Беглая невеста бесплатное чтение
![](/img/b/144148.jpg)
Татьяна Алюшина
Беглая невеста
Ситуация развивалась в устойчивой динамике – от плохого к худшему, в данный момент находясь в переходной стадии от «очень плохо» к уверенному «полный трындец».
Дождь заявил о себе мелкими навязчивыми брызгами, как только Аглая спустилась по крутой лесенке, ведущей из вагона на платформу, с натугой вытащив следом за собой чемодан. Поезд дернулся всем своим длинным железным телом и тронулся довольно бодро, проводница, убрав подножку, сноровисто захлопнула дверь вагона, словно произвела серию выстрелов на тишайшем пустынном перроне.
«М-м-да! Приехали! – тоскливо подумала Глаша, оглядываясь. – Пространственно-временная дыра периода устойчивого социализма, годов семидесятых!»
Дождь набирал поливную интенсивность, и, вздохнув обреченно, она поспешила убраться с неуютного, продуваемого ветром перрона. Прогрохотав колесиками чемодана по деревянному настилу перехода через пути, заспешила к тускло светящемуся зданьицу вокзала.
Ну, хотя бы он был открыт и, когда Аглая зашла в него с промозглой улицы, показался ей даже теплым. Только вот людей не наблюдалось. То есть вообще.
В надежде заприметить хоть какого аборигена и задать ему тактико-стратегические вопросы по поводу дальнейшего продвижения к нужной цели, Глаша осмотрелась и, убедившись в полном отсутствии человеческих особей, направилась к окошку с обнадеживающей надписью «Касса».
– Эй! Живые есть? – постучала она в стекло окошка, прикрытого с внутренней стороны ситцевой шторкой веселенькой расцветочки: что-то про мишек и мед.
Ее бодрый голос потревожил первозданную тишину в здании дремлющего вокзала, не вызвав ровно никаких ответных звуковых сигналов за задернутой шторкой кассы.
– Люди! – позвала Аглая и постучала более настойчиво и продолжительно.
Серия шуршаний донеслась-таки из кассовой каморки, после чего шторка уползла в сторону, оконце отворилось, и в нем появилось помятое от сна женское лицо.
– Чё орете? – недовольно поинтересовалась заспанная дама и зевнула, предупредив автоматически выверенной фразой: – Билетов нет!
– Простите, гражданочка, – подпустив покаянности в тоне, приступила к расспросам Глаша. – Подскажите, как мне добраться до поселка Метель?
Тетка моргнула по-совиному и уставилась на нее с большим познавательным интересом. С точно с таким же выражением неподдельного удивления тогда еще десятилетняя Глашка на экскурсии в Музее естествознания рассматривала скелет динозавра. В данный момент она своим вопросом, видимо, произвела тот же впечатляющий эффект.
Неопределенного возраста кассирша, с признаками косметического и парикмахерского приукрашивания внешности – добро и щедро положенными на веки темно-синими тенями, черным контуром вокруг глаз, с излишком туши на ресницах, кудрями бигудевого производства на давно не крашенных, с темными корнями волосах, – смотрела на Глашку как на того усопшего миллион лет назад динозавра. С познавательным интересом сильно сомневающегося человека.
– Поселок Метель? – напомнила Глаша предмет вопроса. – Как до него добраться?
– С московского чё ли? – догадалась тетка.
– Да, – на всякий случай согласилась Глаша, смутно подозревая, что разговор идет о поезде, на котором она приехала.
– А-а, – кивнула кассирша понимающе.
Видимо, в данном населенном пункте приезжие с московского поезда ассоциировались с чем-то выпадающим из нормальной жизни, ближе к юродивым, с которых и спрос-то какой.
– Утром автобус будет, – пояснила женщина с некой долей снисходительности в голосе. – Вон на креслах поспите, – она мотнула головой в сторону зала, где стояли три ряда раздолбанных деревянных кресел, и предупредила более строгим тоном: – Только туалет закрыт до первой электрички. Чтоб не шастали всякие.
– А до утра как-то можно добраться? Есть такси или маршрутка? – спросила Глаша, упрочив местную диву в уверенности, что «с московского» приезжают только больные тяжелой стадией дебилизма.
– А никак, – сочувственно посмотрела на нее тетка.
Сочувственно на предмет ее, Аглаиной то бишь, разумности.
– Можно, конечно, такси поискать, – неуверенно предположила кассирша, заметив явные признаки глубокого разочарования, отразившиеся на лице у Глаши. – Но это в центре, у «Кристалла» надо спрашивать. Может, и найдете кого. У нас тут, на вокзале, ночью такси не ездят.
Вообще-то было чуть больше одиннадцати вечера. Но спорить Глаша не стала – ночь так ночь, а кто говорит, что день?
– А как до этого «Кристалла» добраться? – взбодрилась слабой надеждой Аглая.
– Утром маршрутка будет, – «порадовала» кассирша.
Утром, значит? Маршрутка? Мама дорогая, куда она попала?! Параллельный мир? Прошлое страны? Зазеркалье? Временной провал?!
– А иные способы попасть в город есть? – призвав на помощь все возможное терпение, поинтересовалась Глаша.
– Есть, – жизнеутверждающе кивнула тетка. – Пешком здесь недалеко, вдоль трамвайных путей за полчаса дойдете прямиком к «Кристаллу».
Терпением Глашу бог не обидел, а вот в ра-зумности своей после столь «продуктивного» разговора она начинала сомневаться всерьез, разделяя мнение тетки-кассирши.
– Что, больше никак? Ничего от вокзала не ездит?
– Дак ночь же! – прояснила действительность дама, удивляясь бестолковости девицы. Но тут о чем-то вспомнила и неуверенно предположила: – Вы, девушка, Степаныча спросите, он вроде ехать собирался за Тарасычем, глядишь, вас подвезет.
– А кто у нас Степаныч? – осторожно поинтересовалась Глаша.
– Дак милиционер нашенский. Дежурный, – почти радостно объяснила сердобольная женщина. – Одному пи… дежурить в смысле, скучновато, вот он и собирался напарника привезти, тому с утречка заступать. Постучите в дежурку, он, кажись, еще не уехал.
И, потеряв всякий интерес к девушке, шастающей среди ночи, и к разговору, явно налаживаясь снова спать, неопределенно махнула рукой куда-то в глубь зала и мгновенно захлопнула перед Аглаей окошко кассы, не забыв задернуть занавесочку в мишках.
Искать дежурку, следуя указующему персту дамы, не пришлось – в противоположной кассе стороне зала красовалась темно-зеленая обшарпанная дверь с разъясняющей принадлежность помещения надписью «Милиция».
Потревожив очередной раз тишину помещения скрипом чемоданных колесиков, Аглая прошествовала через зал и старательно постучала в дверь органов правопорядка.
На второй порции настойчивых стуков дверь открылась, явив миру в лице Глаши потертого мужика с красной расплывшейся щекастой рожей и слегка мутными глазками, выдвинувшегося решительно вперед объемным животом, посреди которого болтался на зажиме форменный галстук, чудом державшийся на форменной же расстегнутой до пуза рубашке.
– Чё случилось, гражданочка? – обдав Глашу водочным амбре, приправленным чесночными соленьями и смесью иных гастрономических неизысков, недовольно рявкнул он.
– Господин капитан! – изобразив добропорядочную нежную розу, нуждающуюся в опоре и защите такого сильного и серьезного мужчины, обратилась к стражу Глаша. – Мне нужна ваша помощь!
Мужик в возрасте явно около полтинника, с «приросшими» навсегда к плечам погонами старшего лейтенанта, довольно крякнул от такого повышения в звании, пусть и вербального, и ошибочного, но все же! И куда как более доброжелательно поинтересовался:
– И чё у вас, это, случилось?
Премиленький вопросец для стража правопорядка, не правда ли? Такой легонький.
– Видите ли, господин капитан, – не выпадая из роли беспомощной нежности, пожаловалась Глаша, – мне необходимо срочно добраться до поселка Метель…
– Ну, дак утром автобус будет, – перебил ее мужик, заранее порадовавшись легкости решения проблемы потревожившей его в неурочное время дамочки.
Если Аглая еще раз услышит про жизнь, начинающуюся в этом городе с утра, то кого-нибудь точно пристукнет уже начавшейся у них ночью!
Однако к роли, к роли!
– Но, господин капитан, мне необходимо добраться туда сейчас! – хлопнув ресничками, преданно уставилась на него Глаша.
– Эт, как сейчас? – подивился «господин капитан».
– Мне сказали, что, возможно, я смогу договориться с каким-нибудь таксистом в центре города. Я вас очень прошу посодействовать мне в этом! – и подлила елейчику в милицейское самосознание: – С вами мне совсем нестрашно, и вы можете посоветовать, какой водитель надежней!
– Дак, если и отвезет кто, – проникнувшись в полной мере завышенной оценкой своих способностей заезжей барышней, вступил в обсуждение, как его там… Степаныч, – то только ж до остановки на трассе, а там пешком километров десять.
– Сколько? – выпадая из образа, резко спросила Глаша.
– Де-есять, – протянул, несколько опешив от такой перемены, мент.
– А до самого поселка почему нельзя довезти? – поспешила вернуться в роль Аглая.
– Можно, конечно, только эт дорогонько будет: туда опять-таки же, назад. И только до шлагбаума, – непонятно пояснил он.
– Вы мне поможете? – хлопнув ресничками повторно, спросила нежная роза.
– Чё, доехать? – заклинился мыслью Степаныч.
– Нет. Пожалуйста, довезите меня до центра и посоветуйте, с кем из таксистов безопасно ехать. Вы же их наверняка всех знаете, господин капитан.
– Ну-у-у… – вспомнив о своих прямых обязанностях и навыках, протянул с намеком Степаныч. – Я, ващет, на дежурстве. Здесь пост у меня.
– Ну, а если вам надо отлучиться, скажем, купить себе ужин… – поддержала Аглая направленность намека, переводя в стадию получения взятки натурпродуктом. – Я же могу, например, угостить вас ужином за неоценимую помощь?
Оказалось, может. И уже через пять минут Аглая сидела на заднем сиденье машины типа «Москвич», придерживая чемодан, не поместившийся в заваленный не пойми чем багажник, и тщетно пыталась рассмотреть что-то за окнами автомобиля, героически преодолевавшего полосу препятствий под названием «дорога в город».
«Кристалл» находился в доме, построенном в семидесятых годах прошлого века, и располагался аккурат напротив здания городской администрации через центральную городскую площадь, носящую гордое название «площадь Советская».
Нынче бывшее торговое предприятие выполняло функции народно-развлекательного, а именно: центральной ресторации, парочки кафе быстрого питания и ночного клуба с дискотекой. Сегодня пятница, а посему горожане развлекались как могли: кто в ресторане, кто в ночном клубе, а кто со стаканом по домам, но такси в связи со священным днем недели у ночного заведения дежурили в ожидании нагулявшихся граждан.
– Повезло вам, барышня! – порадовался чему-то Степаныч, подруливая к стоянке. – Вон Библиотека, он мужик хороший, довезет вас, ежели сговоритесь в цене, и не обидит.
Таксист по имени Библиотека оказался мужиком лет шестидесяти, вполне интеллигентного вида. Он поздоровался со Степанычем за руку, выслушал предмет надобности девушки, удивился, упомянул про ненавистный уже Аглае автобусный утренний «голландец», но выказал спокойную уверенность, что раз так уж сильно припекло, то довезет.
– Только до шлагбаума, дальше не проехать, – предупредил он пассажирку.
– Да до какого шлагбаума?! – уже сатанея от тупости происходящего, чуть не проорала Глаша.
– Перед поселком дорога перекрыта, охраняемая территория, – пояснил таксист. – Оттуда пешком с километр до самого поселка, ну и там дом поискать придется.
Мамашу вашу!! Интересно, а насколько проще и осуществимее вариант развернуться и уехать? Вот сейчас со Степанычем вернуться на вокзал на его драндулете, взять билет, которого нет, сесть в поезд и назад, назад, в цивилизацию!
Ага! Сейчас! На этой богом забытой станции посередь расейской глуши останавливаются всего три поезда, и время их стоянки одна минута! А остальные поезда мимо, мимо – светя окнами купе, уносят счастливых людей в другую счастливую, неизвестную жизнь больших городов, прекрасных женщин, красивых мужчин, театров, кино, артистов, а также к морям, курортам, к зефирно-шоколадно-загадочной, мистически-прекрасной жизни – в недоступное туда! Ми-мо!
– Поехали! – насупившись, распорядилась решительно Аглая, услышав цену и понимая, что в Москве запросили бы раз в пять больше, и то в самом лучшем случае.
Степанычу она сунула сто пятьдесят рублей, посчитав, что для «продолжения банкета» на бутылку водки и нехитрую закуску ему вполне хватит. Судя по выхлопу и амбре, пристрастием к особым изыскам вокзальный милиционер не страдал, омары с ананасами и козий сыр с трюфелями не любил, предпочтя им докторскую колбасу с черным хлебом, соленым огурцом и чесночком.
Да и лицом страж порядка выразил одобрение так неожиданно удавшемуся дежурству, сулящему реальное продолжение банкета, может, и на пару с Тарасычем.
Минут через десять такси выехало из городка на прямую, как стрелка вектора, и совершенно темную трассу. Дождь поливал монотонно, однообразно и, судя по всему, заканчиваться не собирался.
Глаша смотрела в окно в абсолютно непроглядную темень и только сейчас осознала, что натворила.
«Господи, куда меня несет?! Я совсем умом двинулась?! Ночь страшная, дождина, а я посреди темноты, хрен знает где! И еще неизвестно, доберусь ли до места! И что делать, если на дороге застряну?! Как тот новый русский из анекдота кричать: «Ну, что, типа: ау!»
Она посмотрела искоса, как бы незаметно на мужика за рулем и, чтоб совсем уж не впадать в панику, сдобренную непродуктивной самокритикой, спросила, разбивая тишину разговором:
– А почему вас зовут Библиотека?
Мужчина повернул к ней голову, посмотрел доброжелательно, хмыкнул и с явным удовольствием вступил в разговор:
– Я по образованию краевед. После института распределили меня сюда, в районный центр. И там познакомился со своей будущей женой, она из этого городка. Ну, поженились мы, и перебрался я сюда к жене. Назначили меня директором местного музея и по совместительству директором городского архива, а в одном здании с музеем находится центральная городская библиотека. Когда в девяностых весь персонал поувольнялся от безденежья и разрухи, я стал еще и директором библиотеки. Так повелось, что за любой информацией идут ко мне. Вот и прозвали местные Библиотекой.
– То есть вы про эти места все знаете? – загорелась интересом Глаша.
– Ну, не все, но многое, – поскромничал Библиотека.
– А как вас зовут на самом деле?
– Дмитрием Васильевичем, – представился мужик и спросил в свою очередь: – А как ваше имя, прекрасная незнакомка?
– Аглая, – вздохнув над судьбинушкой, пославшей имечко, призналась Глаша.
– Прекрасное имя! – обрадовался местный краевед. – Вы знаете, что Аглая – древнерусское имя, еще из язычества?
– Знаю, – повторно вздохнула Глашка и быстренько улепетнула от темы. – Дмитрий Васильевич, а вы не в курсе, почему поселок, куда мы едем, называется «Метель»?
– О, это целая история, больше похожая на легенду, – порадовался направленности беседы водитель. – Но, как архивист, могу вас уверить, что главный персонаж этой легенды – вполне реальная историческая личность, некий Кондратий Береза. И был он лихим человеком, главарем банды, грабившей на тракте путников. Однажды зимой он со своей ватагой устроил засаду, поджидая купца богатого, про которого все прознали в трактире, где тот обедал: когда и с каким капиталом будет ехать, какая охрана. День стоял прекрасный, солнышко, легкий морозец, как вдруг совершенно неожиданно налетел ветер, небо потемнело, и началась страшная метель. Решил Кондратий братву свою назад в лагерь уводить, да только сбились они с тракта и в поле потерялись, в какую сторону двигаться, неведомо – вокруг один снег да пелена непроглядная. Уж и замерзать начали, и тогда Кондратий попросил у бога спасения, пообещав взамен, что он и его люди бросят разбой и станут благочинными. И как только помолился, кони вдруг понесли куда-то через пелену снежную и остановились меж двух холмов. И так эти холмы располагались, что там и ветерка не было. Спешились лиходеи, костерок развели, согрелись, так и спаслись. А утром за холмы выехали – мать честная! – все поля вокруг снегом занесло аж по лошадиный круп. Кондратий слово свое сдержал, стал праведником, церковь на одном из спасших его холмов поставил и там же поселок и назвал его «Метель» в честь знака божественного, которым господь его от лихого дела отвадил.
– Красиво! – прониклась Аглая.
– Да, – согласился Дмитрий Васильевич. – В этих краях много таких легенд да баек и тайн исторических, у нас тут вообще места уникальные. Вот, например, та же Метель. Ведь ее основание не самое загадочное и мистическое в истории этого поселка. Располагается он на двух холмах, между ними тянется дорога, которая упирается в петлю реки, через полкилометра река делает еще одну петлю и впадает в озеро. Что-то вроде английской буквы «S», вытянутой в середине. Места совершенно потрясающей красоты! Вокруг лес – по одной стороне реки дубрава, а по другой сосняк. Так в природе вроде бы не бывает, а вот поди ж ты, здесь есть! И леса-то сказочные, вековые, со своим секретом. Дорога прямо за поселком у завитка реки и обрывается, потому как, чтобы ее проложить, надо аж четыре моста строить, лес валить, а лес на горной породе, поднявшейся на поверхность, стоит, так просто ее не возьмешь. И получается, что два этих холма словно стражи стоят перед вековым лесом, речкой да озером. И расположены так интересно, – ровнехонько по сторонам света – один холм на юге, другой на севере, дорога меж ними с востока идет, а река с запада подпирает, там и лес, тянущийся до самого озера. Места эти еще с царских времен природным охраняемым заповедником объявлены, вот Метель их вроде как и сторожит. Есть еще загадочная уникальность – ключи! Бьют из самих холмов, да к тому же целебные, особенно помогают исцелять костные болезни.
– Что, действительно исцеляют? – поразилась Глаша.
– Да, – со всей серьезностью уверил Дмитрий Васильевич. – Но нужно терпение, а значит, какое-то время пожить в поселке.
– Да, если это действительно так, то там давно бы уже здравницы крутые понастроили! – засомневалась Аглая.
– А это еще одна мистическая история! – хитро хохотнул Дмитрий Васильевич. – Вы думаете, не пробовали поселок оттяпать и пансионатов настроить? Еще как, и с большим энтузиазмом и рвением! Еще до революции царская семья чудодейственными ключами заинтересовалась. Прислали в поселок ученых, они геологию места разведали досконально, и анализ вод делали, и топографию тщательную провели. Составили подробный отчет, сводившийся к основному – а невозможно в данной местности проводить строительные работы. Подземные пласты почв расположены столь причудливым образом, что перед холмами в полях под небольшим плодородным слоем залегают песчаные плавуны, а за холмами обнаружен выход базальтовых горных пород. В нашем музее копии этих отчетов хранятся. Но пламенным большевикам царские изыскания не указ. Решила новая власть построить здравницу для высшего большевистского руководства, а не получилось. Тяжелая строительная техника вязла в полях, стоило перекрыть самый малюсенький ключ, как всего за пару месяцев почва заболачивалась и тракторы проваливались по кабины. Потыркались, попробовали и так и сяк да и плюнули – подумаешь, медвежий угол, Предуралье, страна большая, другие целебные места найдем. Но местные управленцы высшего звена потихоньку в поселке дома скупали, перестраивали и в частную собственность оформляли.
– То есть поселочек таки элитный? – уточнила Глаша.
– Элитный-то он элитный, да не совсем. Дело в том, Аглая, что все дома стоят на двух холмах, все нынешние коттеджи построены на месте старых изб, на старых фундаментах. И оказалось, что строить дома выше двух этажей нельзя, они сразу просаживаются по непонятным пока причинам, то есть для богатеев новой формации непрестижно, да и действительно медвежий угол – единственный въезд со стороны нашего городочка, от районного центра напрямую не проедешь, приходится крюк давать километров пятьдесят. Места, конечно, сказочной красоты, и ключи целебные, но поселок маленький, в глухомани, да и не повыпендриваешься друг перед другом, домины выстраивая. Повезло, прямо скажем, Метели, а может, кто и вправду охраняет места эти.
– И что, вот так и оставили в покое крестьянам да колхозничкам? – не очень-то поверила Аглая.
– Да господь с вами, какие колхозники! – усмехнулся Дмитрий Васильевич. – Еще с дореволюционных времен поселок считался чем-то вроде природной здравницы дачного типа.
– Вы меня совсем запутали, уважаемый краевед! – возроптала Аглая. – Если я вас правильно поняла, то богатые новой формации там не селятся и крестьяне там не проживают, тогда кто? Дачники?
– Нет, – уже привычно усмехнулся Дмитрий Васильевич. – Практически все жители поселка живут в нем постоянно. В большинстве своем это потомки или родственники некогда бывшей управленческой элиты советских времен, местной и даже столичной интеллигенции, осевшей после выхода на пенсии еще в восьмидесятых годах, есть и крестьянские семьи, разные люди. За последние пятнадцать лет несколько участков продавались-покупались, хотя в Метели очень редко продают дома.
– Прям какая-то загадочная эта ваша Метель, – проворчала Глаша почему-то недовольно. – Идиллия просто: интеллигенция в третьем поколении с огородов кормится и счастлива!
– Не совсем так, – хмыкнул краевед. – Вот вы, Аглая, в гости к друзьям едете?
– Да, к другу, – кивнула, вспомнив о цели своего приезда, Глаша.
– Из Москвы, если не ошибаюсь? – уточнил Библиотека.
Глашка опять кивнула, вернувшись после его вопроса к делам и проблемам своим насущным, которые как бы отодвинулись за интересным разговором, но никуда не делись, увы! И, между прочим, машина уже свернула с трассы на поселковую дорогу, с каждой минутой приближая Аглаю к следующему этапу путешествия, большой вопрос – простому ли!
Что-то она, наверное, неправильно придумала с этим приездом! Неправильно, скоропалительно, необдуманно, рскованно, с выходящими из всего перечисленного последствиями.
– Вот видите, – отвлек от мрачных предчувствий и сомнений голос краеведа-таксиста, – из Москвы в нашу глухомань непроходимую, при столичной оторванности от страны кажущуюся вам, наверное, другим измерением, задворками мира, но ведь приехали. А в Метель едут гости и из обеих столиц, и из других больших городов всей России, и из-за границ разных. Вот и делайте вывод, насколько непростые люди живут в поселке.
– Но если столько разных гостей приезжает, что ж в вашем городишке трансфер до поселка не налажен? – разозлилась почему-то Глашка, на себя скорее всего и на аферу, в которую сама себя втянула, можно сказать, бросила необдуманно.
– Так это же охраняемая заповедная зона, сюда без приглашения-разрешения не приедешь. Вот поэтому своих гостей метелевские сами встречают: кого в областном центре, в аэропорту, а кого и с поездов в городе. А вас почему не встретили? У вас ведь разрешение есть?
Глашка хмуро кивнула – есть, мол! Какое, на хрен, разрешение?! Она понятия не имела, что попасть в какой-то там поселок в центре России – целая история с элементами бюрократии и прохождением через местные дорожные мытарства! Села да поехала!
Но отвечать надо! А то местный энтузиаст-краевед заподозрит что противозаконное!
– Не знаю, почему не встретили, может, случилось чего, а дозвониться не могу! – ушла от ответа Аглая.
– Странно, что дозвониться не можете, – качнул головой Дмитрий Васильевич. – В поселке прекрасная связь: и сотовая, и стационарная, и Интернет работает.
– Вот я и думаю, случилось чего! – вздохнула Глаша. Обманывая такого милого человека, она чувствовала себя совсем неуютно.
– Ну, ничего! – подбодрил Дмитрий Васильевич. – Мы уже приехали, сейчас дойдете и все узнаете.
Приехали?! Это что, в местном фольклоре называется – приехали?! Альтернатива понятию – все, пипец, приплыли?! Типа – караул!!
На прямой и, кстати, на удивление хорошей дороге, разделяющей большущее поле надвое, подсвеченный фарами остановившейся машины, красовался солидный шлагбаум, запертый на здоровенный цифровой замок. Вот так простенько и незатейливо, как в сказочке, – поле, ночь, дорога, шлагбаум, и ничего больше – сюр в чистом виде! Вернее, в чистом поле!
– А почему он здесь стоит? – шепотом спросила Глаша, боясь не то что выходить из машины, а даже шевелиться.
– Это природоохранная зона, отсюда начинается заповедник, – удивился ее испугу и шепоту Дмитрий Васильевич. – Лет десять назад метелевцы объявили, что сами станут охранять поселок от браконьеров. Дорога-то в леса и к озеру одна, эта, а за поселком начинается дорога пешеходная и для легкого транспорта, и четыре моста легких, река везде глубокая, и бродов нет. Вот и разъезжали браконьеры да туристы всякие через поселок, оставляли перед рекой машины и дальше пешком шли. Загадили окрестности речки и озера, да и по самому поселку гоняли в любое время дня и ночи. Вот поселковые и решили самостоятельно порядок навести и охранять территорию. Даже лицензию на это поселковый совет получил. Сами убрали весь мусор, речку почистили, с того берега озера на лесных дорогах тоже шлагбаумы поставили. А два года назад организовали дружину, которая каждый день за порядком следит. Теперь сюда только по разрешениям можно проехать. Ну, это вы уже знаете.
– То есть мне надо сейчас по этой дороге идти? – с большим сомнением и не меньшим испугом спросила Глаша.
– Да вы не бойтесь, Аглая, – подбодрил Библиотека. – Здесь всего километр по прямой, присмотритесь, – он показал через лобовое стекло вперед, – видите огни поселковые?
Глашка наклонилась к стеклу и присмотрелась – действительно, впереди светились тусклые огоньки, странные такие – в непроглядной темноте, как беспорядочно натыканные светлые вкрапления, расходились снизу вправо и влево вверх. Ей аж жутковато стало.
– Перед самим поселком еще один шлагбаум, но там уже домик охранника стоит. Постучитесь и у него спросите, как вам пройти к вашему другу. Вам на какую улицу надо? – вполне доброжелательно, без какого-либо подтекста спросил Дмитрий Васильевич.
– Улица Мира, дом семь, – автоматически ответила Аглая.
– К Коле Алтаю, что ли? – не то обрадовался, не то удивился Библиотека.
– Да-а… – растерялась Глаша. – А вы что, его знаете?
– Знаю. Я здесь многих знаю, а Николай личность известная, уважаемая.
О как! Вот так посреди чиста поля у Аглаи и местного краеведа обнаружился общий знакомый. Уважаемый, как оказалось, знакомый, пользующийся в предуральских лесах прозвищем, которое Глаша дала ему в детстве, и, насколько ей известно, ранее никто, кроме нее, Колю так не называл.
Глаша все медлила выходить из машины, словно ей предстояло не по дороге идти, а как минимум от безнадеги с разбега сигануть в ледяную прорубь.
– Вам не так уж далеко. Колин дом стоит на правом холме, третья линия. Тут улицы прямые, их линиями называют, они идут снизу от дороги вверх, вы увидите. Правда, подняться прилично в гору придется, но не ошибетесь.
Тянуть дальше было совсем уж трусливо, и Глаша, выдохнув решительно, полезла в сумку за кошельком, отсчитала купюры и протянула Дмитрию Васильевичу.
– Спасибо вам, – поблагодарила искренне, от всей души.
– И вам спасибо, – приняв деньги, ответил шофер. – И за заработок, и за приятное общение. Я постою, посвечу вам фарами немного, – пообещал он и первым выбрался из машины достать из багажника Аглаин чемодан.
Глаша подняла ручку в чемодане, поблагодарила мужчину еще раз, простилась и, вздохнув от ощущения глубокой неизбежности, двинулась вперед, поднырнула под шлагбаум, таща за собой чемодан, махнула Библиотеке рукой и пошла по дороге.
Дождь лил с большим природным удовольствием и прекращаться в ближайшее время не собирался однозначно, а зонтика у Аглаи не было. Какой зонтик?! Она и не знала, что в чемодан покидала – совала не глядя, руководствуясь непродуктивным постулатом – пригодится! А что, какие вещи и для чего, собственно, они пригодятся, и не помнила даже, не до того было в тот момент.
В первозданной тишине ночи слышался только шум дождя, Аглаины шаги по мокрому асфальту и скрип чемоданных колесиков. Библиотека слово сдержал и долго стоял, подсвечивая фарами дорогу, потом развернулся и уехал. Глаша остановилась и смотрела на огни автомобиля. Это было так странно, так нереально! Осознание себя, одиноко стоящей на проселочной дороге в совершенно незнакомом месте – ночь, темнота, дождь и удаляющиеся огни уезжающей машины как последняя обрывающаяся нить, связывающая ее с остальным миром, прошлым, друзьями-знакомыми, родственниками, привычной жизнью – всем, что осталось там где-то, в другой реальности. Непередаваемое ощущение, словно она осталась одна во всем мире, – впереди ждет что-то, и сзади осталось что-то, но в данную минуту, мгновение – ты одна!
– А не страшно ни капельки! – заявила смелое противостояние темноте неуютной Глаша и двинулась вперед на огни поселка.
Домик охранника темнел окнами и признаков жизни не подавал. Вспомнив об упомянутом Дмитрием Васильевичем разрешении на посещение поселка, Глашка решила в диалог с охраной заповедной территории не вступать и, проделав вторично подныривание под шлагбаумом с чемоданом на прицепе, пошагала дальше, стараясь не пропустить нужную ей линию.
К моменту, когда Аглая нашла дом Коли, она совершенно промокла, измучилась переживаниями, сомнениями и поругиванием себя за глупость и недальновидность.
Ну, вот тогда и настал тот самый «полный трындец»! Ибо на ее колошматение кулаком в ворота отозвалась только собака за забором, истошным, надрывным лаем обозначившая себя как нечто огромное и злобное. Да потому что мелкое или средненькое существо так лаять не могло! Цербер, не иначе!
Аглая все колотила и колотила, ужас все лаял и лаял, попугивая не на шутку, угрожая сорваться с цепи и загрызть гостью незваную вместе с чемоданчиком.
Она совсем отчаялась, промокла до самых трусиков и лифчика, и если б умела плакать, то давно уже рыдала бы навзрыд от безнадеги, тупости ситуации и собственного идиотизма, приведшего ее к этим воротам. Глаша еще немного поколотила, скорее от безнадеги, и решила, что придется постучаться в те дома, где горит свет, и попроситься на ночлег.
Ну, есть же еще люди добрые? Пустят? А если нет? Под кустом до утра отсиживаться? Или к охраннику в домик проситься?
Хотелось завыть так по-настоящему, в голос и с чувством!
На крыльце дома, у двери, произошло какое-то неясное движение, и кто-то, не сдерживая голосовых связок и возмущения, проорал трехэтажным матом в вопросительной форме. По контексту высказывания можно было предположить вопрос из разряда: «Кого там принесло?»
– Алтай! – почти счастливо прокричала в ответ Глаша. – Что ты орешь матом, как грузчик перепивший! Открывай давай!
– Стрелка, ты что ль? – послышалось недоуменное с веранды.
– А ты кого-то еще приглашал? – развеселилась Аглая.
По ступенькам крыльца прогрохотала очередь быстрых шагов, сменившихся приглушенным звуком по гравию, залязгал тяжелый засов на калитке ворот, распахнулась дверца, и Аглая увидела хозяина дома в не застегнутых до конца джинсах, в кирзовых сапогах и наброшенной на голый торс телогрейке.
– Стрелка, ты откуда взялась? – тупил Коля в полной растерянности.
– С поезда. Знаешь, экспресс такой ходит Марс – Большие Васюки, – поворчала Глашка и затребовала приглашения: – В дом-то пустишь?
– Да, да! – опомнился Коля, ухватил гостью за руку, втащил в калитку, захлопнул ее и закрыл на засов. – Давай в дом скорее!
И потащил Аглаю за собой по присыпанной гравием дорожке, на ходу перехватив у нее из руки чемодан. Оказавшись за большой, тяжелой двухстворчатой дверью в прихожей, Глаша наконец перевела дух и расслабилась.
– Стрелка! – возмутился Коля. – Ты совершенно промокла!
– Совершенно, – согласилась Глаша, – даже белье мокрое, такое ощущение, что по телу бегут ручейки!
– Чокнутая! – радостно улыбнулся Алтай, притянул Аглаю к себе и обнял. – Ну, привет, ненормальная!
– Ты промокнешь! – придушенно предупредила Глаша.
– Замерзла? – отстранившись, присмотрелся к ней хозяин дома.
– Ужасно, – призналась она, – и напугалась сильно, и вообще все плохо!
– Теперь все как раз хорошо, Стрелка! – обдал оптимизмом Коля. – Давай-ка в душ горячий, а потом мы профилактически тебя полечим. Есть во что теплое переодеться?
– А фиг его знает! – честно призналась Аглая. – Что-то в чемодан накидала.
– Так я и думал, – заявил Коля, сделав для себя какие-то недоступные Глаше выводы.
Через полчаса, распаренная после горячего душа, одетая в Колины спортивные штаны, подвернутые несколько раз в поясе, в его же футболку и спортивную куртку, в больших шерстяных носках ручной вязки, почти счастливая Глашка сидела за столом в уютной просторной кухне, держа в руках рюмку с жидкостью неизвестного крепко-алкогольного содержания.
– Это что? – спросила она, с недоверием поглядывая на содержимое рюмки.
– Пей, пей! – распорядился Николай, подталкивая ее руку к губам. – Целебный напиток, наливка моего собственного производства, от любых простуд помогает!
Аглая решилась, демонстративно громко выдохнула и выпила залпом. А ничего оказалась наливочка – вкусненькая, сладко-горькая и… и крепенькая, даже в нос шибануло.
– Классно! – похвалила Глаша производителя и потребовала повтора, протягивая пустую посудину. – Давай еще!
– Давай-то оно давай, – согласился Коля, – я тебе и компанию составлю, только признавайся, Стрелка, каким чудом ты здесь образовалась?
Он налил ей еще порцайку и себе в рюмочку плеснул, но выпивать не спешил, вопрошающе уставившись на подругу.
– Сбежала я, Коля, – покаянно вздохнула Аглая, старательно рассматривая содержимое рюмочки. – Из-под венца. Как раз сегодня днем у меня должна была состояться свадьба.
– Фигасе! – восхитился друг детства. – Про свадьбу помню, что-то такое туманное ты мне писала, но чтоб так радикально – уже пора произойти событию, не сообщала! – Он протянул руку, чокнулся с ее рюмахой. – Ну что, поздравляю!
– С чем? – искренне подивилась Аглая.
– С побегом! – хохотнул Николай и, жестом призвав присоединиться, отпил наливочки.
Аглая присоединилась с энтузиазмом и тоже отпила напитка «лечебного». Согрелась окончательно, щеки раскраснелись, в голову жаром ударило, пришлось даже куртку снимать.
– Что ж ты не предупредила, что приезжаешь, я бы встретил? – попенял Коля. – У нас тут так запросто в гости не завалишься.
– Ну, я же завалилась! – усмехнулась Аглая.
– Да потому, что это ты! – даже как-то возмутился Николай. – Я как представлю, что ты одна среди ночи, под дождем с вокзала, через город, потом пешком… Ненормальная! – отчитывая, он резюмировал воображаемые ужасы.
– А ты почту электронную проверяй хоть иногда! – возмутилась в ответ Глаша. – Я тебе там сообщеньице оставила: так, мол, и так, жди в гости, еду!
– Да тебе повезло неизвестно как! – повысил тон Алтай. – Я только три часа назад с охоты вернулся, и то по большой случайности! Мужиков сопровождал, у одного сердце прихватило, вот мы срочно и снялись, его в райцентр повезли, а я домой! А так бы еще три дня по лесам шастал! Пришел и спать завалился, какая там почта! Ладно, – резко остановил он поток своего возмущения и устало потер ладонью лицо. – Пошли спать, Стрелка, завтра поговорим. А то я что-то отрубаюсь, даже поругать тебя с чувством и удовольствием не могу.
– А может, и ладно, и не надо ругать, считай, что я уже прониклась ужасом содеянного? – примирительно предложила она.
– Посмотрим, – проворчал Коля, вставая с места. – Идем, я на втором этаже в гостевой комнате постелил, тебе там понравится.
– Мне сейчас везде понравится, где есть кровать, – почувствовав навалившуюся мгновенно усталость, призналась Аглая.
Проводив Глашу до двери спальной, Коля поцеловал ее в щечку, развернулся уходить, но, отойдя к лестнице, обернулся, позвал негромко и признался:
– Глаш, я рад, что ты приехала. Очень рад, Стрелка!
– Я тоже, Коль, очень, – ответила она.
Аглая проспала двенадцать часов и проснулась, когда время подкатывало где-то к двум часам дня. Проснулась в один момент, без переходной стадии приятой ленивой полудремы, полусонной неги с постепенным открыванием глаз в несколько приемов. Она сразу подскочила живчиком с кровати, потянулась с удовольствием, прошлепала босиком к окну, раздвинула шторы, распахнула створки и замерла от открывшейся взгляду красоты, на миг забыв дышать!
Большущий, противоположный дому пологий холм венчала маленькая, явно старинная церквушка. Ухоженная, беленькая, со светло-зелеными куполами и золотыми маковками с крестами, невероятно симпатичная, утопающая в зелени деревьев и кустов. Вниз от церкви до дороги спускались участки с домами, вполне современными, разной архитектуры, но в чем-то неуловимо поддерживающими единый стиль. Все в обрамлении зелени деревьев, цветущих кустов, замысловатых, ярких цветников, там, где их можно было рассмотреть из окна, в котором замерла от потрясшей ее неожиданной красоты открывшейся панорамы Аглая.
Вот это да! Она и близко не ожидала такое увидеть, мысленно настроившись на нечто среднее между дачным поселком и новорусскими безвкусными нашлепками домов. А тут, только посмотри – прямо Европа, с поправкой на российский колорит. А воздух!!
После дождя, лившего всю ночь, воздух казался живым, плотным, напоенным запахом земли, травы и цветения. Глаше захотелось немедленно нарисовать эту красоту небывалую, немного величественную и загадочную, но неспешную, основательную.
Увы, понятное дело, она не взяла с собой ни мольберт, ни краски с кистями – побег, знаете ли, подразумевает необремененность багажом. Придется обойтись вербальным выражением переполненности души красотой!
И она заторопилась найти Колю и поделиться впечатлением, повыдергивала из чемодана легкие бриджики, футболку, натянула чуть не на ходу, не переставая улыбаться, и заспешила на первый этаж.
– Алтай?! – проорала от всей души Глашка, выскочив из комнаты.
– На кухне! – отозвался весело на ее призыв Коля.
– Коля! – продолжала орать Глашка, добавив жестикуляцию руками, влетев в кухню. – Какая у вас тут красота!
– Ага! – согласился друг детства, заражаясь ее настроением. – Подожди, я тебе еще реку, лес, озеро покажу, ты совсем обалдеешь!
– Когда покажешь? – выказала готовность нетерпеливую прямо сейчас нестись на осмотр достопримечательностей Глашка.
– Э, нет, дорогая, – усмехнулся, остужая ее энтузиазм, Николай, – не так быстро! Спать ты, конечно, всегда была горазда, но скоро два часа дня, обедать пора.
– Как два?! – опешила Аглая. – Я что, столько спала?
– Столько, столько, – ворчливо подтвердил он. – Давай умывайся и помогай обед готовить да накрывать.
Они сидели на веранде, с которой открывался великолепный вид на противоположный холм, дома-участки, церковь, правда, с первого этажа ее видно было гораздо хуже, чем из окна, но панорама и так радовала взор; ели потрясающей вкусности отбивные с салатом и наконец могли не спеша и обстоятельно беседовать.
– Ну, давай кайся. Рассказывай о несбывшемся замужестве! – потребовал Николай, после того как они принялись за еду.
– А может, мирно поедим, а потом я каяться начну? – предприняла попытку избежать неприятного разговора Глашка.
– Нет, дорогая, ешь и рассказывай, – не дал ей послабления Коля. – А то знаю я тебя: ты все решила, действия предприняла, и тема тебе уже неинтересна и неактуальна, так и зажмешь повествование. Давай рассказывай, в лицах и с подробностями!
– Охошеньки, – повздыхала Глаша о невозможности отвертеться.
Впрочем, когда было по-другому? На то Коля Алтай и друг ее неспокойного детства!
Лет пять назад Аглая бросила престижную и хорошо оплачиваемую должность ведущего художника креативной группы в крупном рекламном агентстве. И ушла работать в художественно-обучающий центр «Детское творчество и развитие» при полном глубоком непонимании бывших сослуживцев, недоуменном пожатии плечами, красноречивых кручениях пальцев у виска и попыток хозяина агентства удержать ее существенным повышением зарплаты.
Ушла с большим душевным удовольствием, занявшись тем, что ей необычайно нравилось и приносило ежедневную радость практически в чистом виде. Зарплата, разумеется, была далека от прежней, но и не такая уж маленькая. Им с дедом хватало ее заработков и его солидной пенсии на вполне безбедную и даже местами комфортную жизнь. Да и не имела для Аглаи материальная составляющая такого уж особого значения.
Ну вот какая-то такая она уродилась, без материальных пристрастий.
Глаша вела два класса – рисования и художественной поделки, была абсолютно уверена, что все ее ученики талантливы до необычайности и вообще необыкновенные, неординарные личности, просиживала на работе до ночи глубокой и с нетерпением спешила на нее по утрам.
Но, как водится по жанру жизни, на любое хорошее дело найдутся разрушители – глаза завидущие, руки загребущие. Ну а как вы хотели? В радости и благости, да без проблем?
Ну щас! Это только на кладбище.
Их небольшой центрик числился полугосударственной-полукоммерческой организацией, по сути существовавшей на деньги частных благотворителей, ими по большей части были родители занимавшихся в студиях детей. Все в свете, как говорится, существующих реалий. Государство же отметилось своим участием тем, что отдало под школу небольшое старинное здание в центре Москвы, снабдив лицензиями и разрешениями всякого рода. Ну а дальше по географическому месту расположения их центра и общей логике событий в стране можно догадаться о начавшейся вокруг их школы интриге.
Ра-зу-ме-ет-ся! И всенепременно и без вариантов здание их школы приглянулось и «жизненно» понадобилось кому-то властно-богатому.
И началось!
Обычное, можно сказать бытовое, рейдерское завоевание. Механизм всем известен. Кому неизвестен, тот пусть и остается в этой счастливой непросвещенности, дабы не добавлять себе переживаний о несправедливости жизни и безнадежной, глухой невозможности ей противостоять!
Но для кого и безнадежной, а коллектив их центра, все замечательные, талантливые люди и энтузиасты своего дела, решили – «шиш вам, с выкрутасами!» – не сдадимся!
В ходе многомесячной борьбы чего только не предпринимали – и в палатках у здания сидели, и митинги протеста собирали, и какие только можно чиновничьи организации и инстанции обходили, и на телевидение обращались, про них даже несколько передач прошло по разным каналам. Да только властным и богатым вся эта суета хоть с телевидением, хоть с заступничеством папы римского глубоко до лампочки – так, легкое неудобство, комариный укус. Оттяпали бы у них центр, к гадалке не ходи, и никакие марши протеста не помогли бы. Пообещали бы до слезы – «зуб на выброс», «даю руку на отсечение» и «мамой клянусь!» – взамен новое, уже построенное здание на окраине Москвы, «куда мы переведем ваш центр вот прямо завтра!» – разумеется, на камеру телевидения, с уверенным выражением сытой, хитрой рожи, а мысленно послали бы в известное всем россиянам место! И привет! Ни центра, ни занятий, ни фига!
Да закавыка у граждан, отбирающих «по доброй воле», случилась – как-то не просчитали они того, что детки в центр ходят разные, и родители у них разные, а если учесть, что большинство этих родителей с чадами своими проживают в центре города Москвы, то можно было бы на минуточку призадуматься, прежде чем рейдерствовать внаглую! Видать, недосуг думать-то было: увидели – хочу! – и вперед – мое будет!
Среди родителей и родственников детей нашелся дядя очень способной девочки Мирославы Семеновой, нежно любивший племянницу и служащий чиновником высшего министерского звена. Дядечка сказал «стоять!» разбушевавшимся захватчикам – девочке Мирочке очень нравится заниматься в этой школе, учителя ее хвалят и подозревают в ней талант, и девочке Мирочке очень удобно посещать именно этот центр и именно по этому адресу. Значит, девочка Мирочка будет ходить именно по этому адресу, а с ней и остальные ученики до кучи.
Чиновничающий дядюшка приехал на встречу с активом противостоящих беспределу преподавателей на какой-то заковыристой черной машине с мигалкой на крыше, с водителем и охранниками и, очень серьезно неся осознание своей значимости, вышел к народу. Поговорил, собрал копии всех имеющихся документов, пообщался, демонстрируя расположение и заинтересованность, заверил, что сделает все возможное, и даже успокоил как-то.
При проведении встречи обратил особо пристальное внимание на учительницу по рисунку и прикладному художеству, поулыбался многообещающе с намеком на эротику, подержал за ручку, прощаясь, и, глядя Аглае в глаза, пообещал скорую встречу…
Все обещанное выполнил – через три дня дирекцию центра официально уведомили, что от них отстали, – можете, мол, и дальше спокойно проводить занятия, никто вас не потревожит! Мало того, нежданно-негаданно в здании начался капитальный ремонт, благо наступили летние каникулы, а любящий дядюшка приехал якобы лично удостовериться, что порядок наведен, страсти улеглись, осуществив тем самым и свое второе обещание и закрепив исполненное приглашением отобедать в ресторане.
Обедать с ним Аглае совсем не хотелось, но и отказывать «благодетелю» было как-то некрасиво в свете так быстро и положительно разрешившегося многомесячного конфликта, да и коллеги незаметно подталкивали в спину, перекрыв возможность отказа.
Пошла, в общем! И попала-а-а!
За обедом из практически единоличного монолога чиновника с редкими вкраплениями Глашкиного «да», «нет», «бе-ме» выяснилось, что господина сего зовут Андрей Максимович и носит он фамилию Горбонос уж сорок третий годок от роду.
Далее анкетно: коренной москвич (в каком поколении, Глашка не запомнила, занятая непосредственно едой), разведен уже шестой год, имеет дочь двадцати лет, окончил МГУ (факультет Глашка тоже пропустила мимо сознания), за годы после учебы сделал крутую карьеру, став одним из помощников и заместителей министра. Далее что-то про материальную обеспеченность и горячее желание создать новую семью, в этот текст Аглая совсем уж не вслушивалась и подавилась куском огурца из салата на следующем заявлении:
– Я долго искал женщину, с которой хотел бы соединить свою жизнь, а встретив вас, Аглая, сразу понял, что вы именно та, на которой я хочу жениться.
Глашка закашлялась, подавившись. Он подождал, пока она прокашляется, запьет водой и огурец, попавший не в то горло, и вопрос, тоже, видимо, не в то горло, и спросил:
– У вас есть молодой человек? Вы в кого-нибудь влюблены?
– Нет, – призналась Глаша и даже головой покачала.
– Вот и отлично! – улыбнулся удовлетворенно чиновник, продемонстрировав идеально отбеленные зубы.
– Да что отлично-то?! – недоумевала Аглая.
– То, что вы свободны от иных обязательств, значит, мне не надо избавляться от конкурента, – пояснил помощник министра.
Аглае почудился некий криминальный подтекст в этом «избавляться», но опасений своих выказать она не успела, впрочем, как и слово иное вставить, вещал исключительно господин Горбонос:
– Я навел справки о вас и знаю, что вы не замужем, живете с дедом, личностью известной в определенных кругах и даже выдающейся, хотя ваши родители живы и здоровы, как я понял, они любители путешествовать и довольно востребованные художники. Где они сейчас?
– В Африке. В Кении, – приняв данное ненадолго ей слово, ответила Аглая. – У них кенийский период.
– Ну вот! – порадовался чему-то понятному только ему Андрей Максимович. – В социальных отношениях, согласитесь, Аглая, вы очень подходящая кандидатура для человека, делающего карьеру на таком уровне, как я. К тому же вы занимаетесь благородным делом: учите детей искусству, приобщаете к мировым культурным ценностям. Моя племянница просто влюблена в вас, и я ее хорошо понимаю. А в личностных отношениях, должен признаться, я совершенно очарован вами и покорен! Вы однозначно мне подходите!
Дальнейший их разговор напоминал общение глухого со слепым – Аглая старательно пыталась объяснить «товарищу» министра, что замуж она не собирается, и это абсурд какой-то, и вообще они не знают друг друга, блеяла что-то там про взаимную любовь и совпадение интересов. Постепенно перейдя к формулировкам в раздражительном тоне: «это бред какой-то» и «Але! Господин Горбонос, вы меня вообще слышите?» – не возымевшим ровно никакого результата: чиновник просто говорил то, что считал нужным, отметая любые возражения.
Следующие три дня напоминали осаду турками крепости Баязет и носили характер навязчивого ухаживания с элементами уговоров. Квартира превратилась в филиал цветочного бутика, сотовый раскалился от бесконечных звонков влюбленного помощника министра, попытки избежать общения и встреч проваливались, создавая все более устойчивое ощущение, что за ней просто-таки следят. Дед посмеивался, комментируя настойчивость внучкиного кавалера:
– Никак с ума сбрендил от красоты твоей, Аглаюшка, наш будущий министр. Завлекла-а-а, одурманила!
– Дед, хоть ты не издевайся! – умоляла растерявшаяся от стремительности ухаживательного напора Глаша.
– Так если он тебе не пришелся, так ему и скажи! – наставлял дед.
– Ты думаешь, я не пыталась? – жаловалась внучка. – Я ему по сто раз в день говорю, что не могу выйти за него замуж и не хочу! Он меня не слышит!
Нет, может, он и слышал, есть такое подозрение, но только все приводимые Аглаей аргументы против навязываемого замужества и совместной жизни уполномочивший себя в женихи отметал своими контраргументами, а чаще пропускал мимо. Через неделю Аглая Стрельникова точно знала, почему господин Горбонос сделал столь блестящую карьеру и что уж этот человек верняк в ближайшее время станет министром ее страны!
Докричаться-достучаться до него было невозможно – он выбрал Аглаю объектом своих матримониальных притязаний, поставил себе цель и отметал любые возражения, сомнения и отказы со стороны потенциальной невесты, утверждая, что она обязательно его полюбит!
А какие сомнения? Такого «гарного хлопца» и не полюбить?!
Через две недели Аглая и не поняла как, но оказалась вполне реальной невестой! То есть в загсе лежало их заявление, день свадьбы был назначен, а подготовка к событию шла полным ходом, запущенная уверенной рукой Горбоноса, в специально выбранном престижном свадебном агентстве. И все это на фоне бесконечных совместных походов в театры, на какие-то значимые приемы с известными людьми, выездов в гости за город к не менее важным людям, посещений мероприятий культурного порядка типа открытия выставок и остальной бесконечной светской суеты. Аглая попала в водоворот, затягивающий ее с пугающей быстротой и силой в неизвестность, и тщетно пыталась выбраться.
Ее отказы Андрей Максимович привычно игнорировал, что-то там объяснял и просто присылал за ней машину с водителем для очередного выхода в свет, подкупая обещанием, что там будут совершенно потрясающие люди, с которыми Аглае непременно надо пообщаться.
– Ты знаешь, что придет Туманов? – спрашивал чиновник. – Мы с ним хорошо знакомы, ты хотела бы с ним поговорить?
Ну, еще бы она не хотела! Туманов – известнейший в мире художник, пишущий потрясающие картины, уже много лет проживал в Испании – конечно, она хотела бы с ним поговорить, да просто рядом постоять, это же из разряда чудес невозможных!
Глаша и ехала! И так Горбонос умудрялся уговаривать ее постоянно, заманивая возможностью общения с интересными людьми, выставками, на которые не попасть, концертами, премьерами.
Но когда выяснилось, что надо идти на первую примерку свадебного платья, Глашка как опомнилась и вместо примерки настояла на встрече с потенциальным женихом и постаралась поговорить с ним еще раз. Вот на этой-то встрече она окончательно поняла, что Андрей Максимович Горбонос относится к типу мужчин, которым, как говорится, «проще дать, чем объяснить, почему ты не хочешь!». Он умел использовать весь арсенал – напор, уговоры, канючение, глухоту к словам собеседника, уверения в светлом прекрасном будущем, снова уговоры и полную невозможность вставить хоть одно законченное предложение в его словесный поток.
С запудренными мозгами, под гипнотическим впечатлением от действительно интересных знакомств, недоступных простым смертным выставок, театральных премьер, Аглая просуществовала еще неделю и опомнилась, оказавшись-таки на последней примерке этого чертового свадебного платья.
В тот момент, когда на ней затянули корсет совершенно потрясающего кружевного шедевра портняжного и модельерного искусства, она, посмотрев на себя в зеркало, поняла, что задыхается. Совершенно конкретно, физически задыхается до приступа, до обморока!
Ее срочно выколупали из платья и из корсета, что-то там над ней перепуганно щебеча и обещая чуть подправить, где надо ослабить и все успеть до завтра… Она не слушала, она уперлась разумом в это «завтра» и наконец, первый раз за месяц, почувствовала себя в твердом уме и осознании. Словно от наркотического дурмана освободилась!
Позвонила и снова настояла на срочной встрече с «нежным женихом». В кафе, где они встретились, сев за стол, Андрей Максимович традиционно приступил к монологу, пропустив настойчивые попытки Аглаи высказаться.
– Андрей Максимович! – попыталась перебить его и вклиниться с заявлением Глаша.
Перейти с ним на фамильярное «ты» она так и не смогла, да и не хотела, как он ни настаивал, придавая просьбе некий нежно-интимный тон. Нет уж, спасибо! – твердо стояла на своем Глаша, соблюдая определенную дистанцию.
Призыв не был услышан. Бесполезняк! Глухой причем!
Поняв, что без радикальных мер не обойтись, Аглая «случайно» задела локтем хлебную тарелочку и с удовольствием отметила два факта: первый – тарелка, упав на стильный, «а-ля итальянское патио», плиточный пол, со звоном разбилась на мелкие осколки, и второе – Горбонос временно замолчал.
– Андрей Максимович, я не могу выйти за вас замуж! – громко и уверенно сообщила Глаша, воспользовавшись моментом.
Пару секунд он присмотрелся к выражению ее лица и отмахнулся от заявления, придав жестом руки данному утверждению статус незначительности:
– Это просто предсвадебная нервозность, Аглая. Поверь мне, накануне свадьбы все проходят через необоснованные страхи!
Придав лику своему нечто вроде скорби, Глаша повторила свой отказ с нажимом на каждом слове:
– Это не нервы, я не выйду за вас замуж, Андрей Максимович.
Случилось чудо! Он ее услышал! И даже поверил серьезности ее намерений. И весь словно преобразился – изменилось выражение его лица, глаз, и поза тела, секунду назад расслабленная, вдруг оказалась напряженно-угрожающей, и тоном, которого Глаша никогда не слышала от него ранее, – холодно-предупреждающим, высокомерным – вынес постановление:
– Ты не можешь отказаться. Назад дороги нет, Аглая! Приглашены очень значимые люди, согласия некоторых из них прийти на свадьбу мне пришлось долго и упорно добиваться! Все уже устроено, оплачено и оговорено! Я не принимаю никакого отказа! Завтра мы поженимся!
Аглая нутром чувствовала, что этот человек опасен, сейчас он стал даже неприятно отталкивающим внешне, глядя на нее как на взбунтовавшуюся собственность.
– Андрей Максимович, – очень осторожненько, но твердо повторила она, – я не хочу за вас замуж и не выйду. Вы ведь необыкновенно умный, вы придумаете, что объяснить гостям. Ну, скажите, что я попала в больницу с аппендицитом или с травмой какой и свадьба откладывается до моего выздоровления.
– Нет! – жестко отказался он. – Свадьба состоится! Я не позволю тебе так меня унизить. Те, кто пробовал это делать, очень сильно пожалели в свое время!
– Если бы я хотела вас унизить, Андрей Максимович, то сообщила бы об отказе по телефону или эсэмэской или сказала «нет» во время самой росписи. Но я слишком уважаю вас, чтобы так поступить. Вы очень умный и неординарный человек, – повторилась с нажимом в своей оценке она. – Вы провели такую ошеломляющую атаку, что я и опомниться не успела, я даже в загсе не присутствовала и заявление не писала, это сделал кто-то за меня. Вы старательно игнорировали мои попытки докричаться до вас и объяснить, что я не хочу выходить замуж. Не за вас конкретно, Андрей Максимович, а вообще на данном этапе. Но вы правы, все зашло слишком далеко и пора это остановить.
– И ты не боишься последствий своего отказа? – тихо и оттого страшно спросил он.
Боится! Еще бы! Если тыкаешь пальцем медведю в глаз, то вряд ли он скажет тебе спасибо и деликатно ретируется, шаркнув лапой. Подмывало прямолинейно послать господина Горбоноса вместе с его завышенной самооценкой и болезненной гордыней в известные всем дали, а пришлось деликатничать:
– Очень хочется верить, что вы выше мелочной мести, мне больше нравится глубоко уважать вас, чем бояться. Я уверена, скоро вы станете министром этой страны, и знаю абсолютно точно, что вам нужна другая жена, гораздо более светская, чем я. Та, которой нравится и привычен такой стиль жизни, приемы, тусовки по интересам, красавица, соратница, которая будет поддерживать и подталкивать мужа. И лучше с достойными родственными связями. Я слишком ничтожна для человека такого ранга. Согласитесь, простая учительница рисования совсем не та женщина, которая должна находиться рядом с вами. Мне непросто говорить об этом, но я понимаю, что не подхожу вам никак. Этот месяц был совершенно потрясающий, и я бесконечно благодарна вам за красивое ухаживание, за мир известных людей и интересных событий, который вы мне показали, за то, что я чувствовала себя именно той нужной вам и необыкновенной женщиной. Но, увы, это была хоть и красивая, но сказка. И мы оба понимаем, что я недотягиваю до вашего уровня. И спасибо вам, Андрей Максимович, что, не желая меня обидеть, вы не сказали этого сами. Простите! – торопливо поднялась с места Глаша, стараясь не смотреть жениху в глаза и что-то там изобразив ладонью вроде смахивания горючей слезы благородной простушки, отказывающейся от своего счастья. – Мне надо побыть одной. Спасибо вам огромное за все! Прощайте!
И стремительно направилась к выходу. Спасаться! Улепетывать! Пока сей хрен крутой с горы не решил ее останавливать или не сказал своим охранникам «фас»!
Суть столь прочувствованного монолога сводилась к элементарному чувству самосохранения, ибо по выражению глаз Горбоноса становилось ясно как божий день, что будущий министр, не парясь выкрутасами морали или высокой культуры и духовности, с большим душевным удовольствием опустится и до мелкой, и до крупной, и до изощренной мести, а с еще большим удовольствием размажет Глашу и родным-близким наваляет, чтоб неповадно было супротив его воли и желания вякать!
Аглая очень надеялась, что выдержала все тона-полутона и соответствующее выражение лица и относительно гениально сыграла в полном смысле слова жизненно необходимую роль «я вас не достойна в вашем величии, понимаю, трепещу и не смею претендовать отираться рядом с вашим великим телом!».
Кстати, слава богу, до тела министерского дело не дошло, отложенное до первой брачной ночи. Андрей Максимович намекал и прямо высказывался за сближение интимное, но она скромницей «не поняла» и на его зов не откликнулась.
Проверять, поверил ли господин Горбонос в искренность ее прочувствованной речи с упором на самоуничижение на фоне памятника ему недосягаемому, методом повторного диалога или ожидания последствий Аглая не собиралась, а побежала. Отсюда и до…
Ввалившись на полном «скаку» в дом, с порога засобиралась, что-то пытаясь на ходу объяснить Григорию Павловичу:
– Дед, ты можешь пожить у Евгения Петровича?
– Мы эвакуируемся? – невозмутимо уточнил дед, выходя в прихожую.
– Что-то вроде того, – рассеянно кивнула Аглая, доставая из кладовки свой походный чемодан. – Я официально отказала Андрею Максимовичу, прости его, Господи, Горбоносу в своей руке и записи акта гражданской регистрации.
– В который раз? – пытался шутить, но, почувствовав напряжение внучки, сразу насторожился дед.
– В миллион восьмой, но на этот раз он меня услышал и даже поверил!
– Могут быть последствия? – подобрался Григорий Павлович.
– А вот не знаю, – остановилась на бегу Аглая, пытаясь оценить ситуацию. – По крайней мере пуганул он меня про последствия всерьез. Я, правда, целый спектакль разыграла о его незыблемом величии, которое с постамента даже ломом не сковырнешь, и моем полном несоответствии оному, но актриса из меня, сам понимаешь, никакая, первая в жизни проба, поверил ли, нет – не знаю. Лучше рисковать не станем. Так ты поживешь у Евгения Петровича?
– Запросто и с удовольствием, он меня каждый день зазывает до конца лета перебраться, ты ж знаешь. Я б давно, если бы не дела твои.
– Тогда собирайся, чего тормозишь! – распорядилась Аглая.
Так, за деда можно не волноваться. Евгений Петрович, с детства самый близкий друг Григория Павловича, – генерал милиции в отставке, между прочим, до сих пор сохранивший большие связи и авторитет, и главное – отец действующего ныне замминистра, к нему никакой Горбонос не сунется, обделается, мал ранжиром, может и того лишиться при попытке наезда на этих двух старичков. Да и дед сам по себе не шишок бе-зобидный.
Родители Аглаи в Кении, подруг и иных родственников у нее не имелось. А вот свою головушку следовало поберечь. Она как-то сильно сомневалась, что прочувствованная речь убедила Андрея Максимовича в искренности приведенных ею причин отказа. А что он предпримет ответно, проверять не хотелось.
Глаша быстро написала Коле письмо и отправила его по электронной почте, в данный момент друга детства в онлайне не наблюдалось, но ничего, прочтет! Покидав какие-то вещи, сунув ноутбук в чемодан, проверила паспорт, кредитки, наличные, сотовый, обе зарядки.
– Дед! Ты собрался? – прокричала Аглая в пространство квартиры.
– Я позвонил и собрался, за мной Федя уже машину послал, будет через полчаса, – спокойно ответил Григорий Павлович, заходя в комнату. – Ты куда улепетывать решила?
– А куда я могу? – удивилась вопросу Аглая. – К Алтаю, разумеется!
– Это правильно, – одобрил дед. – Привет Коленьке сердечный от меня передашь.
– Даже поцелую! – пообещала Аглая и вдруг, резко остановившись, спросила с сомнением: – Дед, а я не перегибаю? Я правильно делаю, что сбегаю?
– Правильно, – убежденно заявил Григорий Павлович. – Он не очень хороший человек и с завышенными амбициями, таких только задень, говна не оберешься! Я знал, что ты за него не выйдешь, потому и не тревожился сильно, оказалось, зря не тревожился.
– Да ладно тебе, не переживай! – подошла, обняла и прижалась к нему Глаша. – Это я ситуацию выпустила из-под контроля, что ж теперь обвинять себя. Мы ведь прорвемся?
– А то! – пообещал дед, поцеловал ее в макушку, погладил по голове успокаивающе. – За меня не вздумай беспокоиться. Давай езжай, я все закрою, проверю, воду и газ перекрою, соседку предупрежу, что мы уехали и чтоб за квартирой приглядывала. Не волнуйся, Федин водитель мне поможет.
Федей или Федюшей без отчества, по-простому звался Григорием Павловичем сын Евгения Петровича, он же заместитель министра, относящийся к деду с большим пиететом и глубокой уважухой, вполне обоснованной и имевшей свою отдельную историю.
– Дед! – прижалась посильнее к надежной теплой груди Аглая. – Я тебя люблю и даже где-то обожаю!
– Я тебя тоже, – еще раз поцеловал в макушку внучку Григорий Павлович. – Иди уже, с богом. И позвони сразу, как доберешься.
– О господи! – подскочила со стула Аглая. – Я ж деду не позвонила!
– Что ты скачешь, тишину и спокойствие пугаешь! – пробурчал недовольно Коля. – Я позвонил, успокоил Григория Павловича, садись уже, не маячь столбом виноватым. – И, дождавшись, когда она, вздохнув облегченно, села назад за стол, спросил: – Ну, что, Маруся Попадайкина, нам следует ожидать возможного визита министерского чиновника?
Иногда, когда Аглая попадала во всякого рода истории, Коля звал ее Маруся Попадайкина. А еще – Глашуня, ну, это так, нежненько, и по фамилии – Стрельникова, если выговаривал за что-то, но чаще Стрелка, а это уже отдельная история из их детства с серьезным обоснованием Колей такого имечка.
– Да ладно! – отмахнулась Глашка. – Во-первых, он о тебе не знает, а во-вторых, надеюсь, я была убедительна в роли прогибающейся перед его величием, которого я, простая, до аналогии с табуреткой, Маруся Попадайкина, не достойна.
– Не скажи-и-и, – задумчиво протянул Коля. – Такие перцы носятся со своей значимостью, как с третьим яйцом. И коль он самодур величавый, то «сделать к ногтю» посмевшего ему в чем-то противоречить или не дай бог отказать – это его священный крестовый поход и повод для очередного самоутверждения.
– Ну, меня-то он не найдет, к деду вряд ли сунется, поостережется. Придется ему удовлетвориться моей пламенной речью, – отмахнулась Аглая.
– Предположим, найти тебя особого труда не составит, – возразил Алтай задумчиво. – Стоит справочки навести про друзей твоих, приятелей и выяснить, что в наличии имеется таковой только один экземпляр, то бишь я, а уж место моего проживания выяснить быстрее, чем чихнуть. Впрочем, глубоко наплевать, здесь ты в полной безопасности, – махнул он рукой на ерунду такую.
– Коль, – вдруг вспомнила Глаша, – мне ведь нужно какое-то разрешение-приглашение на проживание в поселке?
– Я уже сделал, – успокоил Алтай, – утром в управление сходил, пока ты спала.
– Обстоятельный ты мужик, Коля, – похвалила с чувством Аглая. – Деду позвонил, разрешение сделал, меня пожурил слеганца. За что люблю тебя и уважаю!
– Ото ж! – довольно подытожил Алтай, посмотрел на нее внимательно и озвучил: – Да, Глашуня, как ты была инопланетянкой, так и осталась.
– Обоснуй заявление, – предложила Глаша.
– Легко! – приступил к обоснованию Коля. – Большинство современных девуль посчитали бы верхом везения, чудом и фартом небывалым оторвать мужика такого уровня в мужья! Что там в мужья, хотя бы в любовники! А то! Богатый, при власти и с большой карьерной перспективой, к тому же молодой и неженатый! Дома, квартиры, машины, деньги! И в Москве! А тебе по фиг на все это добро с министерским будущим! И это не поза альтруистки красующейся, это твоя суть. Ты всегда такая была, не от мира сего. Странная и непонятная.
– Загадошная, – театрально закатив глазки, через «ш» уточнила свой имидж Глашка.
– Именно, – кивнул он, не дав спровоцировать себя на шутливый тон, и вдруг предложил: – давай вина выпьем, и я попробую объяснить то, что понял о тебе.
И, не дожидаясь ее согласия на распитие, встал, собрал пустую грязную после обеда посуду и пошел в дом. Глашка осталась сидеть за столом и задумчиво рассматривать красивый пейзаж, открывающийся взору с веранды.
Что он там понял о ней такого, что прямо вином запивать надо? Мыслитель! Диоген!
Подозреваемый в тяготении к философствованию вернулся на веранду, зажав под мышкой открытую бутылку сухого белого вина, в руках два бокала и тарелка с закуской в виде сыра и клубники с крыжовником, наваленных горочкой. Явно дары местного огорода.
Расставив на столе принесенное, Коля сел на свой стул, неспешно налил вина в два бокала, протянул один из них Аглае и провозгласил незамысловатый тост:
– За тебя, Аглая Стрельникова!
Чокнулись, отпили по глотку, и Николай, засмотревшись куда-то вдаль, принялся излагать свои размышления:
– Знаешь, Стрелка, здесь, в единении с природой, такое разуму открывается, что и поражаешься, и восхищаешься, и даже побаиваешься немного. Здешние места располагают к созерцанию, к возможности разобраться в самом себе и увидеть то, что прятал глубоко в подсознании, боясь потревожить. Я только здесь осознал до конца, почему в детстве выбрал тебя близким другом и старался защитить от всех, – мне хотелось вызнать твой секрет, как у тебя получается так жить, понять и научиться жить так же и ни с кем ни тобой, ни этим знанием не делиться. Совершенно странным образом в тебе словно существуют и гармонично уживаются несколько личностей. С одной стороны, ты вполне рациональный человек, к любой проблеме подходишь логически, просчитываешь варианты и возможные последствия, у тебя все аккуратно и в голове, и в быту. С другой – ты иногда такое вытворяешь, поддаваясь импульсу, минутному решению, интуиции, которой доверяешь и слушаешься безоговорочно. Но самая поразительная твоя третья сущность – что-то такое недоступное обычным людям, словно ты знаешь, слышишь некие вселенские законы, божьи, что ли, которые людям еще познавать и познавать, а ты по ним уже живешь легко и просто, словно дышишь.
– Да что ты придумываешь, Алтай! – возроптала Аглая. – Никаких во мне таких трех личностей и загадочных способностей нет, я самая обыкновенная!
– Ну да! – хмыкнул многозначительно Коля. – Вот скажи мне, Стрельникова, о чем ты мечтала в девять лет? Какое у тебя было сокровенное желание? Ты помнишь?
– Ну, помню, – призадумалась Аглая ненадолго. – Мне хотелось рисовать!
Она искренне порадовалась, что вспомнила о своих детских мечтах, таких простых и незамысловатых, в которых и намека нет на какую-то там исключительность, на которой настаивал друг детства.
– Угу, – саркастически подтвердил друг детства. – Вот именно! Рисовать. На минуточку, если учесть, что мы с тобой жили и учились в спортивной школе-интернате олимпийского резерва страны, из которого выходили только мастера спорта и чемпионы, вплоть до олимпийских. И основным занятием у нас были многочасовые тренировки – с утра и до отбоя, с перерывом на школьные уроки и еду. Хочешь, я скажу тебе, о чем я мечтал тогда?
– Стать тем самым чемпионом? – предположила Глашка неуверенно.
– Нет, – жестко ответил он. – Я мечтал о том же, о чем мечтали абсолютно все дети этого интерната: жить с родителями! Я так хотел жить дома с папой, мамой и бабушкой, как раньше! И просыпаться утром в своей кровати, в своей комнате, где только мои игрушки, и мой старый письменный стол, и мои любимые книжки. И чтобы бабушка кормила меня на завтрак любимыми оладьями, и гладила по голове, и целовала в затылок, и папа с мамой, возвращаясь по вечерам с работы, слушали за ужином мои рассказы о тренировках и как меня сегодня похвалил тренер. Я готов был тренироваться в десять, в сто раз больше, только бы они вернули меня домой! В девять лет ребенок должен жить с родителями, любимый и оберегаемый ими, а не в казарме интернатовской! Какие бы необычайные способности у него ни обнаружились! Мы все страшно, отчаянно мечтали вернуться домой! В интернате же не было ни одного сироты – там учились дети из вполне благополучных семей. И мы уговаривали, умоляли родителей забрать нас оттуда! И обижались на них, и чувствовали себя преданными и брошенными. Все, кроме тебя. Ты единственная не испытывала никакого чувства обиды на взрослых, ты принимала их и сложившиеся обстоятельства твоей жизни такими, какие они есть. И ты хотела рисовать.
Как Аглая попала в интернат, надо бы рассказать отдельно.
Вообще-то у нее странноватая семья. Нет, дедушки-бабушки у Глаши были вполне социально нормальными. Ну, кроме деда Григория, наверное, – его уж точно обычным не назовешь.
А вот родители никак не соответствовали общественно-политическим требованиям страны того исторического периода времени.
Василий Богуш и Вера Стрельникова были художниками, причем в гордом статусе – свободные. Они окончили Суриковский институт, где учились в одной группе, там познакомились и полюбили, совпав полностью и без зазоров в мировоззрении и интересах. И если интересы еще вполне понятны и конкретны – рисовать как можно больше и талантливее, то вот мировоззрение, скажем так, немного подкачало, никаким боком не совпадая с идеологией родины, – нечто из подзабытого к концу семидесятых движения хиппи: Вудсток и свободная любовь ко всему человечеству.
С курса третьего института и по сей день они жили вместе и никогда не состояли в официальном браке, считая акт регистрации пережитком прошлого и ограничением так любимой ими свободы человека. Ну, как бы с этим, и бог бы с ними.
После института числились художниками-оформителями на каких-то предприятиях, где появлялись с регулярностью раза два в месяц, а то и реже. Состряпать по-быстрому стенгазетку или плакатик, ибо в те времена за совсем уж свободное времяпровождение грозила вполне реальная статья Уголовного кодекса о тунеядстве и столь же реальная перспектива загреметь в околоток с дальнейшим переправлением в тюрягу.
Основным же их занятием, как вы понимаете, оставалось писание полотен, а по-простому – рисование картин. С тремя друзьями-художниками в обычном доме недалеко от Садового кольца, в квартире, доставшейся кому-то из тех приятелей по наследству и переделанной под художественную мастерскую, они проводили большую часть своего времени. Весело, наверное, было их соседям, живущим рядом со свободными от всего молодыми художниками, по ночам принимавшими не менее свободных друзей – и рок-музыкантов известных и запрещенных до невозможности, и художников, артистов, а также критиков, писателей, поэтов, молодых режиссеров. Шумно, интересно, захватывающе!
Активное противостояние культурной молодежи царящей в стране эпохе застоя.
И в разгар этой распрекрасной, свободной жизни выяснилось, что двадцатипятилетние Васечка с Верочкой ждут ребенка. Событие, сильно порадовавшее их родителей, надеявшихся, что хоть этот факт заставит детей пожениться.
Не-а! А принципы?!
Аглая была желанным ребенком не только для старшего поколения – родители ее ждали и любили заранее, за что и осчастливили девочку древнерусским именем Аглая.
Дело в том, что Глашка умудрилась родиться, когда они пребывали в так называемом русском периоде творчества. Вообще-то, можно считать, что повезло ей необычайно, ибо за год до ее рождения папа с мамой страдали «чукотским периодом», ездили на Ямал и в Якутск и несколько месяцев жили там, изучая обычаи чукчей, их быт, уклад, разумеется, перенося свои впечатления на картины. А через год после ее появления на свет родители впали в «испанский период» и болели им несколько лет, правда, без выезда в страну Испанию, невозможного в то время. И родись Глаша позже, она запросто могла стать какой-нибудь Агуэдой или Алондрой, с них сталось бы!
Так что повезло ей страшно! Отделалась на всю жизнь замечаниями о необычности своего имени и вопросами о его древнерусском значении. Хорошее значение у ее имени, чтоб вы знали! Чуть ли не провидица, етить ее и всех спрашивающих!
Ну, вы прекрасно понимаете, что такое в восьмидесятые годы молодые художники, имевшие только талант и принципы. И то и другое приходилось оплачивать их родителям, так же как и растить и воспитывать их дочь. Ну а кто, как не они?
Нет, Вася с Верой ни в коем случае не были убежденными захребетниками! Ни боже упаси! Они на самом деле талантливые, даже очень, и объездили всю страну вдоль и поперек, изучая самые отдаленные уголки, много рисуя, общаясь с разными людьми, влюбляясь в свою страну и в уникальных самобытных людей, запечатлевая этих людей в портретах.
Василий Федорович потом несколько книг напишет по своим дневникам того периода, с рассказами охотников, нефтяников и колхозников, иллюстрируя их своими зарисовками и портретами. Кстати, книжка получится востребованной, невероятно красочной и интересной. И отец с мамой несколько альбомов печатных выпустят со своими рисунками страны. Но все это будет потом, в другом времени, в другой жизни, а тогда…
Это очень здорово, просто классно, что родители Веры и Васи понимали и поддерживали своих детей в меру сил, и верили в их талант, и взяли на себя воспитание ребенка. А казалось бы – простые люди, что они могли понимать в художественном искусстве и верить, что дети пробьются. Папины родители, бабушка Аглаи Ирина Юрьевна Богуш, всю жизнь проработала директором детского садика, а дедушка Федор Васильевич – строителем. У них имелась дачка в шесть соток с малепусеньким аккуратненьким домиком, на которой Глашка провела все свое летнее вольное детство, принимая в огородничестве единственное участие – снятие и потребление урожая. Бабушка с маминой стороны, Стрельникова Нина Владимировна, тоже всю жизнь проработала архивариусом в Ленинской библиотеке, попросту библиотекарем, а вот дедушка… это отдельная история.
В соответствии с советскими законами Глашка получила фамилию мамы. Дед Григорий Павлович всегда посмеивался – продолжательница рода. Она этого не очень в младенчестве понимала, но не спорила.
С родителями маленькая Глашка виделась редко, когда они приезжали из очередной поездки, да и тогда большую часть времени проводя вне дома, с друзьями. Но, странное дело, ее нисколько это не обижало и не расстраивало, всем своим детским сердцем она чувствовала и знала, что ее любят все – и родители, и бабушки с дедушками, а что еще надо? Она никогда не ждала от родителей больше, чем они могли дать. Почему так получалось, никто не знает, но вот не имела девочка Глаша к родителям ожиданий и претензий, воспринимая их такими, какие есть, со всеми их заморочками.
Ну, например, лет с трех Глашка начала рисовать. Она «творила» на всем, что попадалось под руку, и могла делать это часами, не отвлекаясь ни на что. Бабушкам с дедушками пришлось в обеих квартирах – Богушей и Стрельниковых, где Аглая жила поочередно, в соответствии с их графиками работы и жизни, – разложить листы бумаги, карандаши, фломастеры, краски везде, в каждой комнате, в кухнях и даже в ванных, бывали и там инциденты. Родители же, просмотрев рисунки малолетней дочери, вынесли вердикт – дарование есть, а талант под вопросом.
Дружным коллективом бабушки-дедушки Богуш, бабушки-дедушки Стрельниковых и уж тем более четырехлетней к тому времени Глашки вердикт был проигнорирован, и ребенок продолжил свои занятия. Родители и сейчас считают, что у дочери талант так себе, немного выше среднего, невзирая на уже две состоявшиеся, пусть и очень маленькие, выставки ее офортов и карандашных рисунков.
Ну и что? Аглая не парилась, конечно, у них свой взгляд на творчество и искусство и на ее работы, да и амбиций стать известным художником у нее не имелось, что, кстати, косвенно подтверждало диагноз: «талант под вопросом». Таланту, как известно, всегда требуется кудысь пробиться, что-то вроде живчика-буравчика.
Ага, самое время про талант.
Однажды произошел небывалый случай, что-то вроде руки провидения: папа Вася Богуш пришел забирать свою дочь-второклассницу из школы. Последним уроком у нее была физкультура, где папа и столкнулся с физруком, который в восторженных тонах принялся убеждать его в несомненных дарованиях дочери:
– Вы должны понять, что у Аглаи дар, талант! Она настолько одарена, она самородок в легкой атлетике! Вы обязаны срочно отдать ее в какую-нибудь секцию к грамотному тренеру, а лучше в спортивную школу!
Папа Вася настолько вдохновился пламенной речью, что тут же пересказал ее всем родным, закрепив твердым решением немедленно пристроить ребенка в спорт.
Родители пошли дальше предложений физрука и на следующий учебный год, после многочисленных тестов и проверок у известных тренеров, Глашку зачислили в школу-интернат олимпийского резерва страны. Дедушка Григорий в это время находился в длительной командировке и помешать беспределу родительскому не смог. Он единственный, кто понимал, что ожидает внучку, и единственный, кто был категорически против. Но к его приезду поздняк было метаться, ребенок уже попал! А родители пребывали в твердой убежденности, что поступили правильно, обеспечивая единственному чаду прекрасное будущее.
Так в возрасте девяти лет Глашка оказалась в интернате.
Кто-нибудь знает, что такое спортивная школа-интернат? Ну, кроме тех, кто это проходил?
Там учатся дети, у которых обнаружились выдающиеся способности в том или ином виде спорта, которых отдали туда родители по разным личным причинам. Как правило, причин бывает три.
Первый тип родителей – это те, кто убежден в таланте своего ребенка и искренне и изо всех сил старается помочь ему реализоваться. Эти родители детей навещают чуть ли не каждый день и забирают на выходные домой при любой возможности. Вторые – это те, кто мечтает за счет своего ребенка реализовать свои собственные амбиции и хоть таким образом стать известным, богатым и знаменитым. Их много, уж поверьте, таких гораздо больше, чем первой категории – те вообще в меньшинстве. И третьи, которые просто тупо желают отделаться от детей. Пусть хоть таким образом: и социум не осудит, и перед соседями и друзьями можно порисоваться – мол, мой ребенок в школе олимпийского резерва учится, и перед самим собой не так стыдно! Круто ведь, ребенок – будущий чемпион!
Кстати, насчет выходных, которые по правилам считались обязательными днями отдыха. Ага! А как же страна без будущих олимпийцев, отдыхающих по выходным? Что-то из серии: а если завтра война, а мы не подготовившись?
За любой проступок, за любой сбой в результатах, за любое выкладывание не в полную силу на тренировках ребенка оставляли в интернате и гоняли все выходные на внеплановых тренировках. В общем, мало кто посещал дом родной, только те, кто приспосабливались или умели подлизаться к тренерам. Таких тоже хватало.
Аглаю невзлюбили с первого дня ее поступления в школу. Хотя «невзлюбили» – это не совсем верное определение. Она полностью и напрочь выпадала из системы – сверстники просто не знали, как к ней относиться: изничтожить, как всякого непохожего на них, игнорировать или дружить-предружить? И на то имелись веские причины.
Ну, во-первых, имя – это Аглая проходила и в садике, и в школе: за имя ее третировали разнообразно, но без особого усердия, ограничиваясь вариациями от глупых прозвищ до неприличных вариантов, заканчивалось это, как правило, быстро и без душевных терзаний с ее стороны.
А вот во-вторых, на нее позападали все мальчики. Хотя на что там было западать?! Худая, длинная, без намека на грудь, ноги, как у Бемби, – больше, чем все остальное тело. А вот проблески будущей девичьей красы имелись в прямом смысле на лице – его чуть удлиненный овал украшали огромные, какие-то нереальные серо-голубые глазищи в обрамлении черных загнутых ресниц, пухлые губы, брови такими соболиными дугами и копна непослушных блондинистых, оттенка липового меда волос, – пожалуй, и все, что могла предъявить к мужскому интересу Аглая Стрельникова в свои девять лет.
Хватило. И для влюбленности мальчиков, и для ненависти девочек.
Еще один подпункт – большинство из ребят находились в интернате с первого класса, а Глаша пришла сюда в девять лет, в третьем классе, тоже выделилась, считай!
И все бы ничего: и разобрались бы, и дружили, замирившись, но имелся пункт третий – основной и главенствующий. Все эти дети, «выплюнутые» родителями в интернат, жили одним знанием: занимайся, давай рекорды – и будет тебе счастье! И родители, и учителя затачивали их на одну цель – становись чемпионом! Они жили с осознанием, что все в этой жизни зависит только от них – будущее, известность, деньги, все блага мира! Эти дети до конца не понимали, что именно зависит там от них, но знали, как «Отче наш», что надо выкладываться каждый день на пределе своих возможностей и сил, и тогда их похвалят тренеры, и, может, родители наконец увидят, какие они правильные и замечательные, и заберут назад домой.
Но главное – надо стараться-престараться и выкладываться до обмороков, до потери сознания каждый день на этих гребаных тренировках! Вот-вот, это и был основной пункт претензий к Аглае Стрельниковой сообщества спортивно одаренных детей!
– Мы же чуть не дохли на своих тренировках! – пояснял ей ровным, каким-то отстраненным голосом Коля, глядя куда-то вдаль, а может, и в себя, в то обидное детское прошлое. – Мы выкладывались каждый день по полной, безнадежно ожидая, что оценят, примут, домой вернут. А тебе все это было по фаренгейту! Ты на самом деле, Стрелка, была богом одаренная спортсменка, и тренировалась так, между мыслями своими, в полноги, и рекорды ставила, и в соревнованиях побеждала, и все нормативы сдавала между делом! Всегда сама в себе, в своем мире!
Ну да, да! Она сильно-то не упахивалась – так, тренировалась по чуть-чуть, да и душу не надрывала и не вкладывала во все эти занятия, искренне не понимая, зачем все так изводят себя, до рвоты и до обмороков. Ну, дунька, точно Маруся Попадайкина, это Коля ей правильную оценку дал.
Ну вот по совокупности «преступлений» Глаша и стала изгоем. И отряд закадычных врагов быстренько образовался. Главенствовала там Марина Бойкина, а как с такой фамилией не главенствовать? Кстати, Маринка чемпионкой Европы стала-таки потом!
Что только они не придумывали и как только не подставляли Глашку Стрельникову! Вы хотя бы на минуточку представляете, на что способны дети в своей ненависти? А на что способны спортивно одаренные дети? А в условиях ограниченного от мира сообщества?! Особенно если жаловаться никому нельзя?! Как не убили, бо-о-ольшой вопрос! Запросто могли перестараться!
Но странным, совершенно мистическим образом Аглая умудрялась большинства подстав и каверз избежать, не попасть в подставлялово и вообще такие акции оборачивались против самих воинствующих одноклассниц.
– Ты помнишь, как девчонки придумали тебе средневековое аутодафе? – усмехнулся воспоминаниям Коля. – Они два часа старались, расположили на двери ведро с расплавленным клеем, перья из подушек вытаскивали, Бойкина тебя в коридоре пасла…
Аглая шла из библиотеки в спальную комнату, где она проживали с девочками в количестве десяти человек, и встретила в коридоре Маринку Бойкину, злейшую врагиню, которая неожиданно о чем-то весьма приветливо с ней заговорила и проводила за разговором до двери. Тут Маринка как бы потеряла интерес к разговору, развернулась и не спеша пошла назад по коридору, а Глашка уже взялась за ручку двери и даже начала ее приоткрывать, но что-то внутри нее, странное, убеждающее – не голос никакой, а чувство, что ли, сказало, или как? – надоумило или пре-дупредило, что в комнату входить никак нельзя! Вот нельзя, и все! И Аглая отступила сначала на шаг, посмотрела внимательно на дверь, словно спрашивала: «а что там?» А потом развернулась и вернулась в библиотеку – ну на фиг, лучше еще почитаю! А через пять минут в спальную комнату пришла воспитатель их группы проверить, все ли у девочек в порядке. Видимо, не все у девочек было в порядке, потому что, когда она открыла дверь, на нее обрушилось ведро теплого клея, а следом за ним целый ворох перьев.
Можно смело предположить, чем обернулась для девочек вечерняя проверка. Для всех, кроме Аглаи, которая чинно проводила время в библиотеке, повышая уровень своих знаний.
Случай номер два! Девчонки прибили к полу гвоздями ее тренировочные шиповки. Все бы ничего, но за день до этого дедушка Гриша принес Глашке новые шиповки, а то дите жаловалось, что старые совсем разваливаются. Три дня в общей спальне стояли прибитые к полу шиповки, пока уборщица Мария Семеновна, ворча на вечный беспорядок у девчонок, не попыталась их убрать. С трех раз можно догадаться, чем закончился инцидент, если учесть, что на шиповках было черным фломастером написано имя хозяйки.
Случай номер восемьдесят восемь – в столовой на обеде девочки высыпали в Глашкин компот всю солонку соли. Обедают, тут к ним за стол подсаживается тренер сообщить об изменениях в графике тренировок, берет стакан с компотом Аглаи и делает глоток…
Последствия предсказуемы. И это все только безобидные каверзы! Детки-то были зверенышами, такими легкими проказами не ограничивались.
Перечислять ужасы на грани смертельного риска, что они для Глаши придумывали и готовили, замучаешься! И ножки у стульев подпиливали, и битое стекло в кроссовки сыпали, и вшей у бомжей набирали и перед выступлением на соревнованиях выпускали на ее спортивную форму, и ночью, дождавшись, когда она заснет, пытались обрезать волосы под корень, и мальчишкам про такие гадости рассказывали! Да ладно бы только мальчишкам, но ведь и преподавателям, и тренерам! И еще много чего интересного придумывали!
Но почти ничего не срабатывало! Словно кто отводил беду, уберегал!
На стул неожиданно сядет кто-то другой; вместо кроссовок своих, привычных и старых, тренер в последний момент в новые заставит обуться; форму Глаша забудет случайно и выдадут ей чужую; а под стрижку попадет спавшая в ту ночь на Аглаиной кровати новенькая девочка, сама Аглая, оказывается, ночевала в комнате старшеклассниц, мест не хватило. А гадости, наговоренные про нее, Стрельникова просто игнорировала.
Точно отводил кто! Но было еще кое-что. Такой непонятный дар, что ли, – Аглая умела чувствовать направленный на нее взгляд! Хоть в спину посмотрят, хоть сбоку или подсматривают за ней – она чувствовала чужой взгляд и эмоции, вложенные в него.
Ну, как бы это сказать, объяснить? Вроде как мелкие мурашечки по телу пробегают, как небольшой электрический разряд, и если мурашечки эти теплые, значит, смотрят просто так, ничего плохого не думая, а вот если холодные – то это плохой взгляд, недобрый.
Нет, разумеется, что-то «долетало» и по назначению – с синяками-шишками Глаша ходила постоянно, но ведь даже не половина! Процентов десять-пятнадцать! И это были вроде как будни детских учреждений с элементами садизма.
Конечно, и драки случались, а как же! А какие еще аргументы могут предъявить спортивные дети? Они дрались с некоей даже регулярностью, когда девкам удавалось застать ее врасплох. Глашка была худющая, но высокая и жилистая, и кулачки у нее хоть и маленькие, но в силу худобы вострые, как кастет, посему «раздачу» получала не одна она – зализывать раны приходилось всем участницам.
Но было еще нечто – некая загадочная отстраненность и сочувствие людям, за что Аглаю не просто ненавидели, а не понимали и даже остерегаться вскоре стали и относиться с большой осторожностью и, как ни странно, с уважухой своеобразной. Да и отстали вскоре, чему, кстати, немало способствовала ее неожиданная дружба с Колей Крайновым.
– Ты помнишь, как тебя били в туалете? – спросил Николай, переведя наконец взгляд с природы на Аглаю. – Ну, тогда, когда их было трое, а ты одна в женском туалете и когда я вас растаскивал? Там ведь девочки нехилые принимали участие, ладно бы только твои легкоатлетки, но они же и Машку Сорокину позвали, дискоболку, у той удар как кувалда.
Что бы Глаше не помнить про такие эпохальные события? Шрам на брови остался на всю жизнь, той самой Сорокиной и нанесенный.
– Ты помнишь, что ты сделала сразу же, когда я девок разогнал?
Глашка на вопрос пожала плечами, ну, не помнит она, да и с чего бы? Обошлось ведь в тот раз все.
– А я помню, весьма красочно и четко! – многозначительно сказал Коля. – Пока я их там разгонял и утихомиривал, ты кинулась к Ольге Воропаевой кровь ей стирать да спрашивать, в порядке ли она и как себя чувствует. А между прочим, это ты ей засадила кулаком, отбиваясь. У самой лицо все в крови, нос разбит, бровь разбита, майка порвана, а ты на колени бухнулась – и Ольгу спасать. Вот в этом ты вся, Стрелка! Тебе не надо прощать людей, ты на них просто не обижаешься! Ты смотришь на человека, что бы ужасного он тебе ни сотворил, таким взглядом, словно жалеешь его, сочувствуешь. Честно! – кивнул он, заметив, что Глашка собирается возразить. – Ты единственная из всех нас в интернате, кто не обижался на родных, на тренеров, на жизнь, на обстоятельства. Ты наверняка единственная в мире, кто не обижался на девчонок, когда они гандыбили тебя изо всех сил, ты их почему-то жалела. Ты даже никогда не плакала и не жалела себя.
А вот это правда. Глашка никогда в своей жизни не плакала. Может, не случалось пока такого, из-за чего стоило плакать, или не умела? Ну да, да, ей доставалось первые годы в интернате, но все же обходилось, и ничего такого уж страшного не произошло, ну, дрались, но как-то проносило, травм страшных и ужасных не случилось, да и отстали от нее вскоре девчонки. И там она встретила Колю Крайнова.
Он был старше на год и занимался гимнастикой. Коля был гениальным, он – вот кто одарен от бога особым талантом спортсмена! Уже в десять лет он побеждал на всех детских соревнованиях любого масштаба: от регионального до Европы.
Их дружба началась странно.
Глашке девять лет, заканчивался ее первый учебный год в школе-интернате, впереди маячили так называемые сборы, то есть два летних месяца в спортивных лагерях с бесконечными тренировками и целая куча соревнований разного уровня.
На одной из обычных ежедневных тренировок девчонки вдруг завыпендривались, зашушукались, поглядывая куда-то на трибуну. Глашка проследила за их заинтересованными взглядами и увидела мальчика, сидевшего в первом ряду, с большим аппетитом кушавшего яблоко и наблюдающего за ними. После тренировки он подошел прямо к ней, как-то слишком уж очевидно проигнорировав окружающих.
– Ты Глаша Стрельникова? – спросил мальчик.
– Я, – честно, как на допросе, призналась она, ожидая последствий.
Последствия оказались столь удивительными, что Аглая не знала, что и думать.
– Я Коля Крайнов. Слышала о таком?
Глашка кивнула – о Коле Крайнове она слышала много, в основном с влюбленным придыханием при многозначительном закатывании глазок, от соседок по комнате. В данный момент закатывальщицы глаз образовали вокруг них более чем заинтересованный круг слушательниц.
– Я буду с тобой дружить, – заявил мальчик весьма серьезно.
– А зачем? – поинтересовалась раскладом Аглая.
– Потому что это интересно, – непонятно объяснил он.
– Кому? – полюбопытствовала она.
– Мне, – ответил мальчик, отвернулся от нее и стал уходить.
– А мне? – крикнула вдогонку ему Аглая.
– Я постараюсь! – пообещал Коля Крайнов.
– Тебе было интересно? – спросила его Аглая.
– Мне до сих пор интересно, Глашуня, я так и не смог разгадать твой секрет! – усмехнулся Коля.
– Да какой секрет, Алтай! – в очередной раз возроптала Аглая. – Я самая обыкновенная!
– Ну, это ты своему министру рассказывай, ему положено верить, ты ж его бортанула! – хохотнул Коля. – А я тебе всегда говорил: ты странная.
– А ты нет? – возмутилась Глашка. – Вот так запросто, в десять мальчишеских лет, подойти к девочке и заявить: я буду с тобой дружить! На глазах у обожающих тебя девочек, каждая из которых мечтала, чтоб ты хотя бы посмотрел в ее сторону!
– Я тогда о тебе много чего уже слышал, мне было любопытно, – ничего не прояснил Николай.
– Мальчики в таком возрасте так не поступают и вообще смущаются дружить с девочками, – авторитетно заявила Глашка.
– Да наплевать мне было, что делают мальчики в моем возрасте, а что им там стыдно! – спокойненько заявил Коля. – Я себя чемпионом чувствовал. Первым. Победителем всего! А за это, знаешь, много чего позволительно. Например, заявить девчонке, что буду с ней дружить!
И они дружили, с вечера того памятного дня и на всю жизнь.
Вечером, перед самым отбоем, Коля постучал в дверь их девчоночьей спальни, дождался разрешения войти, заглянул в комнату и громко объявил:
– Стрельникова, идем поболтаем! – и вышел, провожаемый потрясенным молчанием девичьей аудитории.
Они сидели на лестнице, ведущей на чердак, он сунул Глаше в руки два пирожка:
– Ешь, это вкусно, мама сегодня принесла, сама пекла. А то ты слишком худая.
Глашка запихала полпирожка в рот, откусила и спросила:
– А ты действительно придумал со мной дружить или это прикол такой?
– Не прикол, – весомо заявил он.
– А зачем тебе это надо? – допытывалась Глашка, примеряясь взглядом к оставшейся половине пирожка.
– Я ж объяснил: интересно, – пожал плечами Коля.
Глашка засовывать остатки угощения в рот до поры удержалась, уделяя все свое внимание разговору.
– И что такого интересного ты во мне нашел? – со всей серьезностью, между прочим, даже с пристрастием спросила она.
– Странная ты, необычная, – размышлял вслух Коля. – Весь интернат в курсе про вашу войну с девчонками. Даже ставки делают, что они в очередной раз придумают и попадешь ты, или им снова все трендюли достанутся.
– И ты ставки делаешь?
– Делаю, – кивнул он, – я все время на тебя ставлю, поэтому почти всегда в выигрыше. Вот мне и стало любопытно, как это у тебя, Аглая Стрельникова, так получается: не попадать под раздачу? Есть в тебе какой-то секрет.
– Да нет во мне никакого секрета, – вздохнула печально Глашка и таки запихала оставшиеся полпирожка в рот.
– Есть, – убежденно возразил Коля Крайнов. – Ты вроде обыкновенная: ни ку-ку, ни ботаничка, ни дурочка – и ведешь себя как все девчонки, да только как будто из космоса, не от мира сего. Как первые собаки-космонавты с земли: Белка и Стрелка. Вроде самые простые дворняги, а Землю из космоса видели и сам космос и знают про него побольше всех других землян! Вот! – вдруг заулыбавшись, объявил он. – Буду звать тебя Стрелкой! Точно!
– Тогда и тебе надо прозвище придумать, – дожевав, заявила Глашка. – Чтоб честно было. Вот Крайнов, фамилия твоя, это от слова «край»?
– Наверное, – неопределенно пожал плечами Коля.
– А край чего? Земли? Я вот еще знаю, у нас есть Краснодарский край, а еще Алтайский… О! – осенило Глашку. – Ты будешь Алтай! Красиво и загадочно!
– А что, – согласился Коля и повторил за ней, словно смаковал слово: – Алтай. Мне нравится. Договорились.
Они дружили честно, всерьез и в гости друг к другу ездили, когда их забирали на выходные и праздники, и семьи их сдружились на фоне тесного общения детей, родители принимали друга своего ребенка как собственного. Коля с первой же минуты знакомства был настолько потрясен личностью Григория Павловича, что влюбился в него по-человечески, испытывая какое-то даже благоговейное уважение.
Старшие Крайновы относились как раз к тому родительскому типу номер один. Они изо всех сил старались помочь ребенку реализоваться в жизни, в данном конкретном случае – в спорте. Поэтому и отдали Кольку в школу-интернат, с глубоким убеждением в собственной правоте, и ездили навещать через день, и сопровождали в поездках на соревнования и сборы, и вкладывали в него все что могли.
А, на минуточку, на дворе стоял девяностый год, и страна разваливалась на куски, но даже такой стране требовались свои чемпионы, спортивный интернат вполне прилично снабжался и находился под пристальным вниманием ответственных лиц.
Года через полтора Глашиной с Колей дружбы, когда у всех сомневающихся и гаденько намекающих отпали любые сомнения, а мерзкие слухи и высказывания Алтай попресекал где вербально, а где и физически, закадычные врагини наконец отстали от Глашки.
Скорее не из боязни наполучать, а больше от осознания бесполезности военных действий – должной реакции от Аглаи они так и не дождались: она почему-то не чувствовала себя обиженной, униженной, не плакала, не жаловалась и мстить не собиралась – игнорировала напрочь и глухо. И зачем, спрашивается, силы, время и нервы на нее тратить в таком случае? Так что оставшиеся годы в школе Глаша провела в относительном спокойствии. В относительном – потому что бесконечные выматывающие тренировки, сдача нормативов, соревнования, сборы-разъезды и снова тренировки. А в любую выкроенную из этой жизни минуту она рисовала.
Все, даже самые неумные психологи утверждают, что дружбы между мужчиной и женщиной быть не может, что обязательно под дружбой подразумевается скрытое сексуально-эротическое влечение хотя бы одного из них.
Может, оно и было, это самое скрытое, да только их дружба, поддержка и понимание значили и весили куда как больше, чем любое страстно-эротическое и хоть трижды сексуальное. Да и испытаний на их дружбу вывалилось – врагу не пожелаешь. Выдержали!
К окончанию школы практически все ее выпускники уже имели звания, награды, травмы и четко обозримое будущее – спорт! И вперед – все в эту сторону, а Глашка в Суриковский институт прямым ходом, на следующий же день после торжественного вручения аттестата.
Офигели все до ступора!
У тренера аж сердце прихватило!
– Какой, на… Суриковский?!
Он орал так, что в тренерской позвякивали плафоны на люстре. Не жалея голосовых связок и рвущегося матерного возмущения, с красным натужным лицом, с вздувшимися жилами на шее он орал во все горло:
– Ты о… Стрельникова?! Тебе присвоили мастера спорта! Ты юношеские европейские только что выиграла, тебя, на… зачислили в сборную страны! Какая художница, твою мать?!
Маринка Бойкина на выпускном вечере отвела Глашку в сторонку и прочувствованно поинтересовалась:
– Стрельникова, ты больная? В какой там художественный институт ты собралась? У тебя же данные лучше, чем у всех у нас! Тебе же прямая дорога на Олимпийские! Стопудово!
– Марин, – спокойно пояснила Глаша, – я не хочу заниматься спортом, я рисовать хочу. Это просто.
Маринка поразглядывала ее пристально, отпила из большой керамической кружки со смешной рожицей Гуффи на боку в целях конспирации налитого туда шампанского и поделилась откровением:
– Ты всегда была не такая, как все. Я тебя за это ненавидела. – вздохнула, отпила еще и совсем уж разоткровенничалась: – И боялась. Что бы я тебе ни сделала, какие бы подставы ни устроила, ты потом на меня так смотрела, словно жалела, что ли, или сочувствовала. Словно это не ты, а я пострадала. Терпеть не могу, когда ты так смотришь! Ладно, Стрельникова, удачи тебе! Хоть и странная ты тетка, но боец настоящий. Уважаю!
Председатель приемной комиссии, он же декан факультета, когда Глашка пришла подавать документы, прочитав все ее звания, регалии и награды, чуть не зарыдал:
– Девушка! Я бы вас без всяких экзаменов взял прямо сейчас! Но вы хоть рисовать умеете? Ну хоть чуть-чуть?
Аглая выложила перед ним папку со своими рисунками, которые принесла с собой. Он издал стон восторга и облегчения, но от рыданий все же воздержался. Да и экзамены Глаше все равно пришлось сдавать, как всем. Правда, без должного дребезжа, спокойненько – она просто знала, что поступит, и все. Вот такая уверенность в ней сидела. Поступила.
Даже Коля поделился своими сомнениями:
– Знаешь, Глашуня, после того, как ты на Европе победила, я сильно сомневался, что ты уйдешь из спорта.
– Коль, это для тебя дело всей жизни, призвание и зуд в крови – побеждать. А я никогда такого не чувствовала. Побеждать, разумеется, классно, и чувства непередаваемые испытываешь, адреналин запойный, прямо эх! Но это не мое.
– Стрелка, а ты уверена, что рисование – это твое? – осторожно спросил он. – Вот в спорте ты обязательно достигнешь многого, очень многого и известной будешь сто пудов. И ты это знаешь, и я, и все окружающие. А вот станешь ли ты известной художницей – большой вопрос.
– Да я даже уверена, что не стану! – рассмеялась Аглая. – Дело не в известности. Я не хочу такой сильной, жгучей жизненной зависимости от результата. А в спорте важно только это, и вся жизнь посвящена только этому – результату и победе. Я хочу заниматься тем, что доставляет бесконечную радость, когда ты просто не можешь не делать, а результат как таковой вторичен. Нет, разумеется, чрезвычайно важно, чтобы твою работу высоко оценили и похвалили, но важнее сам процесс, когда ты растворяешься, погружаешься с головой в то самое творчество. Я никогда такого не испытывала в спорте. Коль, это ты талант и самородок спорта, ты вот этот самый кайф от процесса получаешь на каждой тренировке, не говоря уже о соревнованиях. В этом твое призвание и талант. А я испытываю такие чувства, только когда рисую. Понимаешь?
– Понимаю, – кивнул Коля.
А еще ее лучше всех понимал дед Григорий Павлович, да и остальные бабушки-дедушки не отговаривали: в художницы – так в художницы. Им уж теперь и это не страшно, после испытаний-то с детьми той же профессии. Родители высказали сомнения, но с решением дочери не спорили, признавая все же ее несомненное дарование, правда, оставляя под вопросом реализацию дарования в жизни.
С реализацией попробуем что-нибудь сделать, решила Глашка и благополучно, с большим удовольствием отучилась в институте, окончив который некоторое время пребывала в любимом родителями статусе свободного художника, а через пару лет устроилась работать в большую рекламную фирму. «А там посмотрим», – думала Аглая, с удовольствием погружаясь в новое дело.
Николай Крайнов за эти годы стал одним из самых известных спортсменов в стране, выиграл свою серебряную медаль на Олимпийских играх, не говоря уж про иные, предшествующие олимпийским победы в чемпионатах разного уровня.
Они виделись редко в силу его невероятной занятости, но переписывались по электронке, созванивались чуть не каждый день. То на минуточку – узнать, как дела, просто услышаться, то часами болтали по телефону, обсуждая все подряд: его проблемы, рутину, травмы, усталость, эйфорию побед и горечь мелких поражений, бесконечных девушек, романы от жгучих страстей до мирного совместного проживания; ее удачи-неудачи, дела, отсутствие романов и мужчин – да все!
Глаша услышала об этом по телевизору в новостях в разгар рабочего дня, ожидая в приемной назначенного начальником совещания. Горячую новость по телетайпу передавали по всем каналам: «Серебряный призер Олимпийских игр гимнаст Николай Крайнов получил тяжелые травмы во время тренировки и доставлен на машине «Скорой помощи» в институт Склифосовского. По предварительным данным, сломался один из снарядов, на котором занимался Николай…»
Аглая не дослушала, она уже мчалась в Склиф, на ходу пытаясь дозвониться до Колиных родителей. Телефоны глухо и страшно не отвечали. От отчаяния она позвонила деду, уже сидя в такси.
– Дед! – прокричала Аглая, как только он снял трубку.
– Я знаю, Глашунечка, уже еду! – ответил Григорий Павлович. – Не паникуй раньше времени.
Несколько часов шла операция. Они ждали – Колины родители и Аглая с Григорием Павловичем. Самые страшные часы в ее жизни!
Коля отрабатывал свою новую программу на брусьях, когда сломалась стойка снаряда. Он ничего не смог предотвратить! В этот момент Николай уже вошел в переворот и находился в полете, но он не был бы олимпийским чемпионом, если бы не смог за доли секунды оценить ситуацию и попытаться что-то сделать! Он успел только сгруппироваться, уменьшая силу приземления, и это спасло ему жизнь! Но не спасло здоровье!
Тяжеленная стойка и часть снаряда упали на него сверху, придавив и сильно повредив позвоночник и сломав правую ногу.
Спорт для Коли закончился! Началось выживание! Страшное!
В двадцать четыре года человек находился на пике своей спортивной карьеры, формы, известности и больших ожиданий, и в один момент у него закончилась жизнь! Вся, какая была!
Вот! Вся! Его! Жизнь! Девятнадцать лет из двадцати четырех прожитых закончились для Николая Крайнова за три секунды!
Он все прошел, всю адову меру: безумную боль, безысходное отчаяние, пожирающую обиду на жизнь, на судьбу, на людей, ненависть, отупляющее безразличное смирение, предательский отказ от жизни – все!
Но он сумел справиться с этим индивидуальным адом, и быстрее, чем кто бы то ни было, – всего за несколько месяцев, не растянув муки отверженности и отчаяния на годы.
Но Коля перечувствовал, пережил и прошел через эти муки, и они никуда не денутся, не забудутся, их из жизни не сотрешь, и ему приходится жить дальше с памятью про то свое чистилище.
А еще Алтаю пришлось пройти через предательство.
Гнусненькое такое, расчетливое. Как только стало ясно, что Коля больше никогда не сможет вернуться в спорт и вряд ли вообще когда-нибудь встанет, с горизонта его жизни исчезли все спортивные боссы, тренеры и друзья-спортсмены.
Ну, первые понятно – все, он уже отработанный материал и им неинтересен. Тренер, тоже немудрено, – как бы он ни любил и ни холил восходящую звезду, у него есть другие подопечные, которых теперь вместо Коли надо готовить к Олимпийским играм. Первое время он все-таки звонил. Но недолго. А друзья? Они пропали сразу. И это можно понять, как ни трудно, – они не хотят и, наверное, не должны видеть покалеченного товарища! Они не должны помнить о том, что в любую секунду могут оказаться на его месте! Им нельзя бояться и думать про риск, как они тогда каждый день работать будут?
Ведь большой спорт – это не оздоровительно-профилактическая физкультура! И не фитнес с качалкой ради красоты тела! Это опасная, травмирующая и калечащая работа! Это красиво, легко и прекрасно смотреть зрителям и болельщикам, и это каторжный и опасный каждодневный труд! Каждая медаль оплачена во стократ потом, слезами поражений и кровью заранее – годами изматывающих тренировок!
Всех можно понять, кто тогда исчез из Колиной жизни. Он и понимал! Даже ту девушку, что клялась ему в вечной любви в горе и в радости. Что рвалась за него замуж и любила еще за час до несчастного случая, уверяя в своих чувствах по телефону. Больше она Алтаю не звонила никогда, другой наверняка нашелся для горя и радости.
Да бог с ними со всеми! Главное, родные и близкие находились с ним рядом, и Глашка с дедом Гришей в том числе.
Коля встал на ноги, хотя врачи не очень-то верили в такую возможность! Он не умел проигрывать даже жизни! Он всегда оставался победителем! И он умел бороться! Еще как!
Алтай научился принимать любую помощь и сам просить о ней, не испытывая чувства неприязни и ненависти к помогающим, которое ощущают абсолютно все обыкновенные люди, принимая за расчетливую благотворительность и тайное желание унизить. Он и это преодолел!
Он занимался и тренировался даже во сне! Григорий Павлович разработал специально для Коли свою систему реабилитации, основанную на собственных уникальных знаниях, способностях и умениях. А дедушка Гриша умел многое – он всю жизнь посвятил русскому боевому искусству и бесконтактному бою. Вот так! И считался одним из признанных авторитетов. Но про это потом. Главное, что он научил Колю другому мироощущению и пониманию себя и своего тела в пространстве, умению владеть своим телом совсем по-другому, мыслить иначе.
И Коля встал! Три года понадобилось Алтаю, чтобы почувствовать себя полноценным и здоровым. Ну, не до конца здоровым – врачи запретили ему очень многое. Но медики – это одно, а жизнь – совсем другое, и в ней возможны чудеса.
Например, за это время Николай окончил институт, невзирая на то что был в коляске и восстанавливался. Аглая, его родители и даже дед Гриша отвозили в институт Колины работы: курсовые, тесты, расчеты и рефераты, а привозили назад литературу, конспекты лекций, индивидуальные задания и самого возили на экзамены. Учился-то он на очном отделении в спортивном институте, на финансовом факультете, даже здесь не признавая компромиссов в виде заочного обучения или экстерната.
В спорте, знаете, тоже с финансами целая наука!
А два года назад Коля услышал от кого-то или по интернетовской переписке узнал про эти места, про Метель, окутанную легендами и мистикой, про лечебные ключи, и решил, что ему надо жить именно в Метели. Родители его не отговаривали, а решили помочь. Съездили в поселок узнать, кто дом с участком продает, сколько стоит такое добро. Знаете, а никто! Не хотят люди оттуда уезжать, и все!
И тут без чуда не обошлось! Чете пенсионеров, которые проживали здесь постоянно, срочно понадобилось продать дом с участком, уж как они ни хотели уезжать, а дочь, живущая с мужем в Санкт-Петербурге, родила четвертого ребенка и просила помочь. Попечалились они расставанию с любимым местом, но решились ехать. А кто еще дочери поможет?
Крайновы поскребли по заначкам, кое-что осталось от Колиных больших спортивных заработков, кое-что от полученной компенсации от производителей того треклятого спортивного снаряда, все, что сохранилось от денег, потраченных на лечение и реабилитацию Коли, забрали бабушку к себе жить, продали ее однокомнатную хрущевку и купили дом.
Так Алтай поселился в Метели. Вообще-то финансисты, мягко говоря, не были особо востребованы в поселке, но Коля возглавил ту самую добровольную дружину охранников природных богатств, подрабатывал проводником заезжих охотников и рыбаков и делал какие-то финансовые расчеты по Интернету. Отовсюду понемногу капало, он утверждал, что на жизнь более чем хватает.
Глаша эти подробности знала из переписки и разговоров по телефону, а вот приехала в первый раз, хотя друг детства звал постоянно, расписывая красоту этих мест. Воочию, так сказать, лицезря – да, красотища страшная!
– Ладно, Стрелка! – прервал воспоминания Алтай. – Давай-ка баньку зарядим, наболтаемся еще! И надо познакомить тебя с Горацием.
– А кто у нас Гораций? – насторожилась Глаша.
– Мой большой друг и охранник территории, – хитро прищурился Алтай.
Большой друг по имени Гораций, который вчера с особым чувством удовлетворения облаял Глашку, оказался кобелем непонятных мастей, помесь мастифа со зверским волкодавом, размерчиком со взрослого пони. При виде хозяина пес учащенно засучил невнятным хвостом, чуть не пища от радости.
– Гори, это Аглая Стрельникова, она же Глашуня, она же Стрелка и Маруся Попадайкина, – представил Глашку кобелю Алтай, поглаживая пса по внушительному загривку. – Она друг наш с тобой общий и любимый, заметь! – и подозвал Глашу: – Иди сюда, дай ему тебя обнюхать, познакомиться.
Аглая подошла и робко протянула руку, собака-конь тщательно обнюхала ее ладонь, пододвинулась поближе, обнюхала живот и ноги, а потом – ей-богу! – пес улыбнулся и лизнул Глашины пальцы огромным теплым языком. Хвостовой обрубок заметался с удвоенной скоростью, и Гораций дружески ткнулся в ее ладонь влажным холодным носом.
Глашка в парня влюбилась! Сразу, безоговорочно и на всю жизнь!
– Ты пошто, изверг, животину имечком обидел! – возмутилась она, запустив обе ладони в длинную теплую шерсть собачьей шеи и почесывая, под счастливое рыкание Горация.
– Ну, хорош ведь! – довольно разъяснял Алтай. – К тому же он у меня философ, неспешный такой, вдумчивый, и хотелось пацану как-то потрафить, раз не сложилось с породой.
– Горацушка, – склонилась над псом и поцеловала его в огромный лоб Аглая, – мучает он тебя, маленький?
– Маленький? – переспросил, еле сдерживая смех, Коля. – Конь боевой, а ты с ним сюсюкаешь! Ох, чувствую, испортишь ты мне кобеля, Глашка! Ладно, пошли баню топить!
– А обзорную экскурсию по местным достопримечательностям?
– Это завтра с утречка, – пообещал Коля. – Покажу тебе места наши, на речку сходим. У нас знаешь, какие пляжи шикарные, Сочи в пролете! Кто здесь хоть раз побывал, ни на какие курорты не ездит!.. А леса, а озеро! Ты таких красот отродясь не видала!
Не видала, точно!
На следующий день, совсем ранним утром, Коля растолкал Аглаю, выволок из постели под нудное Глашкино ворчание, отдал приказание правильно одеться, проверил экипировку и повел проводить затребованную вчера обзорную экскурсию по достопримечательностям.
По каким-то тропинкам он вел Аглаю через сосновый лес, где она охала от красоты буквально на каждом шагу, останавливалась, рассматривала, делясь с Алтаем впечатлениями, тыкая указующе пальцами то в одну, то в другую сторону.
Он только улыбался загадочно и вел ее дальше. Вся эта загадочность и многообещающие хмыканья и улыбочки со значением стали понятны, когда очередная тропинка привела их на высокий косогор к крутому обрыву над берегом реки. Глашка задохнулась!
Вот теперь она точно знала, что избитое выражение «дух захватывает» есть абсолютно точное определение состояния, когда сталкиваешься с истинной красотой!
Дух Аглаи Стрельниковой был захвачен и переворачивал все внутри, впитывая, пропуская через себя потрясение от приобщения к прекрасному.
О, Боже, Боже, что же Ты сотворил на этой Земле!
С этой точки на крутом обрыве открывался вид потрясающей, величавой и спокойной в то же время красоты – прямо под обрывом речка изгибалась крутым поворотом, переходила в длинную прямую полосу и дальше в перспективе делала еще один, больший в диаметре, поворот и терялась из виду за дубовой рощей. Между выступавшими стеной краями лесов до горизонта лежали поля. Спокойствие и гармония природы!
– Ну, что? – довольный произведенным эффектом, спросил Алтай.
Глашка подошла к самому краю обрыва, села, свесив ноги, и отвечать не спешила – она смотрела! Наверное, первый раз Аглая по-настоящему поняла своих родителей! Она помогала им готовить и осуществлять издание книг и альбомов. За свою жизнь она просмотрела сотни их работ – набросков, эскизов, картин, портретов – и с детства слушала восторженные рассказы о тех местах, где они побывали, когда родители возвращались из поездок домой. И, говоря, они находились где-то не здесь, с тобой, а там всем существом, душой – где-то там, в той природе!
Но только здесь сейчас она прочувствовала и поняла, что они испытывали и переживали, как переворачивались и пели в созвучии с миром их души!
– Алтай, – почти шепотом, чтобы не потревожить благоговение внутри, спросила она, – где можно купить художественные принадлежности? Мне очень надо, срочно.
– В райцентре, – понял ее сразу, без лишних вопросов Коля. – Я тебя отвезу.
– Тогда поехали! – начала подниматься с земли Глашка.
– Не спеши, – усмехнулся друг, придержав ее за плечо и усаживаясь рядом. – Ты что, завтра уезжать собралась? Успеешь еще нарисоваться! И это только одно из красивых мест, Стрелка, я тебе еще многое покажу. Сейчас посидим и пойдем купаться на речку. Во-о-он там, видишь, – он вытянул руку, указывая на второй изгиб реки вдалеке, – там пляжик небольшой, местные туда предпочитают ходить, там потише и течение побыстрей. А этот, – он показал вниз на противоположный берег, – для приезжих, окультуренный.
Аглая присмотрелась к пляжу на другом берегу – песочек почти белый внутри речного крутого поворота, вокруг пляжа дубки, кусты, место огороженное, с урнами, деревянными мосточками к воде, с парой деревянных же туалетов в разных концах пляжа, понатыканные индивидуальные зонтики, и довольно много отдыхающих людей.
– Это что, неместные? – спросила она удивленно у Коли.
– Здесь много приезжих, которые снимают комнаты и летние строения на весь сезон, многие приезжают на день семьями, компаниями на своих машинах. Отсюда не видно, но там чуть подальше, на полянке, оборудовано несколько мангалов и столов с лавками под крышами. Пришлось сделать, – пояснил он, – люди приезжают отдыхать, часто с ночевками в палатках, и костры жгут, шашлык жарят. Ну, вот чтобы лес не жгли и не портили, обустроили. Ладно, пойдем, – поднялся он и протянул Глаше руку, – поплаваем. Там тоже вид открывается – закачаешься.
Аглая блаженствовала! Вода была теплой, но в то же время бодрящей, не Черное море, знаете ли. Вид открывался взору, как и обещал Алтай, потрясающий! И течение вполне даже ощутимое, и Глашка с удовольствием плыла против него, беспрестанно крутя головой в разные стороны и рассматривая чудесные пейзажи. Речка оказалась глубокой, и как-то сразу от берега глубокой, вода – чистой, почти прозрачной, без водорослей или ряски.
Глаше казалось, что она попала в сказку! Весь день, с того момента, как они с Алтаем вышли из дома, ее не отпускало ощущение сказочности, ожидания чуда, и она словно растворялась в этой красоте, необычности потрясения душевного. Чудо какое-то!
Она заметила одинокую фигуру мужчины, сидевшего на другом берегу. Видимо, переплыл и отдыхал. Ей захотелось помахать ему, но она почему-то удержалась от порыва. Повернув голову, нашла взглядом Алтая, развалившегося на бережку у самой воды, и помахала ему, он ответил тем же. Поняв, что довольно далеко заплыла и противоположный берег намного ближе, чем тот, с которого она вошла в воду, Глаша осмотрелась внимательней и обнаружила, что доплыла до самого центра изгиба реки.
Красота! Петь хочется или стихи читать от полноты чувств!
Нарушая ее душевное умиротворение, послышался звук мотора приближающегося скутера, плывшего на довольно большой скорости.
«Вот ведь зараза! – расстроилась Глашка. – Такая красота вокруг, умиротворение, а они на своих скутерах все испортили! Ну зачем здесь это?!»
Звук отражался от высокого крутого берега, создавая слуховую иллюзию, что водный мотоцикл несется где-то впереди. Глашка даже всматриваться начала, удивляясь – странно, пока она находилась в реке, никто не проплывал мимо. И только в последний момент, когда скутер выскочил из-за поворота, поняла, что он несется сзади, прямо на нее!
Аглая успела только повернуться, увидеть его и интуитивно нырнуть под воду!
Но опоздала!
Глаша почувствовала сильнейший удар справа по голове, чуть выше виска, увидела перед глазами золотистые искорки, и вода вокруг нее начала темнеть, темнеть, почернела и ласково потянула в глубину…
Глаша открыла глаза и не сразу поняла, где она, что с ней, и вдруг осознала! Убийственная паника парализовала! Она в воде, в реке, и ей нечем дышать!
Глашка замолотила припадочно руками-ногами, пытаясь вынырнуть, судорожно открывая рот – не то кричать, не то вдохнуть… а чернота начала возвращаться, успокаивать, тянуть назад, убаюкивать, вливаясь в открытый рот вместе с водой…
Каким-то краем сознания, сопротивляясь этому предлагаемому спокойствию, рванулась вверх из последних сил. И уже видела близкую поверхность воды – еще совсем чуть-чуть! И именно этого чуть-чуть ей не хватило – перед глазами поплыли радужные круги, легкие разрывало болью, сознание ускользало…
И вдруг неизвестная сила рванула ее вверх, туда, к спасению – Аглая выскочила на поверхность, шумно, судорожно, с хрипом втянула в себя воздух и вновь погрузилась в темноту.
С ней что-то делали чьи-то руки. Было больно груди, очень больно, хотелось вдохнуть, вдохнуть, вдохнуть! Только вдохнуть! Но почему-то никак не получалось, стало совсем больно, и вдруг Глашка закашлялась, и с кашлем из нее потекла река, всей чернотой, что зазывала, манила… Она почувствовала, как ее перевернули на бок, и все кашляла, кашляла, давясь рекой, вытекающей из нее, и пытаясь вдохнуть.
Первый вдох оказался ужасен! Он принес чувство острой, какой-то колкой боли в легких, в голове, во всем теле.
– Нормально! – услышала она совсем рядом над собой смутно знакомый голос. – Живая!
Глашка разлепила веки, пытаясь сфокусировать расплывающуюся картинку перед глазами – все казалось мутным разноцветным пятном. Она закрыла и открыла глаза еще раз – пятно начало приобретать контуры. Аглая повторила процедуру, а когда взгляд сфокусировался, увидела совсем близко внимательные, очень яркие светло-голубые глаза.
И сразу их вспомнила! В одну секунду!
– Мы не успели, да? – не узнавая собственный голос, хрипло, как-то надсадно, из нутра измученного спросила она. – Я не успела?
– Мы успели, девочка, все в порядке, – уверил ее знакомый голос из прошлого. И нереальные ярко-голубые глаза все смотрели внимательно и немного нежно.
А Глашка опустила ресницы, чтобы не ослепнуть от этой голубизны – печальной, горькой в своей несбыточности, и сознание оставило ее, оберегая.
– Да все в порядке, Коль! – услышала Глаша чей-то незнакомый голос, словно сквозь вату: вроде и рядом, но как бы издалека. – Нахлебалась, конечно, если честно, утонула по полной, но ведь вы с Генералом ее вернули. Удар, слава те, господи, не прямой получился, а по касательной. Сотрясение есть, куда ж без него, но не страшное, терпимо, раны на голове даже зашивать не надо, сами затянутся. Шрамы, правда, останутся, увы. Но девочка столичная, захочет, сделает несложную пластику, и шрамчики уберут, даже наркоз не потребуется – процедура пятиминутная. Что ты так паникуешь? Невеста, что ли?
– Гораздо больше, Иваныч, – услышала напряженный голос Алтая Глаша. – Друг. Настоящий. Единственный. Самый близкий человек.
– А-а-а, – ответил незнакомый Иваныч. – Тогда понятно. Ну что, покой. Ходить можно, но не наклоняться, ничего не поднимать, баня под запретом, алкоголь тоже. Придет в себя, скажу более точно…
– Я пришла, – подала слабый голос Аглая и спросила, рассматривая незнакомца: – Вы кто?
– Я здешний доктор, барышня, – улыбнулся ей мужчина, и вокруг его глаз от улыбки разошлись такие добрые, успокаивающие все страхи морщины.
– Доктор, а что со мной? – сконцентрировала на враче внимание Аглая.
– А сейчас посмотрим, – бодрил голосом тот. – Так, сколько пальцев?
– Два.
– Молодец! – похвалил мужчина. – Как тебя зовут?
– Аглая Стрельникова.
– Совсем молодец! – необычайно обрадовался чему-то местный доктор. – Какой сегодня день?
Глаша призадумалась, даже как-то заскрипела памятью, но, чтобы не расстраивать такого приятного человека, призналась:
– А фиг его знает, если вчера была пятница, то, наверное, суббота!
– Да, умница! – возрадовался врач и столь же бодренько спросил: – Голова болит?
– Болит, – прислушавшись к себе, как на духу ответила она.
– Хорошо! – странно заметил мужчина. – Тошнит? Видишь четко?
– Не тошнит. Вижу четко. Есть хочу, – отрапортовала Глашка.
– Молодчина! – возликовал местный эскулап, отвернулся от нее и куда-то в сторону сказал: – А ты боялся! Все в порядке с девочкой. Накормить, успокоить и завтра ко мне на осмотр!
– А что со мной случилось? – осторожненько поинтересовалась Глашка.
– А вы не помните? – живенько развернулся к ней доктор.
Аглая задумалась. Что она помнит? Эти глаза из прошлого. Ярко-голубые. Голос. И… и запах, его запах. Именно в этом сочетании. Привиделось? Водяной попутал?
Пожалуй, доктору не стоит об этом говорить, он, наверное, чего-то другого от нее ждет. Думай, Аглая, что надо ответить!
– Помню, плыла, – как рассказчик со сцены, начала Аглая, – услышала звук мотора, повернулась, а скутер совсем рядом оказался, я нырнула. Помню удар по голове, потом яркие вспышки перед глазами, потом чернота. Потом больно было и очень хотелось вдохнуть, кашляла, а когда вдохнула, опять ничего не помню.
Отрапортовала, как на экзамене, и присмотрелась к доктору, верный ли дала ответ. Доктор радовался.
– Хорошая девочка! – похвалил он. – Здоровая, хорошая девочка! Но завтра ко мне на осмотр! Так! Лежать тебе даже вредно, двигайся по чуть-чуть, прислушивайся к своим ощущениям, запоминай, завтра мне доложишь. Но и сейчас могу сказать: сотрясение есть, но небольшое, шок от удара и утопления. По-хорошему, Алтай, выпить бы ей наливочки твоей, поесть плотненько. При сотрясениях противопоказано, но при таком шоке и охлаждении я бы рекомендовал не по-медицински. Ну-ка, попробуем вот что. – Он встал, наклонился над Глашкой, приобнял ее за плечи: – Давай-ка встанем, Аглая Батьковна!
Глаша поднялась при помощи и активной поддержке доктора. Голова немного кружилась, но быстренько закончила с этим безобразием.
– Ну, давай сама, – предложил доктор, отпуская Глашу, когда та встала. – Как ощущения?
– Значит, так! – приступила к изложению она: – Голова гудит, побаливает, но несильно и почти не кружится. В груди немного саднит, горло першит, в ногах слабость. Есть хочется.
– Да, герой! – возликовал Иваныч. – Так, Алтай, накормить с пристрастием, наливочки твоей лечебной пиисяшку разрешаю. Но завтра ко мне!
– Исполним! – отрапортовал с готовностью Коля, легонько подхватывая Аглаю под локоток.
Они сидели в кухне за столом, Алтай ей даже шевелиться не разрешил – и приготовил, и стол накрыл сам. Пиисяшку она выпила с удовольствием и поела от души Колиной кулинарии, оценив на высший балл, а утолив голод, спросила:
– Что там случилось, Коль, после моего утопления?
– Я далеко от тебя находился, – начал рассказывать он, словно извинялся. – Поплыл, но понимал, что не успею. А на том берегу был Генерал, он просчитал и оценил ситуацию еще до того, как тебя скутер ударил, и нырнул. Он тебя и спас. Мы тебя на берег вытащили, он массаж делал, я – искусственное дыхание. Ты быстро в себя пришла, а затем отключилась. Ну, я за Сергей Ивановичем побежал, а Генерал с тобой остался, укутал во все наши одежки и грел как мог. Мы на мотоцикле с коляской приехали, Иваныч тебя осмотрел, и мы тебя перевезли домой. Дальше ты знаешь. Я испугался страшно, Глашуня, ужасно испугался!
– А что, у вас лихачить на скутерах принято? – вяло спросила она.
– Да какое там! – возмутился Коля. – Щиты с запрещающими плакатами вдоль всей реки стоят! У нас же тут детей много купается, да и вообще скутеры запрещены, волны от них размывают берега, и лодкам с моторами разрешено движение только на сверхмалых скоростях. Ставили сети оградительные, но отказались от них – птиц много попадает, да и для скутеристов слишком опасно: сетей не видно, а на скорости голову сломать можно запросто. Запрещаем, въезд с озера в речку низким тросом перегородили. Но богатым и от этого дурным трос не помеха, протаскивают машины под ним и давай наяривать! Им же адреналин и кайф на таких крутых поворотах реки на скорости фигачить! Козлы! Идиоты! Вылавливаем всех, штрафуем и районную милицию подключаем. У нас в поселке знаешь, как много людей непростых живет! А тот, что тебя ударил, от страха вверх по течению далеко уплыл, но его Генерал поймал. И сидит лихач с набитой мордой теперь арестованный в управе, привязанный к батарее, плачет и завтрашнего утра ждет. Мы в отделение районное позвонили и протокол составили. Тебе, кстати, придется заявление написать в милицию.
Значит, не привиделось. Был, был там кто-то, кого Алтай Генералом называет, со знакомыми глазами, голосом и запахом…
– Напишу, – кивнула Глашка и сморщилась: от резкого движения головой в виске стрельнуло болью и повело так немного головушку покружиться. – Раз у вас детей много плавает и вообще запрещено, напишу, – и перевела разговор на более важную для нее тему. – А кто этот мой спаситель? – стараясь не выказывать сильной заинтересованности, спросила Аглая.
– Глеб Егорович-то? – улыбнулся Алтай.
Он! Точно! Мистика какая-то, ну не может же этого быть? Так не бывает!
– Он у нас здесь еще до меня поселился, года три назад, – не заметив Глашкиной напряженности, рассказывал Коля. – Загадочная личность. Шутит, что пенсионер, а ему всего сорок два года, и мужик здоровый, моложавый, спортивный, явно боевые навыки имеет. Уезжает часто надолго, бывает, и месяца на три. Кстати, дом у него классный, интересный, его со второго этажа хорошо видно, прямо напротив моего дома на том холме стоит. Чем занимается Генерал, никто не знает, но народ у нас здесь живет сплошь непростой, поэтому в чужие дела особо не лезут любопытством: захочет человек, сам расскажет, а не захочет – его право. Участковый наш посмотрит по базам милицейским, не числится ли что за личностью, и милости просим. Правда, проверять приходится в основном приезжих, после меня еще никто дома не продавал, и не селились новые люди.
– Он что, и вправду генерал? – вернула Алтая из рассуждений в живо интересующую ее тему Глаша.
– Да кто его знает, может, и вправду, но зовем так, потому что фамилия у него Генералов.
Фамилии того человека Аглая не знала, а имя запомнила на всю жизнь. И не только имя.
– А как он этого скутериста поймал?
– Я б не поймал, – удрученно вздохнул Алтай, – не додумался бы. А Генерал на моторной лодке поднялся вверх по реке и, когда тот гад, решив, что отсиделся, начал сплавляться тихонечко вниз, неожиданно выехал ему наперерез и, представляешь, веревку, как лассо, набросил на него петлей, выдернул со скутера в воду и за собой по реке так на веревке и притащил. И сдал на руки участковому, которого вызвал по сотовому. Это мне сам Васька-участковый рассказал, он приходил узнать, как у тебя дела.
– Кто? – уточнила Аглая. – Генерал приходил?
– Нет, участковый, – пояснил Коля. – Генерал звонил несколько раз, с Сергеем Ивановичем о тебе разговаривал. А знаешь, – принялся рассказывать дальше явно влюбленный и в свой поселок, и в людей, населяющих его, Коля, – Сергей Иванович тоже у нас со-о-овсем не простой доктор. Он был известнейший на всю страну нейрохирург, в нашем областном центре работал. Но в конце девяностых на него напали грабители ночью, когда он возвращался домой, сильно избили и раздробили кисть правой руки. Хирургия для него оказалась закрытой. Руку-то собрали, но оперировать Иваныч уже не мог. От переживаний сбежал сюда, у его семьи дом здесь с еще довоенных времен. Ну вот, а поселковый управляющий уговорил его стать местным врачом, сельским, так сказать. Иваныч и согласился, и больничку маленькую ему отстроили, вполне приличную. Кстати, а руку-то он совсем вылечил на наших-то ключах, но возвращаться к нейрохирургии не стал. Говорит, это наука, а я на годы из нее выпал, все утерял. Зато здесь ему работы хватает – и оперировать часто приходится.
Это, разумеется, здорово, спасибо Сергею Ивановичу и народное признание, но Глашку интересовал сейчас совсем иной объект.
Совсем иной!
Ну, вы бы, женщины, о чем спросили в первую очередь? Ну, вот и она об этом!
– А Генерал ваш с кем живет? Жена, дети?
И тут Алтай что-то укумекал, присмотрелся к подруге повнимательней, оставив на время свои дифирамбы односельчанам.
– Один. Несемейный он, насколько мне известно, – и выяснять принялся: – А ты чего так заинтересовалась им, Стрелка?
– Ну, надо же человека поблагодарить, – предприняла попытку отделаться намеком на правду Аглая.
– Так-так-так! – не купился Алтай, разглядывая Глашку с пристальным вниманием. – Ты что, Стрельникова, на него запала? И когда успела, ты ж его даже не видела толком, только глаза разлепила, промямлила нечто непонятное и отрубилась?
– Но отблагодарить-то надо! – настаивала на своей версии, заранее понимая безнадежность уверток, Глашка.
– Глашуня, – с преувеличенной мягкостью обратился к ней Алтай, – давай-ка колись. Ты что, его знаешь, что ли?
– Ох, – сдалась вздохом тягостным Глашка и раскололась: – Это он помог мне в Египте.
– Фигасе! – заметил Коля, порассматривал подругу обалдевшим взглядом и добавил: – Ох-ре-неть! Да ладно! Да так не бывает! – И на всякий случай уточнил: – Это он, что ли, тогда тебя спасал?
– Давай, Алтай, еще, что ли, пиисяшку? – предложила Аглая, повторив понравившееся слово.
– Доктор сказал, только одну! – сразу стал серьезным Николай.
– Да ладно, – отмахнулась Глашка, – тебе вон тоже доктора много чего говорили и запрещали. И где теперь те эскулапы с их диагнозами, а где ты с полноценной жизнью?
– И то верно, но все же сотрясение… – засомневался друг.
– Да и хрен с ним! – отмахнулась Глашка. – Давай наливай и скажи мне, как будем спасителя моего благодарить? В тот раз я его тоже, между прочим, поблагодарить не успела!
Они выпили еще по пиисяшке, и Глашку мгновенно сморила слабость и сонливость, и дальше полноценно участвовать в разговоре она не смогла, хоть и старалась, хорохорилась изо всех оставшихся сил. Коля помог ей подняться на второй этаж и уложил в кровать, чмокнул в лоб и тихо вышел, выключив свет.
Глашка проваливалась в сон, а перед мысленным взором стояло лицо ее спасителя и загадочно, чуть насмешливо рассматривавшие ее яркие светло-голубые глаза.
Уже на третий день пребывания Аглае с избытком хватило и Египта, и жары, и отдыха, и, самое главное, партнерши по курортствованию!
Достало! Допекло, да так, что не хотелось никакого моря, пирамид, экскурсий, развлечений и общения с Катей Куницыной. Собственно, Катя и была той причиной, что отвратила Аглаю от всего приятного.
Ни в какой Египет Аглая не собиралась, а копила деньги на отпуск где-нибудь в Европе. Жаркие экзотические страны ее особо не привлекали, а курорты, к тому же забитые под завязку толпами диких русских туристов, тем более.
Но случилась оказия – одна из самых известных туристических фирм, для которых их агентство разработало новую рекламную кампанию, предложила две горящие путевки в Египет с огромными скидками. Так как в тот момент в отпуск по графику как раз выпадало идти Аглае, то ей руководство и предложило полухаляву в первую очередь. Думать времени не давали, вылет уже послезавтра, а тут одна из менеджеров их фирмы Катя Куницына, узнав о такой манне небесной, уговорила начальство отдать вторую путевку ей, отпустить во внеочередной отпуск и принялась уговаривать Аглаю.
– Глаша, ты не представляешь, как там здорово! – закатывая глазки от переизбытка чувств, делилась она. – Я так давно мечтала в Египет съездить, пока только в Турции была. Там, конечно, тоже классно, но в Египте, говорят, в сто раз круче оторваться можно. И море там классное, и дискотеки, и вообще!
Девушку Катю Аглая практически не знала, так, пересекались-встречались по работе, и Глаша сильно сомневалась, что ей хочется узнать данную барышню поближе. Несколько историй о ее поведении на корпоративных вечеринках были на слуху у коллектива, но справедливости ради надо заметить, что истории такие ходили не только про девушку Катю. Народ, как и вся страна, отрывался с чувством, когда гулял праздники.
Аглая расспросила тех, кто ездил отдыхать в Египет. Прикинула, что так и так, пока на Европу не накопила, а отпуск собиралась проводить на старенькой даче Богушей с дедом Федором и его новой женой, съездить к родителям в Суздаль, где они засели на несколько месяцев, а затем планировала пару дней в Питере провести. Словом, ничего значимого, что нельзя было бы сделать и вернувшись с курорта. Просидела почти сутки в Интернете, обогащаясь информацией о стране, читая рассказы-предупреждения и отзывы отдыхавших там соотечественников.
Ладно. Поехала. Насторожилась и напряглась Аглая, еще не сев в самолет, а пожалела, что согласилась на поездку, к вечеру первого же дня пребывания на курорте.
Катя Куницына начала пить, как только они прошли паспортный контроль. Пить и поучать Глашку, как надо действительно толково отдыхать.
– Ты слишком правильная и сдержанная, Стрельникова, – разглагольствовала коллега. – Но ничего, в Египте можно отрываться, как захочется! Говорят, там такие горячие, сексуальные мужики, эти египтяне! Ты обязательно попробуй, я никому не расскажу, обещаю! Я лично собираюсь ни в чем себе не отказывать и загулять по полной программе!
Оглашение планов проведения отпуска и наставления Куницына активно запивала красным сухим вином. Но это для начала.
Отель оказался не пятизвездочным, как было заявлено в путевке, но свой бассейн и пляж имел, кухня средненькая, правда, обслуживание и улыбки персонала более чем на высоте, в виде компенсации, что ли.
Девушки приехали и заселились в отель днем, и Глаша, бросив вещи, сразу пошла гулять, осматривать территорию, расспрашивать отдыхающих, как тут и что, спустилась на пляж, поплавала, старательно сбегая от компании Катерины. Но Катя в тот вечер в обществе Аглаи не нуждалась. Спросив, чем Глаша собирается заниматься, Куницына скривилась, как от зубной боли:
– Что ты такая скучная? На пляж и завтра успеем, надо узнать, какие здесь развлечения, – наставляла она. – Присмотреться, какие мужики есть, что за народ отдыхает! Ты что, первый раз на курорте? Стрельникова, надо от-ры-вать-ся!
Глаша и оторвалась, только от товарки по отдыху. Катька примчалась в номер ближе к девяти вечера уже порядком навеселе, глаза горят, и принялась спешно переодеваться и краситься, поясняя на ходу:
– В городе, говорят, офигенная клубная дискотека! Я с девчонками познакомилась, нормальные девки, забойные, из Екатеринбурга, мы с ними на дискарь договорились вместе поехать. Давай, Стрельникова, собирайся, потусим!
– Нет, – отказалась от предложения Глаша. – Устала, выспаться хочу.
– Ну, и зря! – попеняла Катька, остановилась в пылу сборов и плеснула нравоучением: – Что ты себя так ведешь? Ты же не на конференции научной, это же Египет, курорт, надо гулять на всю катушку! Если переживаешь, что я заложу, как ты тут фестивалила, то не боись, я сама собираюсь в полный отрыв уйти! Мне тоже не нужны лишние рассказы на работе, так что взаимно прикрываем друг друга! Давай, Аглая, поехали!
– Нет, – довольно жестко отказалась Глаша.
Новые подружки из Екатеринбурга доставили Катьку ближе к утру в полной отключке. Хохоча пьяненько, спотыкаясь и падая, две девушки проволокли Куницыну в номер, разбудив Глашу долгим громким стуком в дверь, и бросили на кровать.
– А ты та самая занудная невинность, о которой Катюха говорила? – спросила одна из них. – Не повезло ей с напарницей!
И громко икнула. Аглая вытолкала их спешно за дверь, распахнула окна и балконную дверь и попыталась заснуть заново.
На следующий день оклемавшаяся ближе к полудню Катька притащилась на обед, уже где-то по дороге опохмелившись, и неожиданно выяснила два важных для себя факта. Первое – Аглая говорила по-английски, и второе – все египетские мужчины при виде Аглаи Стрельниковой впадали в ступор и восхищенно закатывали глаза. Неегипетские мужчины, впрочем, тоже вниманием ее не обходили. Все! Какие подруги из Екатеринбурга! Катька приклеилась к ней серьезно и напрочь.
– Ты же любого мужика можешь снять! – излагала она наскоро пересмотренный план курортных мероприятий. – Только кивни! А мы сразу им будем говорить, что знакомимся только парами: один для тебя, другой для меня! К тому же ты можешь перевести все, ты ж язык знаешь!
Знала Аглая язык так себе, на уровне интернетовского пользователя и разговорной речи. Увы, ни тяги, ни способностей к языкам у нее не наблюдалось. Но Куницына не владела английским языком даже на таком уровне. Аглая мысленно взвыла, выслушав «радужную» перспективу, нарисованную Катькой. И оповестила ее, что собирается купить экскурсии к пирамидам и поездку в Иерусалим.
– Да на фига тебе это надо?! – негодовала Куницына. – Тащиться по такой жаре хрен знает куда! Давай лучше на пляже поваляемся, в барах посидим, на дискарь походим!
Очень хотелось поинтересоваться: а бухать на такой жаре на хрена надо? Здравствуй, инсульт и сердечный приступ? Естественно, Глашка вопрошать не стала, тем более Катя была не исключением, скорее, правилом – пили отдыхающие с особым рвением и усердием.
Глашка откровенно этого не понимала, как можно пить при такой погоде? Ну, ладно еще белое сухое, холодное, да со льдом бокал-другой, но все подряд? И водку, и виски, и коньяк? Люди, вы что, экстремалы? Проверка организма на выносливость?
Впрочем, это личное дело участников активного отдыха.
А от Катьки ей пришлось откровенно прятаться и сбегать, что не всегда удачно получалось. Но, слава богу, у Куницыной образовались те новые подружки с такими же, как у нее, взглядами на курортное времяпровождение.
Черт-те что! И это отдых?!
На четвертый день их пребывания, после обеда, Аглая собралась поехать в город, побродить по рынку, купить сувениры, подарки для родных и коллег и себе что-нибудь из украшений. Уже выходя из отеля и направляясь к такси, она столкнулась с Катькой и ее новыми подружками. Барышни шли с пляжа и были хорошо так подшофе. Узнав, куда собирается Аглая, все трое изъявили горячее желание ехать с ней.
О боже! Глашке стало заранее плохо, как только она представила, как они вчетвером будут «гулять» по базару. Мама дорогая!
Она принялась отнекиваться, отговаривать их, предлагать им сначала сходить в номер смыть с себя соль морскую, переодеться, девки отмахивались – и так сойдет!
Полуголые, в топиках до пупков и мини-шортиках? Ну, ваше дело, решила Аглая, прикидывая, что легко скроется от них в рыночной толпе, а там пусть сами разбираются.
Скрыться ей удалось только от барышень уральских, потеряв их где-то у магазина платков, а вот Катька вцепилась в руку и, не отпуская, тащилась сзади. Ее совсем развезло на жаре, она то ныла и уговаривала вернуться в отель, то вдруг начинала ругаться на людей, задевавших ее.
Аглая озверела! Да какого хрена?! С какого счастья она должна это терпеть?!
Она усадила Катьку в уличном кафе за столик, заказала ей чай и приказала сидеть и ждать ее таким тоном, что та только ойкнула.
– Только попробуй двинуться с места! – пугала Аглая. – Брошу тебя на хрен и одна уеду в отель! Поняла?
– Что ты орешь? – возмутилась Катька.
– Я спрашиваю: поняла? – так холодно и жестко повторила Глаша, что коллегу проняло.
– Поняла, – буркнула она.
Аглая злилась страшно! На себя! Что на эту Куницыну злиться? Ну, она такая, это ее стиль жизни, и бог в помощь! Но она-то сама, какого черта! Почему дала себя уговорить поехать с ними? Могла запросто сказать – нет! Не хочу я с вами, пьяными и полуодетыми, куда-то ехать и не поеду! Да хоть обидятся, хоть ноту протеста в Лигу наций направят! Ей-то какая разница!
Но чтоб не портить окончательно запланированную прогулку по рынку, Аглая, поворчав на себя мысленно, пошла в ювелирный магазин. Хотела присмотреть себе что-нибудь из недорогих украшений. Про рынки арабские все всё знают, про зазывал и сильно навязчивый сервис и необходимость веселой торговли. Поэтому Глаша и выбрала вместо лавки открытой небольшой магазин – все-таки более цивилизованно, а торговаться и получать от процесса удовольствие в ее настроении сейчас не получится.
В магазине работал кондиционер, что несколько примирило Аглаю с действительностью, покупателей было немного – пожилая пара, рассматривающая витрины, пара молодая, явно русские, которые уже что-то выбрали и начали торг, и у самой дорогой витрины одинокий мужчина, перед которым продавец выкладывал на прилавок товар на бархатных подушечках, что-то громко говоря. К Аглае сразу подскочил торговец среднего возраста, улыбающийся во все имеющиеся зубы, спросил по-английски, что она желает, на ее неопределенный ответ «сначала посмотрю» заулыбался еще активнее. Поняв, что девушка русская, он принялся вставлять русские слова, забежал за прилавок и приступил к демонстрации украшений.
Аглая присмотрела для себя пару браслетов и не очень дорогой комплект: кольцо и серьги для новой жены деда Федора, у которой намечался вскоре день рождения. И приступила с милой улыбкой к «основному блюду» – обязательной торговле. Как и положено, первоначальную цену ей загнули вдвое, а то и больше, наверное, продавцу просто нравилось торговаться с симпатичной девушкой.
И в этот момент в магазин ввалилась Катька!
– Вот ты где! – громко заявила она так, что все, кто был в магазине, обернулись. – А я тебя обыскалась!
Обе пары уже вышли из магазина, оставался мужчина у центрального прилавка и, разумеется, продавцы и охранник. Глашка почувствовала подкатывающую к горлу дурноту. Что-то говорило в ней, что надо уходить и уводить эту идиотку!
Прямо срочно! Бегом! Сейчас же!
Но она уже договорилась о цене, и уходить прямо сейчас, может быть, было еще хуже – мало ли что подумают и как оценят это продавцы. Уж точно не порадуются, а смягчить как-то появление этой «красотки» требовалось немедленно!
– О’key! – обратилась к продавцу Аглая, мило улыбаясь. – Беру за эту цену!
Мужчина закивал и шустро принялся упаковывать товар.
– И что ты выбрала? – подошла к ней Катька. – Браслетики? А за сколько?
– Ни за сколько, – сквозь зубы ответила Аглая. – Подожди меня на улице!
– Ты что, даже не торговалась? – поразилась осоловевшая Куницына. – Да ты что?!
Она уже ни хрена не слышала, а была на своей пьяной волне, что-то там в замутненных мозгах заклинило, и ее несло непонятно куда.
– Ты что, здесь надо торговаться! Так принято! Я тебе сейчас покажу, как надо!
– Не надо показывать! – зашипела Глашка, ухватила Куницыну за предплечье и тряхнула. – Я уже поторговалась и покупаю! Катя, выйди на улицу, я тебя прошу!
– Нет, ты подожди, – выдернула свою руку из Глашкиного захвата Катька. – Эй, ты! – громко обратилась она к продавцу, уже упаковавшему товар, ожидавшему оплаты и настороженно поглядывавшему на эту пьяную русскую. – Я тебе говорю, ты, чурка немытый! Ты за сколько моей подруге браслеты впарил? – еще агрессивнее повысила она голос.
Глашка снова схватила Катьку за руку и потащила к выходу. Но та опять вывернулась из захвата, причем делала это, как все пьяные люди, – старательно выворачивая руку, с комментариями.
– Да что ты меня тащишь? С ними так надо! Дай я тебе покажу как!
На шум из двери за прилавком вышел еще один мужчина, явно абсолютный авторитет тут, скорее всего, хозяин. А может, и кто поважнее – уж очень презентабельно он выглядел, и продавцы выказали при его появлении чрезмерное подобострастие. Да к тому же следом за ним показался еще один мужчина и встал у первого за спиной, явно охраняя. Серьезный господин быстро перебросился фразами на арабском с продавцом, отдал какое-то распоряжение.
– Ага, смотри, это главный у них! – обрадовалась Катька новому персонажу. – Вот сейчас самая торговля и пойдет! Слушайте, мужчина! – обратилась она к нему и вернулась к прилавку, старательно виляя бедрами. – Нам скидочка нужна!
Мужчина мельком посмотрел на девушку, не очень скрывая брезгливость, перевел взгляд на Аглаю, улыбнулся, как кобра кролику, если кобры улыбаются.
– Эй, ты! – громогласно потребовала внимания к себе Куницына. – Я к тебе обращаюсь, арабчик! Давай, клиент всегда прав, скидку этой даме!
Мужчина сделал рукой жест, читавшийся однозначно, как приказ вывести эту женщину из магазина.
– Ты что, козел, тут показываешь?! – заорала Катька. Пьяная – не пьяная, а жест она истолковала правильно. – Совсем охренел?! Ты кто тако-о-ой?! Продавец сраный, вот и торгуй, обхаживай клиентов!
И она перегнулась через прилавок, пытаясь ухватить египтянина за руку. Мужчина сделал шаг назад от тянущейся к нему руки, а его охранник шаг вперед.
Все! Аглая рванула к Катьке, схватила ее на этот раз, как клещами, и поволокла на выход, прошипев предупреждающе:
– Заткнись! Только слово скажи, убью!
– Ты чего? – опешила Куницына.
Глашка выволокла ее за дверь, развернула к себе лицом и очень доходчиво пообещала:
– Я тебе сейчас в морду дам! Вот только вякни что-нибудь! Стой и жди меня! Это ясно?
– Ясно, – проблеяла Катька, обалдев от такого напора всегда спокойной Стрельниковой.
Аглая вернулась в магазин. Хозяин, или кто он там, и продавец, обслуживавший Аглаю, тихо о чем-то переговаривались, мужчина-покупатель уже сделал свою покупку и расплачивался.
– Простите, – подошла к прилавку Аглая, продавец тут же выдал дежурную улыбку.
А вот тот, уважаемый, смотрел на Глашу в упор и не улыбался. У нее побежали по спине леденящие мурашки.
– Моя знакомая немного выпила, и от солнца ей нехорошо, – принялась любезно объяснять она по-английски. – Простите, она не хотела никого обидеть!
Продавец понимающе закивал – мол, прощаем, всякое бывает. Аглая ответила любезной улыбкой:
– Я хотела бы расплатиться и забрать украшения.
Она заплатила полную первоначальную стоимость, очень сильно надеясь, что это поможет избежать последствий скандала. Но уже точно знала – не поможет!
Этот мужчина, главный здесь, не забудет, не простит и не оставит без последствий инцидент. Он что-то решил! Решил за нее и дурную Катьку! Глашка чувствовала, все в ней просто орало об опасности!
Но она выдержала тон, приняла пакет с покупкой, приветливо улыбаясь, кивнула и посмотрела еще раз на того, главного.
О-пас-ность! Вот что он излучал.
Разглядывал ее как человек, приобретающий некий товар. Да и обманчиво-приветливые улыбки и взгляды продавцов, уже знавших приговор, вынесенный этим русским женщинам, ничего хорошего не обещали.
Аглая развернулась уходить и, уже взявшись за ручку двери, почему-то повернула голову и встретилась взглядами с тем самым покупателем, который стал невольным свидетелем Катькиного бенефиса.
Он был чем-то похож на араба, но более светлая кожа и удивительные голубые глаза выдавали в нем европейца, и смотрел он на Аглаю задумчиво и с сочувствием.
Да, есть чему сочувствовать!
Глашка выскочила из магазина, на бегу схватила Катьку за предплечье и потащила за собой, стараясь как можно быстрее уйти от магазина.
– Ты что, отпусти! – потребовала неудавшаяся торгашка.
– Заткнись! – отрезала Глашка так, что Катька замолкла, словно подавилась.
Всю дорогу в такси до отеля Аглая чувствовала спиной, телом недобрый взгляд – вот как выскочила из магазина, так и чувствовала! Она оборачивалась несколько раз, но, разумеется, никого не заметила, и в такси вертелась, все смотрела в заднее окно, но машин оказалось много – пойди разбери, следят за ними или это у нее от волнения уже глюки начались.
Не выпуская из жесткого захвата руку сопротивляющейся Куницыной, Аглая притащила коллегу в номер. Не раздевая, проволокла в ванную, открыла до упора кран с холодной водой и подставила под струю Катькину голову. Куницына орала, верещала, материлась, вырывалась, брыкаясь ногами, хватаясь за Глашкины руки.
Ага! Сейчас! Восемь лет профессионального спорта, интернатовского выживания и жгучее желание навалять этой дуре всерьез! А еще Аглая была на полголовы выше маленькой полноватой Куницыной и в тысячу раз злее сейчас!
Она держала ее долго, потом затолкала под душ. Вытащила, помогла переодеться и приступила к этапу второму – вливанию в организм Кати Куницыной минеральной воды в больших объемах. Когда коллега даже кричать и ругаться устала, присмотревшись к ней, Аглая спросила:
– Ну что? Все? Протрезвела?
– Ты больная! – проорала Катька.
– Что, еще в душ холодный? – спокойно размышляла Глашка, посматривая на нее.
– Хватит, – проворчала подруга-курортница. – Протрезвела я!
– Вот что, Катя, – принялась объяснять Аглая, – нам надо уезжать, прямо сейчас.
– Ты что, о…ла? – матерно высказалась Куницына и уставилась на Глашу расширившимися глазами. – Куда уезжать? С какого перепугу?
– А с такого, дорогая подруга, что ты оскорбила богатого и влиятельного египтянина, и, судя по взглядам, которыми он сопровождал наше отбытие, прощать и забывать оскорбление он не собирается.
– Да положить с прибором на его обиды! – возмутилась Катька. – Ну и что?! Обиделся он, чурка египетский! Да хоть сто раз! Что он нам может сделать? Ничего!
– Очень даже может, мало того, имеет полное право! – уверила Аглая.
– Да какое право? Что ты несешь? – возмущалась беспредельно Куницына.
– Я не устаю удивляться человеческой тупости и упертому идиотизму! – покрутила головой от избытка чувств Глашка. – Вы приезжаете отдыхать в чужую страну, не потрудившись хоть немного ознакомиться с их законами, укладом жизни, правилами! Так приехали и что хотим, то и воротим – гуляй, рванина! Это арабская мусульманская страна со своими весьма жесткими законами как уголовными, так и социальными и религиозными! Ты хоть понимаешь, что по их законам любой полицейский тебя мог арестовать и доставить в участок только за твой внешний вид! У них уголовным правом запрещено женщинам появляться в общественных местах с оголенным телом! Они исключение делают только для туристок, потому что туризм – основная статья доходов государства! И то до определенной степени! То, как ты была одета, – это все равно что голой по Красной площади скакать! Да еще пьяная! Здесь это возможно только в резервациях типа отель! В этой стране алкоголь запрещен Кораном! Неужели не понятно, что, приезжая в любую страну, ты автоматически подпадаешь под их законы? И обязана их исполнять! Но ты, идиотка, нарушила все, что могла! Ты оскорбила мужчину, араба, мусульманина, и не какого-то мальчика-посыльного, а уважаемого, богатого, а значит, властного человека, да еще в присутствии свидетелей! Ты хоть понимаешь, что это такое? Своим внешним видом и пьяным состоянием ты уже дала понять местным, что уважать тебя не за что и за тобой никто не стоит. У них такие обычаи и правила! При этом ты умудрилась нанести серьезное оскорбление мужчине! Я вообще удивляюсь, как нас не арестовали прямо на рынке! По их законам этот человек может обратиться в полицию, и сто один свидетель подтвердит его слова, и тебя обязаны арестовать и отдать под суд!
– Да пошла ты на..! – опомнилась Катька. – Что ты выдумываешь!! Подумаешь, выпила немного и поскандалила в магазине! Подумаешь, арабчиком его обозвала! Какая полиция?! Ты вообще ненормальная?
– Кать, – со всей возможной серьезностью и убедительностью сказала Глашка, – поверь, нам надо уезжать, в любой момент нас с тобой могут арестовать, а то и чего хуже!
– Ты е…тая! – констатировала коллега, разглядывая Аглаю. – Стрельникова, ты больная на всю голову! Не умеешь отдыхать – не езди на курорты и не мешай другим! И пошла ты куда подальше, конченая! Придумала херню какую-то! Арестуют, полиция, араб какой-то богатый! Простой чурка, ну хозяин магазина, и что? Ну, наехала я на него, и что? Да таких, как я, в их магазинах каждый день пачками! Они нас обслуживают! Усекла? Об-слу-жи-ва-ют нас! Значит, обязаны прогибаться! Перебздела? Хочешь уезжать? Да вали, мне ты уже настохренела, праведница фигова! Вали, я хоть одна в номере поживу!
– Я предупредила, ты решай, – устала от Куницыной, ее непроходимой тупости и хамского, быдляческого разговора Аглая.
Катька, полностью игнорируя Аглаю, принялась собираться, краситься-одеваться на вечернюю программу отрыва, созвонилась с уральскими подружками, и, судя по тому, как она поглядывала во время разговора на Глашу, было ясно, что основной темой сегодняшнего вечера станет обсуждение ее «больного воображения».
Глубоко наплевать! А вот любимый русский вопрос, что делать, куда как актуальнее!
То, что последствия будут, Аглая знала абсолютно точно, как свое имя, и следовало удивляться не этому, а тому, что они еще не настали, эти самые последствия!
Не удивляться, а сильно опасаться! Потому как раз полиция до сих пор не нарисовалась, хотя бы пожурить и оштрафовать, значит, араб этот задумал что-то иное.
Глашу не отпускало ощущение этого недоброго, расчетливого взгляда и, не переставая, познабливало от чувства надвигающейся опасности!
Ладно, предчувствия предчувствиями, а сваливать надо! Пусть даже она ошибается, отдыха такого больше чем достаточно!
Так! По принятым правилам безопасности все ценные вещи и паспорта отдыхающим предлагали держать в сейфах камеры хранения. Драгоценностей и украшений Аглая с собой не брала, красоваться ни перед кем не собиралась, а возить их туда-сюда через таможни не видела смысла. Паспорт, деньги и билеты забрала из сейфа сегодня утром. Завтра у них намечалась экскурсия в Иерусалим, и требовался паспорт, гид предупреждал, чтоб на всякий случай и билеты взяли, мало ли что спросят израильские таможенники, ну, она и деньги все забрала, как чувствовала что!
Аглая упаковала в чемодан вещи, проверила документы и билет на самолет несколько раз и призадумалась, когда лучше уезжать и, главное, как?
Понятное дело, самолетом! Она не сомневалась, что сможет улететь, пусть и не поменяет билет, тогда купит, а вот как лучше до аэропорта добираться? Таксисты в такое время заломят цену до небес. Может, доехать до города, а там поискать рейсовый транспорт?
Аглая вдруг остановилась.
Может, Куницына права? Может, у нее крыша едет? Что за паника? Какие такие наезды местного египтянина? Действительно, подумаешь, пьяная русская девица что-то там несла в магазине? Что она, первая, что ли? И ничего, благополучно дальше отдыхали такие туристки!
На фоне бархатной темноты, тепла египетской ночи и доносящихся снизу, с территории отеля, музыки, смеха, веселья эта ее паника казалась полным бредом, паранойей! Что она придумала? Что такого узрела во взгляде хозяина магазина?
Аглая, ау! Ты чего?! Ну, хочешь ты уехать, так спокойно, без экстрима! Съездишь завтра на экскурсию, обратишься на ресепшен, чтобы билет поменяли на ближайший рейс, и лети себе домой!
Она вдруг взглянула на ситуацию с точки зрения Катьки. Нет, ну на самом деле, это бредятина полная! Устойчивая шизофрения! Какому нормальному человеку придет в голову срочно улетать с отдыха, за который заплатил немалые деньги, с курорта, после того как кто-то там нахамил в магазине продавцу?! И что, господи боже мой?! Посмотрел на тебя кто-то не так?! Права Катька – Аглая, ты больная! Это что-то с психикой, не иначе!
В дверь затарабанили, и Глашка со страху аж подскочила на месте, напряглась!
– Стрельникова, открывай! – заорала за дверью Катька. – Плохая девочка пришла!
Аглая открыла дверь. Пьяная в дупелину и веселая Катька ввалилась в номер, похихикивая и рассказывая, еле ворочая языком:
– Ты знаешь,
Ситуация развивалась в устойчивой динамике – от плохого к худшему, в данный момент находясь в переходной стадии от «очень плохо» к уверенному «полный трындец». Дождь заявил о себе мелкими навязчивыми брызгами, как только Аглая спустилась по крутой лесенке, ведущей из вагона на платформу, с натугой вытащив следом за собой чемодан. Поезд дернулся всем своим длинным железным телом и тронулся довольно бодро, проводница, убрав подножку, сноровисто захлопнула дверь вагона, словно произвела серию выстрелов на тишайшем пустынном перроне. «М-м-да! Приехали! – тоскливо подумала Глаша, оглядываясь. – Пространственно-временная дыра периода устойчивого социализма, годов семидесятых!» Дождь набирал поливную интенсивность, и, вздохнув обреченно, она поспешила убраться с неуютного, продуваемого ветром перрона. Прогрохотав колесиками чемодана по деревянному настилу перехода через пути, заспешила к тускло светящемуся зданьицу вокзала. Ну, хотя бы он был открыт и, когда Аглая зашла в него с промозглой улицы, показался ей даже теплым. Только вот людей не наблюдалось. То есть вообще. В надежде заприметить хоть какого аборигена и задать ему тактико-стратегические вопросы по поводу дальнейшего продвижения к нужной цели, Глаша осмотрелась и, убедившись в полном отсутствии человеческих особей, направилась к окошку с обнадеживающей надписью «Касса». – Эй! Живые есть? – постучала она в стекло окошка, прикрытого с внутренней стороны ситцевой шторкой веселенькой расцветочки: что-то про мишек и мед. Ее бодрый голос потревожил первозданную тишину в здании дремлющего вокзала, не вызвав ровно никаких ответных звуковых сигналов за задернутой шторкой кассы. – Люди! – позвала Аглая и постучала более настойчиво и продолжительно. Серия шуршаний донеслась-таки из кассовой каморки, после чего шторка уползла в сторону, оконце отворилось, и в нем появилось помятое от сна женское лицо. – Чё орете? – недовольно поинтересовалась заспанная дама и зевнула, предупредив автоматически выверенной фразой: – Билетов нет! – Простите, гражданочка, – подпустив покаянности в тоне, приступила к расспросам Глаша. – Подскажите, как мне добраться до поселка Метель? Тетка моргнула по-совиному и уставилась на нее с большим познавательным интересом. С точно с таким же выражением неподдельного удивления тогда еще десятилетняя Глашка на экскурсии в Музее естествознания рассматривала скелет динозавра. В данный момент она своим вопросом, видимо, произвела тот же впечатляющий эффект. Неопределенного возраста кассирша, с признаками косметического и парикмахерского приукрашивания внешности – добро и щедро положенными на веки темно-синими тенями, черным контуром вокруг глаз, с излишком туши на ресницах, кудрями бигудевого производства на давно не крашенных, с темными корнями волосах, – смотрела на Глашку как на того усопшего миллион лет назад динозавра. С познавательным интересом сильно сомневающегося человека. – Поселок Метель? – напомнила Глаша предмет вопроса. – Как до него добраться? – С московского чё ли? – догадалась тетка. – Да, – на всякий случай согласилась Глаша, смутно подозревая, что разговор идет о поезде, на котором она приехала. – А-а, – кивнула кассирша понимающе. Видимо, в данном населенном пункте приезжие с московского поезда ассоциировались с чем-то выпадающим из нормальной жизни, ближе к юродивым, с которых и спрос-то какой. – Утром автобус будет, – пояснила женщина с некой долей снисходительности в голосе. – Вон на креслах поспите, – она мотнула головой в сторону зала, где стояли три ряда раздолбанных деревянных кресел, и предупредила более строгим тоном: – Только туалет закрыт до первой электрички. Чтоб не шастали всякие. – А до утра как-то можно добраться? Есть такси или маршрутка? – спросила Глаша, упрочив местную диву в уверенности, что «с московского» приезжают только больные тяжелой стадией дебилизма. – А никак, – сочувственно посмотрела на нее тетка. Сочувственно на предмет ее, Аглаиной то бишь, разумности. – Можно, конечно, такси поискать, – неуверенно предположила кассирша, заметив явные признаки глубокого разочарования, отразившиеся на лице у Глаши. – Но это в центре, у «Кристалла» надо спрашивать. Может, и найдете кого. У нас тут, на вокзале, ночью такси не ездят. Вообще-то было чуть больше одиннадцати вечера. Но спорить Глаша не стала – ночь так ночь, а кто говорит, что день? – А как до этого «Кристалла» добраться? – взбодрилась слабой надеждой Аглая. – Утром маршрутка будет, – «порадовала» кассирша. Утром, значит? Маршрутка? Мама дорогая, куда она попала?! Параллельный мир? Прошлое страны? Зазеркалье? Временной провал?! – А иные способы попасть в город есть? – призвав на помощь все возможное терпение, поинтересовалась Глаша. – Есть, – жизнеутверждающе кивнула тетка. – Пешком здесь недалеко, вдоль трамвайных путей за полчаса дойдете прямиком к «Кристаллу». Терпением Глашу бог не обидел, а вот в ра-зумности своей после столь «продуктивного» разговора она начинала сомневаться всерьез, разделяя мнение тетки-кассирши. – Что, больше никак? Ничего от вокзала не ездит? – Дак ночь же! – прояснила действительность дама, удивляясь бестолковости девицы. Но тут о чем-то вспомнила и неуверенно предположила: – Вы, девушка, Степаныча спросите, он вроде ехать собирался за Тарасычем, глядишь, вас подвезет. – А кто у нас Степаныч? – осторожно поинтересовалась Глаша. – Дак милиционер нашенский. Дежурный, – почти радостно объяснила сердобольная женщина. – Одному пи… дежурить в смысле, скучновато, вот он и собирался напарника привезти, тому с утречка заступать. Постучите в дежурку, он, кажись, еще не уехал. И, потеряв всякий интерес к девушке, шастающей среди ночи, и к разговору, явно налаживаясь снова спать, неопределенно махнула рукой куда-то в глубь зала и мгновенно захлопнула перед Аглаей окошко кассы, не забыв задернуть занавесочку в мишках. Искать дежурку, следуя указующему персту дамы, не пришлось – в противоположной кассе стороне зала красовалась темно-зеленая обшарпанная дверь с разъясняющей принадлежность помещения надписью «Милиция». Потревожив очередной раз тишину помещения скрипом чемоданных колесиков, Аглая прошествовала через зал и старательно постучала в дверь органов правопорядка. На второй порции настойчивых стуков дверь открылась, явив миру в лице Глаши потертого мужика с красной расплывшейся щекастой рожей и слегка мутными глазками, выдвинувшегося решительно вперед объемным животом, посреди которого болтался на зажиме форменный галстук, чудом державшийся на форменной же расстегнутой до пуза рубашке. – Чё случилось, гражданочка? – обдав Глашу водочным амбре, приправленным чесночными соленьями и смесью иных гастрономических неизысков, недовольно рявкнул он. – Господин капитан! – изобразив добропорядочную нежную розу, нуждающуюся в опоре и защите такого сильного и серьезного мужчины, обратилась к стражу Глаша. – Мне нужна ваша помощь! Мужик в возрасте явно около полтинника, с «приросшими» навсегда к плечам погонами старшего лейтенанта, довольно крякнул от такого повышения в звании, пусть и вербального, и ошибочного, но все же! И куда как более доброжелательно поинтересовался: – И чё у вас, это, случилось? Премиленький вопросец для стража правопорядка, не правда ли? Такой легонький. – Видите ли, господин капитан, – не выпадая из роли беспомощной нежности, пожаловалась Глаша, – мне необходимо срочно добраться до поселка Метель… – Ну, дак утром автобус будет, – перебил ее мужик, заранее порадовавшись легкости решения проблемы потревожившей его в неурочное время дамочки. Если Аглая еще раз услышит про жизнь, начинающуюся в этом городе с утра, то кого-нибудь точно пристукнет уже начавшейся у них ночью! Однако к роли, к роли! – Но, господин капитан, мне необходимо добраться туда сейчас! – хлопнув ресничками, преданно уставилась на него Глаша. – Эт, как сейчас? – подивился «господин капитан». – Мне сказали, что, возможно, я смогу договориться с каким-нибудь таксистом в центре города. Я вас очень прошу посодействовать мне в этом! – и подлила елейчику в милицейское самосознание: – С вами мне совсем нестрашно, и вы можете посоветовать, какой водитель надежней! – Дак, если и отвезет кто, – проникнувшись в полной мере завышенной оценкой своих способностей заезжей барышней, вступил в обсуждение, как его там… Степаныч, – то только ж до остановки на трассе, а там пешком километров десять. – Сколько? – выпадая из образа, резко спросила Глаша. – Де-есять, – протянул, несколько опешив от такой перемены, мент. – А до самого поселка почему нельзя довезти? – поспешила вернуться в роль Аглая. – Можно, конечно, только эт дорогонько будет: туда опять-таки же, назад. И только до шлагбаума, – непонятно пояснил он. – Вы мне поможете? – хлопнув ресничками повторно, спросила нежная роза. – Чё, доехать? – заклинился мыслью Степаныч. – Нет. Пожалуйста, довезите меня до центра и посоветуйте, с кем из таксистов безопасно ехать. Вы же их наверняка всех знаете, господин капитан. – Ну-у-у… – вспомнив о своих прямых обязанностях и навыках, протянул с намеком Степаныч. – Я, ващет, на дежурстве. Здесь пост у меня. – Ну, а если вам надо отлучиться, скажем, купить себе ужин… – поддержала Аглая направленность намека, переводя в стадию получения взятки натурпродуктом. – Я же могу, например, угостить вас ужином за неоценимую помощь? Оказалось, может. И уже через пять минут Аглая сидела на заднем сиденье машины типа «Москвич», придерживая чемодан, не поместившийся в заваленный не пойми чем багажник, и тщетно пыталась рассмотреть что-то за окнами автомобиля, героически преодолевавшего полосу препятствий под названием «дорога в город». «Кристалл» находился в доме, построенном в семидесятых годах прошлого века, и располагался аккурат напротив здания городской администрации через центральную городскую площадь, носящую гордое название «площадь Советская». Нынче бывшее торговое предприятие выполняло функции народно-развлекательного, а именно: центральной ресторации, парочки кафе быстрого питания и ночного клуба с дискотекой. Сегодня пятница, а посему горожане развлекались как могли: кто в ресторане, кто в ночном клубе, а кто со стаканом по домам, но такси в связи со священным днем недели у ночного заведения дежурили в ожидании нагулявшихся граждан. – Повезло вам, барышня! – порадовался чему-то Степаныч, подруливая к стоянке. – Вон Библиотека, он мужик хороший, довезет вас, ежели сговоритесь в цене, и не обидит. Таксист по имени Библиотека оказался мужиком лет шестидесяти, вполне интеллигентного вида. Он поздоровался со Степанычем за руку, выслушал предмет надобности девушки, удивился, упомянул про ненавистный уже Аглае автобусный утренний «голландец», но выказал спокойную уверенность, что раз так уж сильно припекло, то довезет. – Только до шлагбаума, дальше не проехать, – предупредил он пассажирку. – Да до какого шлагбаума?! – уже сатанея от тупости происходящего, чуть не проорала Глаша. – Перед поселком дорога перекрыта, охраняемая территория, – пояснил таксист. – Оттуда пешком с километр до самого поселка, ну и там дом поискать придется. Мамашу вашу!! Интересно, а насколько проще и осуществимее вариант развернуться и уехать? Вот сейчас со Степанычем вернуться на вокзал на его драндулете, взять билет, которого нет, сесть в поезд и назад, назад, в цивилизацию! Ага! Сейчас! На этой богом забытой станции посередь расейской глуши останавливаются всего три поезда, и время их стоянки одна минута! А остальные поезда мимо, мимо – светя окнами купе, уносят счастливых людей в другую счастливую, неизвестную жизнь больших городов, прекрасных женщин, красивых мужчин, театров, кино, артистов, а также к морям, курортам, к зефирно-шоколадно-загадочной, мистически-прекрасной жизни – в недоступное туда! Ми-мо! – Поехали! – насупившись, распорядилась решительно Аглая, услышав цену и понимая, что в Москве запросили бы раз в пять больше, и то в самом лучшем случае. Степанычу она сунула сто пятьдесят рублей, посчитав, что для «продолжения банкета» на бутылку водки и нехитрую закуску ему вполне хватит. Судя по выхлопу и амбре, пристрастием к особым изыскам вокзальный милиционер не страдал, омары с ананасами и козий сыр с трюфелями не любил, предпочтя им докторскую колбасу с черным хлебом, соленым огурцом и чесночком. Да и лицом страж порядка выразил одобрение так неожиданно удавшемуся дежурству, сулящему реальное продолжение банкета, может, и на пару с Тарасычем. Минут через десять такси выехало из городка на прямую, как стрелка вектора, и совершенно темную трассу. Дождь поливал монотонно, однообразно и, судя по всему, заканчиваться не собирался. Глаша смотрела в окно в абсолютно непроглядную темень и только сейчас осознала, что натворила. «Господи, куда меня несет?! Я совсем умом двинулась?! Ночь страшная, дождина, а я посреди темноты, хрен знает где! И еще неизвестно, доберусь ли до места! И что делать, если на дороге застряну?! Как тот новый русский из анекдота кричать: «Ну, что, типа: ау!» Она посмотрела искоса, как бы незаметно на мужика за рулем и, чтоб совсем уж не впадать в панику, сдобренную непродуктивной самокритикой, спросила, разбивая тишину разговором: – А почему вас зовут Библиотека? Мужчина повернул к ней голову, посмотрел доброжелательно, хмыкнул и с явным удовольствием вступил в разговор: – Я по образованию краевед. После института распределили меня сюда, в районный центр. И там познакомился со своей будущей женой, она из этого городка. Ну, поженились мы, и перебрался я сюда к жене. Назначили меня директором местного музея и по совместительству директором городского архива, а в одном здании с музеем находится центральная городская библиотека. Когда в девяностых весь персонал поувольнялся от безденежья и разрухи, я стал еще и директором библиотеки. Так повелось, что за любой информацией идут ко мне. Вот и прозвали местные Библиотекой. – То есть вы про эти места все знаете? – загорелась интересом Глаша. – Ну, не все, но многое, – поскромничал Библиотека. – А как вас зовут на самом деле? – Дмитрием Васильевичем, – представился мужик и спросил в свою очередь: – А как ваше имя, прекрасная незнакомка? – Аглая, – вздохнув над судьбинушкой, пославшей имечко, призналась Глаша. – Прекрасное имя! – обрадовался местный краевед. – Вы знаете, что Аглая – древнерусское имя, еще из язычества? – Знаю, – повторно вздохнула Глашка и быстренько улепетнула от темы. – Дмитрий Васильевич, а вы не в курсе, почему поселок, куда мы едем, называется «Метель»? – О, это целая история, больше похожая на легенду, – порадовался направленности беседы водитель. – Но, как архивист, могу вас уверить, что главный персонаж этой легенды – вполне реальная историческая личность, некий Кондратий Береза. И был он лихим человеком, главарем банды, грабившей на тракте путников. Однажды зимой он со своей ватагой устроил засаду, поджидая купца богатого, про которого все прознали в трактире, где тот обедал: когда и с каким капиталом будет ехать, какая охрана. День стоял прекрасный, солнышко, легкий морозец, как вдруг совершенно неожиданно налетел ветер, небо потемнело, и началась страшная метель. Решил Кондратий братву свою назад в лагерь уводить, да только сбились они с тракта и в поле потерялись, в какую сторону двигаться, неведомо – вокруг один снег да пелена непроглядная. Уж и замерзать начали, и тогда Кондратий попросил у бога спасения, пообещав взамен, что он и его люди бросят разбой и станут благочинными. И как только помолился, кони вдруг понесли куда-то через пелену снежную и остановились меж двух холмов. И так эти холмы располагались, что там и ветерка не было. Спешились лиходеи, костерок развели, согрелись, так и спаслись. А утром за холмы выехали – мать честная! – все поля вокруг снегом занесло аж по лошадиный круп. Кондратий слово свое сдержал, стал праведником, церковь на одном из спасших его холмов поставил и там же поселок и назвал его «Метель» в честь знака божественного, которым господь его от лихого дела отвадил. – Красиво! – прониклась Аглая. – Да, – согласился Дмитрий Васильевич. – В этих краях много таких легенд да баек и тайн исторических, у нас тут вообще места уникальные. Вот, например, та же Метель. Ведь ее основание не самое загадочное и мистическое в истории этого поселка. Располагается он на двух холмах, между ними тянется дорога, которая упирается в петлю реки, через полкилометра река делает еще одну петлю и впадает в озеро. Что-то вроде английской буквы «S», вытянутой в середине. Места совершенно потрясающей красоты! Вокруг лес – по одной стороне реки дубрава, а по другой сосняк. Так в природе вроде бы не бывает, а вот поди ж ты, здесь есть! И леса-то сказочные, вековые, со своим секретом. Дорога прямо за поселком у завитка реки и обрывается, потому как, чтобы ее проложить, надо аж четыре моста строить, лес валить, а лес на горной породе, поднявшейся на поверхность, стоит, так просто ее не возьмешь. И получается, что два этих холма словно стражи стоят перед вековым лесом, речкой да озером. И расположены так интересно, – ровнехонько по сторонам света – один холм на юге, другой на севере, дорога меж ними с востока идет, а река с запада подпирает, там и лес, тянущийся до самого озера. Места эти еще с царских времен природным охраняемым заповедником объявлены, вот Метель их вроде как и сторожит. Есть еще загадочная уникальность – ключи! Бьют из самих холмов, да к тому же целебные, особенно помогают исцелять костные болезни. – Что, действительно исцеляют? – поразилась Глаша. – Да, – со всей серьезностью уверил Дмитрий Васильевич. – Но нужно терпение, а значит, какое-то время пожить в поселке. – Да, если это действительно так, то там давно бы уже здравницы крутые понастроили! – засомневалась Аглая. – А это еще одна мистическая история! – хитро хохотнул Дмитрий Васильевич. – Вы думаете, не пробовали поселок оттяпать и пансионатов настроить? Еще как, и с большим энтузиазмом и рвением! Еще до революции царская семья чудодейственными ключами заинтересовалась. Прислали в поселок ученых, они геологию места разведали досконально, и анализ вод делали, и топографию тщательную провели. Составили подробный отчет, сводившийся к основному – а невозможно в данной местности проводить строительные работы. Подземные пласты почв расположены столь причудливым образом, что перед холмами в полях под небольшим плодородным слоем залегают песчаные плавуны, а за холмами обнаружен выход базальтовых горных пород. В нашем музее копии этих отчетов хранятся. Но пламенным большевикам царские изыскания не указ. Решила новая власть построить здравницу для высшего большевистского руководства, а не получилось. Тяжелая строительная техника вязла в полях, стоило перекрыть самый малюсенький ключ, как всего за пару месяцев почва заболачивалась и тракторы проваливались по кабины. Потыркались, попробовали и так и сяк да и плюнули – подумаешь, медвежий угол, Предуралье, страна большая, другие целебные места найдем. Но местные управленцы высшего звена потихоньку в поселке дома скупали, перестраивали и в частную собственность оформляли. – То есть поселочек таки элитный? – уточнила Глаша. – Элитный-то он элитный, да не совсем. Дело в том, Аглая, что все дома стоят на двух холмах, все нынешние коттеджи построены на месте старых изб, на старых фундаментах. И оказалось, что строить дома выше двух этажей нельзя, они сразу просаживаются по непонятным пока причинам, то есть для богатеев новой формации непрестижно, да и действительно медвежий угол – единственный въезд со стороны нашего городочка, от районного центра напрямую не проедешь, приходится крюк давать километров пятьдесят. Места, конечно, сказочной красоты, и ключи целебные, но поселок маленький, в глухомани, да и не повыпендриваешься друг перед другом, домины выстраивая. Повезло, прямо скажем, Метели, а может, кто и вправду охраняет места эти. – И что, вот так и оставили в покое крестьянам да колхозничкам? – не очень-то поверила Аглая. – Да господь с вами, какие колхозники! – усмехнулся Дмитрий Васильевич. – Еще с дореволюционных времен поселок считался чем-то вроде природной здравницы дачного типа. – Вы меня совсем запутали, уважаемый краевед! – возроптала Аглая. – Если я вас правильно поняла, то богатые новой формации там не селятся и крестьяне там не проживают, тогда кто? Дачники? – Нет, – уже привычно усмехнулся Дмитрий Васильевич. – Практически все жители поселка живут в нем постоянно. В большинстве своем это потомки или родственники некогда бывшей управленческой элиты советских времен, местной и даже столичной интеллигенции, осевшей после выхода на пенсии еще в восьмидесятых годах, есть и крестьянские семьи, разные люди. За последние пятнадцать лет несколько участков продавались-покупались, хотя в Метели очень редко продают дома. – Прям какая-то загадочная эта ваша Метель, – проворчала Глаша почему-то недовольно. – Идиллия просто: интеллигенция в третьем поколении с огородов кормится и счастлива! – Не совсем так, – хмыкнул краевед. – Вот вы, Аглая, в гости к друзьям едете? – Да, к другу, – кивнула, вспомнив о цели своего приезда, Глаша. – Из Москвы, если не ошибаюсь? – уточнил Библиотека. Глашка опять кивнула, вернувшись после его вопроса к делам и проблемам своим насущным, которые как бы отодвинулись за интересным разговором, но никуда не делись, увы! И, между прочим, машина уже свернула с трассы на поселковую дорогу, с каждой минутой приближая Аглаю к следующему этапу путешествия, большой вопрос – простому ли! Что-то она, наверное, неправильно придумала с этим приездом! Неправильно, скоропалительно, необдуманно, рскованно, с выходящими из всего перечисленного последствиями. – Вот видите, – отвлек от мрачных предчувствий и сомнений голос краеведа-таксиста, – из Москвы в нашу глухомань непроходимую, при столичной оторванности от страны кажущуюся вам, наверное, другим измерением, задворками мира, но ведь приехали. А в Метель едут гости и из обеих столиц, и из других больших городов всей России, и из-за границ разных. Вот и делайте вывод, насколько непростые люди живут в поселке. – Но если столько разных гостей приезжает, что ж в вашем городишке трансфер до поселка не налажен? – разозлилась почему-то Глашка, на себя скорее всего и на аферу, в которую сама себя втянула, можно сказать, бросила необдуманно. – Так это же охраняемая заповедная зона, сюда без приглашения-разрешения не приедешь. Вот поэтому своих гостей метелевские сами встречают: кого в областном центре, в аэропорту, а кого и с поездов в городе. А вас почему не встретили? У вас ведь разрешение есть? Глашка хмуро кивнула – есть, мол! Какое, на хрен, разрешение?! Она понятия не имела, что попасть в какой-то там поселок в центре России – целая история с элементами бюрократии и прохождением через местные дорожные мытарства! Села да поехала! Но отвечать надо! А то местный энтузиаст-краевед заподозрит что противозаконное! – Не знаю, почему не встретили, может, случилось чего, а дозвониться не могу! – ушла от ответа Аглая. – Странно, что дозвониться не можете, – качнул головой Дмитрий Васильевич. – В поселке прекрасная связь: и сотовая, и стационарная, и Интернет работает. – Вот я и думаю, случилось чего! – вздохнула Глаша. Обманывая такого милого человека, она чувствовала себя совсем неуютно. – Ну, ничего! – подбодрил Дмитрий Васильевич. – Мы уже приехали, сейчас дойдете и все узнаете. Приехали?! Это что, в местном фольклоре называется – приехали?! Альтернатива понятию – все, пипец, приплыли?! Типа – караул!! На прямой и, кстати, на удивление хорошей дороге, разделяющей большущее поле надвое, подсвеченный фарами остановившейся машины, красовался солидный шлагбаум, запертый на здоровенный цифровой замок. Вот так простенько и незатейливо, как в сказочке, – поле, ночь, дорога, шлагбаум, и ничего больше – сюр в чистом виде! Вернее, в чистом поле! – А почему он здесь стоит? – шепотом спросила Глаша, боясь не то что выходить из машины, а даже шевелиться. – Это природоохранная зона, отсюда начинается заповедник, – удивился ее испугу и шепоту Дмитрий Васильевич. – Лет десять назад метелевцы объявили, что сами станут охранять поселок от браконьеров. Дорога-то в леса и к озеру одна, эта, а за поселком начинается дорога пешеходная и для легкого транспорта, и четыре моста легких, река везде глубокая, и бродов нет. Вот и разъезжали браконьеры да туристы всякие через поселок, оставляли перед рекой машины и дальше пешком шли. Загадили окрестности речки и озера, да и по самому поселку гоняли в любое время дня и ночи. Вот поселковые и решили самостоятельно порядок навести и охранять территорию. Даже лицензию на это поселковый совет получил. Сами убрали весь мусор, речку почистили, с того берега озера на лесных дорогах тоже шлагбаумы поставили. А два года назад организовали дружину, которая каждый день за порядком следит. Теперь сюда только по разрешениям можно проехать. Ну, это вы уже знаете. – То есть мне надо сейчас по этой дороге идти? – с большим сомнением и не меньшим испугом спросила Глаша. – Да вы не бойтесь, Аглая, – подбодрил Библиотека. – Здесь всего километр по прямой, присмотритесь, – он показал через лобовое стекло вперед, – видите огни поселковые? Глашка наклонилась к стеклу и присмотрелась – действительно, впереди светились тусклые огоньки, странные такие – в непроглядной темноте, как беспорядочно натыканные светлые вкрапления, расходились снизу вправо и влево вверх. Ей аж жутковато стало. – Перед самим поселком еще один шлагбаум, но там уже домик охранника стоит. Постучитесь и у него спросите, как вам пройти к вашему другу. Вам на какую улицу надо? – вполне доброжелательно, без какого-либо подтекста спросил Дмитрий Васильевич. – Улица Мира, дом семь, – автоматически ответила Аглая. – К Коле Алтаю, что ли? – не то обрадовался, не то удивился Библиотека. – Да-а… – растерялась Глаша. – А вы что, его знаете? – Знаю. Я здесь многих знаю, а Николай личность известная, уважаемая. О как! Вот так посреди чиста поля у Аглаи и местного краеведа обнаружился общий знакомый. Уважаемый, как оказалось, знакомый, пользующийся в предуральских лесах прозвищем, которое Глаша дала ему в детстве, и, насколько ей известно, ранее никто, кроме нее, Колю так не называл. Глаша все медлила выходить из машины, словно ей предстояло не по дороге идти, а как минимум от безнадеги с разбега сигануть в ледяную прорубь. – Вам не так уж далеко. Колин дом стоит на правом холме, третья линия. Тут улицы прямые, их линиями называют, они идут снизу от дороги вверх, вы увидите. Правда, подняться прилично в гору придется, но не ошибетесь. Тянуть дальше было совсем уж трусливо, и Глаша, выдохнув решительно, полезла в сумку за кошельком, отсчитала купюры и протянула Дмитрию Васильевичу. – Спасибо вам, – поблагодарила искренне, от всей души. – И вам спасибо, – приняв деньги, ответил шофер. – И за заработок, и за приятное общение. Я постою, посвечу вам фарами немного, – пообещал он и первым выбрался из машины достать из багажника Аглаин чемодан. Глаша подняла ручку в чемодане, поблагодарила мужчину еще раз, простилась и, вздохнув от ощущения глубокой неизбежности, двинулась вперед, поднырнула под шлагбаум, таща за собой чемодан, махнула Библиотеке рукой и пошла по дороге. Дождь лил с большим природным удовольствием и прекращаться в ближайшее время не собирался однозначно, а зонтика у Аглаи не было. Какой зонтик?! Она и не знала, что в чемодан покидала – совала не глядя, руководствуясь непродуктивным постулатом – пригодится! А что, какие вещи и для чего, собственно, они пригодятся, и не помнила даже, не до того было в тот момент. В первозданной тишине ночи слышался только шум дождя, Аглаины шаги по мокрому асфальту и скрип чемоданных колесиков. Библиотека слово сдержал и долго стоял, подсвечивая фарами дорогу, потом развернулся и уехал. Глаша остановилась и смотрела на огни автомобиля. Это было так странно, так нереально! Осознание себя, одиноко стоящей на проселочной дороге в совершенно незнакомом месте – ночь, темнота, дождь и удаляющиеся огни уезжающей машины как последняя обрывающаяся нить, связывающая ее с остальным миром, прошлым, друзьями-знакомыми, родственниками, привычной жизнью – всем, что осталось там где-то, в другой реальности. Непередаваемое ощущение, словно она осталась одна во всем мире, – впереди ждет что-то, и сзади осталось что-то, но в данную минуту, мгновение – ты одна! – А не страшно ни капельки! – заявила смелое противостояние темноте неуютной Глаша и двинулась вперед на огни поселка. Домик охранника темнел окнами и признаков жизни не подавал. Вспомнив об упомянутом Дмитрием Васильевичем разрешении на посещение поселка, Глашка решила в диалог с охраной заповедной территории не вступать и, проделав вторично подныривание под шлагбаумом с чемоданом на прицепе, пошагала дальше, стараясь не пропустить нужную ей линию. К моменту, когда Аглая нашла дом Коли, она совершенно промокла, измучилась переживаниями, сомнениями и поругиванием себя за глупость и недальновидность. Ну, вот тогда и настал тот самый «полный трындец»! Ибо на ее колошматение кулаком в ворота отозвалась только собака за забором, истошным, надрывным лаем обозначившая себя как нечто огромное и злобное. Да потому что мелкое или средненькое существо так лаять не могло! Цербер, не иначе! Аглая все колотила и колотила, ужас все лаял и лаял, попугивая не на шутку, угрожая сорваться с цепи и загрызть гостью незваную вместе с чемоданчиком. Она совсем отчаялась, промокла до самых трусиков и лифчика, и если б умела плакать, то давно уже рыдала бы навзрыд от безнадеги, тупости ситуации и собственного идиотизма, приведшего ее к этим воротам. Глаша еще немного поколотила, скорее от безнадеги, и решила, что придется постучаться в те дома, где горит свет, и попроситься на ночлег. Ну, есть же еще люди добрые? Пустят? А если нет? Под кустом до утра отсиживаться? Или к охраннику в домик проситься? Хотелось завыть так по-настоящему, в голос и с чувством! На крыльце дома, у двери, произошло какое-то неясное движение, и кто-то, не сдерживая голосовых связок и возмущения, проорал трехэтажным матом в вопросительной форме. По контексту высказывания можно было предположить вопрос из разряда: «Кого там принесло?» – Алтай! – почти счастливо прокричала в ответ Глаша. – Что ты орешь матом, как грузчик перепивший! Открывай давай! – Стрелка, ты что ль? – послышалось недоуменное с веранды. – А ты кого-то еще приглашал? – развеселилась Аглая. По ступенькам крыльца прогрохотала очередь быстрых шагов, сменившихся приглушенным звуком по гравию, залязгал тяжелый засов на калитке ворот, распахнулась дверца, и Аглая увидела хозяина дома в не застегнутых до конца джинсах, в кирзовых сапогах и наброшенной на голый торс телогрейке. – Стрелка, ты откуда взялась? – тупил Коля в полной растерянности. – С поезда. Знаешь, экспресс такой ходит Марс – Большие Васюки, – поворчала Глашка и затребовала приглашения: – В дом-то пустишь? – Да, да! – опомнился Коля, ухватил гостью за руку, втащил в калитку, захлопнул ее и закрыл на засов. – Давай в дом скорее! И потащил Аглаю за собой по присыпанной гравием дорожке, на ходу перехватив у нее из руки чемодан. Оказавшись за большой, тяжелой двухстворчатой дверью в прихожей, Глаша наконец перевела дух и расслабилась. – Стрелка! – возмутился Коля. – Ты совершенно промокла! – Совершенно, – согласилась Глаша, – даже белье мокрое, такое ощущение, что по телу бегут ручейки! – Чокнутая! – радостно улыбнулся Алтай, притянул Аглаю к себе и обнял. – Ну, привет, ненормальная! – Ты промокнешь! – придушенно предупредила Глаша. – Замерзла? – отстранившись, присмотрелся к ней хозяин дома. – Ужасно, – призналась она, – и напугалась сильно, и вообще все плохо! – Теперь все как раз хорошо, Стрелка! – обдал оптимизмом Коля. – Давай-ка в душ горячий, а потом мы профилактически тебя полечим. Есть во что теплое переодеться? – А фиг его знает! – честно призналась Аглая. – Что-то в чемодан накидала. – Так я и думал, – заявил Коля, сделав для себя какие-то недоступные Глаше выводы. Через полчаса, распаренная после горячего душа, одетая в Колины спортивные штаны, подвернутые несколько раз в поясе, в его же футболку и спортивную куртку, в больших шерстяных носках ручной вязки, почти счастливая Глашка сидела за столом в уютной просторной кухне, держа в руках рюмку с жидкостью неизвестного крепко-алкогольного содержания. – Это что? – спросила она, с недоверием поглядывая на содержимое рюмки. – Пей, пей! – распорядился Николай, подталкивая ее руку к губам. – Целебный напиток, наливка моего собственного производства, от любых простуд помогает! Аглая решилась, демонстративно громко выдохнула и выпила залпом. А ничего оказалась наливочка – вкусненькая, сладко-горькая и… и крепенькая, даже в нос шибануло. – Классно! – похвалила Глаша производителя и потребовала повтора, протягивая пустую посудину. – Давай еще! – Давай-то оно давай, – согласился Коля, – я тебе и компанию составлю, только признавайся, Стрелка, каким чудом ты здесь образовалась? Он налил ей еще порцайку и себе в рюмочку плеснул, но выпивать не спешил, вопрошающе уставившись на подругу. – Сбежала я, Коля, – покаянно вздохнула Аглая, старательно рассматривая содержимое рюмочки. – Из-под венца. Как раз сегодня днем у меня должна была состояться свадьба. – Фигасе! – восхитился друг детства. – Про свадьбу помню, что-то такое туманное ты мне писала, но чтоб так радикально – уже пора произойти событию, не сообщала! – Он протянул руку, чокнулся с ее рюмахой. – Ну что, поздравляю! – С чем? – искренне подивилась Аглая. – С побегом! – хохотнул Николай и, жестом призвав присоединиться, отпил наливочки. Аглая присоединилась с энтузиазмом и тоже отпила напитка «лечебного». Согрелась окончательно, щеки раскраснелись, в голову жаром ударило, пришлось даже куртку снимать. – Что ж ты не предупредила, что приезжаешь, я бы встретил? – попенял Коля. – У нас тут так запросто в гости не завалишься. – Ну, я же завалилась! – усмехнулась Аглая. – Да потому, что это ты! – даже как-то возмутился Николай. – Я как представлю, что ты одна среди ночи, под дождем с вокзала, через город, потом пешком… Ненормальная! – отчитывая, он резюмировал воображаемые ужасы. – А ты почту электронную проверяй хоть иногда! – возмутилась в ответ Глаша. – Я тебе там сообщеньице оставила: так, мол, и так, жди в гости, еду! – Да тебе повезло неизвестно как! – повысил тон Алтай. – Я только три часа назад с охоты вернулся, и то по большой случайности! Мужиков сопровождал, у одного сердце прихватило, вот мы срочно и снялись, его в райцентр повезли, а я домой! А так бы еще три дня по лесам шастал! Пришел и спать завалился, какая там почта! Ладно, – резко остановил он поток своего возмущения и устало потер ладонью лицо. – Пошли спать, Стрелка, завтра поговорим. А то я что-то отрубаюсь, даже поругать тебя с чувством и удовольствием не могу. – А может, и ладно, и не надо ругать, считай, что я уже прониклась ужасом содеянного? – примирительно предложила она. – Посмотрим, – проворчал Коля, вставая с места. – Идем, я на втором этаже в гостевой комнате постелил, тебе там понравится. – Мне сейчас везде понравится, где есть кровать, – почувствовав навалившуюся мгновенно усталость, призналась Аглая. Проводив Глашу до двери спальной, Коля поцеловал ее в щечку, развернулся уходить, но, отойдя к лестнице, обернулся, позвал негромко и признался: – Глаш, я рад, что ты приехала. Очень рад, Стрелка! – Я тоже, Коль, очень, – ответила она. Аглая проспала двенадцать часов и проснулась, когда время подкатывало где-то к двум часам дня. Проснулась в один момент, без переходной стадии приятой ленивой полудремы, полусонной неги с постепенным открыванием глаз в несколько приемов. Она сразу подскочила живчиком с кровати, потянулась с удовольствием, прошлепала босиком к окну, раздвинула шторы, распахнула створки и замерла от открывшейся взгляду красоты, на миг забыв дышать! Большущий, противоположный дому пологий холм венчала маленькая, явно старинная церквушка. Ухоженная, беленькая, со светло-зелеными куполами и золотыми маковками с крестами, невероятно симпатичная, утопающая в зелени деревьев и кустов. Вниз от церкви до дороги спускались участки с домами, вполне современными, разной архитектуры, но в чем-то неуловимо поддерживающими единый стиль. Все в обрамлении зелени деревьев, цветущих кустов, замысловатых, ярких цветников, там, где их можно было рассмотреть из окна, в котором замерла от потрясшей ее неожиданной красоты открывшейся панорамы Аглая. Вот это да! Она и близко не ожидала такое увидеть, мысленно настроившись на нечто среднее между дачным поселком и новорусскими безвкусными нашлепками домов. А тут, только посмотри – прямо Европа, с поправкой на российский колорит. А воздух!! После дождя, лившего всю ночь, воздух казался живым, плотным, напоенным запахом земли, травы и цветения. Глаше захотелось немедленно нарисовать эту красоту небывалую, немного величественную и загадочную, но неспешную, основательную. Увы, понятное дело, она не взяла с собой ни мольберт, ни краски с кистями – побег, знаете ли, подразумевает необремененность багажом. Придется обойтись вербальным выражением переполненности души красотой! И она заторопилась найти Колю и поделиться впечатлением, повыдергивала из чемодана легкие бриджики, футболку, натянула чуть не на ходу, не переставая улыбаться, и заспешила на первый этаж. – Алтай?! – проорала от всей души Глашка, выскочив из комнаты. – На кухне! – отозвался весело на ее призыв Коля. – Коля! – продолжала орать Глашка, добавив жестикуляцию руками, влетев в кухню. – Какая у вас тут красота! – Ага! – согласился друг детства, заражаясь ее настроением. – Подожди, я тебе еще реку, лес, озеро покажу, ты совсем обалдеешь! – Когда покажешь? – выказала готовность нетерпеливую прямо сейчас нестись на осмотр достопримечательностей Глашка. – Э, нет, дорогая, – усмехнулся, остужая ее энтузиазм, Николай, – не так быстро! Спать ты, конечно, всегда была горазда, но скоро два часа дня, обедать пора. – Как два?! – опешила Аглая. – Я что, столько спала? – Столько, столько, – ворчливо подтвердил он. – Давай умывайся и помогай обед готовить да накрывать. Они сидели на веранде, с которой открывался великолепный вид на противоположный холм, дома-участки, церковь, правда, с первого этажа ее видно было гораздо хуже, чем из окна, но панорама и так радовала взор; ели потрясающей вкусности отбивные с салатом и наконец могли не спеша и обстоятельно беседовать. – Ну, давай кайся. Рассказывай о несбывшемся замужестве! – потребовал Николай, после того как они принялись за еду. – А может, мирно поедим, а потом я каяться начну? – предприняла попытку избежать неприятного разговора Глашка. – Нет, дорогая, ешь и рассказывай, – не дал ей послабления Коля. – А то знаю я тебя: ты все решила, действия предприняла, и тема тебе уже неинтересна и неактуальна, так и зажмешь повествование. Давай рассказывай, в лицах и с подробностями! – Охошеньки, – повздыхала Глаша о невозможности отвертеться. Впрочем, когда было по-другому? На то Коля Алтай и друг ее неспокойного детства! Лет пять назад Аглая бросила престижную и хорошо оплачиваемую должность ведущего художника креативной группы в крупном рекламном агентстве. И ушла работать в художественно-обучающий центр «Детское творчество и развитие» при полном глубоком непонимании бывших сослуживцев, недоуменном пожатии плечами, красноречивых кручениях пальцев у виска и попыток хозяина агентства удержать ее существенным повышением зарплаты. Ушла с большим душевным удовольствием, занявшись тем, что ей необычайно нравилось и приносило ежедневную радость практически в чистом виде. Зарплата, разумеется, была далека от прежней, но и не такая уж маленькая. Им с дедом хватало ее заработков и его солидной пенсии на вполне безбедную и даже местами комфортную жизнь. Да и не имела для Аглаи материальная составляющая такого уж особого значения. Ну вот какая-то такая она уродилась, без материальных пристрастий. Глаша вела два класса – рисования и художественной поделки, была абсолютно уверена, что все ее ученики талантливы до необычайности и вообще необыкновенные, неординарные личности, просиживала на работе до ночи глубокой и с нетерпением спешила на нее по утрам. Но, как водится по жанру жизни, на любое хорошее дело найдутся разрушители – глаза завидущие, руки загребущие. Ну а как вы хотели? В радости и благости, да без проблем? Ну щас! Это только на кладбище. Их небольшой центрик числился полугосударственной-полукоммерческой организацией, по сути существовавшей на деньги частных благотворителей, ими по большей части были родители занимавшихся в студиях детей. Все в свете, как говорится, существующих реалий. Государство же отметилось своим участием тем, что отдало под школу небольшое старинное здание в центре Москвы, снабдив лицензиями и разрешениями всякого рода. Ну а дальше по географическому месту расположения их центра и общей логике событий в стране можно догадаться о начавшейся вокруг их школы интриге. Ра-зу-ме-ет-ся! И всенепременно и без вариантов здание их школы приглянулось и «жизненно» понадобилось кому-то властно-богатому. И началось! Обычное, можно сказать бытовое, рейдерское завоевание. Механизм всем известен. Кому неизвестен, тот пусть и остается в этой счастливой непросвещенности, дабы не добавлять себе переживаний о несправедливости жизни и безнадежной, глухой невозможности ей противостоять! Но для кого и безнадежной, а коллектив их центра, все замечательные, талантливые люди и энтузиасты своего дела, решили – «шиш вам, с выкрутасами!» – не сдадимся! В ходе многомесячной борьбы чего только не предпринимали – и в палатках у здания сидели, и митинги протеста собирали, и какие только можно чиновничьи организации и инстанции обходили, и на телевидение обращались, про них даже несколько передач прошло по разным каналам. Да только властным и богатым вся эта суета хоть с телевидением, хоть с заступничеством папы римского глубоко до лампочки – так, легкое неудобство, комариный укус. Оттяпали бы у них центр, к гадалке не ходи, и никакие марши протеста не помогли бы. Пообещали бы до слезы – «зуб на выброс», «даю руку на отсечение» и «мамой клянусь!» – взамен новое, уже построенное здание на окраине Москвы, «куда мы переведем ваш центр вот прямо завтра!» – разумеется, на камеру телевидения, с уверенным выражением сытой, хитрой рожи, а мысленно послали бы в известное всем россиянам место! И привет! Ни центра, ни занятий, ни фига! Да закавыка у граждан, отбирающих «по доброй воле», случилась – как-то не просчитали они того, что детки в центр ходят разные, и родители у них разные, а если учесть, что большинство этих родителей с чадами своими проживают в центре города Москвы, то можно было бы на минуточку призадуматься, прежде чем рейдерствовать внаглую! Видать, недосуг думать-то было: увидели – хочу! – и вперед – мое будет! Среди родителей и родственников детей нашелся дядя очень способной девочки Мирославы Семеновой, нежно любивший племянницу и служащий чиновником высшего министерского звена. Дядечка сказал «стоять!» разбушевавшимся захватчикам – девочке Мирочке очень нравится заниматься в этой школе, учителя ее хвалят и подозревают в ней талант, и девочке Мирочке очень удобно посещать именно этот центр и именно по этому адресу. Значит, девочка Мирочка будет ходить именно по этому адресу, а с ней и остальные ученики до кучи. Чиновничающий дядюшка приехал на встречу с активом противостоящих беспределу преподавателей на какой-то заковыристой черной машине с мигалкой на крыше, с водителем и охранниками и, очень серьезно неся осознание своей значимости, вышел к народу. Поговорил, собрал копии всех имеющихся документов, пообщался, демонстрируя расположение и заинтересованность, заверил, что сделает все возможное, и даже успокоил как-то. При проведении встречи обратил особо пристальное внимание на учительницу по рисунку и прикладному художеству, поулыбался многообещающе с намеком на эротику, подержал за ручку, прощаясь, и, глядя Аглае в глаза, пообещал скорую встречу… Все обещанное выполнил – через три дня дирекцию центра официально уведомили, что от них отстали, – можете, мол, и дальше спокойно проводить занятия, никто вас не потревожит! Мало того, нежданно-негаданно в здании начался капитальный ремонт, благо наступили летние каникулы, а любящий дядюшка приехал якобы лично удостовериться, что порядок наведен, страсти улеглись, осуществив тем самым и свое второе обещание и закрепив исполненное приглашением отобедать в ресторане. Обедать с ним Аглае совсем не хотелось, но и отказывать «благодетелю» было как-то некрасиво в свете так быстро и положительно разрешившегося многомесячного конфликта, да и коллеги незаметно подталкивали в спину, перекрыв возможность отказа. Пошла, в общем! И попала-а-а! За обедом из практически единоличного монолога чиновника с редкими вкраплениями Глашкиного «да», «нет», «бе-ме» выяснилось, что господина сего зовут Андрей Максимович и носит он фамилию Горбонос уж сорок третий годок от роду. Далее анкетно: коренной москвич (в каком поколении, Глашка не запомнила, занятая непосредственно едой), разведен уже шестой год, имеет дочь двадцати лет, окончил МГУ (факультет Глашка тоже пропустила мимо сознания), за годы после учебы сделал крутую карьеру, став одним из помощников и заместителей министра. Далее что-то про материальную обеспеченность и горячее желание создать новую семью, в этот текст Аглая совсем уж не вслушивалась и подавилась куском огурца из салата на следующем заявлении: – Я долго искал женщину, с которой хотел бы соединить свою жизнь, а встретив вас, Аглая, сразу понял, что вы именно та, на которой я хочу жениться. Глашка закашлялась, подавившись. Он подождал, пока она прокашляется, запьет водой и огурец, попавший не в то горло, и вопрос, тоже, видимо, не в то горло, и спросил: – У вас есть молодой человек? Вы в кого-нибудь влюблены? – Нет, – призналась Глаша и даже головой покачала. – Вот и отлично! – улыбнулся удовлетворенно чиновник, продемонстрировав идеально отбеленные зубы. – Да что отлично-то?! – недоумевала Аглая. – То, что вы свободны от иных обязательств, значит, мне не надо избавляться от конкурента, – пояснил помощник министра. Аглае почудился некий криминальный подтекст в этом «избавляться», но опасений своих выказать она не успела, впрочем, как и слово иное вставить, вещал исключительно господин Горбонос: – Я навел справки о вас и знаю, что вы не замужем, живете с дедом, личностью известной в определенных кругах и даже выдающейся, хотя ваши родители живы и здоровы, как я понял, они любители путешествовать и довольно востребованные художники. Где они сейчас? – В Африке. В Кении, – приняв данное ненадолго ей слово, ответила Аглая. – У них кенийский период. – Ну вот! – порадовался чему-то понятному только ему Андрей Максимович. – В социальных отношениях, согласитесь, Аглая, вы очень подходящая кандидатура для человека, делающего карьеру на таком уровне, как я. К тому же вы занимаетесь благородным делом: учите детей искусству, приобщаете к мировым культурным ценностям. Моя племянница просто влюблена в вас, и я ее хорошо понимаю. А в личностных отношениях, должен признаться, я совершенно очарован вами и покорен! Вы однозначно мне подходите! Дальнейший их разговор напоминал общение глухого со слепым – Аглая старательно пыталась объяснить «товарищу» министра, что замуж она не собирается, и это абсурд какой-то, и вообще они не знают друг друга, блеяла что-то там про взаимную любовь и совпадение интересов. Постепенно перейдя к формулировкам в раздражительном тоне: «это бред какой-то» и «Але! Господин Горбонос, вы меня вообще слышите?» – не возымевшим ровно никакого результата: чиновник просто говорил то, что считал нужным, отметая любые возражения. Следующие три дня напоминали осаду турками крепости Баязет и носили характер навязчивого ухаживания с элементами уговоров. Квартира превратилась в филиал цветочного бутика, сотовый раскалился от бесконечных звонков влюбленного помощника министра, попытки избежать общения и встреч проваливались, создавая все более устойчивое ощущение, что за ней просто-таки следят. Дед посмеивался, комментируя настойчивость внучкиного кавалера: – Никак с ума сбрендил от красоты твоей, Аглаюшка, наш будущий министр. Завлекла-а-а, одурманила! – Дед, хоть ты не издевайся! – умоляла растерявшаяся от стремительности ухаживательного напора Глаша. – Так если он тебе не пришелся, так ему и скажи! – наставлял дед. – Ты думаешь, я не пыталась? – жаловалась внучка. – Я ему по сто раз в день говорю, что не могу выйти за него замуж и не хочу! Он меня не слышит! Нет, может, он и слышал, есть такое подозрение, но только все приводимые Аглаей аргументы против навязываемого замужества и совместной жизни уполномочивший себя в женихи отметал своими контраргументами, а чаще пропускал мимо. Через неделю Аглая Стрельникова точно знала, почему господин Горбонос сделал столь блестящую карьеру и что уж этот человек верняк в ближайшее время станет министром ее страны! Докричаться-достучаться до него было невозможно – он выбрал Аглаю объектом своих матримониальных притязаний, поставил себе цель и отметал любые возражения, сомнения и отказы со стороны потенциальной невесты, утверждая, что она обязательно его полюбит! А какие сомнения? Такого «гарного хлопца» и не полюбить?! Через две недели Аглая и не поняла как, но оказалась вполне реальной невестой! То есть в загсе лежало их заявление, день свадьбы был назначен, а подготовка к событию шла полным ходом, запущенная уверенной рукой Горбоноса, в специально выбранном престижном свадебном агентстве. И все это на фоне бесконечных совместных походов в театры, на какие-то значимые приемы с известными людьми, выездов в гости за город к не менее важным людям, посещений мероприятий культурного порядка типа открытия выставок и остальной бесконечной светской суеты. Аглая попала в водоворот, затягивающий ее с пугающей быстротой и силой в неизвестность, и тщетно пыталась выбраться. Ее отказы Андрей Максимович привычно игнорировал, что-то там объяснял и просто присылал за ней машину с водителем для очередного выхода в свет, подкупая обещанием, что там будут совершенно потрясающие люди, с которыми Аглае непременно надо пообщаться. – Ты знаешь, что придет Туманов? – спрашивал чиновник. – Мы с ним хорошо знакомы, ты хотела бы с ним поговорить? Ну, еще бы она не хотела! Туманов – известнейший в мире художник, пишущий потрясающие картины, уже много лет проживал в Испании – конечно, она хотела бы с ним поговорить, да просто рядом постоять, это же из разряда чудес невозможных! Глаша и ехала! И так Горбонос умудрялся уговаривать ее постоянно, заманивая возможностью общения с интересными людьми, выставками, на которые не попасть, концертами, премьерами. Но когда выяснилось, что надо идти на первую примерку свадебного платья, Глашка как опомнилась и вместо примерки настояла на встрече с потенциальным женихом и постаралась поговорить с ним еще раз. Вот на этой-то встрече она окончательно поняла, что Андрей Максимович Горбонос относится к типу мужчин, которым, как говорится, «проще дать, чем объяснить, почему ты не хочешь!». Он умел использовать весь арсенал – напор, уговоры, канючение, глухоту к словам собеседника, уверения в светлом прекрасном будущем, снова уговоры и полную невозможность вставить хоть одно законченное предложение в его словесный поток. С запудренными мозгами, под гипнотическим впечатлением от действительно интересных знакомств, недоступных простым смертным выставок, театральных премьер, Аглая просуществовала еще неделю и опомнилась, оказавшись-таки на последней примерке этого чертового свадебного платья. В тот момент, когда на ней затянули корсет совершенно потрясающего кружевного шедевра портняжного и модельерного искусства, она, посмотрев на себя в зеркало, поняла, что задыхается. Совершенно конкретно, физически задыхается до приступа, до обморока! Ее срочно выколупали из платья и из корсета, что-то там над ней перепуганно щебеча и обещая чуть подправить, где надо ослабить и все успеть до завтра… Она не слушала, она уперлась разумом в это «завтра» и наконец, первый раз за месяц, почувствовала себя в твердом уме и осознании. Словно от наркотического дурмана освободилась! Позвонила и снова настояла на срочной встрече с «нежным женихом». В кафе, где они встретились, сев за стол, Андрей Максимович традиционно приступил к монологу, пропустив настойчивые попытки Аглаи высказаться. – Андрей Максимович! – попыталась перебить его и вклиниться с заявлением Глаша. Перейти с ним на фамильярное «ты» она так и не смогла, да и не хотела, как он ни настаивал, придавая просьбе некий нежно-интимный тон. Нет уж, спасибо! – твердо стояла на своем Глаша, соблюдая определенную дистанцию. Призыв не был услышан. Бесполезняк! Глухой причем! Поняв, что без радикальных мер не обойтись, Аглая «случайно» задела локтем хлебную тарелочку и с удовольствием отметила два факта: первый – тарелка, упав на стильный, «а-ля итальянское патио», плиточный пол, со звоном разбилась на мелкие осколки, и второе – Горбонос временно замолчал. – Андрей Максимович, я не могу выйти за вас замуж! – громко и уверенно сообщила Глаша, воспользовавшись моментом. Пару секунд он присмотрелся к выражению ее лица и отмахнулся от заявления, придав жестом руки данному утверждению статус незначительности: – Это просто предсвадебная нервозность, Аглая. Поверь мне, накануне свадьбы все проходят через необоснованные страхи! Придав лику своему нечто вроде скорби, Глаша повторила свой отказ с нажимом на каждом слове: – Это не нервы, я не выйду за вас замуж, Андрей Максимович. Случилось чудо! Он ее услышал! И даже поверил серьезности ее намерений. И весь словно преобразился – изменилось выражение его лица, глаз, и поза тела, секунду назад расслабленная, вдруг оказалась напряженно-угрожающей, и тоном, которого Глаша никогда не слышала от него ранее, – холодно-предупреждающим, высокомерным – вынес постановление: – Ты не можешь отказаться. Назад дороги нет, Аглая! Приглашены очень значимые люди, согласия некоторых из них прийти на свадьбу мне пришлось долго и упорно добиваться! Все уже устроено, оплачено и оговорено! Я не принимаю никакого отказа! Завтра мы поженимся! Аглая нутром чувствовала, что этот человек опасен, сейчас он стал даже неприятно отталкивающим внешне, глядя на нее как на взбунтовавшуюся собственность. – Андрей Максимович, – очень осторожненько, но твердо повторила она, – я не хочу за вас замуж и не выйду. Вы ведь необыкновенно умный, вы придумаете, что объяснить гостям. Ну, скажите, что я попала в больницу с аппендицитом или с травмой какой и свадьба откладывается до моего выздоровления. – Нет! – жестко отказался он. – Свадьба состоится! Я не позволю тебе так меня унизить. Те, кто пробовал это делать, очень сильно пожалели в свое время! – Если бы я хотела вас унизить, Андрей Максимович, то сообщила бы об отказе по телефону или эсэмэской или сказала «нет» во время самой росписи. Но я слишком уважаю вас, чтобы так поступить. Вы очень умный и неординарный человек, – повторилась с нажимом в своей оценке она. – Вы провели такую ошеломляющую атаку, что я и опомниться не успела, я даже в загсе не присутствовала и заявление не писала, это сделал кто-то за меня. Вы старательно игнорировали мои попытки докричаться до вас и объяснить, что я не хочу выходить замуж. Не за вас конкретно, Андрей Максимович, а вообще на данном этапе. Но вы правы, все зашло слишком далеко и пора это остановить. – И ты не боишься последствий своего отказа? – тихо и оттого страшно спросил он. Боится! Еще бы! Если тыкаешь пальцем медведю в глаз, то вряд ли он скажет тебе спасибо и деликатно ретируется, шаркнув лапой. Подмывало прямолинейно послать господина Горбоноса вместе с его завышенной самооценкой и болезненной гордыней в известные всем дали, а пришлось деликатничать: – Очень хочется верить, что вы выше мелочной мести, мне больше нравится глубоко уважать вас, чем бояться. Я уверена, скоро вы станете министром этой страны, и знаю абсолютно точно, что вам нужна другая жена, гораздо более светская, чем я. Та, которой нравится и привычен такой стиль жизни, приемы, тусовки по интересам, красавица, соратница, которая будет поддерживать и подталкивать мужа. И лучше с достойными родственными связями. Я слишком ничтожна для человека такого ранга. Согласитесь, простая учительница рисования совсем не та женщина, которая должна находиться рядом с вами. Мне непросто говорить об этом, но я понимаю, что не подхожу вам никак. Этот месяц был совершенно потрясающий, и я бесконечно благодарна вам за красивое ухаживание, за мир известных людей и интересных событий, который вы мне показали, за то, что я чувствовала себя именно той нужной вам и необыкновенной женщиной. Но, увы, это была хоть и красивая, но сказка. И мы оба понимаем, что я недотягиваю до вашего уровня. И спасибо вам, Андрей Максимович, что, не желая меня обидеть, вы не сказали этого сами. Простите! – торопливо поднялась с места Глаша, стараясь не смотреть жениху в глаза и что-то там изобразив ладонью вроде смахивания горючей слезы благородной простушки, отказывающейся от своего счастья. – Мне надо побыть одной. Спасибо вам огромное за все! Прощайте! И стремительно направилась к выходу. Спасаться! Улепетывать! Пока сей хрен крутой с горы не решил ее останавливать или не сказал своим охранникам «фас»! Суть столь прочувствованного монолога сводилась к элементарному чувству самосохранения, ибо по выражению глаз Горбоноса становилось ясно как божий день, что будущий министр, не парясь выкрутасами морали или высокой культуры и духовности, с большим душевным удовольствием опустится и до мелкой, и до крупной, и до изощренной мести, а с еще большим удовольствием размажет Глашу и родным-близким наваляет, чтоб неповадно было супротив его воли и желания вякать! Аглая очень надеялась, что выдержала все тона-полутона и соответствующее выражение лица и относительно гениально сыграла в полном смысле слова жизненно необходимую роль «я вас не достойна в вашем величии, понимаю, трепещу и не смею претендовать отираться рядом с вашим великим телом!». Кстати, слава богу, до тела министерского дело не дошло, отложенное до первой брачной ночи. Андрей Максимович намекал и прямо высказывался за сближение интимное, но она скромницей «не поняла» и на его зов не откликнулась. Проверять, поверил ли господин Горбонос в искренность ее прочувствованной речи с упором на самоуничижение на фоне памятника ему недосягаемому, методом повторного диалога или ожидания последствий Аглая не собиралась, а побежала. Отсюда и до… Ввалившись на полном «скаку» в дом, с порога засобиралась, что-то пытаясь на ходу объяснить Григорию Павловичу: – Дед, ты можешь пожить у Евгения Петровича? – Мы эвакуируемся? – невозмутимо уточнил дед, выходя в прихожую. – Что-то вроде того, – рассеянно кивнула Аглая, доставая из кладовки свой походный чемодан. – Я официально отказала Андрею Максимовичу, прости его, Господи, Горбоносу в своей руке и записи акта гражданской регистрации. – В который раз? – пытался шутить, но, почувствовав напряжение внучки, сразу насторожился дед. – В миллион восьмой, но на этот раз он меня услышал и даже поверил! – Могут быть последствия? – подобрался Григорий Павлович. – А вот не знаю, – остановилась на бегу Аглая, пытаясь оценить ситуацию. – По крайней мере пуганул он меня про последствия всерьез. Я, правда, целый спектакль разыграла о его незыблемом величии, которое с постамента даже ломом не сковырнешь, и моем полном несоответствии оному, но актриса из меня, сам понимаешь, никакая, первая в жизни проба, поверил ли, нет – не знаю. Лучше рисковать не станем. Так ты поживешь у Евгения Петровича? – Запросто и с удовольствием, он меня каждый день зазывает до конца лета перебраться, ты ж знаешь. Я б давно, если бы не дела твои. – Тогда собирайся, чего тормозишь! – распорядилась Аглая. Так, за деда можно не волноваться. Евгений Петрович, с детства самый близкий друг Григория Павловича, – генерал милиции в отставке, между прочим, до сих пор сохранивший большие связи и авторитет, и главное – отец действующего ныне замминистра, к нему никакой Горбонос не сунется, обделается, мал ранжиром, может и того лишиться при попытке наезда на этих двух старичков. Да и дед сам по себе не шишок бе-зобидный. Родители Аглаи в Кении, подруг и иных родственников у нее не имелось. А вот свою головушку следовало поберечь. Она как-то сильно сомневалась, что прочувствованная речь убедила Андрея Максимовича в искренности приведенных ею причин отказа. А что он предпримет ответно, проверять не хотелось. Глаша быстро написала Коле письмо и отправила его по электронной почте, в данный момент друга детства в онлайне не наблюдалось, но ничего, прочтет! Покидав какие-то вещи, сунув ноутбук в чемодан, проверила паспорт, кредитки, наличные, сотовый, обе зарядки. – Дед! Ты собрался? – прокричала Аглая в пространство квартиры. – Я позвонил и собрался, за мной Федя уже машину послал, будет через полчаса, – спокойно ответил Григорий Павлович, заходя в комнату. – Ты куда улепетывать решила? – А куда я могу? – удивилась вопросу Аглая. – К Алтаю, разумеется! – Это правильно, – одобрил дед. – Привет Коленьке сердечный от меня передашь. – Даже поцелую! – пообещала Аглая и вдруг, резко остановившись, спросила с сомнением: – Дед, а я не перегибаю? Я правильно делаю, что сбегаю? – Правильно, – убежденно заявил Григорий Павлович. – Он не очень хороший человек и с завышенными амбициями, таких только задень, говна не оберешься! Я знал, что ты за него не выйдешь, потому и не тревожился сильно, оказалось, зря не тревожился. – Да ладно тебе, не переживай! – подошла, обняла и прижалась к нему Глаша. – Это я ситуацию выпустила из-под контроля, что ж теперь обвинять себя. Мы ведь прорвемся? – А то! – пообещал дед, поцеловал ее в макушку, погладил по голове успокаивающе. – За меня не вздумай беспокоиться. Давай езжай, я все закрою, проверю, воду и газ перекрою, соседку предупрежу, что мы уехали и чтоб за квартирой приглядывала. Не волнуйся, Федин водитель мне поможет. Федей или Федюшей без отчества, по-простому звался Григорием Павловичем сын Евгения Петровича, он же заместитель министра, относящийся к деду с большим пиететом и глубокой уважухой, вполне обоснованной и имевшей свою отдельную историю. – Дед! – прижалась посильнее к надежной теплой груди Аглая. – Я тебя люблю и даже где-то обожаю! – Я тебя тоже, – еще раз поцеловал в макушку внучку Григорий Павлович. – Иди уже, с богом. И позвони сразу, как доберешься. – О господи! – подскочила со стула Аглая. – Я ж деду не позвонила! – Что ты скачешь, тишину и спокойствие пугаешь! – пробурчал недовольно Коля. – Я позвонил, успокоил Григория Павловича, садись уже, не маячь столбом виноватым. – И, дождавшись, когда она, вздохнув облегченно, села назад за стол, спросил: – Ну, что, Маруся Попадайкина, нам следует ожидать возможного визита министерского чиновника? Иногда, когда Аглая попадала во всякого рода истории, Коля звал ее Маруся Попадайкина. А еще – Глашуня, ну, это так, нежненько, и по фамилии – Стрельникова, если выговаривал за что-то, но чаще Стрелка, а это уже отдельная история из их детства с серьезным обоснованием Колей такого имечка. – Да ладно! – отмахнулась Глашка. – Во-первых, он о тебе не знает, а во-вторых, надеюсь, я была убедительна в роли прогибающейся перед его величием, которого я, простая, до аналогии с табуреткой, Маруся Попадайкина, не достойна. – Не скажи-и-и, – задумчиво протянул Коля. – Такие перцы носятся со своей значимостью, как с третьим яйцом. И коль он самодур величавый, то «сделать к ногтю» посмевшего ему в чем-то противоречить или не дай бог отказать – это его священный крестовый поход и повод для очередного самоутверждения. – Ну, меня-то он не найдет, к деду вряд ли сунется, поостережется. Придется ему удовлетвориться моей пламенной речью, – отмахнулась Аглая. – Предположим, найти тебя особого труда не составит, – возразил Алтай задумчиво. – Стоит справочки навести про друзей твоих, приятелей и выяснить, что в наличии имеется таковой только один экземпляр, то бишь я, а уж место моего проживания выяснить быстрее, чем чихнуть. Впрочем, глубоко наплевать, здесь ты в полной безопасности, – махнул он рукой на ерунду такую. – Коль, – вдруг вспомнила Глаша, – мне ведь нужно какое-то разрешение-приглашение на проживание в поселке? – Я уже сделал, – успокоил Алтай, – утром в управление сходил, пока ты спала. – Обстоятельный ты мужик, Коля, – похвалила с чувством Аглая. – Деду позвонил, разрешение сделал, меня пожурил слеганца. За что люблю тебя и уважаю! – Ото ж! – довольно подытожил Алтай, посмотрел на нее внимательно и озвучил: – Да, Глашуня, как ты была инопланетянкой, так и осталась. – Обоснуй заявление, – предложила Глаша. – Легко! – приступил к обоснованию Коля. – Большинство современных девуль посчитали бы верхом везения, чудом и фартом небывалым оторвать мужика такого уровня в мужья! Что там в мужья, хотя бы в любовники! А то! Богатый, при власти и с большой карьерной перспективой, к тому же молодой и неженатый! Дома, квартиры, машины, деньги! И в Москве! А тебе по фиг на все это добро с министерским будущим! И это не поза альтруистки красующейся, это твоя суть. Ты всегда такая была, не от мира сего. Странная и непонятная. – Загадошная, – театрально закатив глазки, через «ш» уточнила свой имидж Глашка. – Именно, – кивнул он, не дав спровоцировать себя на шутливый тон, и вдруг предложил: – давай вина выпьем, и я попробую объяснить то, что понял о тебе. И, не дожидаясь ее согласия на распитие, встал, собрал пустую грязную после обеда посуду и пошел в дом. Глашка осталась сидеть за столом и задумчиво рассматривать красивый пейзаж, открывающийся взору с веранды. Что он там понял о ней такого, что прямо вином запивать надо? Мыслитель! Диоген! Подозреваемый в тяготении к философствованию вернулся на веранду, зажав под мышкой открытую бутылку сухого белого вина, в руках два бокала и тарелка с закуской в виде сыра и клубники с крыжовником, наваленных горочкой. Явно дары местного огорода. Расставив на столе принесенное, Коля сел на свой стул, неспешно налил вина в два бокала, протянул один из них Аглае и провозгласил незамысловатый тост: – За тебя, Аглая Стрельникова! Чокнулись, отпили по глотку, и Николай, засмотревшись куда-то вдаль, принялся излагать свои размышления: – Знаешь, Стрелка, здесь, в единении с природой, такое разуму открывается, что и поражаешься, и восхищаешься, и даже побаиваешься немного. Здешние места располагают к созерцанию, к возможности разобраться в самом себе и увидеть то, что прятал глубоко в подсознании, боясь потревожить. Я только здесь осознал до конца, почему в детстве выбрал тебя близким другом и старался защитить от всех, – мне хотелось вызнать твой секрет, как у тебя получается так жить, понять и научиться жить так же и ни с кем ни тобой, ни этим знанием не делиться. Совершенно странным образом в тебе словно существуют и гармонично уживаются несколько личностей. С одной стороны, ты вполне рациональный человек, к любой проблеме подходишь логически, просчитываешь варианты и возможные последствия, у тебя все аккуратно и в голове, и в быту. С другой – ты иногда такое вытворяешь, поддаваясь импульсу, минутному решению, интуиции, которой доверяешь и слушаешься безоговорочно. Но самая поразительная твоя третья сущность – что-то такое недоступное обычным людям, словно ты знаешь, слышишь некие вселенские законы, божьи, что ли, которые людям еще познавать и познавать, а ты по ним уже живешь легко и просто, словно дышишь. – Да что ты придумываешь, Алтай! – возроптала Аглая. – Никаких во мне таких трех личностей и загадочных способностей нет, я самая обыкновенная! – Ну да! – хмыкнул многозначительно Коля. – Вот скажи мне, Стрельникова, о чем ты мечтала в девять лет? Какое у тебя было сокровенное желание? Ты помнишь? – Ну, помню, – призадумалась Аглая ненадолго. – Мне хотелось рисовать! Она искренне порадовалась, что вспомнила о своих детских мечтах, таких простых и незамысловатых, в которых и намека нет на какую-то там исключительность, на которой настаивал друг детства. – Угу, – саркастически подтвердил друг детства. – Вот именно! Рисовать. На минуточку, если учесть, что мы с тобой жили и учились в спортивной школе-интернате олимпийского резерва страны, из которого выходили только мастера спорта и чемпионы, вплоть до олимпийских. И основным занятием у нас были многочасовые тренировки – с утра и до отбоя, с перерывом на школьные уроки и еду. Хочешь, я скажу тебе, о чем я мечтал тогда? – Стать тем самым чемпионом? – предположила Глашка неуверенно. – Нет, – жестко ответил он. – Я мечтал о том же, о чем мечтали абсолютно все дети этого интерната: жить с родителями! Я так хотел жить дома с папой, мамой и бабушкой, как раньше! И просыпаться утром в своей кровати, в своей комнате, где только мои игрушки, и мой старый письменный стол, и мои любимые книжки. И чтобы бабушка кормила меня на завтрак любимыми оладьями, и гладила по голове, и целовала в затылок, и папа с мамой, возвращаясь по вечерам с работы, слушали за ужином мои рассказы о тренировках и как меня сегодня похвалил тренер. Я готов был тренироваться в десять, в сто раз больше, только бы они вернули меня домой! В девять лет ребенок должен жить с родителями, любимый и оберегаемый ими, а не в казарме интернатовской! Какие бы необычайные способности у него ни обнаружились! Мы все страшно, отчаянно мечтали вернуться домой! В интернате же не было ни одного сироты – там учились дети из вполне благополучных семей. И мы уговаривали, умоляли родителей забрать нас оттуда! И обижались на них, и чувствовали себя преданными и брошенными. Все, кроме тебя. Ты единственная не испытывала никакого чувства обиды на взрослых, ты принимала их и сложившиеся обстоятельства твоей жизни такими, какие они есть. И ты хотела рисовать. Как Аглая попала в интернат, надо бы рассказать отдельно. Вообще-то у нее странноватая семья. Нет, дедушки-бабушки у Глаши были вполне социально нормальными. Ну, кроме деда Григория, наверное, – его уж точно обычным не назовешь. А вот родители никак не соответствовали общественно-политическим требованиям страны того исторического периода времени. Василий Богуш и Вера Стрельникова были художниками, причем в гордом статусе – свободные. Они окончили Суриковский институт, где учились в одной группе, там познакомились и полюбили, совпав полностью и без зазоров в мировоззрении и интересах. И если интересы еще вполне понятны и конкретны – рисовать как можно больше и талантливее, то вот мировоззрение, скажем так, немного подкачало, никаким боком не совпадая с идеологией родины, – нечто из подзабытого к концу семидесятых движения хиппи: Вудсток и свободная любовь ко всему человечеству. С курса третьего института и по сей день они жили вместе и никогда не состояли в официальном браке, считая акт регистрации пережитком прошлого и ограничением так любимой ими свободы человека. Ну, как бы с этим, и бог бы с ними. После института числились художниками-оформителями на каких-то предприятиях, где появлялись с регулярностью раза два в месяц, а то и реже. Состряпать по-быстрому стенгазетку или плакатик, ибо в те времена за совсем уж свободное времяпровождение грозила вполне реальная статья Уголовного кодекса о тунеядстве и столь же реальная перспектива загреметь в околоток с дальнейшим переправлением в тюрягу. Основным же их занятием, как вы понимаете, оставалось писание полотен, а по-простому – рисование картин. С тремя друзьями-художниками в обычном доме недалеко от Садового кольца, в квартире, доставшейся кому-то из тех приятелей по наследству и переделанной под художественную мастерскую, они проводили большую часть своего времени. Весело, наверное, было их соседям, живущим рядом со свободными от всего молодыми художниками, по ночам принимавшими не менее свободных друзей – и рок-музыкантов известных и запрещенных до невозможности, и художников, артистов, а также критиков, писателей, поэтов, молодых режиссеров. Шумно, интересно, захватывающе! Активное противостояние культурной молодежи царящей в стране эпохе застоя. И в разгар этой распрекрасной, свободной жизни выяснилось, что двадцатипятилетние Васечка с Верочкой ждут ребенка. Событие, сильно порадовавшее их родителей, надеявшихся, что хоть этот факт заставит детей пожениться. Не-а! А принципы?! Аглая была желанным ребенком не только для старшего поколения – родители ее ждали и любили заранее, за что и осчастливили девочку древнерусским именем Аглая. Дело в том, что Глашка умудрилась родиться, когда они пребывали в так называемом русском периоде творчества. Вообще-то, можно считать, что повезло ей необычайно, ибо за год до ее рождения папа с мамой страдали «чукотским периодом», ездили на Ямал и в Якутск и несколько месяцев жили там, изучая обычаи чукчей, их быт, уклад, разумеется, перенося свои впечатления на картины. А через год после ее появления на свет родители впали в «испанский период» и болели им несколько лет, правда, без выезда в страну Испанию, невозможного в то время. И родись Глаша позже, она запросто могла стать какой-нибудь Агуэдой или Алондрой, с них сталось бы! Так что повезло ей страшно! Отделалась на всю жизнь замечаниями о необычности своего имени и вопросами о его древнерусском значении. Хорошее значение у ее имени, чтоб вы знали! Чуть ли не провидица, етить ее и всех спрашивающих! Ну, вы прекрасно понимаете, что такое в восьмидесятые годы молодые художники, имевшие только талант и принципы. И то и другое приходилось оплачивать их родителям, так же как и растить и воспитывать их дочь. Ну а кто, как не они? Нет, Вася с Верой ни в коем случае не были убежденными захребетниками! Ни боже упаси! Они на самом деле талантливые, даже очень, и объездили всю страну вдоль и поперек, изучая самые отдаленные уголки, много рисуя, общаясь с разными людьми, влюбляясь в свою страну и в уникальных самобытных людей, запечатлевая этих людей в портретах. Василий Федорович потом несколько книг напишет по своим дневникам того периода, с рассказами охотников, нефтяников и колхозников, иллюстрируя их своими зарисовками и портретами. Кстати, книжка получится востребованной, невероятно красочной и интересной. И отец с мамой несколько альбомов печатных выпустят со своими рисунками страны. Но все это будет потом, в другом времени, в другой жизни, а тогда… Это очень здорово, просто классно, что родители Веры и Васи понимали и поддерживали своих детей в меру сил, и верили в их талант, и взяли на себя воспитание ребенка. А казалось бы – простые люди, что они могли понимать в художественном искусстве и верить, что дети пробьются. Папины родители, бабушка Аглаи Ирина Юрьевна Богуш, всю жизнь проработала директором детского садика, а дедушка Федор Васильевич – строителем. У них имелась дачка в шесть соток с малепусеньким аккуратненьким домиком, на которой Глашка провела все свое летнее вольное детство, принимая в огородничестве единственное участие – снятие и потребление урожая. Бабушка с маминой стороны, Стрельникова Нина Владимировна, тоже всю жизнь проработала архивариусом в Ленинской библиотеке, попросту библиотекарем, а вот дедушка… это отдельная история. В соответствии с советскими законами Глашка получила фамилию мамы. Дед Григорий Павлович всегда посмеивался – продолжательница рода. Она этого не очень в младенчестве понимала, но не спорила. С родителями маленькая Глашка виделась редко, когда они приезжали из очередной поездки, да и тогда большую часть времени проводя вне дома, с друзьями. Но, странное дело, ее нисколько это не обижало и не расстраивало, всем своим детским сердцем она чувствовала и знала, что ее любят все – и родители, и бабушки с дедушками, а что еще надо? Она никогда не ждала от родителей больше, чем они могли дать. Почему так получалось, никто не знает, но вот не имела девочка Глаша к родителям ожиданий и претензий, воспринимая их такими, какие есть, со всеми их заморочками. Ну, например, лет с трех Глашка начала рисовать. Она «творила» на всем, что попадалось под руку, и могла делать это часами, не отвлекаясь ни на что. Бабушкам с дедушками пришлось в обеих квартирах – Богушей и Стрельниковых, где Аглая жила поочередно, в соответствии с их графиками работы и жизни, – разложить листы бумаги, карандаши, фломастеры, краски везде, в каждой комнате, в кухнях и даже в ванных, бывали и там инциденты. Родители же, просмотрев рисунки малолетней дочери, вынесли вердикт – дарование есть, а талант под вопросом. Дружным коллективом бабушки-дедушки Богуш, бабушки-дедушки Стрельниковых и уж тем более четырехлетней к тому времени Глашки вердикт был проигнорирован, и ребенок продолжил свои занятия. Родители и сейчас считают, что у дочери талант так себе, немного выше среднего, невзирая на уже две состоявшиеся, пусть и очень маленькие, выставки ее офортов и карандашных рисунков. Ну и что? Аглая не парилась, конечно, у них свой взгляд на творчество и искусство и на ее работы, да и амбиций стать известным художником у нее не имелось, что, кстати, косвенно подтверждало диагноз: «талант под вопросом». Таланту, как известно, всегда требуется кудысь пробиться, что-то вроде живчика-буравчика. Ага, самое время про талант. Однажды произошел небывалый случай, что-то вроде руки провидения: папа Вася Богуш пришел забирать свою дочь-второклассницу из школы. Последним уроком у нее была физкультура, где папа и столкнулся с физруком, который в восторженных тонах принялся убеждать его в несомненных дарованиях дочери: – Вы должны понять, что у Аглаи дар, талант! Она настолько одарена, она самородок в легкой атлетике! Вы обязаны срочно отдать ее в какую-нибудь секцию к грамотному тренеру, а лучше в спортивную школу! Папа Вася настолько вдохновился пламенной речью, что тут же пересказал ее всем родным, закрепив твердым решением немедленно пристроить ребенка в спорт. Родители пошли дальше предложений физрука и на следующий учебный год, после многочисленных тестов и проверок у известных тренеров, Глашку зачислили в школу-интернат олимпийского резерва страны. Дедушка Григорий в это время находился в длительной командировке и помешать беспределу родительскому не смог. Он единственный, кто понимал, что ожидает внучку, и единственный, кто был категорически против. Но к его приезду поздняк было метаться, ребенок уже попал! А родители пребывали в твердой убежденности, что поступили правильно, обеспечивая единственному чаду прекрасное будущее. Так в возрасте девяти лет Глашка оказалась в интернате. Кто-нибудь знает, что такое спортивная школа-интернат? Ну, кроме тех, кто это проходил? Там учатся дети, у которых обнаружились выдающиеся способности в том или ином виде спорта, которых отдали туда родители по разным личным причинам. Как правило, причин бывает три. Первый тип родителей – это те, кто убежден в таланте своего ребенка и искренне и изо всех сил старается помочь ему реализоваться. Эти родители детей навещают чуть ли не каждый день и забирают на выходные домой при любой возможности. Вторые – это те, кто мечтает за счет своего ребенка реализовать свои собственные амбиции и хоть таким образом стать известным, богатым и знаменитым. Их много, уж поверьте, таких гораздо больше, чем первой категории – те вообще в меньшинстве. И третьи, которые просто тупо желают отделаться от детей. Пусть хоть таким образом: и социум не осудит, и перед соседями и друзьями можно порисоваться – мол, мой ребенок в школе олимпийского резерва учится, и перед самим собой не так стыдно! Круто ведь, ребенок – будущий чемпион! Кстати, насчет выходных, которые по правилам считались обязательными днями отдыха. Ага! А как же страна без будущих олимпийцев, отдыхающих по выходным? Что-то из серии: а если завтра война, а мы не подготовившись? За любой проступок, за любой сбой в результатах, за любое выкладывание не в полную силу на тренировках ребенка оставляли в интернате и гоняли все выходные на внеплановых тренировках. В общем, мало кто посещал дом родной, только те, кто приспосабливались или умели подлизаться к тренерам. Таких тоже хватало.