тех времен, когда здесь был госпиталь для раненых на войне. Среди медсестер была одна, которую прозвали медсестрой смерти потому
Пролог Холод сентябрьской ночи обнимал его за плечи призрачными руками, порывистый ветер, словно подкравшийся сзади шутник, дул в затылок и норовил залезть под задернутую до ворота ветровку. И все же, несмотря на холод, странный морок рассеивал внимание и окутывал полудремой, что в данной ситуации было неуместно. Мужчина повел плечами, будто сбрасывая с них невидимые ладони, и вновь сосредоточился на наблюдении. Где то рядом хрустнула ветка. Неужели мальчишки не послушались и пришли сюда? Если так, то задаст он им трепки! Или это Лика? С нее тоже станется. Мужчина прислушался, не раздастся ли шороха шагов крадущегося человека. Но нет, все было тихо. Он сунул руку в карман и вытащил смятую пачку сигарет. Ожидать просто так – скучно. Особенно если толком не знаешь, чего именно. Но если бы он не был уверен в том, что что то произойдет, не променял бы крепкий сон на дежурство под темными окнами заброшенного здания. Всегда исправно служившая ему зажигалка вдруг заартачилась: раздавались только холостые щелчки, да пару раз мелькнула не принесшая пользы искра. Может, это место на нее так подействовало? Ведь отключилась же у них днем вся исправно заряженная аппаратура, даже мобильники. От этой усадьбы можно ожидать чего угодно. Мужчина еще раз, уже без всякой надежды, щелкнул колесиком и наконец то высек маленькое пламя, от которого удалось прикурить. «Ну же, не подведи!» – обратился мысленно он к белеющему в темноте зданию, очертаниями похожему на внезапно появившийся перед носом круизного лайнера айсберг: оно казалось таким же холодным, величественным и… смертоносным. Но время шло, и ничего не происходило. Уже и полночь давно миновала – час, на который он возлагал большие надежды. Мужчина втоптал окурок носком грубого ботинка в землю, решительно закинул за спину рюкзак и поправил на шее ремень фотокамеры. Чего он и правда ожидает? Что в окнах вспыхнет свет, явив его взору темные силуэты? Если он хочет что то получить, то нужно идти внутрь. Днем они с Ликой тщательно исследовали помещение и нашли, что лестницы в нем еще крепкие, а в полу нет дыр ловушек. Да и фонарь у него с собой мощный. Если, конечно, не выйдет внезапно из строя. Это здание заброшенной усадьбы на самом деле таило в себе немало секретов. И только он так подумал, как заметил в одном из окон на втором этаже вспыхнувший и тут же погасший приглушенный огонек, будто некто подавал кому то условный сигнал. Мужчина присвистнул и торопливо направился к крыльцу, не сводя взгляда с окон. Огонек опять вспыхнул и на этот раз не погас, только на время исчез и появился уже в другом окне, будто кто то шел по комнатам с зажженной свечой в руках. Может, кто то и правда пробрался внутрь? Кто то живой, излишне любопытный или нашедший в заброшенном здании временное пристанище. Мужчина на всякий случай погасил фонарь. И вовремя, потому что услышал чьи то шаги. Луна, выглянувшая из за тучи, осветила тоненькую невысокую девушку, которая легко взбежала по ступеням и замерла в нерешительности перед дверью. – Эй? – окликнул он незнакомку. Но та, похоже, не услышала. Потянула на себя тяжелую дверь и исчезла за нею. Мужчина бросился вперед уже бегом. Кто эта девушка? Судя по комплекции – не рослая Лика. Живая она или… Он вошел, и дверь за его спиной захлопнулась сама собой. Шумный стук взорвал тишину, разнесся волной по пустому помещению и отозвался неприятным толчком в груди. Невольно подумалось, что все пути к отступлению отрезаны, и на какое то мгновение им овладело сильное желание развернуться и уйти. Может, он так бы и сделал, если бы не мысль о девушке, опередившей его на минуту. Мужчина включил фонарь и обвел мощным лучом света помещение. Пусто. Никого. Но тишина ему казалась обманчивой, он кожей чувствовал притаившихся в темных углах зала обитателей этого дома. Выпустят ли они его обратно? И, хоть он был совсем не из пугливых, от невидимых взглядов, направленных на него со всех сторон, стало не по себе. Где то наверху раздался шорох, за ним – приглушенный вздох, показавшийся ему едва ли не громче стука захлопнувшейся двери. Мужчина справился с неразумным порывом броситься на шум, поднял фонарь и осветил лестничную площадку над собой. И едва сдержал крик. Он многое повидал на своем веку, но с таким столкнуться пришлось впервые. Лучше бы этого не видеть! Словно услышав его спонтанное пожелание, фонарь в его руке вдруг завибрировал, свет моргнул и погас. И в тот же момент тишину разорвали дикие крики, хохот и рыдания. А кто то над самым его ухом вкрадчиво прошептал: «Добро пожаловать в ад!» I Фотопортрет был таким большим, что размерами превосходил узкое оконце на другой стене. Такому портрету место в музее, а не в этом деревенском домишке, в крошечной спальне для гостей: молодая дама в белом закрытом платье с высоким воротником и розой у корсажа. Одну руку, обтянутую рукавом, она завела за спину, вторую положила на спинку стоящего рядом стула. Темные волосы, уложенные в затейливую прическу, открывали высокий лоб и маленькие мочки ушей. Возможно, в свое время дама и считалась привлекательной, но Марине ее лицо показалось отталкивающим. Скорей всего из за взгляда: темные глаза смотрели в объектив настороженно и сурово. Марина тут же вообразила, что неизвестная когда то была учительницей в дореволюционной гимназии для девочек. – Ну, как тебе здесь? Марина, оторвав взгляд от портрета, оглянулась на голос. Леша втащил огромный чемодан прямо на двуспальную кровать, застеленную цветастым плотным покрывалом, и со щелчком расстегнул замки. – Спусти его на пол, – недовольно бросила Марина. – Тетя Наташа увидит, заругается. Наталья приходилась бабушке Алексея младшей сестрой, но с детства он привык звать ее тетей. Хозяйка была великой аккуратисткой, уже успела провести для «молодежи» небольшую экскурсию по своему стерильному дому, то и дело строго оговаривая, что следует, а что не следует делать в ее владениях. К примеру, после приема душа надлежало протирать за собой влажные стены специальной тряпочкой. А на кухне – ни в коем случае не использовать для рук посудное полотенце, а брать другое – полосатое. И еще куча мелких указаний, на которые Алексей послушно кивал, а Марина незаметно морщилась. – Не увидит, – возразил Леша, но чемодан все же спустил на пол. Марина лишь хмыкнула, тем самым отвечая и на его реплику, и на прозвучавший раньше вопрос. Похоже, не будет им покоя всю эту неделю: тетка достанет их придирками и замечаниями. И, главное, сбежать то особо некуда: поселок маленький, не городок, а скорее расстроившаяся деревня. Из всех развлечений – местный клуб, где крутят старые фильмы, да узкая быстротечная речушка на окраине. Еще лес. Только походы за грибами Марина считала сомнительным развлечением: комары, промокшие ноги и набившиеся за шиворот хвойные иголки ее нисколько не привлекали. Она еще раз скользнула взглядом по фотопортрету и подошла к окну. Из окна открывался вид на огород за домом, и первое, что бросилось Марине в глаза, – серо желтые стебли, напоминающие клубки неподвижных змей, и приглушенно оранжевые тыквы между ними. Дальше находилась теплица, сквозь мутные целлофановые стены которой виднелись выросшие почти до потолка томатные кусты. От такой перспективы – целую неделю после пробуждения лицезреть в окно грядки – у Марины на глаза набежали слезы. А вдруг еще по прихоти Лешиной тетки придется гнуть спину на сборе урожая вместо отдыха. Ну, нет! Тогда уж лучше в лес – кормить комаров. Или плескаться в речке с квакушками. Все не задалось с самого начала. Марине долго не давали отпуск, хоть она и написала заявление на июль. Но в мае ушла в декрет одна ее напарница, а вторая в июне сломала ногу, и Марине не только не удалось уйти в отпуск, но и пришлось работать за троих. Отпустили ее в сентябре, когда вышла после больничного сотрудница. Но мечта поехать на заграничный курорт и поймать последние моменты уходящего лета разбилась об Алешкин просроченный паспорт. Ох, как ругалась Марина, когда узнала, что любимый подложил ей такую свинью! Неделя отдыха для современного человека, у которого каждая минута заполнена тем или иным делом – роскошь. И получить в эту так сложно добытую неделю вместо королевской жизни по системе «все включено» прозябание без удобств в забытой богами деревне – чудовищное преступление. Согласилась она только потому, что Алексей в качестве компенсации обещал ей свадебное путешествие на Мальдивы. А ради этого можно и потерпеть: до свадьбы ждать осталось не так уж долго. – Ладно, не куксись, – примирительно сказал Леша. – Лучше помоги. Марина отошла от окна и присела над раскрытым чемоданом. Вещей на неделю они взяли немного: в деревне, кроме летних шорт, нескольких футболок, ветровки и запасных джинсов ничего не понадобится. Высокий Алексей уступил ей нижние полки в шкафу, а сам занял верхние. Все то время, что Марина выкладывала одежду, ее не покидало ощущение, что за нею кто то следит. Пару раз она выглянула за окно: может, тетка вышла в огород и украдкой подсматривает? Но нет, в огороде не было ни души. И все же каждый раз, когда она отворачивалась к шкафу, чувствовала спиной опасный, будто ядовитый паук, взгляд, который хотелось немедленно стряхнуть. Откуда взялось это чувство тревоги? В комнате, кроме них, никого не было. Не дама же с портрета на нее глядит! – Ты чего дергаешься? – спросил Алексей, когда Марина в очередной раз оглянулась. Она пожала плечами: не скажешь же, что ей неуютно под чьим то невидимым взглядом. Лешка лишь посмеется или, что еще хуже, рассердится. Поэтому Марина просто качнула головой и закрыла дверцу шкафа. – Не знаешь, кто это? – как можно безразличней кивнула она на даму. – Кто ее знает… Может, прабабка или родственница. Если хочешь, спрошу у тети. – Не надо. – Марина сунула руки в карманы джинсов и крутанулась на пятках, еще раз осматривая комнату. Под портретом находился узкий комод с тремя ящичками, которые тетка попросила не занимать, а на самом комоде, на вывязанной крючком белой салфетке, гордо стояли искусственные розы в вазе синего стекла. У противоположной стены, покрытой цветастым ковром, стояла двуспальная кровать с высокой полированной спинкой, аккуратно застеленная покрывалом. До прихода гостей на ней высилась горка разного размера пуховых подушек, которые тетка затем унесла. Такие же подушки были в деревне у Марининой бабушки, – и каждый вечер бабушка их аккуратно снимала и переносила на узкую тахту, а утром опять выстраивала горкой на застеленной кровати – в накрахмаленных белоснежных наволочках без единой морщинки, с идеально расправленными острыми уголками. Маленькой Марине каждый раз хотелось разбросать эти подушки и поваляться в них, представляя себе, что они – облака. Но, конечно, никто не давал ей этого сделать. Узкий высокий шкаф занимал стену возле входной двери, а у противоположной, возле окна, громоздилось кресло, прикрытое сшитой из той же ткани, что и покрывало, накидкой. Все вроде бы и домашнее, чистое, но какое то несовременное и унылое, несмотря на попытки хозяйки создать уют. Старые вещи вызывали смутные воспоминания детства, которое сейчас, через призму современного изобилия, виделось Марине не таким уж счастливым. Будь обстановка в комнате чуть ярче и современней, глядишь, и перспектива провести в этих местах неделю не казалась бы такой удручающей. – Ну как, разобрались? Дверь в комнату распахнулась и без стука вошла хозяйка. Марина вздрогнула от неожиданности и с неприязнью подумала, что, если у тетки есть такая привычка – врываться без предупреждения, им с Алексеем тут житья точно не будет. Впрочем, чего можно ожидать от пожилой женщины, одинокой уже не один десяток лет? – Обед на столе! Идите мойте руки, – объявила хозяйка и, не дождавшись ответа, вышла. – Я не хочу есть! – запротестовала Марина. – А придется. Не обижать же тетю! – строго, словно отец, возразил Алексей и, взяв Марину за руку, повел в светлую чистую кухню. – Совсем совсем ничего? – растерянно спросила Олеся и закусила губу, как в детстве, когда готова была расплакаться. Ярослав помнил эту ее особенность, и на какой то момент ему показалось, что не было оставленных позади двух десятков лет. И что сейчас по бледной щеке покатится первая слеза, прозрачная и сверкающая, как чистой воды алмазная капля. Но Олеся, развевая морок воспоминаний, улыбнулась – краешками губ, огорченно и одновременно недоверчиво. – Там никого не осталось из прежнего персонала. Заброшенное здание, пустующее много лет, что ты хочешь… – А ты бы поспрашивал, – вскинула она на него глаза – то ли в некой надежде, то ли в легком упреке. Ярослав в первое мгновение не нашел, что ответить. У Олеси были удивительные глаза, цвета меда, с темными, будто веснушки, крапинками. В зависимости от того, глядела ли она на свет или оставалась в тени, глаза ее казались то светло прозрачными, словно липовый мед, и тогда крапинки резко выделялись на основном фоне радужки, то темнели до цвета гречишного. – Я спрашивал. У местных. Надо архивы поднимать. Вот… Он суетливо достал из кармана смятую бумажку и аккуратно разгладил ее на пластиковой столешнице. – Мне удалось получить телефон одного архива, в котором, возможно, хранится документация. Ты не волнуйся, я позвоню, а потом съезжу и все узнаю. Ярослав протянул через стол накрыл прохладные пальцы Олеси. Она не отдернула руку, но напряглась вся, как натянутая струна, и он поспешно убрал ладонь. – Мы съездим вместе, – тихо, но твердо ответила Олеся после недолгой паузы. Ему эта идея не понравилась из за целой кучи причин, которые, впрочем, сходились в одной точке – состояние ее здоровья. Ехать нужно в другой город. А это тебе и долгая дорога, и гостиница, и отсутствие в случае чего квалифицированной медицинской помощи. Он открыл было рот, чтобы возразить, но Олеся уже не смотрела на него. Погрузившись в свои размышления, она задумчиво помешивала трубочкой и так уже растворившийся сахар в стакане с апельсиновым соком и казалась отсутствующей. Была у нее такая странная особенность – посреди оживленного разговора вдруг уходить в свои мысли, а потом так же внезапно «пробуждаться» и извиняться смущенной улыбкой. Сентябрьское солнце, застенчиво заглядывающее в окна кафе, то пряталось в каштаново рыжих волосах Олеси, то выныривало из их волн, и тогда казалось, что над ее головой золотится нимб. Ярослав пожалел, что нет с ним сейчас его камеры, чтобы запечатлеть этот дивный кадр во всех его осенних красках. Он любил фотографировать Олесю, она была его Музой, но только снимать ее нужно было незаметно. Позировать она не умела – зажималась, кривила губы в неуверенной улыбке, прятала свое внутреннее «я» за семью замками, будто реликвию, и становилась чужой. Даже цвет волос ее тускнел, а глаза словно серели, теряли не только цвет, но и крапинки. В чем была причина таких метаморфоз, ни Ярослав, ни Олеся не знали. Он огорчался и сердился, рассматривая в окошечке камеры кадры, она же заливисто смеялась над своей нефотогеничностью и опять становилась сама собой. И Ярослав, мгновенно бросая рассматривать неудачные снимки, щелкал кнопкой, торопясь запечатлеть ее настоящую, ее истинное «я», выглянувшее, словно солнце из за облака, с заливистым смехом. Олеся закрывалась одной рукой, махала на него второй и еще больше раззадоривалась. А он, как одержимый, щелкал и щелкал… – Слав, так когда ты позвонишь в архив? – спросила она, выныривая внезапно из своей задумчивости, будто разбуженная громким звуком. – Завтра утром. – Завтра? Дай мне телефон, я сама позвоню сегодня, – проявила Олеся нетерпение. – Я не так занята, как ты. – Я знаю, знаю, – ласково улыбнулся он. – Но архив уже закрыт. И притом мне приятно сделать что то для тебя. – Ты и так делаешь все. Живешь ради меня и моей жизнью, – огорченно сказала она, опять взбалтывая трубочкой сок. – Только я и фотографии… – А мне большего не надо. – Это неправильно! Так не должно быть, ты не можешь всю жизнь быть привязанным ко мне! У тебя есть свои мечты и желания. Ты – молодой здоровый мужчина, привлекательный и… – Тш ш, – перебил он и вновь накрыл ее пальцы ладонью. – Не нервничай. Со своей жизнью я как нибудь разберусь. Сейчас у меня на первом месте другие задачи, понимаешь? И меньше всего я желаю, чтобы ты чувствовала себя виноватой. Это меня лишает опоры. – Я постараюсь. – Вот и умница! – Слав… – начала она и замялась. – Ты только позвони прямо с утра, пожалуйста. Это очень важно. Понимаешь, я не могу долго ждать. Ярослав и сам понимал, что дело не терпит отлагательств, но что то в ее тоне появилось новое. Не простое женское нетерпение, а сильное беспокойство. – Что то случилось? – прямо спросил он, глядя в ее потемневшие глаза. – Нет, – ответила Олеся после паузы. – Это просто мои настроения, которыми не хочется тебя огорчать… – Ты должна мне рассказывать все! – воскликнул Ярослав, досадуя на ее деликатность. – Иначе, если я не буду знать всего, как смогу помочь? Мы же одна команда, одна семья, и у тебя есть только я! По ее лицу промелькнула тень, словно его последние слова вызвали у нее неудовольствие. Но спорить Олеся не стала. Вместо этого решительно произнесла: – Время пришло. Мне недавно исполнилось двадцать семь. И до двадцати восьми, как мне предсказали, я не доживу. – Не говори так! Олеся успокаивающе тронула его за руку, потому что на него оглянулись все немногочисленные посетители кафе, и Ярослав замолчал. Только раздувающиеся ноздри и плотно сжатые губы выдавали в нем рвавшуюся наружу бурю чувств. – Все, что было предсказано, уже сбылось, – уставшим голосом напомнила она. – Абсолютно все. – Будь проклят тот день, когда все началось! – А что бы это изменило, Слав? Ничего. Только то, что мы бы пребывали в неведении. – Я бы предпочел не знать. – Не зная, лишаешь себя возможности подготовиться. – К чему?! К потере любимых?! К этому невозможно подготовиться! Ты же знаешь. – Ох, Слава, Слава… – улыбнулась Олеся так светло и по доброму, будто речь шла о чем то радостном и волнующем, например, о давно запланированном путешествии, а не о смерти. И Ярослав рассердился. Во всем виноваты книжки, которых она начиталась! Сектантские какие то, прости господи, иначе и не назовешь. Совсем запудрили ей мозги, пообещали ей вечную счастливую жизнь «там». А жизнь то – тут! Здесь и сейчас! Но попробуй это Олесе докажи, когда об оставшемся ей времени она говорит так просто, словно и правда живет в радостном ожидании финального момента. – Не сердись, – мягко попросила Олеся, угадав его мысли. Заглянувшее в окно солнце вновь пробежалось по ее волосам золотистыми искорками. И гнев как то враз ушел. Ярослав поник и, признавая поражение, кивнул. Может, Олеся, читая книги о бессмертии души, как раз и права. Права в том, что выбрала вместо истерики и агонии смиренное ожидание финала. Как бы на ее месте вел себя он, если бы это над ним, а не над ней, висел страшный приговор? Но раз Олеся затеяла поиски и просит его поторопиться, значит, она не смирилась, решила бороться? Он вскинул на нее глаза, но Олеся одной фразой убила его надежду: – То, что запланировано, случится, Слав. – Не будь такой фаталисткой! Иначе зачем нам тратить силы? Я думал, что ты будешь бороться! Она вздохнула: – Слав, я и так всю жизнь борюсь. И вы – вместе со мной. – Да, да, я знаю. Прости. – Я хочу найти человека, которому сейчас должно быть немногим больше двадцати. Может, я не могу изменить свою судьбу, но его – попытаюсь. – Но как ты его найдешь, если не знаешь не только имени, но даже пола! И в каком городе ее или его искать? Олеся, понимаешь, что ты задумала невозможное? – Я верю в то, что раз наши пути однажды скрестились, то это может произойти снова. Раз начался обратный отсчет и ничего изменить нельзя, то это место позовет его или ее. – Ну, найдешь… А дальше что? – Не знаю, – призналась Олеся. – Ты слишком много на себя берешь. – Я не такого ответа жду, Ярослав, – упрекнула она. – Просто скажи, что мы справимся. – Обязательно! – ответил он и, привстав, обнял ее. Олеся доверчиво прижалась к нему и обхватила руками. Как когда то в детстве, во время сильной грозы, которой боялась. Алексей уже давно тихонько сопел, отвернувшись к «ковровой» стене, а Марина все крутилась без сна. Ей было неудобно, наполнитель матраса будто неравномерно сбился в плотные комки, подушка казалась излишне плоской. Возможно, что причина ее бессонницы – в непривычно тяжелой еде. Марина почти никогда плотно не ужинала, ограничивалась йогуртом или зеленым яблоком, а тут, нагулявшись на свежем воздухе, да еще не смея возразить строгой хозяйке, умяла большую порцию омлета из деревенских яиц, два ломтя хлеба и запила все прохладным густым молоком. Еще ей не давали уснуть тревога и страх, – это с нею случалось, но не так уж часто, только тогда, когда они с Алексеем смотрели перед сном какой нибудь «ужастик». Но сейчас видимых причин для страха не было. Более того, этот день, начавшийся для Марины неприятно, в итоге закончился хорошо. Странно было думать, что еще сегодня, дорассветным утром, они, нервничая и переругиваясь, собирали впопыхах чемодан, докладывая в него забытые вещи, потом ехали по пробкам на такси на автовокзал, едва не опоздали, но успели в последний момент вбежать в автобус. Утомительная дорога с остановками в провинциальных городках, и они, уставшие и измотанные, наконец то высадились на нужной станции. Когда Марина сошла с приступки на растрескавшийся асфальт и огляделась, ей показалось, будто они не просто пропутешествовали на автобусе, а провалились в портал, вынесший их то ли в другое время, то ли чужое измерение. Перрон оказался таким маленьким, что на нем с трудом могло уместиться лишь с полдюжины человек. А в здании вокзала все отчаянно кричало о капитальном ремонте – от осыпавшейся с крыши черепицы, валяющейся на земле мелкими остроугольными осколками, до заделанных фанерой разбитых окон и трещин, исполосовавших фасад. «Лицо» у поселка, в котором им предстояло провести отпуск, оказалось безобразным, как у выжившей из ума неухоженной старухи. Машины, редко снующие по дороге без разметки, были такими же аварийными и убогими, как и здание автовокзала: разбитые неотремонтированными дорогами, с проржавевшими днищами, натужно кашляющие выхлопными трубами, как туберкулезники, – доживающие последние деньки старики советского автопрома. «Потом будет лучше», – сказал Алексей, заметив, как панически расширились глаза Марины. Слабое утешение… Его, в детстве не одно лето проведшего в этих местах, глубинка манила, как ребенка – сундучок с сокровищами. В данном случае его «сокровищами» были воспоминания о непонятных Марине прелестях деревенской жизни вдали от цивилизации и магазинов. Ну, чем привлекательна рыбалка, – предрассветным подъемом? Жестяной банкой с накопанными извивающимися червями? Долгим долгим просиживанием на берегу заросшей камышом и тростником речушки в ожидании, когда мелкая рыбешка, годная разве что коту на корм, клюнет на наживку? Нет, никогда ей не понять этого! Но после того, как они разложили вещи и плотно пообедали теткиными невероятно вкусными щами с густой деревенской сметаной и домашним ягодным пирогом, Алексей предложил пройтись по окрестностям. Марина чувствовала себя уставшей, но согласилась, и, как выяснилось, не зря, потому что прогулка начисто стерла остатки ее дурного настроения. Сентябрьское солнце, в этих местах казавшееся ярче, чем в затянутой смогом столице, выглянуло из за облаков, заиграло в позолоченных верхушках деревьев, и в его лучах пейзажи стали выглядеть куда жизнерадостней. Конечно, деревня не Европа и не морской курорт, и недостатков в таком отдыхе – масса, но и плюсы тоже можно отыскать. К последним относился чистый прозрачный воздух, напоенный кислородом и горьковатым ароматом трав, который с непривычки вдыхаешь жадно и часто – до легкого головокружения. Еще один плюс – местная пекарня с маленьким магазинчиком, в котором они купили большой крендель и съели напополам с таким аппетитом, будто и не было до этого плотного обеда и чая с пирогом. Алексей сказал, что в магазин за хлебом нужно вставать рано, иначе не достанется. Он здесь самый вкусный на земле, выпекался огромными буханками, которые можно сжать, и они тут же примут первоначальную форму. Мякиш, опять же по воспоминаниям Алексея, был крупнопористым, ароматным и долго не остывал. Леша так аппетитно рассказывал о хлебе, которым лакомился в детстве, что Марина твердо решила встать утром как можно раньше. Потом они посидели на берегу речки, наблюдая за рыбачившими неподалеку местными мужиками и за ребятишками, плещущимися в воде у противоположного берега – пологого, с крошечным песчаным пляжем. Алексей мечтательно высказал желание тоже порыбачить и вспомнил, что где то в чулане у тетки должны остаться его удочки. Марина в ответ пожала плечами: насаживать червей на крючок и часами сидеть в неподвижной позе на берегу – к этому она еще не готова. После речки они прошлись по коротким улицам, сплетающимся в незатейливый, словно вывязанный начинающей мастерицей узор. Поселок делился на старую часть и новую, которые местные жители именовали «деревенская» и «городская» соответственно. Старая часть, в которой жила родственница Алексея, – частный сектор, одноэтажные домишки, садово огородные участки, неасфальтированные дороги, которые то и дело перебегали куры, и колонки, так и оставшиеся со времен, когда дома были лишены водопровода. В «деревенской» части жизнь будто отстала на полвека, и этот мирок, такой незнакомый столичной жительнице, одновременно и вызывал неприязнь, и завораживал. Марина во время прогулки вертела головой по сторонам, с жадным любопытством рассматривала чужую жизнь за сетчатыми или деревянными заборами. Новая же часть поселка была заложена еще в восьмидесятых годах и представляла собой пару выстроенных, будто под гигантскую линейку, улиц с пятиэтажками, асфальтированными тротуарами (правда, с огромными дырами и невысыхающими даже в летнюю жару лужами в них). Алексей рассказал, что когда то этот район считался престижным, люди изо всех сил старались получить квартиру в одной из пятиэтажек и готовы были обменивать дома с участками на однушку. Потом, после прогулки, был ранний ужин, и тетка, поначалу показавшаяся Марине неприветливо‑сухой, вдруг в тихих сумерках отмякла и охотно вступила в разговор. Наталья обращалась в основном к племяннику, почти игнорируя его спутницу, но Марину, плавающую в приятной сытой полудреме, это нисколько не задевало. «Идите ка отдыхайте уж!» – встрепенулась тетка, заметив, как гостья в очередной раз зевнула. Марине казалось, что она уснет, едва коснувшись щекой подушки, но, однако же, сон пропал. Часы на кухне пробили час. К чувству тревоги примешалось и противное, как налипшая на лицо паутина, ощущение, что кто то на нее смотрит. Холодный свет от полной луны просачивался в комнату сквозь неплотно задернутые шторы и струился по темным половицам серебристым ручьем. Марина встала и поежилась от усилившегося чувства, будто некто сверлит взглядом ее спину. Вдоль позвонков прошелся холодок страха, она резко оглянулась и вскрикнула от испуга, увидев, что глаза дамы с фотопортрета блеснули ледяным светом. – Леш, – тихо позвала Марина, не сводя взгляда с портрета. – Леш… Но он не проснулся. Марина крепко зажмурилась и вновь открыла глаза. Ничего теперь странного. Значит, просто игра лунного света. Она на цыпочках подкралась к портрету и тронула его ладонью. Рамка под рукой оказалась прохладной, а вот стекло, которое скрывало увеличенную фотографию, – неожиданно теплым. Марина испуганно отдернула ладонь, а затем, поддавшись внезапному решению, повернула портрет лицом к стене. Вот так. Марина победно ухмыльнулась, вернулась в кровать и на этот раз уже быстро уснула. II Дверь захлопнулась с громким стуком, заставившим Олесю испуганно вздрогнуть. И следом наступила тишина, плотная, как ватное одеяло, отрезавшая ее от внешнего мира. Но уже через мгновение раздался звонкий стук капель, будто кто то оставил кран приоткрытым. Олеся настороженно огляделась в тусклом, давящем на глаза свете единственной лампочки, висевшей под бетонным потолком на черном шнуре. Помещение оказалось маленьким, квадратным и пугающе пустым. Только по серым влажным стенам были протянуты трубы, изгибающиеся под прямым углом и уходящие в потолок. На одних трубах, потолще, Олеся увидела круглые краны. Из одного и правда сочилась вода, и на известковом полу образовалась кроваво ржавая лужица. Олеся невольно поежилась. От страха она дышала часто и громко, через рот, будто после быстрой пробежки. И в этой зловещей тишине, нарушаемой лишь ритмичным звуком капель, ее дыхание звучало пугающе громко. Нужно успокоиться. Раз она сюда пришла, то надо идти вперед. Напротив двери, в которую вошла Олеся, виднелась вторая, только уже не деревянная, а металлическая, выкрашенная в бурый цвет. Что за ней находится, Олеся не знала, но, как зверь, чувствовала опасность. А что, если по трубам течет не вода, а кровь любопытных девочек? И дверь выкрашена не краской, а побуревшей кровью? Олеся испуганно прикрыла рот ладошкой, потому что вместе с шумным дыханием из груди вырвался вскрик. Желание повернуть назад стало таким крепким, что она чуть не поддалась ему. В последнем порыве, судорожном, как рывок увязающего в трясине человека, она коснулась ржавой скобы. И руку, словно током, пронзило болью. Дыхание перехватило, когда от ног к затылку прошел еще один разряд. И с вырвавшимся криком – высоким, пронзительным, вибрирующим на верхней ноте, часть боли наконец то выплеснулась наружу. – …Олеся? – раздался испуганный голос, в комнате вспыхнул свет. – Ты закричала. Тебе плохо? – Нет, мне просто приснился кошмар, – нарочито ровным голосом ответила она, подслеповато щурясь. – Ты кричала как от боли! – продолжал настаивать Ярослав, маяча в дверях ее комнаты. Прежде чем прибежать на крик, он успел сорвать со своей кровати покрывало, и теперь стоял, завернутый в него с головой, будто в дождевик. Олеся нащупала выключатель и погасила общий свет, а затем включила настольную лампу. Вот так уже лучше. – Я от боли не кричу, – грустно усмехнулась она и ласково попросила: – Слав, иди, я в порядке. – Тебе ничего не надо? – Ничего. Правда. Спи. – Ну, если так… – В его голосе проскользнуло разочарование. Но закончил Ярослав на бодрой ноте: – Ты тоже отдыхай. Без кошмаров! – Спасибо. Спокойной ночи. – Я утром уеду. – Я помню. Не беспокойся. Он наконец то ушел, и Олеся, прикрыв глаза, перевела дух, вкладывая в этот долгий и осторожный выдох часть боли. Иногда ей помогала медитация. Олеся представляла себе боль не как нечто абстрактное, а в виде рассеянного по телу дыма, мысленно собирала ее в плотный черный сгусток и выдыхала постепенно и медленно. Но для медитации ей нужно было остаться одной. Ярослав бы только мешал: обеспокоился, побежал бы за лекарствами, захотел бы позвонить врачу. Такая суета растянулась бы надолго и отняла драгоценное время, когда болью еще можно управлять. Олеся откинулась на подушку, вытянула под одеялом ноги, прикрыла глаза и медленно вдохнула, стараясь представить боль, уже поднимающуюся от лодыжек к коленям, в виде темно серого дыма. Ей это удалось, но «дым» уже струился выше – от колен к бедрам. Боль всегда была подобна разбегающемуся по сухой траве огню: вовремя не погасишь – поглотит все на своем пути. Похоже, Олеся опоздала: проснулась чуть позже, чем следовало, потратила драгоценные секунды на разговор с Ярославом. Уже ломило поясницу, и Олеся поерзала, стараясь принять удобное положение и борясь с желанием дотянуться до ящика с таблетками и выпить сразу две капсулы. Она так и делала до недавних пор, но после таблеток следующий день превращался в размытое серое марево. В ее положении слишком дорого тратить даже день на аморфное существование. Задержав дыхание, Олеся переждала еще один приступ боли и вновь сосредоточилась. Не сразу, но ей удалось собрать рассеянный по телу «дым» в необходимый «сгусток». Вот так, уже хорошо, а теперь вытолкнуть его из тела. Только бы Ярослав вновь не пришел и не помешал, иначе все усилия напрасны. Олеся дышала так осторожно, будто шла по узкому шатающемуся мостку с низкими веревками перилами над пропастью. Вдох выдох – еще один шажок вперед, к берегу, на котором зеленеет трава и светит солнце. Вдох выдох… Как странно, что этот сон, который она видит с детства, всегда обрывается на одном и том же месте – возле выкрашенной в бурый цвет двери. Сколько уже раз Олеся пыталась настроить себя так, чтобы наконец то заглянуть за ту загадочную дверь, даже читала специальные методики по вызыванию сознательных снов. Но единственное, что ей удавалось – вновь оказаться в уже знакомом сновидении и проснуться от прикосновения к дверной ручке. А ей нужно увидеть, сейчас – как никогда, – что находится дальше! Может быть, за этой дверью ее ожидает погибель, поэтому подсознание не пускает ее дальше? Вдох выдох… Последний сгусток боли вышел из тела, как заноза, и Олеся, вытерев отяжелевшей от усталости ладонью пот со лба, слабо улыбнулась. Получилось. Теперь боль не вернется еще сутки двое. Олеся машинально потерла правую ладонь, на которой еще слегка зудел шрам в виде скобки, и пошевелила пальцами ног под одеялом: как приятно чувствовать, что тело подчиняется ей, а не боли. Что оно ей вообще подчиняется. Олеся взяла с тумбочки мобильный и посмотрела на часы: почти четыре. А затем, бросив взгляд на прикрытую дверь, словно желая убедиться, что за ней не подглядывают, вышла с телефона в Интернет. Легкий вздох разочарования вырвался из груди, когда она убедилась в отсутствии сообщений. Ответа она ожидала уже два дня и, судя по всему, напрасно. Тогда Олеся зашла на форум и прочитала все последние публикации, не столько интересуясь их содержанием, сколько желая узнать, не оставил ли комментариев нужный ей человек. В последний раз на сайте он был вчера, значит, ее сообщение не мог не увидеть. Но, похоже, сообщение Олеси его не заинтересовало. Вернув телефон на тумбочку, Олеся выдвинула ящик и взяла лежавшую поверх упаковок с лекарствами «общую» тетрадь, чьи замусоленные картонные корочки для сохранности она вставила в дерматиновую обложку. Когда то эту тетрадь – свой дневник – она тщательно прятала, а сейчас, наоборот, держала под рукой, надеясь восстановить подзабытые подробности. «…Сегодня на завтрак опять была манная каша с комками. Ненавижу! Зато дали булку вместо бутерброда с маслом. Петров опять толкнул меня. Ира С. говорит, что я ему нравлюсь. Дурак какой то!..» – прочитала Олеся первый абзац наугад открытой страницы. До сих пор, хоть прошло шестнадцать лет, помнила она и Петрова, и ту склизкую комковатую кашу, которую сложно было проглотить: горло, протестуя против ненавистного блюда, сжималось, и каша лезла обратно. Олеся помнила, как держала ее долго во рту перед тем, как проглотить, и от отвращения на глаза наворачивались слезы. А вот Петров, наоборот, казенную манку наворачивал за обе щеки, тугие и румяные, как яблоки. Он вообще любил поесть, сметал все, что давали, и еще выпрашивал добавки. А если не получал, то клянчил у других детей недоеденное. Олеся с удовольствием отдавала бы ему свою порцию, если бы воспитательница строго за этим не следила. Она перевернула страницу и прочитала следующую запись, касающуюся уже купания в местной речке. Этот дневник Олеся вела на протяжении месяца жизни в санатории, записывая в него любые мало мальские события. Тогда она, одиннадцатилетняя девочка, не знала, что спустя шестнадцать лет этот дневник станет для нее одной из возможностей разгадать странное событие, о котором в тетради не упоминалось ни слова, но которое сдвинуло с места лежащий на верхушке горы камень. Марину разбудило неприятное ощущение, будто к щеке приложили что то холодное. – Лешк, перестань, – не открывая глаз, зло буркнула она. Но в ответ Алексей не захихикал и вообще никак не отозвался. Марина легонько шлепнула себя по щеке, ничего на ней не обнаружила и только после этого открыла глаза. Первое, что она увидела, – даму, глядевшую на нее с портрета неодобрительно и сурово. От неожиданности Марина вздрогнула, но постаралась успокоить себя мыслью, что это Лешка, проснувшись раньше, повернул портрет как надо. Зеркало, висевшее над умывальником из белого фаянса, без всяких прикрас отразило синие тени под глазами и излишнюю бледность, которую Марина обычно маскировала румянами. Собственный вид Марине не понравился, она отвела от зеркала взгляд и открутила кран до упора. Чтобы пошла горячая вода, нужно было предварительно включить газовую колонку, но Марина решила не заморачиваться. Холодная вода не только взбодрила ее, но и «разбудила» легкий румянец. Марина насухо вытерла лицо полотенцем, нанесла увлажняющий крем и этим ограничилась: отпуск она решила провести без косметики. Пусть лицо отдыхает: загорает под мягким сентябрьским солнцем и дышит напитанным кислородом деревенским воздухом. Укладывать волосы, подстриженные каре, Марина тоже не стала, просто прошлась по ним щеткой. Ей повезло, что волосы от природы были гладкими, густыми и тяжелыми, поэтому отлично держали форму стрижки. У плиты уже хлопотала Наталья и на приветствие ответила, не прекращая дела. На разделочном столе стояла глубокая миска, полная испачканных землей огурцов с капельками влаги на пупырчатых боках. Рядом лежал пучок укропа с крупными головками зонтиками и толстыми желтоватыми стеблями. – Огурцов вам намалосолю, – пояснила тетка, перехватив ее взгляд. Алексей, уже сидевший за столом, проурчал что то одобрительное и с улыбкой похлопал ладонью рядом с собой по лавке, приглашая Марину. – Вот вам к завтраку, – сказала Наталья и сняла с выставленной на стол миски льняную салфетку, под которой оказалась горка пышных золотистых оладий. «Я тут за неделю растолстею кило на десять!» – простонала мысленно Марина, но положила себе на тарелку сразу четыре оладьи. – И сметану бери! Местная, деревенская, у вас такой в столице точно нет! У вас там продают какую то разбавленную кислятину, а не сметану. А эту хоть ножом режь и на хлеб намазывай. Марина положила себе три добрых ложки сметаны из подвинутой к ней пиалы. Если уж начала «грешить», то греши до конца, со вкусом и без угрызений совести. – Тетя Наташа, а чей это у вас портрет в спальне висит? – спросила она чуть позже, когда с первой порцией оладий было покончено. – Ваша бабушка? – Да не, какая бабушка! – махнула рукой хозяйка. – Даже не родственница. Так, купила. – Я бы не стала вешать у себя в доме портрет неизвестного человека, – осторожно заметила Марина и невольно поежилась, вспомнив пережитое ночью «приключение». – Ну, я бы не сказала, что это такой уж неизвестный человек. В наших местах известный, – заметила хозяйка и наконец то присела за стол. Но завтракать не стала, только налила себе из глиняного кувшина воды в стакан и сделала два жадных глотка. – Это фотопортрет Дарьи Седовой, которая организовала больницу для бедных. Она вышла замуж за генерала Седова и вскоре овдовела. В наследство ей остался дом в столице и загородная усадьба. Детей родить не успела, замуж повторно не вышла. Утешала себя тем, что помогала бедным. Вон, усадьбу отдала под больницу. У нас ее почитают за святую. Даже в церкви служат молебен по ней. – А сейчас в усадьбе тоже больница? – спросила Марина. – Нет. Давно пустует. Был в ней санаторий для детей. Но недолго. Потом и его закрыли. А портрет я купила на рынке. Сказали, что он висел еще в больнице. Потом, после революции, усадьбу себе большевики присвоили и многое расхитили, а фотографии и портреты, какие были, уничтожили. Историю учили то, сами понимаете, какие были времена. Только этот портрет чудом уцелел. – Так он же настоящая реликвия в таком случае! – ахнула Марина. – Ему бы в музей… – Да какое там – в музей, – поморщилась тетка. – Вон усадьба то – самый что ни на есть музей. И что? Сгнивает себе, разрушается, и никого это не волнует. Вот если вдруг когда ею кто умный и толковый займется, так я этот портрет обратно передам. Даже бесплатно, хоть отдала за него большущие деньжищи. Все, что на телевизор новый копила. Да ну и не жалко! Зато реликвия вон она, на стене висит! Все же лучше, чем у кого то на чердаке пылится. – А далеко эта усадьба отсюда? – поинтересовался Алексей. Тетка ответила, что минут сорок пешком. – Понятно, – обрадованно кивнул он, достал смартфон и загрузил гугл мапс. – Ну ка, посмотрим… – Ты что, собираешься туда идти? – нахмурилась Марина. – А что? Тебе не интересно? – Ну, не знаю… – неуверенно протянула она. Впрочем, делать в деревне нечего, все пути дороги они уже исходили накануне. – Я вообще то за хлебом собиралась. – Да поздно уже, – сказала тетка, бросив быстрый взгляд на часы с кукушкой. – У нас тут, чтобы все успеть, принято подниматься рано и к завтраку уже кое какие дела заканчивать. – Это что, в пять утра надо вставать, чтобы за хлебом успеть? – недовольно поинтересовалась Марина. Часы показывали только начало девятого. – В пять не в пять, но собираться быстро. Встала и, не завтракая, сразу в магазин. Хлеб тут быстро расхватывают. – Значит, сегодня мы без него. – Как же! – усмехнулась хозяйка и приоткрыла крышку деревянной хлебницы. – Вот он, голубушек, свежий и еще горячий. Сама сходила. Намазать к чаю маслом? – Те етя, в нас уже не влезет, – простонал Алексей. – Я твоих оладий штук пятнадцать, не меньше, съел. Лучше возьмем с собой бутерброды. – А это конечно! Без еды вас не отпущу. Но к обеду все равно возвращайтесь: я куриного супа наварю и жаркое сделаю. – Не обещаем, тетя, – покачал головой Алексей. – Если мы в усадьбу пойдем, это сорок минут туда, сорок обратно, да еще там погулять… А вдруг еще куда решим зайти? Ты лучше нас не жди к обеду. – Но суп все равно сварю, он и на ужин, если что, пойдет. С чем бутерброды вам сделать? С сыром, холодной бужениной? – И с тем, и тем! – весело ответил Алексей и спросил у Марины: – Сколько тебе надо на сборы? – Нисколько. Я только куртку возьму. – Отлично! Захвати в комнате и рюкзак с камерой. А я пока помогу тут тете. К старой усадьбе вело две дороги. Одна – от железнодорожной станции через огромный лесной массив по двухкилометровой аллее, проложенной еще при первых хозяевах поместья. Но станция находилась в одном из соседних поселков, до которого нужно было ехать на автобусе. Ждать транспорта ни Алексей, ни Марина не пожелали и остановились на втором варианте – идти проложенными вдоль реки и через поле узкими тропами. Алексей настроил в смартфоне навигатор, и они отправились в дорогу. До территории усадьбы дошли они только через час, хоть изначально навигатор и обещал путь в сорок минут: один раз сбились с дороги, выбрав на развилке не тот поворот, да один раз присели в теньке отдохнуть и утолить жажду прохладной водой из бутылки. – Понесла же нас нелегкая, – ворчала Марина последнюю треть пути, досадуя и на себя, и на жениха. Ну что им на месте не сиделось? Сходили бы к реке и вернулись домой. Делать, конечно, все равно нечего. Но можно было бы просто поваляться на старой раскладушке в огороде и почитать книгу. Алексей, удивительно, не стал вступать с нею в перепалку, хоть обычно начинал спорить и доказывать обратное. Сейчас он просто молчал и улыбался своим мыслям, поглядывая на распогодившееся небо и жмурясь от лучей проглядывающего сквозь облака солнца. Вид у него был совершенно счастливый, как у предвкушающего незабываемые приключения ребенка. Марина взглянула на Лешу – сначала с хмурым недовольством, потому что не разделяла его радости. А потом – уже залюбовавшись, потому что в его лице прорезались новые, незнакомые ей черты. Она уже давно не рассматривала его вот так, украдкой, словно воруя короткие мгновения счастья: их отношения длились пять лет, и острота первых открытий уступила место привычке. Марине уже думалось, что в лице ее спутника не осталось для нее неоткрытых тайн, она зачастую скользила по нему рассеянным взглядом, не фиксируясь на деталях, как прохожий, идущий изо дня в день по избитому маршруту и не замечающий окружающей обстановки. Но сейчас она с удивлением обнаружила, что лицо ее жениха не просто симпатичное, а красивое. Таким оглушающе красивым Алексей казался ей в уже подзабытый период тайной и от этого по особому острой в него влюбленности, когда они еще не были парой. Познакомились они в университете. Марина поступила на первый курс, а Алексей уже писал дипломную работу. В тот день, один из первых ее учебы, Марина опоздала на занятия и потерялась в огромном здании университета, а Алексей отвел растерянную первокурсницу в нужную аудиторию. Ее спаситель показался ей тогда таким красивым, что Марина промечтала о нем всю лекцию и потом тайно выглядывала на переменках, желая снова встретиться и умирая от мысли, что он при встрече ее не вспомнит. Вспомнил. Но отношения завязались уже к концу учебного года, когда Алексей наконец то сделал выбор в пользу Марины и расстался со своей постоянной девушкой. За эти пять лет они пережили всю шкалу погодных условий – от теплых солнечных дней с многообещающим легким бризом до штормовых предупреждений, от ураганных, все разрушающих порывов до полного безветрия, в котором отношения, лишенные свежего воздуха, застывали. Марина была импульсивной и обидчивой. Алексей – упрямым и нетерпеливым. Он быстро уставал от ее капризного характера. Она же быстро уставала быть без него и звонила первой, забыв о гордости. Иногда ей казалось, что он ее вовсе не любит. Иногда – что не любит она. Но чаще всего – что они созданы друг для друга, как две шестеренки часового механизма. Алексей с ней соглашался, но шутил, что от разных часов. Вот и притираются «шестеренки», стирая острые зубчики, а то и вовсе ломая их. И когда Марина уже решила, что их отношения и в самом деле зашли в тупик и никогда не получат желаемого ею развития, Алексей сделал ей предложение. Она вспомнила сейчас о том чудесном дне, который начинался совсем обычно, улыбнулась и вновь украдкой взглянула на своего спутника. Морщинка меж бровей, которая проявлялась в часы напряженной работы или во время споров, разгладилась, голубые глаза казались ярче неба. Очки в золотой оправе сползли на кончик тонкого носа, волосы растрепались, на губах появилась легкая улыбка… Он был сейчас похож на рассеянного обаятельного ученого в команде искателей приключений. – Ты в порядке? – спросил вдруг Леша. – Да. А что? – Ты замолчала. До этого всю дорогу бурчала и вдруг стихла. – То есть когда я бурчу, значит, в порядке, а если молчу – то нет? – съязвила Марина. Алексей, будто желая поддразнить ее, пожал плечами: – Ну, бурчать – это твое обычное состояние. – Ах, вот как… – От проблесков хорошего настроения не осталось и следа. Душу опять затянули грозовые тучи с угрожающе сверкающими сквозь них молниями. А Алексей вдруг вскинул, словно ружье, камеру и сделал несколько снимков Марины. – Перестань! – На ка, посмотри! – Он развернул к ней камеру окошечком. – Не буду! – А, по моему, ты вышла отлично! – Злая и растрепанная! – Когда злишься, тоже красивая. Хотя когда улыбаешься – красивей. – Отстань! – буркнула Марина, но все же, не сдержав любопытства, глянула в окошечко. Ну и что в ней Алексей увидел красивого? Растрепанная! Впрочем, взъерошенные ветром волосы ей, оказывается, очень даже шли. Только всю привлекательность портили нахмуренные брови и недовольно поджатые губы. Марина тронула пальцем межбровье, словно опасаясь, что некрасивая морщинка поселится там навсегда. – Давай перекусим и пойдем дальше, мы уже недалеко. – Ешь сам, я не хочу. – Но от чая не откажешься? – Не откажусь. Чай у тетки Натальи – будто эликсир, дающий не только силы, но и заряжающий особым осенним настроением. Не тоскливым, как серое, набухшее дождями небо, а другим: с ноткой ностальгии, растворенной в еще не отцветшей с уходом лета радости, с легкой горчинкой дыма костров, со сладостью и ароматом липового меда. После небольшого отдыха вновь отправились в путь и вскоре пришли к большому, заросшему дикой травой участку, в конце которого виднелось двухэтажное здание, напоминающее бабочку – два крыла и величественная ротонда между ними. – Это не парадный подъезд, а вид сзади. Здесь когда то был парк, – пояснил Алексей, успевший уже немного прочитать про усадьбу в Интернете. – К главному входу ведет аллея от железнодорожной станции. – А внутрь можно будет зайти? – заинтересовалась Марина и щелкнула на мобильный телефон территорию. – Не знаю, – почесал затылок Алексей. – Может, и да, а может, и нет. Пока ты ходила за вещами, тетка Наталья сказала, что раньше усадьбу сторожили. Охраняли от вандалов и желающих растащить ее на кирпичики. Можно было попросить у сторожей войти внутрь, и они разрешали. А как сейчас обстоят дела – не знаю. На месте сориентируемся. – Надо будет почитать подробней об этом месте, – сказала Марина, которая всегда заранее изучала путеводители. – Да, ты права. Как то спонтанно мы решили сюда прогуляться, не подготовились. Они прошли через заросший дикой травой бывший парк, в котором нельзя было различить ни клумб, ни газонов, ни дорожек. Пару раз остановились, чтобы сфотографировать каменные беседки, оставшиеся еще со времен первых хозяев, и поглядеть со смотровой площадки на вьющуюся внизу серебристой лентой реку. Марина обратила внимание, что на одном из столбиков ограждения отсутствует фигура, взглянула вниз и увидела белеющие на каменном выступе осколки бюста. Как жаль! Ведь наверняка эти скульптуры были сотворены каким нибудь известным скульптором, и хозяева с гордостью показывали их гостям. Воображение нарисовало похожий осенний день, но только из другой эпохи: нарядные кавалеры и дамы с кружевными зонтиками толпятся на этой площадке, разглядывая в монокли реку и обсуждая последние светские сплетни. Птичье пение смешивается с шелестом подолов модных платьев, хрустальным смехом утонченных дам и звоном бокалов с шампанским. И вот прошло более сотни лет. Давно нет в живых тех дам и кавалеров, и атмосфера праздника вместе с ними тоже умерла. И стоит теперь на этой когда то нарядной площадке обычная девушка Марина в выцветших джинсах и мятой футболке, и грустит о чем то непонятном, канувшем в прошлое, будто она сама была когда то одной из тех светских барышень, а теперь вернулась спустя столетие уже не в родной дом, а на его руины. – Идем дальше? – тронул ее за локоть Алексей. Марина кивнула и в последний раз взглянула на каменные «террасы» и реку. От внезапного ощущения, будто этот вид ей уже знаком, неожиданно закружилась голова. Марина ухватилась рукой за ограждение и прикрыла глаза. – Ты в порядке? – встревожился Алексей. – Голова что то закружилась. – От высоты. Не смотри больше вниз. Хочешь присесть и переждать, пока тебе станет лучше? – Нет, со мной уже все в порядке. Пошли дальше. Издали обветшалость здания не так была заметна, но стоило к нему приблизиться, и все огрехи, вызванные отсутствием ухода, беспощадно обнажились. Стало видно, что белая краска отходит от камня пластами и напоминает чешую, а кое где и вовсе облетела, обнажив камень. И эти темные пятна на белом показались Марине похожими на изъевший зубы кариес. В вытянутых узких окнах «крыльев» кое где недоставало стекол, и в рамы была вставлена обычная фанера. С тонкой оградки, выстроенной перед ротондой с купольной крышей, давно слезла краска, а одна ее секция оказалась выломанной. Высокую арочную дверь уродовали две широкие доски, приколоченные крест накрест, защищающие вход от желающих пробраться внутрь. – Как жаль, что такое чудесное здание обречено умирать без ухода, – вздохнула Марина. – Деньги, все деньги. Закончились или не выделили из бюджета – и все, обрекли усадьбу на гибель. Мне кажется, что даже добровольцы перестали за ней ухаживать. Может, убедились в том, что деньги не выделят. Здесь же реставрировать и реставрировать! Все – от здания до парка. Да еще наверняка тут не одно здание, а несколько. Всякие там хозяйственные постройки, флигельки для персонала и беседки. – Тетка Наталья сказала, что тут был санаторий… – Ага, для детей с какими то проблемами. Надо поискать информацию в Интернете, думаю, что то можно найти. Они обошли здание и вышли к парадному входу. И снова Марина испытала странное чувство узнавания, на этот раз – когда оказалась на ведущей к подъезду аллее. Ей вдруг показалось, что этой дорогой, заключенной в берега лесов, она уже когда то шла. Только тогда асфальт был без трещин и выбоин, а гладким, словно его недавно положили. – Смотри, даже фонтан есть, – воскликнул Алексей, возвращая ее наваждения. Он уже стоял, широко расставив ноги для равновесия, на растрескавшемся парапете и оглядывал засыпанный мусором и сухими листьями бассейн. Марина подошла к фонтану, и вдруг ей почудилось, что в центре фонтана находится изваяние играющей на арфе девушки, из которого бьют переливающиеся на солнце водные струи. И следом за этим возникла мысль, что тогда фонтан был исправен. Картинка возникла в памяти на мгновение и тут же исчезла, словно некто сменил слайд. – Здесь была девушка, играющая на арфе, – вырвалось у нее прежде, чем она успела осознать сказанное. Алексей удивленно на нее оглянулся, отчего потерял равновесие и торопливо спрыгнул, но не за парапет, а внутрь бассейна. – Какая девушка? – спросил он, стоя посреди мусора. Марина, не ответив, качнула головой. Ее охватил озноб, будто откуда то подул холодный ветер. Она невольно поежилась и сунула ладони под мышки, обнимая себя руками. И только потом спохватилась: о чем она думает? Какая девушка с арфой? В этих местах она впервые. Просто разыгралось воображение, как случилось на смотровой площадке. – Никакая, – отрезала Марина, потому что Алексей ждал ответа. – Мне просто подумалось, что в центре должна быть какая нибудь фигура. Почему бы не девушки с арфой? – Допустимо, – рассеянно согласился он и выбрался наружу. – Вот бы внутрь попасть, – прошептал Алексей, с интересом рассматривая фасад с разбитыми окнами. Марина ничего не ответила, просто последовала к входной двери. – Нет, определенно эту усадьбу нужно восстановить. Знаешь, что я придумал? Я выложу в Интернете фотки и опишу подробно это место, добавлю что то из историй – что удастся найти. И постараюсь привлечь внимание общественности. Бледное лицо Леши раскраснелось то ли от солнца, то ли от возбуждения, очки съехали на кончик носа. – Хорошая идея. Алексей поправил очки и навел камеру на карниз, желая запечатлеть лепнину, а затем сфотографировал угол с облупившейся краской. – Пойдем, – кивнул он на дверь. – Попробуем войти. – Это может быть опасно, – засомневалась Марина. – Вдруг там лестницы обвалившиеся? – А мы осторожно. Это же интересно! – Леш, знаешь… У меня такое ощущение, что лучше туда не ходить. – Призраков, что ли, боишься? – хмыкнул он. – Да их нет! Тут точно нет. Тем более при свете дня – какие призраки? – Я не о призраках. У меня странное ощущение, что я… тут уже была, – призналась Марина с жалобной улыбкой. – Хотя это не так. Не может быть так. Но вот эта аллейка и смотровая площадка мне отчего то знакомы. Как и фонтан. – Так может, ты тут и правда была? – Не уверена. Говоришь, тут был санаторий для детей с проблемами? Так вот, я в санатории не ездила, потому что была здоровым ребенком. В пионерский лагерь – да. – Может, здесь и пионерский лагерь был? – Не думаю, – припечатала Марина с неожиданной уверенностью. И поспешно поправилась: – Не знаю. Но все те пионерские лагеря, в которых я была, помню хорошо. – А может, ты просто где то видела похожий пейзаж? Ну, аллейку там, площадку, только в другом месте, а эта усадьба тебе об этом напомнила? – Может быть, – ответила Марина, уже жалея о так неожиданно вырвавшемся признании. – Но чтобы быть уверенной, надо заглянуть внутрь! Тогда и скажешь, была ты тут или нет, – бодро подвел итог Алексей. Однако, к его великому огорчению и тихой радости Марины, внутрь попасть им не удалось: дверь оказалась так крепко заколочена, что открыть ее не удалось. Окна на первом этаже были закрыты фанерой, выламывать ее, конечно, не стали. И ничего не оставалось, как покружить вокруг главного здания и сделать побольше снимков. Пока Алексей фотографировал, Марина со скучающим видом рассматривала окна второго этажа – те, в которых еще виднелись стекла. Усадьба ей уже надоела, хотелось домой – лежать на тахте и читать детектив. О том, что до дома идти пешком целый час, она старалась не думать. – Ты скоро? – поторопила она Алексея, увидев, что он снова снимает терраску на широком козырьке над главным входом. – Сейчас сейчас… Марина не успела рассердиться, потому что в том окне, на которое она машинально перевела взгляд, вдруг показалось чье то лицо – белое, как лепнина, с искаженными чертами и с редкими, торчащими в разные стороны волосами на почти голом черепе. Онемев и оцепенев от ужаса, она смотрела на это лицо, не в силах отвести от него взгляда, а оно уставилось на нее провалами глаз, в которых клубилась бездонная темнота. И не просто рассматривало Марину, а будто всматривалось ей в душу, выстуживая взглядом и превращая горячую кровь в кристаллики льда. Сколько это продолжалось, Марина не могла сказать, – может быть, всего долю секунды, а может, целую вечность. Оцепенение отпустило ее так же внезапно, как накатило, и она закричала – от ужаса и неожиданной боли, пронзившей тело. Боль была такая, как если бы остроугольные кристаллы льда вспороли изнутри вены и артерии. – Ты чего?! – испуганно подскочил на месте Алексей и бросился к ней, трясущейся рукой указывающей на окно на втором этаже. К сожалению, он замешкался всего на пару мгновений, не сразу поняв, что от него хотят, но этого времени хватило на то, чтобы лицо исчезло во мраке здания. – Идем отсюда! Немедленно! Марина сорвалась с места и, не оглядываясь, бегом кинулась прочь от усадьбы. Алексей догнал ее уже возле беседки и остановил, положив ладонь на плечо. – Что случилось? – А ты не видел?! – Нет. – И слава богу, что не видел! Я думала, у меня от страха все внутренности разорвутся. И они едва не разорвались. Это было больно – по настоящему! – Из ее сумбурных объяснений Алексей ничего не понял, но Марина стояла перед ним с бледным от пережитого ужаса лицом и потирала, будто они и правда болели, то одну руку, то другую. – Хочешь чаю? Немного осталось, – предложил он, заметив, что она передернула плечами от холода. – Хочу. Но не здесь. Говорила же, что мне тут не нравится! – Так что тебя напугало? – Лицо. В окне было лицо. Кто то смотрел на нас из здания. Вернее, на меня. – Там никого быть не может, Марина. Ты же видела, здание прочно закрыто. – И все же там кто то был! Алексей лишь скептически поджал губы. – Так и знала, что ты мне не поверишь. Если бы ты увидел эту рожу, то не кривился так! – Хорошо, допустим… Допустим, там кто то был, хоть это и невозможно! Ладно, ладно, возможно… Но не призрак же. Это мог быть бездомный, который забрался в усадьбу. Может, он живет там. И выйти не может. Или, наоборот, знает лазейку, которую мы не нашли. – И хорошо, что не нашли! – вырвалось у Марины. Но предположение о забравшемся в усадьбу бездомном ее немного успокоило. III Олеся проснулась как обычно, в половине восьмого. Ярослав уже уехал. Вчера за ужином он с восторгом рассказывал о запланированных на это утро съемках за городом на заброшенном заводе. Олесе его азарт был понятен, но восторгов она не разделяла: ее удивляло, что кому то нравится позировать в уснувших навсегда цехах среди голых кирпичных стен, строительного мусора и проржавевшего оборудования. Ей не нравилось окружать себя «мертвыми» вещами, даже срезанные цветы не любила. Никогда не хранила опустевшие баночки, флакончики, коробки и тут же выбрасывала чашку, если на той появлялся скол. Ярослав частенько подтрунивал над этим ее пунктиком избавляться от потерявших презентабельный вид вещей, иногда сердился, когда его застиранная, но любимая майка отправлялась в мусорный мешок. Но Олеся оставалась непреклонной: у любого предмета – ограниченный срок действия, они накапливают энергию хозяина и обмениваются ею с ним. Когда появляются трещины, дыры и сколы, значит, вещь свое отслужила. У Ярослава же к старому и ломаному была, наоборот, особая страсть: в гараже хранилась целая коллекция неработающих фотоаппаратов, радиоприемников и часов прошлого века. А недавно он притащил откуда то два толстых пыльных альбома с пожелтевшими чужими фотографиями и спрятал у себя в комнате, оправдывая покупку желанием сделать фотосессии в старинном стиле. Так стоит ли удивляться, что он с таким восторгом отправился снимать на заброшенный завод? Впрочем, его отъезд Олесе был сегодня только на руку. Звонить в архив было рано, поэтому утро началось, как обычно, с лечебной гимнастики, прохладного душа и неторопливого завтрака, состоявшего из поджаренных на сливочном масле гренок и душистого чая. Гренки к завтраку когда то готовила мама, и аромат подрумяненного на сковороде хлеба каждый раз возвращал Олесю в те времена, когда в их квартире было многоголосно, радостно, немного тесно, но очень счастливо. Продолжая традицию, она всегда завтракала на кухне, хоть частенько и в одиночестве, потому что Ярослав жил в своем ритме и нередко предпочитал есть за компьютером во время работы. Закончив завтрак, Олеся взглянула на часы и взяла мобильный. Трубку долго не брали. Но наконец на том конце провода раздалось недовольное и сухое «Алло!». Скорей всего служащая только пришла на работу, успела поставить чайник и бросить в чашку заварочный пакетик, но ее тут же отвлекли рабочим звонком. Однако, несмотря на раздраженное приветствие, женщина терпеливо ответила на вопросы, объяснила, как оформить запрос и на какой адрес его отправить. Олеся принесла на кухню свой ноутбук и, не откладывая дела в долгий ящик, составила письмо. К запросу об исторической справке и первых владельцах имения она присовокупила вопросы, касающиеся того периода, когда в усадьбе открыли санаторий для детей с проблемами опорно двигательного аппарата. Отправив и мэйл, она налила себе еще одну чашку чая и вновь села за стол. Новых сообщений не было, на форуме тот человек, от которого ожидала ответа, не появился. Олеся вздохнула и открыла страницу поисковика. Историю приходилось составлять самой, выискивая короткие упоминания нужного места, «просеивая», будто песок в поисках золотых крупинок, сведения на сотнях страниц, тщательно всматриваясь в детали каждой выброшенной по запросу поисковика фотографии – та или не та. Разматывать этот клубок было непросто: нити чаще всего были обрывочные и короткие. Слишком уж мало информации об интересующем ее месте содержалось даже в Сети, лишь общие сведения, без нужных деталей. Оставалось надеяться на ответ из архива. В эти дни она столько думала о том, что могло случиться в усадьбе в начале прошлого века, что невольно принялась визуализировать образы и лица и додумывать те моменты, которых ей так не хватало. Воображение у нее всегда было живое, Олеся даже стала опасаться, что, увлекшись и поверив в «свою» историю, отойдет от фактов и пойдет по ложному пути. И все же не могла избежать искушения в отдельный файл заносить то, что рисовало воображение. Основываясь, конечно, на фактах. И так у нее выходила своя история, наполненная деталями. 1912 год. Поместье Соловьево – Отец, вы звали? Дарья робко переступила порог погруженной в полумрак комнаты и замерла в ожидании ответа. Спальня в очередной раз показалась ей чужой из за задернутых тяжелых портьер, не пропускающих солнечного света, и тяжелого запаха болезни – микстур, пота, несвежего белья. – Да. Проходи, доченька, – ответил ей больной сухим и безжизненным, словно треск сучьев, голосом. Но вначале Дарья услышала, как заскрипели под тяжестью его тела пружины, как вырвался из груди то ли стон, то ли хрип, перешедший в короткий кашель. И ей на ум невольно пришло сравнение со старыми напольными часами, стоявшими когда то в столовой: те тоже, прежде чем пробить нужный час, скрипели пружинами, хрипели, затем разряжались отрывистыми, будто покашливания, звуками, которые наконец то сменял бой. Часы, безнадежно сломавшиеся, уже давно куда то увезли, и судьбу их Дарья не знала. Но помнила, что перед тем, как окончательно стать, часы будто сошли с ума: стрелки завертелись в бешеном темпе, хрипы и стоны, перемежающиеся боем, раздавались каждую четверть часа. А затем часы вздрогнули несколько раз, будто в агонии, завибрировали всем корпусом в потугах разразиться боем, но только лишь тихо скрипнули и навсегда замолчали. Дарья подошла к темнеющей в сумраке кровати, напоминающей остов небольшой парусной лодки, только со сломанной мачтой и убранным парусом. Многое она бы отдала за то, чтобы отец вновь встал с постели, прошелся по дому знакомым твердым шагом, поскрипывая половицами, за шуршание свежей газеты в его руках во время утреннего чаепития. Тот, кто лежал на кровати, совсем не походил на ее сильного и крепкого родителя. Очертания тела, вырисовывающиеся под скомканным покрывалом, принадлежали высохшему старику, но никак не мужчине, пусть уже и находящемуся на пороге старения, но еще не вступившему в его активную фазу. Дарья молча придвинула стоявший у стены стул к постели и присела на краешек, смиренно сложив ладони на коленях. Отец ослабел настолько, что лишь слегка смог повернуть к ней голову. – Доченька, послушай… Времени мне осталось мало… – начал он и вновь зашелся натужным кашлем. Белая, будто испачканная в муке рука метнулась к горлу, но на полпути бессильно упала опять на постель. – Платок… Дай платок, – прорвался сквозь кашель сип. Дарья поспешно поднесла к губам отца белоснежный платок, выхваченный из кармана. После того как приступ оборвался, она нежно обтерла губы больного чистым, не испачканным кровавыми пятнами уголком, а затем намочила в серебряном тазу, стоявшем у окна на маленьком столике, полотенце и положила на пылающий лоб отца. – Спасибо, милая… Послушай меня. Не доживу до утра… Страшно мне тебя оставлять одну. Времена, чувствую, грядут смутные. – Отец… – Не перебивай, – попросил умирающий, и в его слабом голосе прорезались знакомые твердые нотки, которыми в бывалые времена он отдавал указания дворовым и кучеру. – Одну я тебя не оставлю. Андрей Алексеич о тебе позаботится… Он мне обещал. И ты пообещай… Больной замолчал, словно в неловкости, и Даша похолодела от угаданного, пусть и не произнесенного вслух, окончания фразы. Андрей Алексеевич Седов был приятелем отца, хоть дружбу водили они сравнительно недолго. О нем Дарья знала, что был он вдовцом, первая его жена, Ольга Владимировна Пустовецкая, скончалась через год после свадьбы. Был генерал небеден. В его распоряжении находилось два поместья, оба располагались в соседних областях. Но жить Седов предпочитал в Петербурге. «Не деревенский я житель, да и по долгу службы должен находиться в столице», – как то обмолвился он за столом во время обеда, будучи у них в гостях. В последнее время генерал зачастил в деревню и в каждый свой приезд обязательно наведывался в гости. Приезжал всегда с подарками и гостинцами: Дарье привозил цветы и конфеты, отцу – книги. Нередко присылал свежую дичь. Отец охоту не уважал, а вот Седов – очень. Один раз даже привез в подарок шкуру убитого им медведя. Даша подарку не обрадовалась, но отец, чтобы не обижать дорогого гостя, велел постелить шкуру в своем кабинете возле маленького камина. С каждым визитом генерал стал задерживаться в их доме все дольше и дольше. И папа, к недовольству Даши, стал вести себя так, будто вступил с ним в сговор и в каждый визит под тем или иным предлогом ненадолго оставлял дочь с гостем наедине. Дарья сердилась про себя на отца, догадываясь, что тот задумал сватовство, но вслух никак не выказывала недовольства перед Андреем Алексеевичем, напротив, старалась быть с ним любезной. Ей уже исполнилось девятнадцать, красавицей она не была и иллюзий, что к ней посватается красивый молодой человек из благородной семьи, не питала. Генерал же был еще не стар, моложе отца, все еще привлекателен внешне, умен и состоятелен. То есть мог составить ей хорошую партию, и Дарья это понимала. Но было в нем что то, что ее настораживало и пугало. Какой то дикий, тщательно скрываемый нрав, граничащий с жестокостью. Каждый раз, когда Андрей Алексеич заговаривал с ней, Даше вспоминалась шкура убитого медведя и невольно рисовалась неприятная картина: вот генерал, горделиво красуясь, стоит рядом с поверженным зверем, поставив на его голову ногу в сапоге, а то и участвует в разделывании туши. Ее, от природы добросердечную и сострадательную к любой живой твари, такие картины приводили в ужас. Однажды генерал даже спросил Дашу, не дурно ли ей. Она пробормотала какую то отговорку и попросила обеспокоенного гостя принести ей воды. Седов навестил отца во время болезни дважды. В первый раз задержался недолго, чтобы не утомлять больного, но затем прислал своего доктора, хоть отца уже лечил семейный врач. Доктор от генерала долго осматривал больного, неодобрительно покачал головой и прописал дополнительные микстуры. Во второй раз Седов нанес визит больному вчера и на этот раз задержался. Они с отцом о чем то очень долго говорили за закрытыми дверями спальни, так, что Дарья начала беспокоиться, не утомился ли чересчур больной. Когда ее беспокойство достигло апогея, дверь открылась, но гость всего лишь передал просьбу отца принести из кабинета большую шкатулку, в которой хранились важные бумаги. И после того, как Дарья исполнила пожелание, хозяин с гостем уединились еще на полчаса. И вот сегодня отец рассказал ей, о чем вел накануне разговор с гостем. Даша угадала: речь шла о ней и ее будущем. Генерал Седов попросил ее руки, и отец дал согласие на брак. – Пообещай мне, милая… Так мне будет куда спокойней. Матушка твоя, царствие ей небесное, рано покинула нас, и я тогда поклялся, что сделаю все возможное для твоего счастья. Уж прости, милая, может, что то не так делал, но старался… – О чем вы, папенька! – воскликнула Дарья, стараясь не расплакаться. – Кто еще был так счастлив, как я? – Андрей Алексееич пообещал мне, что с ним ты не будешь знать ни горя, ни нужды. Ах, если бы отец в тот момент знал! Знал бы, на что обрекает горячо любимую дочь, на смертном одре выпросив у нее обещание выйти замуж за генерала Седова. Но он умер тихо на рассвете, во сне, успокоенный тем, что передал судьбу дочери в надежные руки. После окончания траура Дарья сдержала данное отцу слово и вышла замуж за Андрея Алексеевича Седова. Свадьба была скромной, но в качестве подарка новоиспеченный муж переписал на жену поместье, переименовав его в «Дарьино». Может, была бы Дарья и счастлива в своей новой жизни, если бы не страшное открытие, сделанное уже после свадьбы, когда узнала она, что запятнана душа ее супруга несмываемым грехом. На обратном пути Марина почти бежала, так, что Алексей едва за ней поспевал. Она оглянулась лишь раз и по его нахмуренным бровям догадалась о его крайнем раздражении. Но, упрямо закусив губы, быстро шла вперед, зачастую даже не по тропе, а напрямик по густой и высокой траве, лишенной летней сочности и оттого колкой и жесткой. – Марина, да погоди ты! – окликнул ее Алексей, когда она, желая срезать путь, свернула в поле. Она остановилась и посмотрела на него с вызовом, готовясь отразить нападки. – Ну, чего ты так разбежалась? Далеко мы уже от этой усадьбы, будь она неладна. Несешься, будто за тобой сто тысяч чертей гонятся! Чего ты? Марина еще сильнее сжала челюсти, потому что не знала, как и себе объяснить, почему забивший вдруг во все колокола инстинкт самосохранения заставил ее мчаться от этого места так быстро, будто оно сулило ей смерть. – Я испугалась, – наконец произнесла она и поежилась, будто от озноба. Алексей накинул ей на плечи свою ветровку. – Я вижу, что испугалась, но не до такой же степени! Мы ведь нашли объяснение. Бомж это был или кто то из тех, кто охраняет усадьбу. – Ее не охраняют, – глухо ответила Марина, почему то уверенная в этом. Усадьба не нуждается в охране – человеком. В нее никто по доброй воле не сунется, и дело вовсе не в заколоченных входах и окнах, а в чем то другом. Ей подумалось об этом так естественно, будто она знала о старой усадьбе гораздо больше, чем предполагала. – Ну ну, – только и сказал Алексей. Видно было по его глазам, спрятанным за прозрачными стеклышками очков, что слова Марины он не принял всерьез. Она поспешно отвернулась, чтобы только не встречаться больше с ним взглядом, в котором читала губительное для их отношений неверие. – До деревни уже недалеко. Не имеет смысла идти через поле. Сэкономим минут пятнадцать, не больше. Давай по дороге, как и шли, – примирительно сказал Алексей, и Марина нехотя согласилась. Тетка встречала их во дворе. Под мышкой она держала пустой эмалированный таз, придерживая его одной рукой. Другую ладонь приложила к бровям и, словно капитан на мостике, рассматривающий приближающуюся землю, выглядывала гостей. Сходство с парусником придавали и развешенные на веревках и развевающиеся на ветру белые простыни. – Ранехонько вы вернулись! – прокомментировала Наталья, едва захлопнулась калитка. Однако в ее голосе прозвучала не досада, а плохо скрываемые нотки радости, будто она успела заскучать без общества. Из приоткрытой двери дома доносились соблазнительные запахи, которые, несмотря на пережитые потрясения, раздразнили аппетит. – Суп почти готов. – Рано еще обедать, тетя! – возразил Алексей, к недовольству Марины. – Да пока вы умываетесь да переодеваетесь, вот и время подойдет. Супу еще настояться требуется. Марина молча прошла в дверной проем и оказалась в прохладном сумраке маленькой прихожей. И только сейчас, будто деревянный дом тетки Натальи был толстостенной каменной крепостью, ощутила себя в безопасности. Она с облегчением перевела дух, не найдя сил даже посмеяться над собственными недавними страхами, и поскорей, пока хозяйка не добралась до нее с расспросами, шмыгнула в ванную. Она долго плескала в лицо холодной водой и терла глаза, словно желая смыть воспоминания об увиденном в окне белом лице. Кожа уже онемела от холода, а Марина все продолжала подносить к щекам сложенные ковшиком ладони с сочащейся сквозь пальцы водой. И только когда в дверь затарабанил обеспокоенный ее долгим отсутствием Алексей, закрутила кран и потянулась за жестким вафельным полотенцем. – Ты в порядке? – раздалось через дверь. – Да. В порядке, если не считать того, что в зеркале вдруг вместо ее раскрасневшегося лица на долю секунды показалось то бледное и страшное, которое она так тщательно пыталась смыть из воспоминаний. Марина вздрогнула от неожиданности, но видение уже исчезло, словно его не было. Она повесила на крючок полотенце и, выходя из ванной, с опаской покосилась вновь в зеркало. Нет, все в порядке. Показалось. За обедом неулыбчивая тетка Наталья спросила о прогулке, но так, будто интересовалась лишь из вежливости. Алексей ответил, но о странном происшествии не упомянул. Марина же ела суп молча, погруженная в свои мысли. Она уже не была уверена в том, что место, где они утром побывали, так уж ей незнакомо. Может, расспросить хозяйку об усадьбе? Как никак, местная жительница, должна многое знать. К концу обеда эта робкая мысль переросла в твердое решение. И когда Алексей, покончив с чаем, заявил, что пойдет отдыхать, Марина не отправилась за ним, а предложила Наталье свою помощь. – Ну, помоги, – согласилась та, пряча довольную улыбку. Алексей удивленно оглянулся: дома Марина никогда не мыла посуду, даже просто чашки, чтобы не испортить маникюр. И вот поди ж ты! – Иди, иди, – махнула на него полотенцем тетя, заметив его заминку. – Мы сами тут управимся. – И вдруг расщедрилась на комплимент: – Девушка у тебя хорошая. От этих простых слов на душе у Марины потеплело, и тот страх, который до сих пор сковывал душу, вдруг разбился, словно выскользнувшая из рук ледышка, и рассыпался крошкой. Она собрала со стола посуду, составила ее в раковину и включила воду. И, пока решимость ее не оставила, сразу спросила: – Тетя Наташа, а внутрь усадьбы можно попасть? – Э? – очнулась, будто от сна, пожилая женщина и выпрямилась, держа перед собой ладонь «ковшиком», в которую собрала крошки со стола. – Ты про бывший санаторий спрашиваешь? – Да. – Не знаю, что сказать. Он давно пустует. Лет пятнадцать, а то и больше. Я туда не хожу. Это вы там сегодня были, значит, вам видней, можно ли внутрь попасть. Марина молча кивнула, чувствуя разочарование: тетка ответила так, что продолжение разговора не подразумевалось. Но хозяйка вдруг произнесла: – Был там какой то случай, после которого санаторий закрыли. То ли кто то из детей погиб, то ли чуть не погиб. Деталей не знаю. Там будто быстро во всем разобрались, но скрытно так, любопытным осталось лишь гадать, почему закрыли санаторий. А я не любопытная. К чему мне все знать? Вещи кое какие выставили на продажу. Их разобрали быстро. А чего не разобрать, если они – добротные? Я бы, может, тоже что то купила, если бы в то время с радикулитом не свалилась. Тетка сокрушенно поджала губы, словно жалея о том, что не попала на распродажу. Марина уже успела заметить, что хозяйка питает слабость ко всякому старью. Был в доме и старинный патефон, заботливо прикрытый белоснежной вязаной салфеткой, и давно не работающий проигрыватель, похожий на комод на высоких ножках, и чугунный тяжеленный утюг, который, может, еще видал времена батюшки царя, и отпаривали им кружева на подоле и ленты для какой нибудь модницы из позапрошлого века. Было много и других предметов, помельче, расставленных на всевозможных поверхностях, от полок до подоконников: фарфоровые статуэтки, раскрашенные глиняные свистульки в виде соловьев, шкатулки, часы и прочее. И не ленилась же тетка Наталья ежедневно протирать все эти безделушки от пыли! – В общем, на распродажу я не попала. Но недавно наткнулась на рынке на портрет. Те, у кого он хранился, уезжали в город, дом оформили на родственников, а вещи продавали. Как я могла устоять! Купила, конечно. Старинная же вещь, подлинная. Бывшие хозяева за портретом смотрели плохо, совершенно не ухаживали. Может, пылился где то на чердаке. Мне пришлось его в фотоателье отдавать, чтобы привели в порядок. Еще те деньжищи. Но разве мне жалко? Главное, что у меня он уж будет в целости и сохранности. Тетка еще долго ворчала о том, каким неухоженным ей достался портрет и какие деньги она потратила на его восстановление. Марина слушала вполуха, думая над сказанными Натальей словами о случае, после которого санаторий закрыли. Узнать бы, что там на самом деле произошло! – Жаль, что усадьба стоит заброшенной, – вздохнула она и завернула кран. – Неужели никто ею так и не займется? – Денег нет у администрации. А спонсоры не спешат вкладываться. Может, если бы кто ее из богатеев выкупил? Тогда бы другое дело. Да и то опасно: купят под дачу да изуродуют, камня на камне от прежней красоты не оставят. – Леша сказал, что хочет в Интернете выложить фотографии усадьбы, вдруг удастся привлечь внимание к ней? – Ну, благое дело, – сказала тетка Наталья, но как то без ожидаемого Мариной энтузиазма. Странная все же она женщина, живет себе отшельницей, всю жизнь в земле ковыряется, малообразованная крестьянка, а, однако же, любит старинные вещи, они ей словно семью заменяют. Но при этом без огонька отреагировала на желание Алексея не дать усадьбе погибнуть. – Все? – окинула цепким взглядом кухню хозяйка. – Раковину насухо тряпкой вытри и иди. Ты мне больше не нужна. Марина даже чуть обиделась: вместо благодарности ее отправляют восвояси. Но спорить не стала, молча вытерла, как ей и велели, раковину и аккуратно расправила тряпку на краю для просушки. – Спасибо, – расщедрилась таки на скупую благодарность тетка. – Иди, отдыхай. Я вас к чаю позову. Похоже, главной заботой тетки Натальи было то, чтобы ее гости не оставались голодными. Когда Марина вошла в комнату, она увидела, что Алексей лежит на кровати и что то с интересом читает в смартфоне. – Поладила с моей тетей? – спросил он, не отрывая взгляда от монитора. Марина присела на край кровати и, подтянув ноги, обняла колени руками. – Угу. – А я тут про усадьбу читаю. Интересно! – Алексей наконец то посмотрел на нее и поправил пальцем сползшие на кончик носа очки. – Тебя удивит! – И что ж там такое? – делано равнодушно спросила она, хоть сердце отчего то забилось, и по спине прошла волна жара. – Сначала немного истории. Слушай! Окончание строительства усадьбы датируется 1906 годом. Построена она была в качестве свадебного подарка молодой жене генерала Седова Ольге. – Как – Ольге? Твоя тетя сказала, что хозяйкой в усадьбе была Дарья. Или я ошибаюсь? – Погоди ты, – улыбнулся Алексей и вновь поправил очки. – Не перебивай. Для будущей усадьбы было выбрано живописное место на высоком берегу, откуда открывался вид на реку. Проектировку поручили одному из модных столичных архитекторов Зарубину, а отделкой занялись итальянцы. Фамилия их не указана. Все сделали в соответствии со вкусами будущей жены генерала. В итоге оформление поражало множеством картин, скульптур, антиквариата, золота и бронзы. – Куда все это потом девалось? – задумчиво произнесла Марина. – Ну, куда куда… – Алексей сделал неопределенный жест рукой. – Разграбили, думаю. Усадьбе пришлось пережить не одно смутное время, после революции ее национализировали. Но не торопи меня. Слушай по порядку… Усадьба была построена в рекордно короткие сроки и, помимо главного здания, насчитывала еще около сорока построек: разные службы, водокачка, электростанция. К нашему времени из них не уцелело и половины, к сожалению. В угоду будущей хозяйке был разбит огромный парк и несколько оранжерей. После свадьбы молодые поселились в усадьбе. – Свадьба проходила в этом поместье? – уточнила Марина, думая о привидевшемся ей на смотровой площадке светском празднике. – Об этом ничего не сказано. Но, к сожалению, усадьбе так и не суждено было стать местным Версалем: меньше чем через год после свадьбы генерал овдовел. Причина смерти Ольги не указана. – Вот как… – протянула Марина и подумала, что скорей всего молодую женщину сразила болезнь вроде чахотки. – Так что с 1907 года усадьба пустовала до тех пор, пока генерал вновь не женился, на этот раз уже на Дарье, в девичестве Соловьевой. И вновь в качестве подарка была преподнесена усадьба, а само поместье переименовано в «Дарьино». Вторая жена вела замкнутый образ жизни, в поместье жила уединенно, праздников не устраивала. Но и этот брак просуществовал недолго: на этот раз уже погиб сам генерал в Первую мировую войну. Дарья отдала усадьбу под военный лазарет, в котором же сама не покладая рук работала, за что сыскала народную любовь. После войны на месте лазарета был организован санаторий для детей с костным туберкулезом… – То есть эта усадьба еще раньше была санаторием? – переспросила Марина. Алексей кивнул: – Так сказано в Википедии. А во Вторую мировую ее вновь преобразовали в госпиталь. Тогда усадьба и пострадала во время одной из бомбежек. Многие постройки оказались уничтожены, и восстановить их не удалось, только потом, после войны, – основное здание. Затем усадьбе с перерывами случилось побывать и оздоровительной школой, и дачей, куда вывозили на лето детей из ближайшего детдома. – А что Дарья? – А о ней почему то дальше ни слова. Куда девалась, пережила ли революцию, осталась ли в России или сбежала за границу – неизвестно. Я, по крайней мере, не нашел информации. – Знаешь, мне почему то кажется, что не была эта Дарья Седова такой уж святой, как ее тут представляют, – сказала Марина. – Не нравится мне ее портрет. Почему то пугает. Может, попросишь тетю, чтобы она его сняла? Ну, пока мы тут гостим… – Марин, не начинай, – поморщился Алексей. – С тех пор как мы сюда приехали, тебе все время то что то не нравится, то пугает. Портрет то чем тебе помешал? Висит себе и висит. – Ты не понимаешь! – Конечно, не понимаю. Чем тебя мог напугать обычный фотопортрет, так, что ты его ночью даже отвернула? Благо тетя об этом не знает. – Он… – начала Марина и осеклась. Если она перескажет ночные события, Алексей опять ей не поверит и поднимет на смех. Но что то исходило от изображенной на нем женщины, что то нехорошее, что чувствовала, похоже, только Марина. С одной стороны, ей казалось, будто эта Дарья с портрета следит за ней, с другой – ощущала некую с ней связь. – Ты в порядке? – спросил Алексей, глядя на нее поверх очков. – Да, – рассеянно ответила Марина. – Что там дальше про эту усадьбу? – С середины восьмидесятых и до начала девяностых она пустовала. В конце девяностых начали ее реставрацию и в девяносто шестом открыли санаторий для детей с проблемами опорно двигательного аппарата. Но почему то через два года закрыли, и с тех пор здание пустует. – Твоя тетя сказала, что там произошла какая то темная история, чуть ли не погиб ребенок. Но подробностей она не знает. – Интересно бы поискать, что случилось, – задумчиво произнес Алексей и, вдруг улыбнувшись, загадочно произнес: – А вот теперь самое интересное. Знаешь, ты была права! – В чем? – Помнишь тот фонтан перед главным входом? – торопливо, понизив голос, будто сообщал ей какую то тайну, заговорил он. – Ты сказала, что в центре него должна быть девушка с арфой. – Не должна. Мне так просто подумалось. – Не просто так! – со значением поднял вверх палец Леша. – Она там на самом деле была! Вот, смотри. Он протянул Марине свой смартфон, на мониторе которого была открыта фотография фонтана в те времена, когда тот еще работал. Центральную его композицию действительно представляла фигура девушки с арфой, а струи воды вокруг нее образовывали подобие беседки. – Ну, как? Знаком тебе этот фонтан? – весело спросил Алексей, наслаждаясь замешательством Марины. – И что из этого следует? А из этого следует то, что ты действительно была в этих местах когда то. – Или где то видела фотографию – в Интернете или на открытке, – возразила Марина, но как то безнадежно, словно сдаваясь. Значит, у ее дежавю имелось веское основание. Но когда и при каких обстоятельствах она могла побывать в поместье? – Да нет, вряд ли, – махнул рукой Алексей. – А ведь это здорово, Маринка! Значит, теоретически мы могли пересечься еще в детстве. Ведь я приезжал к тете часто. – Да, но к усадьбе не ходил. – Ну и что? Ты могла оказаться как там, так и здесь, в деревне. Мало ли. Неужели тебе ничего не припоминается? Марина качнула головой, но опять же неуверенно. Может, она была еще так мала, что не запомнила самой поездки, но фонтан по какой то причине отпечатался в памяти? – Я спрошу у мамы, она может рассказать то, что я забыла. Марина отказалась смотреть сделанные утром фотографии: хватит с нее на сегодня этой усадьбы с ее загадками. На нее вдруг навалилась такая тяжелая усталость, что ей оказалось даже сложно дышать. Она прилегла на кровать и свернулась калачиком. Невольно ее взгляд встретился со взглядом взирающей на нее с портрета Дарьи Седовой, и по спине прошлась волна озноба. «Чего ты от меня хочешь?» – обратилась Марина мысленно к даме и, превозмогая связывающую по рукам и ногам усталость, поднялась. Алексей на мгновение поднял взгляд от планшета, в который загружал с телефона снимки и делал какие то пометки, но ничего не сказал. Марина захватила книгу и вышла в огород, где тетя Наташа постелила на старую раскладушку чистое одеяло специально для того, чтобы гости могли отдохнуть на свежем воздухе. Она легла на живот и раскрыла детектив. Сентябрьское солнце мягко согревало ей спину, легкий ветер ерошил волосы так ласково, будто к ним прикасалась материнская рука. Ее душа наконец то стала наполняться покоем, а тело – не усталостью, а уютной ленцой. И впервые за все это время, проведенное в деревне, Марина наконец то ощутила чувство тихого счастья, гармонии и единения с природой. Но когда она уже стала засыпать, одна мысль, озвученная будто не ею про себя, а вслух кем то неизвестным, выдернула из ватной дремы: «А ведь тем едва не погибшим ребенком была ты!» IV Олеся закончила свои исследования и записи к обеду и потянулась, разминая затекшую спину. Ярослав, уезжая на съемки, обычно брал с собой кофе в термосе и бутерброды. Вернуться он собирался к вечеру, так что Олеся решила не заморачиваться готовкой и просто перекусить оставшейся с ужина запеченной с овощами рыбой. Прежде чем выключить ноутбук, она зашла на форум и на этот раз увидела оповещение о принятом сообщении. Сердце неожиданно подпрыгнуло, будто от испуга или внезапной радости, на щеки хлынул румянец. Олеся сделала глубокий вдох как перед прыжком в воду, кликнула на значок и радостно улыбнулась, увидев на аватарке отправителя сообщения знакомую морду ягуара. Дикий зверь смотрел на нее спокойно, даже расслабленно, в желто зеленых глазах не было хищной настороженности, словно ягуар в этот момент находился в небывалом покое. Рядом с никнеймом «Ягуар» светилась зеленая точка, извещающая о том, что пользователь находится онлайн, и Олесю захлестнула новая волна странной нервозности. «Давайте встретимся», – было написано в сообщении без всякого приветствия. «Где и когда вам удобно?» Значок возле никнейма продолжал светиться зеленым. Олеся на мгновение замерла, а потом быстро, пока ее не покинула решимость, отстучала название кафе возле ближайшего к ее дому метро и на всякий случай указала свой телефон. Ответили ей сразу: «Ок! Через час. Как я вас узнаю?» Она дала свои приметы, думая, что и ее собеседник опишет себя в ответ. Но он не ответил, зеленый значок погас, и Олеся, надеявшаяся хотя бы на вежливое прощание, разочарованно вздохнула. Впрочем, Ягуар и на форуме, где был одним из главных, вел себя похоже: в разговоры вступал мало, всегда по делу, отвечал хоть и односложно, но удивительно метко. Мог в любой момент, не попрощавшись с форумчанами, исчезнуть прямо посреди разговора. Часто его реплики служили поводом для оживленных бесед. Или, наоборот, именно его слова гасили огонь, если обстановка накалялась. Олеся разогрела рыбу, но смогла съесть лишь кусочек, остатки так и убрала обратно в холодильник. Кто бы мог подумать, что назначенная встреча так ее взбудоражит? Этого человека она никогда не видела, даже не знала его настоящего имени. Все, что ей было о нем известно, умещалось в три скупые строчки на его персональной странице: руководитель группы по исследованию аномальных явлений, администратор форума, место нахождения – Москва. И эта аватарка дикого зверя, и вызывающий нескромные фантазии ник «Ягуар», за которым пряталась первозданная сила альфа самца. Олеся не раз, с тех пор как зарегистрировалась на форуме, пыталась представить себе его администратора. Дважды он ей снился, и сны эти она вспоминала хоть и с неловкостью, но одновременно и со сладким удовольствием и радостью. Долго она не решалась написать Ягуару. Дважды принималась и удаляла сообщения, не отправив их: то ей казалось, что письмо вышло излишне длинным, то – слишком сумбурным. Наконец, ей удалось уместить свой рассказ всего в несколько строк. Вышло немного сухо, скорее по деловому, но ей подумалось, что именно такое сообщение – в стиле немногословного Ягуара. И от него она тоже ожидала краткого ответа, но и представить не могла, что он назначит ей встречу. Олесе опять вспомнились те два «неприличных» сна, и щеки запылали еще больше, будто этот человек каким то образом мог узнать о ее фантазиях. Олеся метнулась в ванную, отвернула на всю кран и долго умывалась холодной водой. Затем, глянув на свое раскрасневшееся лицо в зеркало, рассмеялась: ну что за нелепость! Будто она никогда в жизни не встречалась с мужчинами. Было в ее жизни несколько свиданий, еще до того, как болезнь обострилась, так и не приведших к долгим серьезным отношениям по ее вине, потому что за все свои двадцать семь лет она так и не успела всерьез увлечься кем нибудь.