Год наших тайн бесплатное чтение
![](/img/b/153414.jpg)
Сарина Боуэн
Год наших тайн
Sarina Bowen
The Year We Hid Away
© 2014 by Sarina Bowen
© О. Бараш, перевод на русский язык, 2019
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019
* * *
Часть 1
Как ни прикрывай знак, а рана в сердце останется навек[1].
Натаниэль Готорн, «Алая буква»
Глава 1. Работа вратаря
Скарлетт
Едва заслышав гудение пульта, открывающего дверь гаража, я принялась за дело.
Можно было не выглядывать в окно, чтобы проверить, действительно ли уезжают родители. Когда у края вашего газона торчат три телевизионных фургона, вы не станете открывать эту дверь от нечего делать. За последний год журналисты всевозможных новостных компаний тысячи раз фотографировали наш гараж изнутри. Вдруг для новостей пригодится.
Нет, размышлять не время.
К моменту, когда я услышала, как машина родителей выехала на улицу и набирает скорость, я успела распахнуть шкаф. Достала две спортивные сумки, уже упакованные, и коробку с книгами. По очереди перетаскала вещи вниз, в прихожую.
Затем, снова поднявшись, вынула из ящика стола прощальную записку и пристроила ее на середине кровати.
«Мама, папа, я перепутала время заезда. Оказывается, он начинается в три. Так что я уже еду. Позвоню вечером. Люблю вас. Ш.».
В короткой записке было столько полуправды, что даже не смешно. Но здесь, в «Каса Эллисон», все так и делалось. При надобности мы искажали правду. Так было всю мою жизнь, хотя мне и потребовалось семнадцать лет, чтобы понять, как далеко зашел обман.
Последним я отнесла вниз Джордана – так зовут мою гитару. Я никуда бы не поехала без нее.
Потом снова сбегала наверх, в последний раз заскочила в свою комнату. Сантименты тут ни при чем. Хотя комната, конечно, замечательная. Просторная, с красивой кленовой мебелью, – за последний год она стала для меня тюремной камерой.
Последняя задача: затолкать мое хоккейное снаряжение в гардеробную. Коньки, вратарскую клюшку, щитки. Я попрятала все в надежде, что мама не сразу их найдет. Решения, которые я принимала в эти последние недели, уже не раз доводили маму до истерики. Чем дальше я смогу оттянуть скандал из-за того, что бросила хоккей, тем лучше.
Закрыв дверь гардеробной, я подошла к окну и посмотрела между планок жалюзи. На газоне толкались три типа с камерами. Это противозаконно. Нельзя заходить в частные владения. Но копы в нашем городе плевать хотели на правила. Во всяком случае, когда речь шла о нашей семье. Если бы наш дом загорелся, я не уверена даже, что они удосужились бы его потушить.
Журналюги на газоне, наверное, болтали о спорте, или о погоде, или о чем они там говорят, когда нечего снимать. Один из них мусолил в руках колоду карт, вероятно, они сейчас рассядутся посреди газона на своих складных стульях и начнут резаться в покер.
Вот и чудненько.
В последний раз сбежав вниз, я распахнула дверь в гараж. Папин телохранитель, как всегда, закрыл ее перед тем, как уехать. Хоть какой-то толк от этого кошмарного типа. Родители называли его «наш шофер», но это было очередное иносказание. Никто не хотел вспоминать, зачем он нужен на самом деле.
Но человек, которого обвиняют в многократном насилии над детьми, чувствует себя безопаснее, если выходит из дому в сопровождении бывшего военного снайпера.
Как можно быстрее я запихала вещи в машину и постаралась закрыть дверь как можно тише. Села за руль, мысленно пересчитала свои пожитки. Сумочка с новенькими водительскими правами. Сумки с вещами. Джордан.
Но никаких хоккейных причиндалов.
Все правильно.
Я завела мотор и одновременно нажала на пульт, открывающий дверь гаража. Меня учили, что трогаться с места, не разогрев двигатель, – преступление. Но ситуация была безвыходной. Навороченный немецкий двигатель должен на этот раз меня простить, ведь мне необходимо застать их врасплох.
Как только мой спортивный джип смог пролезть в еще поднимающуюся дверь, я рванула по подъездной дорожке. Жаль, что фургоны телевизионщиков заслоняли от меня улицу. Так что пришлось приостановиться и убедиться, что горизонт чист.
Фотографы оторвались от карт, вид у них был нерешительный. Они только что видели папину отъезжающую машину и сфотографировали ее – вдруг он попадет в новости, а у них будет фото.
Но я-то для новостей не пригожусь, особенно в выходной по случаю Дня труда. Тем более когда я одна.
Я торопливо оглянулась – никто не схватился за камеру.
Удалось!
Я осторожно выехала задним ходом – столкновение с телевизионным фургоном не входило в план моего побега – и медленно поехала по родной улице. Позади оставались дома нашего чистенького университетского городка в Нью-Гемпшире, а мое сердце бешено колотилось.
Наконец-то удрала. Целый год я ждала этой минуты. Уехав тайком, я избежала спектакля «Наша образцовая дочь едет в колледж», который мама, проливая слезы, разыграла бы перед телекамерами. Мне надоело быть статисткой в постановочных фотосессиях для ВИП-персон.
К тому же, смывшись потихоньку, я отвертелась от прощания с папой. Даже до скандала наши отношения не были легкими. Мне он всегда казался суровым отцом из прошлого века, у него никогда не было для меня времени, если только я не стояла на коньках (в этом случае время у него находилось, но он оставался суровым).
Наши отношения и раньше были прохладными, но теперь превратились в антарктический лед. Прежде трудоголик, теперь он проводил все свое время в шезлонге, в кабинете, ставшем его убежищем. Я перестала заходить в эту комнату, где, казалось, воздух сгустился от гнева и молчания. Хотя иногда украдкой поглядывала на него. И пыталась угадать, действительно ли он делал все, в чем его обвиняли. И если да, то почему.
И как я могла так долго жить с ним под одной крышей, ни о чем не догадываясь.
В моей душе роилась куча неприятных вопросов. Но даже если бы я задала их вслух, вряд ли от кого-нибудь в этом семействе стоило ожидать правдивого ответа.
Набрав скорость, я окольными дорогами выехала на шоссе 91. Шеннон Эллисон оставляла в зеркале заднего обзора городок Стерлинг в Нью-Гемпшире. Но через девяносто минут в городке Харкнессе, штат Коннектикут, из машины выйдет Скарлетт Кроули.
«Скарлетт Кроули», – прошептала я про себя. Нужно будет научиться отзываться на новое имя. Наверное, это будет странное ощущение. Но если подумать, и вполовину не так странно, как жить без хоккея.
Я начала играть в пять лет. Четырнадцать лет хоккей был моей жизнью. В одиннадцать я стала вратарем и проводила столько времени в воротах, что мне даже снилось, как я парирую броски.
Задача вратаря не только бросаться за шайбой. Необходимо видеть все поле целиком, смотреть, как разворачивается драма, прежде чем шайба полетит к воротам. Я научилась понимать, у кого сейчас шайба, по одному только положению плеч. Я изучала своих соперниц, предугадывая, кто сделает передачу, а кто – бросок. Я смотрела на поле, как шахматист на доску, – просчитывая несколько ходов вперед, готовясь к любым возможным результатам.
Наша школа выиграла три последних первенства штата. Подряд.
В семейной гостиной был выставлен целый ряд трофеев, подтверждающих мои вратарские достоинства.
И еще год назад я считала, что трофеи полностью заслужены.
Но, оказывается, я далеко не такая молодчина, как мне казалось.
Задача вратаря – предвидеть слабости защиты. Но в собственной жизни мне этого не удалось. Когда в нашу жизнь начали просачиваться гнусные истории об отце, это застало меня врасплох. Целиком и полностью. Как мощный удар в грудь, вся эта мерзость больно врезалась в меня, повалила на спину и лишила дыхания.
Теперь с прежней жизнью покончено. У меня был год, чтобы свыкнуться с этой мыслью, так что я давно излечилась от шока и возмущения. Оставался только «План Б». Не лучший вариант, но единственно возможный.
Два часа спустя я стояла на дорожке, выложенной каменной плиткой, в красивом дворе. Хотя мне было не до восхищения готической архитектурой и идеально подстриженными лужайками: сердце, казалось, сейчас пробьет дырку в груди.
Наверное, сегодня все первокурсники волнуются. Может быть, мои одноклассники боятся заблудиться или робеют перед встречей с соседями по комнате. Но меня-то больше всего пугало совсем другое. Вписала ли регистратура нужное имя в мои документы? А если нет, что мне делать?
Подошла моя очередь, и я, помалкивая и волнуясь, ждала, пока жизнерадостная старшекурсница перелистывала список студентов. Просматривая его, она тихонько повторяла мое новоиспеченное имя: «Скарлетт Кроули, Скарлетт Кроули, Скарлетт Кроули».
Я почувствовала, что взмокла.
Просмотрев середину списка, где должна была стоять моя фамилия, она заглянула на последнюю страницу. «Изменения и добавления», значилось там.
– А, вот ты где, – просияла она и протянула мне бумажку на получение студенческого билета. – Тебя потеряли, а потом нашли.
Я надеялась, что это именно так.
Получив новенькую глянцевую студенческую карточку-удостоверение, украшенную таким же новеньким именем, я отыскала дорогу в Вандерберг-Холл, вход А. Замок приятно щелкнул, когда я провела картой перед считывателем. Я сгребла сумки и поднялась по старой мраморной лестнице на два пролета, на третий этаж. На каждом этаже было по две комнаты, а между ними дверь, обозначенная как ванная. Испробовать ключ мне не пришлось – дверь комнаты номер 31 была открыта. Я сунулась внутрь и увидела двух девушек, склонившихся над противоположными краями яркого красного коврика.
– Привет, – произнесла я.
Две головы поднялись одновременно. Следующую минуту они беззастенчиво меня разглядывали. У одной из девиц были роскошные светлые волосы, у другой темные, собранные в задорный конский хвост.
– Привет! Я Кэти! – хором сказали они.
Да, имена запомнить будет нетрудно. Это уже неплохо.
– А я Скарлетт, – ответила я, вкатывая в комнату гигантскую спортивную сумку.
Но Кэти-Конский-Хвост с подозрением склонила голову набок:
– Нашу третью вроде бы должны были звать Шеннон?
– Произошли изменения, – сказала я. – Шеннон не приедет.
Конечно, ведь я оставила ее дома.
– А-а! – сказала Кэти-Блондинка. – А ты откуда, Скарлетт?
– Из Майами-Бич, – ответила я.
Контроль времени: я в комнате тридцать секунд и уже соврала два или три раза, смотря как считать. И каждая ложь размером с дом…
В три приема я перенесла в комнату багаж. Кэти не вызвались помочь. Вместо этого они украшали доски над своими кроватями фотографиями из дома и пытались решить, на какие тусовки, организованные для первокурсников, стоит идти.
Но я была слишком счастлива, чтобы обижаться на их безразличие. Комната находилась в роскошном старом величественном здании в форме буквы U. Нас с двумя Кэти поселили в трехместном блоке с крошечной спальней для Кэти-Конский-Хвост и второй комнатой побольше – для меня и Кэти-Блондинки. К тому же здесь имелась общая гостиная с деревянными панелями и кушеткой у окна, выходящего во двор.
Вообще-то это было довольно круто.
– Нам срочно нужен диван, – заметила Кэти-Беленькая. – Там во дворе продают подержанные.
– Отлично, я в доле, – согласилась я, чувствуя, что мой энтузиазм едва ли уместен. Но, проведя год в одиночестве, без друзей, я хотела одного: быть с девчонками. Мне от них ничего особенного не требовалось. Я не стремилась быть популярной или выдающейся. Просто стать одной из них.
Даже если для этого мне придется все время врать.
– Посмотрим по пути в столовую, – предложила Кэти-Блондинка.
– Отлично, – вновь согласилась я.
Час спустя вместе с обеими Кэти мы вышли из общежития и направились к Тернер-хаус. В Харкнессе студенты были распределены по двенадцати домам. Как в Хогвартсе, только без Распределяющей Шляпы. Все первокурсники, живущие в нашем крыле Вандерберга, – члены Тернер-хауса, но жить в здании Тернера мы будем только со следующего года. А пока мы живем с остальными новичками во Дворе первокурсников.
Проведя карточкой перед воротами Тернера, я снова услышала приятный для меня щелчок. Мне трудно было сдержать ликование, когда Кэти-Конский-Хвост распахнула отпертые ворота и придержала для нас створку. Скарлетт Кроули вошла. Друзья, мой побег удался.
Столовая в Тернер-хаусе отличалась старомодным достоинством. Сводчатый потолок высотой в два этажа, окна из свинцового стекла с мраморными подоконниками, а в торце – огромный камин. Вслед за Кэти я прошла в кухонную зону, где еще нужно было разобраться в многочисленных очередях и стойках самообслуживания.
– Ну, не так уж это и сложно, – сказала Кэти-Блондинка, когда мы нашли три места за одним столиком.
– У нас в школе столовая была не такая симпатичная, – заметила Кэти-Конский-Хвост. – Там всегда пахло сосисками.
– Фу, – согласилась Кэти-Блондинка. – А ты в какой школе училась, Скарлетт?
– Я была на домашнем обучении, – соврала я.
Все лето я сочиняла себе новую биографию. Я бы могла выдать какую-нибудь школу в Майами за свою, но вдруг я встретила бы кого-нибудь, кто на самом деле там учился? Вот бы был конфуз.
– Ух ты, – ахнула Кэти-Конский-Хвост. – А с виду вроде нормальная!
Я засмеялась. Если бы она только знала.
Ночью я внезапно проснулась, хватая ртом воздух. Поначалу я не могла понять, где я. Комната была незнакомой. И я еще находилась во власти того, что мне приснилось.
Этот сон повторялся уже год. Конечно же, я играла в хоккей. В этом не было ничего кошмарного. Но во сне я кидалась из ворот за шайбой, которая ускользала от меня. Публика вопила, желая, чтобы я отбросила шайбу подальше от сетки. Но шайба летела и летела и проваливалась в темную яму. И хотя крик вокруг становился все более требовательным, яма была темной и страшной, и я не хотела доставать оттуда шайбу. Что-то внутри меня сопротивлялось. В этот момент я всегда просыпалась вся в поту.
Убого, правда? Ведь воображение могло бы выдать мне что-нибудь поинтереснее, вроде бензопил, зомби или вампиров. Но сон был всегда один и тот же.
Я повернулась на узкой казенной кровати и услышала похрапывание Кэти-Блондинки.
Я дала двум Кэти затащить себя на пивную вечеринку за пределами кампуса, о которой они успели прослышать. Выпила теплого пива из пластиковой кружки, должным образом попрыгала под слишком громкую музыку. Смысл вечеринки был мне не вполне понятен, но по дороге домой Кэти подсчитывали добавленные в телефонный список номера – по паре десятков у каждой.
– А как тебе этот лакроссист с татушками? О господи, говорят, у него пирсинг… прямо там!
Взрывы смеха следовали один за другим. Похоже, обе Кэти из тех девчонок, которые В Курсе Дела. Они знали фамилию футбольного защитника, и к какому студенческому братству он принадлежит. Они знали, как называются здания тайных обществ, разбросанные по кампусу, – странные гранитные домики без окон («Их положено называть криптами», – многозначительно сказала Кэти-Блондинка).
Ясно было, что у этих Кэти больше общего друг с другом, чем со мной. Обе любят косметику «Сефора». Обе в школе играли в хоккей на траве. Обе фанатки группы «Марун Файв». И ЛОЛ, и ОМГ, и ХЗ.
Я им не завидовала. Вернее, не очень. Хоккей на траве? Да на здоровье! Но я остро понимала, что последний год воздвиг преграду между мной и остальным миром, и даже полная смена личности ее не разрушит. Выпав из жизни на год, я превратилась в наблюдателя, который только смотрит и думает. А прежде была деятельной и предприимчивой. То есть я была похожа на Кэти.
Чтобы развлечь себя, я попыталась представить, что будет, если я расскажу моим Кэти всю правду о себе. Какое выражение появится на их самоуверенных мордашках?
Так и так, дорогие Кэти, вовсе я не из Майами, хотя мы каждый год ездили туда на каникулы. Я из Нью-Гемпшира, там мой отец был известным хоккеистом и тренером. До моего рождения он выиграл Кубок Стэнли за Торонто. Когда я была маленькой, он тренировал защитников «Бостон Брюинз», а когда я пошла в детский сад, стал тренером университетской команды.
Если они не помешаны на хоккее, их лица к этому моменту будут заинтересованными, учитывая, сколько крутых спортсменов я должна иметь (и имею) в знакомых за все эти годы.
К тому же мой отец создал благотворительный фонд, чтобы дети из бедных семей во всей Новой Англии могли заниматься хоккеем бесплатно. Какая щедрость, не правда ли?
Особенно учитывая, что мой папаша был – и остался – сверхагрессивным мудаком. Но в хоккее за это только платят больше. Так или иначе, все у него – и у меня – шло гладко, пока около года назад мальчик из соседнего города не решил покончить с собой.
Если бы я рассказала об этом вслух, лица Кэти начали бы хмуриться, независимо от того, читают ли они центральные газеты.
Этот мальчик – его звали Чед – оставил пред-смертную записку. А в записке он поведал миру, что мой отец регулярно насиловал его с тех самых пор, как Чеду исполнилось двенадцать.
На этом месте любая уважающая себя Кэти рванула бы от меня подальше. Ее изначально теплое отношение ко мне не выдержало бы такой бездны. И не важно, что о предполагаемых преступлениях собственного отца я узнала, как и все, из «Нью-Йорк таймс».
За этот прошедший год я поняла, что такое дурные новости. Они не приходят быстро, как в кино. Это не просто полночный телефонный звонок, не стук в дверь во время ужина. В реальной жизни дурные новости вязкая штука, они надвигаются медленно. Полночный звонок – лишь преддверие дальнейших прелестей. После него к дому подъедет один телевизионный фургон, потом два. Потом десять. И даже когда они уедут, это будет лишь временная передышка. Потому что потом еще три мальчика выступят с такими же заявлениями. И все начнется по новой.
Когда я сказала Кэти, что училась дома, мне почти хотелось, чтобы это было правдой. В прошлом году у меня осталась одна-единственная подруга. Всего один человек был на моей стороне, тогда как весь город отвернулся от меня. И хуже того. Не важно, что это не меня обвинили в преступлениях. Никто, кроме моей подруги Энни, не хотел сидеть рядом со мной. Я за весь год не была ни на одной вечеринке, ни на одном сборище, потому что была отверженной. Хоккейная команда проголосовала за отстранение меня от капитанства, хотя двумя неделями раньше меня выбрали единогласно.
Даже тренер стал отдавать предпочтение младшим вратарям (если только мы не проигрывали. Тогда он ставил меня без угрызений совести).
Год назад моего отца арестовали, предъявили обвинение в худшем, наверное, преступлении на свете. И пусть я ничего не знала – и до сих пор не знаю, что случилось на самом деле. Я была отродьем извращенца, из дома извращенцев. И любой житель города рисковал запачкаться, если бы относился ко мне нормально.
Вот почему летом я пошла в мэрию и подала заявление на официальную перемену имени. А потом, получив документы, позвонила в приемную комиссию Харкнесса и сообщила свои новые данные.
Шеннон не стало, родилась Скарлетт.
Конечно, оставалась возможность, что меня узнают в лицо и выгонят. Тут я ничего не могла сделать, разве что изменить внешность до неузнаваемости. К счастью, в Харкнессе учился только один парень из моей школы. Он был на два года старше, и я почти не знала этого Эндрю Башнейгела – помнила только, что он порядочный ботан. А поскольку в Харкнессе на бакалавриате училось 5000 человек, а я никогда толком не общалась с Эндрю, риск был минимальным.
Собственно, выбора у меня не было.
У Скарлетт Кроули нет ни странички в Фейсбуке, ни аккаунта в Твиттере. Если погуглить мое новое имя, найдется очень мало. Существует только некая миссис Скарлетт Кроули, которая преподает алгебру в восьмом классе одной из средних школ Оклахомы. Ученики, похоже, от нее не в восторге, если посмотреть, что они пишут о ней в Твиттере.
Но если стоишь перед выбором, кем быть – зловредной училкой, которая любит задавать тесты без предупреждения, или дочерью самого известного в стране подозреваемого в педофилии, что лучше?
Я предпочту алгебраичку.
Глава 2. Привет, следопыт
Скарлетт
Отлично, колледж. Давай приступим…
Приятно было под сентябрьским солнышком идти на самую первую лекцию. Благодаря Дню труда занятия начинались во вторник, и я искала дорогу в аудиторию, где предполагались занятия по курсу «Введение в статистику». Курс был обязательным для начинающих медиков, и я слегка его побаивалась. Пристроив свою связку книжек на пол у свободного стула, я стала смотреть на студентов, заполняющих аудиторию, как будто по их виду могла определить, хватит ли у меня мозгов, чтобы изучать предмет. Есть ли среди них другие новички? Или тут сплошные математические гении?
Результат был неутешителен. Куча тощих парней с взъерошенными волосами. И ни одной Кэти на мили вокруг.
В конце концов мой взгляд уперся в широкие плечи за два ряда от меня. Они принадлежали исключительному красавцу с густыми темно-рыжими волосами. Пока я восхищенно разглядывала его, он обернулся, застав меня на месте преступления. Я опустила глаза в раскрытую передо мной тетрадь, но было уже поздно.
К счастью, в этот момент заговорил преподаватель. Все взгляды устремились вперед, на худого мужчину в накрахмаленной рубашке. Он представился. «Перейдем непосредственно к концепциям подсчетов и заключений. Начнем».
Сжимая ручку так, что костяшки пальцев побелели, я принялась конспектировать. Через час стало ясно, что к статистике в качестве гарнира следовало бы предлагать кофе. В то время как профессор рисовал очередной график на белой доске, мой взгляд вернулся к единственному интересному человеку в аудитории.
Его волосы были приятного теплого цвета – как темная карамель с оттенком кайенского перца. Он выглядел сильным, но не накачанным, как какой-нибудь футболист без шеи. На его грудь хотелось положить голову. Я с увлечением наблюдала, как вздрагивает мышца на его руке, когда он записывает, и тут он поднял голову и снова встретился со мной глазами.
Уф. Второй раз, черт! Как неловко.
До конца занятия я не отрывала взгляда от профессора. Едва лекция закончилась, я схватила свои шмотки и рванула наружу. Следующая лекция – теория музыки – была в трех корпусах отсюда, и у меня оставалось лишь несколько минут, чтобы туда добраться. Но зал оказался вовсе не там, где должен был быть, по моим подсчетам. Пришлось откапывать карту кампуса, чувствуя себя идиоткой-первокурсницей, каковой я, собственно, и являлась. Сориентировавшись, я бросилась в нужном направлении. Когда я добежала до двери, кто-то открыл ее передо мной.
Я выдавила запыхающееся «спасибо».
– Не за что, – произнес низкий голос.
Звучащее в нем веселье заставило меня поднять глаза. Ну конечно, он – медноволосый красавчик. За долю секунды я рассмотрела веснушки у него на носу, пришла в восторг и кинулась мимо него в лекционный зал.
На этот раз я села в первый ряд, чтобы не было искушения озираться.
Бриджер
Первые двадцать минут лекции по музыкальной теории все шло прекрасно. Профессор начал объяснять, как звуковые волны воздействуют на барабанные перепонки. Естественные науки мне всегда нравились, а материал был проще, чем химия, которую я изучал на выпускном курсе. Вперед и с песней!
Но потом лекция приняла другое направление. «Когда звуки организованы в музыку, и эта музыка проигрывается медленно и в минорном ладу, слушатель нередко чувствует грусть», – сообщил профессор. Он подскочил к музыкальному центру и включил трехминутный фрагмент из «Реквиема» Моцарта.
Зазвучала музыка, медленная и тихая. Когда она начала заполнять зал, а звуковые волны отражаться от деревянных стульев и свинцового стекла окон, волосы у меня на затылке встали дыбом. «Закройте глаза», – скомандовал профессор со своей кафедры.
Я подчинился, отдавшись на волю скрипок и хора, который пел на латыни. Музыка была жуткой и драматичной. Не поспоришь. И мое сердце отдалось на ее волю. Я чувствовал себя раздавленным – все из-за того, что услышал в записи пение, в первый раз прозвучавшее больше двухсот лет назад.
Если бы я пришел на этот курс год назад, то, наверное, не был бы так потрясен. Но теперь настали непростые времена. Будь моя жизнь фильмом, саундтрек к этому году был бы написан в зловещих тонах. И я ничего не мог поделать. Мне оставалось только проглотить все это и плыть по течению.
Пение закончилось, и профессор заговорил о темпе и ритме. Я записывал, стараясь справиться с возникающей на странице незнакомой терминологией. Меня никогда не интересовала классическая музыка. Но на данный момент лучших вариантов выбора не было, а мне для окончания курса требовалось больше занятий по литературе и искусству. Такой уж он, Харкнесс, здесь хотели, чтобы я стал чем-то большим, чем сухарь-естественник. И хоккеист.
Бывший хоккеист.
В конце недели мои товарищи по команде наточат коньки и явятся на каток. Они будут тренироваться, отрабатывать броски и спорить, какую потом лучше взять пиццу.
А что буду делать я? Лопать китайскую лапшу и ковыряться в расписании, которое сам себе составил, чтобы не запутаться в своих многочисленных делах. Этот год – сплошное испытание лекциями, и временной работой, и учебой. Еще и нянькой быть приходится.
И хранителем тайн.
Невозможно сосчитать все случаи, из-за которых я мог провалиться и погореть. Я мог потерять временную работу, мог заболеть. Моя сестренка могла заболеть. Мать могла вляпаться в криминальную историю. В общем, список километровый. И даже если ничего такого не случится, положение у меня шаткое. В колледже могли раскрыть мою тайну – рыжую тайну весом в шестьдесят пять фунтов – и указать мне на дверь.
Так что, даже сидя в просторном старинном зале, в пыльной тишине одного из старейших колледжей Америки, я был на грани.
За пару рядов от меня сидела девица, которую на статистике я поймал за разглядыванием моей персоны. Теперь она сидела, оперев голову на руку, так что ее блестящие волосы упали на один бок. Была видна сливочная кожа ее шеи, и если бы я сидел ближе, наверняка не удержался бы и потрогал – проверил на гладкость.
Перед ней лежал блокнот, и она строчила в нем так, будто от этого зависела ее жизнь. По этому рвению в первый день занятий я определил: первокурсница. Можно не сомневаться.
Год назад в это время я бы смотрел на девчонок-первокурсниц, как на шведский стол в буфете, только и думая, с какого блюда начать. В прошлом году мои соседи по комнате придумали хохму: «Какой тип девушек нравится Бриджеру?» Смеяться нужно было при ответе: «Тот, что шевелится».
Говорите что хотите, но у меня имелись причины быть таким… да, паршивым бабником, будем называть вещи своими именами. Ведь я уже предполагал, куда катится моя жизнь. Конечно, я не мог предсказать всего. Понятно было лишь, что катится она по наклонной плоскости, что мамаша уже купила себе билет в ад – в один конец. Прошлый год предоставил мне последний шанс побыть беззаботным гулякой. Я воспользовался им. И ни секунды об этом не жалею.
Так что вы должны простить мне то, что я пару раз загляделся на хорошенькую девчонку, сидевшую через два ряда от меня. Потому что это все, что я мог себе позволить.
После занятий я отправился в недавно отремонтированный студенческий центр, чтобы перехватить сэндвич и немного почитать. Только первокурсники и суперботаники начинали заниматься в первый же день. Но этот семестр обещал стать самым трудным в моей жизни, и нужно было менять привычки, чтобы дело пошло на лад.
Я уселся за единственный незанятый стол. Не успел углубиться в книжку, как увидел красотку с утренних лекций – она искала свободное местечко. Глаза как у косули, выбежавшей на проезжую часть, – очень типичное выражение для новичков. Из кармана юбки, конечно же, торчал план кампуса. Я пригнулся почти до самого пола, расстегивая сумку и доставая учебник по теории музыки.
Досчитал до десяти. Потом выпрямился – как раз, чтобы увидеть, как девчонка движется к моему столу, сочтя его свободным.
Сработало за милую душу.
Когда я обнаружил свое присутствие, она встала как вкопанная в двух шагах от стола. Шея ее покраснела, и она захлопала глазами, очевидно, силясь сообразить, что делать дальше. «Черт побери. Опять он!» – читалось на ее лице.
– Да садись уже, – хмыкнул я, положив на стол сэндвич и книгу и указывая на свободный стул.
Секунда – и она поставила на стол контейнер с салатом и бутылочку диетической колы.
– Я тебя не съем, – сказал я. – Если только ты не индейка с капустным салатом и русским соусом на ржаном хлебе.
С пылающим лицом она села.
– Честное слово, я за тобой не следила.
Улыбаясь, я развернул сэндвич.
– Не сомневаюсь. Следопыты обычно так не пугаются, увидев того, кого выслеживают.
Она затрясла головой.
– Это просто… ничего такого. Странное совпадение.
– Ну, – сказал я, откусив от сэндвича. Она выглядела так мило с раскрасневшимися щеками. Интересно, чем бы еще я мог вогнать ее в краску?
– Ну… – Она взялась за вилку.
– Собираешься продолжать и статистику, и музыку?
– Наверное, – ответила она. – Только один из предметов будет в радость, а от другого я, похоже, сдохну. – Глаза у нее были необычного орехового оттенка. Настоящая красотка, но ничего от секс-бомбы. Выглядела она более серьезной, чем девчонки, на которых я обычно западал. Но ей это шло.
Не то чтобы я оценивал ее и все такое. Какой смысл?
Она сделала первый глоток колы и облизнула губы, розовый язык мелькнул, отвлекая меня от разговора. О чем я там? Ах, да. Занятия.
– У меня такая же история.
– Вот-вот, – подхватила она. – Со статистикой, похоже, шутки плохи, хотя она мне нужна – я же на подготовительном медицинском. А мне казалось, что справлюсь.
– Ага. – Я улыбнулся ей. – Значит, ты на первом курсе. И как идут дела?
– Сегодня второй день. Так что узнаю – расскажу.
– Соседки нормальные?
Она скорчила рожу.
– Могло быть и хуже.
– Смотри на это веселее. Через два года сможешь жить одна в комнате.
– Есть о чем мечтать.
Она стала ковырять салат.
– А ты? Будешь продолжать оба предмета?
– Конечно. Статистика – штука нехитрая. Просто раньше она у меня не влезала в расписание. Насчет теории музыки – не уверен. Мне нужно, чтобы занятия были во вторник или в четверг. И я думал, это простой предмет. Но теперь не уверен. Все эти интервалы и полутона. Профессор как будто забыл человеческий язык.
– Ты это серьезно? – Она откинулась на стуле, и ее майка слегка задралась. Я старался не смотреть на полоску гладкой кожи в районе талии. – Как это можно – в статистике разбираться, а в музыке нет?
– Мне кажется, что музыку можно испортить, если слишком вникать. Это как астрономия. Я когда-то любил смотреть на звезды. А теперь, когда смотрю, только и думаю, что это – красный карлик или белый гигант.
– Нет, так не должно быть, – сказала она. – Чтобы ты вдруг услышал любимую песню и стал думать: «Это бы звучало лучше в до миноре». Скорее наоборот. Ты услышишь то, чего не слышал раньше. И поймешь, почему перемена тональности в середине песни заставляет тебя чувствовать что-то новое.
– Тоже верно. Но некоторые вещи прекрасны независимо от того, понимаешь ты их или нет.
Она улыбнулась, и эффект был мощный. Из серьезной красотки она превратилась в ослепительную.
– Ну да, не важно, понимаешь или нет… Как живопись, да?
– Именно. Или как женское тело. – Я широко улыбнулся, выжидая. Точно – она снова покраснела.
Она сглотнула слюну.
– Но разве эти вещи не становятся еще лучше, если их понимаешь?
– Я об этом подумаю, Следопыт.
Она перевела на меня взгляд.
– Пожалуйста, не называй меня так.
– А что мне делать? Ты же не сказала, как тебя зовут.
Она покраснела еще больше.
– Ну да. Скарлетт[2].
И сама вся заалела. Через стол я протянул ей руку. В конце концов, притвориться джентльменом я мог. – Рад познакомиться, Скарлетт. А я Бриджер.
– Бриджер. – Мы обменялись рукопожатием, и она нахмурилась. – Ты хоккеист, Бриджер?
– Допустим, бывший, – вопрос удивил меня. Я же не был звездой в команде. – А что? Ты хоккейная фанатка?
Ее лицо приблизилось к моему.
– Допустим, бывшая, – сказала она, передразнивая меня. – В последнее время хоккей приносит мне одни неприятности.
Я взялся за сэндвич.
– Может быть, неприятности тебе приносит хоккеист?
Ее улыбка была какой-то странной.
– Можно и так сказать.
– Ну, понятно. Слушай, давай договоримся. Если я буду утопать в музыкальной фене, ты бросишь мне веревку. А если тебе понадобится помощь со статистикой, посмотрим, что я смогу сделать.
Она снова выдала свою убийственную улыбку.
– Договорились, Бриджер. Но, кажется, для меня эта сделка выгоднее. – Она насадила на вилку оливку.
После этого Скарлетт несколько расслабилась. Я рассказал ей часть моей истории – пристойную часть. Рассказал, что учусь на предпоследнем курсе, что прохожу параллельно бакалаврскую и магистерскую программы по биологии.
– Думал пойти на медицинский, но вряд ли смогу перевестись, когда закончу. – Конечно, я умолчал об истинных неблаговидных причинах этого. – Надеюсь, что диплом магистра поможет мне быстрее найти работу.
– Звучит разумно, – заметила она.
– Посмотрим. От нагрузок я уже валюсь с ног.
Она сообщила, что родом из Майами-Бич, где я никогда не был. Конечно же, спросила, откуда я.
– Санни-Харкнесс, Коннектикут, – ответил я.
– Близко ездить, – отреагировала она.
– Конечно. Но иногда хотелось бы уезжать отсюда. А я будто мотаю пожизненный срок. – Черт возьми, с чего это я разнылся. Вообще-то я благодарил небеса, что учусь в Харкнесс-колледже. Большинство жителей городка не были здесь даже на экскурсии.
Мои часы запикали, напоминая, что пора забирать Люси из школы.
– Долг зовет, – сказал я, скомкав обертку от сэндвича. – Увидимся в четверг на лекциях?
Скарлетт улыбнулась мне – широко, будто солнышко выглянуло над берегом.
– Я приду, – сказала она.
Хоть какая-то радость.
– Классно. Пока. – Я подобрал свои манатки и выскочил из студенческого центра.
Глава 3. Кое-что въехало
Скарлетт
Первая неделя прошла без серьезных неприятностей. Я запомнила время обеда и разобралась, которая из библиотек какая.
Я выяснила, что все девять студентов в моей итальянской группе славные ребята, но преподаватель ужасный гад. Это была группа языкового погружения, так что в аудитории запрещалось говорить по-английски. И любое неитальянское словечко, вылетевшее изо рта студента, встречалось рычанием со стороны препротивного магистранта, который вел занятия.
– Ну… ой! – Маленькая девушка в квадратных очках, сидевшая напротив меня за большим переговорным столом, хлопнула себя по губам.
– EN ITALIANO! – рявкнул Эдуардо.
Я дружески подмигнула перепуганной девчонке, за что Эдуардо наградил меня злобным взглядом.
Давай-давай, болван. – В течение года на меня рявкал целый город. – Валяй, показывай худшее, на что ты способен.
Еще одно правило, принятое в колледже, я твердо усвоила в четверг вечером. Я зашла на час в библиотеку перечитать свой конспект по статистике. А вернувшись в блок, недолго думая, распахнула дверь в спальню без стука. То, что я узрела, пришлось долго осмысливать. На кровати Кэти находилось тело на четвереньках. Но широкий голый зад, который я увидела, ни с чем не вязался. Я что, попала в чужую комнату? Нет. Но эти ягодицы не могли принадлежать стройненькой Кэти-Блондинке. И стоп… этот зад еще и волосатый?
Не одна, а две головы поднялись и увидели, как я пялюсь на них. Тут-то до меня дошло. Как можно скорее я развернулась и закрыла дверь снаружи. Не зная, что делать дальше, подошла к кушетке у окна и бросила сумку на пол. Глядя в окно, услышала два звука. Один из них был шлепаньем крупных дождевых капель о старинные стекла. Пока я смотрела в окно, небо потемнело, и дождь хлынул как из ведра.
Но вторым звуком, заглушавшим первый, было приглушенное, ритмичное кряхтенье парня, который вот сейчас…
Крак!
С треском я быстро распахнула окно, впустив в комнату шум и свежий запах дождя.
Хотя в спальне была не я, внезапно на меня на-хлынула необъяснимая волна стыда. Нет, я не младенец, и мысль о том, что мои сверстники могут заниматься сексом, не должна меня отпугивать. И все равно я была потрясена, как маленький ребенок, только что заставший в постели своих родителей.
Со мной такое в первый раз.
Нужно было подумать о чем-то другом, причем немедленно. На улице лил дождь, так что на прогулку не выйдешь. Я надела наушники и врубила плейлист из гитарных соло, которые надеялась разучить. И очень старалась не думать, чем там заняты в соседней комнате Кэти-Блондинка и Волосатый Зад.
Если подумать, я была в некотором смысле самой искушенной из первокурсниц. За прошлый год я прочитала о криминальных половых извращениях больше, чем кто-либо. Но здоровый секс девятнадцатилетних был для меня загадкой. Дома у нас никогда не говорили о сексе. Мы же уроженцы Новой Англии. Мы беседуем о спорте и о погоде.
Конечно, я знала основы репродуктивной деятельности человека. Из уроков анатомии и статей в «Космо», которые я почитывала в парикмахерской, мне была известна механика. Но отсутствовал контекст. Более того, я стыдилась своего любопытства. Но если в выпускном классе школы ты полностью оторвана от одноклассников, то нет никакой возможности выяснить, как это делается на практике. В то время как мои сверстницы были поглощены первой любовью и первым флиртом, я сидела в одиночестве в своей комнате и играла на Джордане.
Я не случайно назвала гитару мужским именем. Инструмент был для меня примерно тем, чем мог стать парень.
Жаль, что Джордана сейчас нет со мной, ведь я держала его под кроватью, а это всего в нескольких шагах от…
Ха-ха.
Час спустя, когда я все еще притворялась, что поглощена музыкой, дверь спальни открылась. Кэти проводила гостя в коридор и вернулась в гостиную. Устроившись перед кушеткой у окна, она раздраженно посмотрела на меня.
– Ты что, не видела моего флага?
Вытащив наушники, я перевела взгляд на дверь спальни. Точно, на ручке висит красная бандана. Так вот она зачем. Я-то подумала, что Кэти просто забыла ее там.
– Извини. Я не въехала.
Она хихикнула.
– Зато кое-что отлично въехало. – Она ушла в спальню, оставив меня с пылающими щеками.
Позже обе Кэти обсуждали перспективу танцевальной вечеринки в общежитии, на которую собирались идти. Но разразился кризис – обеим требовались новые чулки, при том что не было никакой возможности попасть в магазин.
Через дорогу на парковке стоимостью 300 долларов в месяц стояла моя машина. Но я и не подумала предложить их подвезти.
Настала суббота, и я выполнила повинность, которой все это время пыталась избежать. Я села в новую машину, которую мне купили родители, и поехала в соседний городок Орандж, по адресу, который узнала из справочника.
Подъехав к дому, я увидела в гараже машину и еще одну на подъездной дорожке. Значит, скорее всего, она дома.
Тренер Саманта Смит открыла дверь, едва я позвонила в звонок.
– О, Шеннон! – воскликнула она, широко улыбаясь. – Что тебя привело? – Она вышла на крыльцо. – Садись. Тут так хорошо, надо побыть на воздухе.
Я безрадостно уселась в кресло-качалку. На самом деле я приехала к тренеру домой, потому что невыносимо было бы прийти к ней на каток. Я бы наверняка расплакалась там.
– В общем, – я прокашлялась. – Я не буду играть. И хочу, чтобы вы знали об этом заранее.
По ее лицу видно было, что она удивлена, и удивлена неприятно.
– Но как же… – забормотала она. – Мы ж приняли тебя, несмотря ни на что!
И прикусила язык, сообразив, что этого говорить не следовало. «Несмотря ни на что» означало «несмотря на то, что твой отец был арестован и обвинен».
– И я вам очень благодарна, правда, – быстро проговорила я. – Многие команды отбросили меня, как горячую головешку.
С широко открытыми влажными глазами она ждала, когда я договорю.
– Но я не могу играть. Я люблю хоккей, но… – в глотке стоял огромный ком. – Я сменила имя, – выпалила я.
Она со свистом втянула воздух.
– Ну ладно… – Она покачала головой. – Я стараюсь понять… Но, Шеннон… – Она склонила голову набок.
– Скарлетт Кроули, – подсказала я.
– Скарлетт Кроули, мы намерены из кожи вон вылезти в этом году. И нам очень нужна поддержка в воротах. Ты же достаточно хорошо играешь…
– Знаю, – тоненьким голоском ответила я. – Но я не могу… Я уже не она. Я… прошу прощения.
Тренер подперла подбородок руками.
– Мне правда жаль, что ты так чувствуешь. Но, может быть, если играть, не обращая ни на что внимания, ты просто докажешь всем, кто ты на самом деле?
Такое хорошо звучит в книжках. Но тренер не пережила этот год так, как пережила его я. Она просто не представляла, как все паршиво.
– Извините, – прошептала я. – Я хотела играть у вас. Правда, хотела.
Она перестала хмуриться, теперь на ее лице была написана покорность судьбе.
– Мало кому из игроков я бы это сказала, Скарлетт. Но, если не потеряешь форму, приходи через год или два. Чутье мне подсказывает, что место для тебя у нас всегда найдется.
Я глубоко вздохнула.
– Спасибо вам, тренер. Спасибо.
Говорить больше было не о чем. Я поднялась и поехала назад.
Без хоккея, который занимал бы все мое время, я не знала, куда себя приткнуть. Хоть я и поклялась, что этот год будет не таким, как прошлый, я только тем и занималась, что сидела на кровати и упражнялась в игре на гитаре. Я уже почти научилась играть вступление к «Лайле» Эрика Клэптона, с которым мучилась несколько месяцев. И еще – снаружи не караулили никакие телефургоны. Уже прогресс.
К тому же я с нетерпением ждала вторников и четвергов. Они быстро стали для меня лучшими днями недели, потому что мы с Бриджером становились друзьями. Когда я приходила на лекцию по статистике, я всякий раз оглядывала аудиторию, чтобы убедиться, что он на месте.
А он всегда там был.
На статистике я всегда садилась на ряд впереди него. Иначе слишком велик бы был соблазн смотреть на Бриджера, а не на профессора. Но на мою оценку по этому предмету блуждание взора повлияло бы губительно. А я собиралась очень-очень хорошо учиться в Харкнессе. Колледж был частью моих жизненных планов, и я не собиралась эту часть провалить.
После статистики день становился еще лучше. Тщательно рассчитав время (вратарь такие штуки проделывать умеет), я всегда встречала Бриджера на пути в зал, где проходила теория музыки.
– Следопыт! Как думаешь, что сегодня будем слушать на занятиях? – спрашивал он.
Кроме ужасной клички, которую он мне дал, все в Бриджере мне нравилось. Я делала несколько предположений о том, что мы будем разбирать на теории музыки, изо всех сил стараясь не утонуть с головой в его зеленых глазах.
После занятий мы обычно вместе шли перекусить в студенческий центр. И потом еще какое-то время проводили вместе, помогая друг другу делать задания по общим предметам.
Я многое узнала от Бриджера. Узнала, что статистика вовсе не так страшна, как казалась, главное – разобраться в терминологии. А задания были гораздо интереснее, чем те, что я когда-либо делала по математике, потому что все примеры были практическими, из жизни. На уроках статистики мир не был ни предвзятым, ни абстрактным. Любую тайну можно было разложить по полочкам, расчертить по графикам и объяснить.
Помимо премудростей статистики, я узнала, что у Бриджера бледные веснушки на тыльных сторонах ладоней и чуть кривоватая улыбка. И что, когда он откидывается на спинку стула, футболка обтягивает все рельефные мышцы на его груди.
Каждый раз, когда мы оставались после занятий, будильник в его часах звонил ровно в два десять. «Пора на работу», – говорил он, заталкивая учебники в рюкзак.
– А где ты работаешь? – как-то спросила я.
– Где я только не работаю, – был ответ.
Однажды звонок раздался как раз тогда, когда Бриджер объяснял мне Z-распределение.
– Блин, – сказала я. – А мы никак не можем продолжить попозже? – Вопрос был, конечно, чисто эгоистический. Я порядком запала на Бриджера, хотя и понимала, что он, скорее всего, игрок из лиги повыше.
– Если понадобится помощь, позвони, – сказал он. – Дай ручку. – Он нацарапал номер телефона на моем конспекте. – Но я могу заниматься с тобой только в это время.
Он подвигал плечами, влезая в куртку.
– Днем я время от времени варю кофе в дорогом кафе, по вечерам вожу автопогрузчик, а по выходным приходится поработать нянькой.
– Серьезно? – спросила я. – Работаешь на трех работах, да еще проходишь одновременно бакалаврский и магистерский курс?
– Нет покоя нечестивым.
Он бесцеремонно подмигнул мне и вышел из библиотеки.
Только раз я видела Бриджера вне временных рамок вторника/четверга. Однажды в теплую субботу на стыке сентября и октября я отправилась на пробежку. Пробежав четыре мили, решила перестать издеваться над собой и чего-нибудь попить. Пытаясь отдышаться на задах маленького фермерского рынка на Чепел-стрит, я рассматривала витрину с прохладительными напитками и тут услышала знакомый голос.
– Не думаю, Люси, – говорил Бриджер своим мягким баритоном. – Крекеры с зайкой вдвое дороже тех, что мы обычно покупаем. Может быть, в другой раз.
Обернувшись, я успела увидеть, как они дошли до конца ряда и скрылись из виду.
Конечно, неудивительно, что Бриджер был с девчонкой. Но в этой девчонке было четыре фута росту, а на голове у нее – розовый велосипедный шлем. И хотя я видела ее только мельком, из-под шлема явно торчал каштаново-рыжий конский хвост.
Бриджер говорил что-то о работе нянькой. Но эта девочка явно родственница. Мне ничего не стоило догнать их и поздороваться. И я уж было собралась. Но после пробежки была вся потная. И, самое главное, мне не хотелось, чтобы он подумал, будто я следила за ним. Так что я продолжала изучать банки с напитками. Когда я наконец выбрала одну, заплатила и вышла из магазинчика, их и след простыл.
Бриджер
Сентябрь я пережил без неприятностей, но причин для радости не было. Моя жизнь напоминала карточный домик. Каждое утро, просыпаясь, я думал: не сегодня ли подует тот легкий ветерок, от которого все рухнет.
Занятия. Люси. Работа. Все то же самое по новой. Да, и еще тревога. На нее всегда хватало времени. Вот такая у меня жизнь. Всего две недели прошло, как приятели перестали заваливать меня эсэмэсками. Поскольку я не реагировал на их новости и приглашения, неудивительно, что все наконец отстали.
Все, да не совсем. Хартли слал сообщения каждый день, я не отвечал, но чувствовал себя при этом последним поганцем. В среду в конце октября он заявился в кофейню в мою смену.
– Засранец, – сказал он, облокотившись о прилавок. – Где ты, нахрен, шляешься? И почему не отвечаешь на сообщения?
– Работаю, – быстро ответил я.
Он минуту помолчал, разглядывая меня. Черт возьми, мы ведь не виделись с самого заезда.
– Совсем хреново, Бридж?
Черт возьми, он попал в точку. Я быстро исчерпал свой короткий список отговорок; крыть было нечем.
– Почему ты столько работаешь, что даже не ходишь в столовую обедать? – продолжал допрос Хартли.
Я, похоже, вздрогнул. Мы с Хартли дружили уже давно. Много лет вместе играли в хоккей. Даже в прошлом году, когда Хартли выбыл из команды из-за травмы, мы очень тесно общались. И никакие отговорки на свете не убедят его, что моя жизнь не катится под откос. Все меня знали не только как зубрилу, но и как тусовщика. А мой новый режим был таков, что я с июля не появлялся ни на одной тусовке.
– Привет, Хартли!
Друг повернул голову и увидел, как моя сестрица машет ему из-за столика, куда я усадил ее с двумя булочками и книжкой про Нэнси Дрю в бумажной обложке.
– Люси! Как дела, барышня? – Он направился к ней, чтобы дать пять.
Я спасен восьмилетним ребенком. Хартли не сможет пытать меня о моей так называемой жизни, пока в разговоре участвует Люлю. Если она сама не проболтается, все будет в порядке.
Мне даже думать не хотелось, сколько секретов я просил Люси хранить в этом году. Вряд ли для психики третьеклассницы двойная жизнь полезна. Но выбора не было.
Мне пришлось приготовить три эспрессо с финтифлюшками для каких-то студенток, прежде чем мы с Хартли смогли возобновить разговор.
– Тебе кофе или ты просто зашел посмотреть на мое прелестное личико? – спросил я.
Он ухмыльнулся.
– Можно маленький, французской обжарки? – Хотя у Хартли в кошельке сейчас побольше денег, чем раньше, он не оставил своих привычек голодранца. У нас с ним с детства работает инстинкт: выбирать из меню самое дешевое. В столовой – суп. В забегаловке с фастфудом – меню «все за доллар».
Маленький, французской обжарки.
– Как Тереза? – спросил я, наливая ему кофе. – Все еще жалуется, что нужно делать домашние задания?
Хартли заулыбался.
– Да, забавно слушать, как она ноет из-за контрольной работы.
Мать Хартли только что поступила в школу медсестер. Двадцать лет она, мать-одиночка, билась как рыба об лед и теперь занялась собой.
Я любил Терезу и несчетное количество раз вваливался к ним в дом. Я думал о том, что надо бы позвонить матери Хартли и попросить взять Люси к себе. Блин, я думал об этом каждый день. И знал, что она согласится. Но тогда она бросит свою школу ради того только, чтобы вытащить нас. А этого я допустить не мог.
– А твоя мама как? – спросил Хартли, отхлебнув кофе.
Я был готов к этому вопросу.
– Все так же, – ответил я.
Хотя это было вранье чистой воды. Потому что с лета все стало намного хуже. Ее пристрастие к наркоте и жуткие дружки заставили меня забрать у нее Люси. А сейчас я даже толком не знаю, что там у нее делается. Я не виделся с ней несколько недель.
И Люси тоже.
Хартли пристально рассматривал меня.
– Люси часто бывает у тебя? – спросил он.
– Не очень, – соврал я. – Она по средам на продленке, а сегодня почему-то занятия отменили. Я сказал матери, что могу взять ее с собой в кофейню. Ну а как в этом году команда?
Вот как отчаянно я старался уйти от разговора о Люси – даже готов был говорить о хоккее. Ведь именно из-за этого я месяц избегал своих друзей. Все темы для меня были болезненными.
Теперь поморщился Хартли:
– Команда лучше некуда, честно. Жаль, тебя там нет. Молодняк не понимает моих шуток. К тому же половина не говорит по-английски.
– Фу ты.
– Именно. Тренер заманил к нам кучу канадцев, которым надоело сидеть на скамейке запасных в команде полупрофессионалов. Всем двадцать один год, и все говорят только по-французски. Не знаю, как они будут сдавать экзамены, если деканат не вмешается. Но на коньках стоят.
Я оперся локтями о стойку.
– И каково должно быть нам, парням из Коннектикута? Если Лига Плюща незаконно тащит к себе легионеров.
Хартли пожал плечами и положил на стойку два доллара.
– Может быть, наши с тобой лучшие деньки уже прошли.
– Может быть. Но твой последний сезон мог бы быть довольно интересным. – Хартли был на курс старше меня.
– Посмотрим.
– Как Каллахан? – Подружка Хартли была и моим хорошим другом. Черт, как же мне их обоих не хватало.
– В порядке. Я не говорил тебе, что в этом году она менеджер женской команды?
– Без дураков? Вот это круто. – Каллахан раньше тоже играла в хоккей. Пока травма не приковала ее к костылям на всю жизнь.
Хартли пожал плечами:
– Она, похоже, в восторге. Женская команда в этом году тоже хороша. Только летом от них сбежал вратарь.
– Елки. Эту позицию не так легко заполнить.
– Знаю. Эта девчонка – дочь Эллисона. Помнишь, того тренера, которого арестовали за… – Хартли прикусил язык как раз вовремя, бросив через плечо виноватый взгляд на Люси. Но Люси, забыв обо всем на свете, читала свою книжку.
– Ага. Мерзкая история. Я не знал, что у него есть дочь.
– Она должна была в этом году стоять на воротах. Но не приехала. Да, кстати… – Хартли посмотрел на часы. Ему пора было на тренировку. Черт, как бы я хотел пойти с ним. Он перегнулся через стойку и ткнул меня кулаком в плечо. – Позвони, ладно? А то я выслежу тебя и силой затащу на вечеринку.
Как бы не так.
– Хорошо, позвоню.
Еще одна ложь.
В пятницу утром я удрал с лекции по нейробиологии, чтобы выполнить обязанность, которой давно старался избежать. Я выехал на велосипеде из кампуса, проехал мимо начальной школы, в которую ходила Люси. Она где-то там внутри, учит дроби и правописание. Все эти дни я проверял ее домашние задания и в программе третьего класса знал толк. Чем дальше я отъезжал от кампуса, тем меньше становились дома. Заехав на велосипедную стоянку на улице моего детства, я приблизился к нашему дому. На подъездной дорожке стоял незнакомый автомобиль. А входная дверь была открыта настежь.
Я затащил велосипед под навес и стал наблюдать за домом.
Через несколько минут оттуда появился какой-то тощий мужик с ящиком в руках. На нем была джинсовая куртка явно с чужого плеча, волосы давно не мыты. Он поставил ящик на заднее сиденье автомобиля. Потом снова поднялся на крошечное крыльцо и заговорил с кем-то в доме.
Потом я увидел, как изнутри выползла мать, и при виде ее мое сердце сжалось.
Он вел ее под руку. Но она все равно шла нетвердо. На ней была мятая, мешковатая одежда, волосы растрепаны, выражение лица совершенно пустое.
Блин.
Немытый засранец затолкал ее на пассажирское сиденье. И они уехали вдвоем. Когда машина проезжала мимо меня, я отвернулся и стал изучать автобусное расписание так, будто в нем были записаны тайны вселенной.
Даже после того, как автомобиль скрылся, я несколько минут не двигался с места. Я смотрел на дом и гадал, кто еще может оказаться внутри. Но у меня был всего час, а в доме, похоже, все спокойно. Так что я вместе с великом двинулся по подъездной дорожке, прислонил его к стенке, чтобы с улицы не было видно. Нащупывая в кармане связку ключей, я увидел, что в задней двери поблескивает новый замок. Какого дьявола? Я подергал дверь. Заперто.
Холодный ужас расползался у меня внутри, пока я дергал ручку кухонного окна. Школьником я частенько попадал домой таким манером, если забывал дома ключи. Подоконник был на уровне груди, потому что под ним находилась раковина. Но я еще не так плох, дамы и господа. Подтянуть задницу вверх могу без особого труда.
Первым делом мне в нос ударила вонь.
Бог ты мой, на кухне смердело. Стол был завален мусором, раковина – грязной посудой. Я опустил ногу на стол и спрыгнул.
Мое сердце чуть не остановилось: мимо что-то пробежало.
Крыса. Всего лишь крыса.
Минуту я стоял с колотящимся сердцем. Еще не так давно кухня была безупречно чистой. Я частенько являлся таким путем субботними вечерами, когда мне давно полагалось быть дома. Тогда здесь могло пахнуть, на худой конец, сигаретным дымом – отец никогда не бросал курить. Но все поверхности блестели в лунном свете, в то время как я на цыпочках крался в свою комнату. Я слышал, как отец пилил дрова для камина по его сторону кровати. Мать иногда засыпала в гостиной, и тогда телевизор смотрел на нее, а не наоборот. Я тряс ее за плечо, пока она не просыпалась – она смотрела сквозь пальцы на мои поздние возвращения. Папа был еще жив, его фургон стоял на подъездной дорожке. «Макколли. Сантехника и отопление», гласила надпись на стенке.
Меня окружили призраки лучших времен. Я глубоко вздохнул, пытаясь прогнать их. Но только набрал полные легкие вонючего воздуха.
Дерьмо.
Я перешел из кухни в столовую. Тут воняло слабее, но от этого было не легче. Потому что обеденный стол был уставлен странными приспособлениями. Здесь стояло в ряд несколько стеклянных банок и два баллончика с пропаном. На полу валялась куча смятых коробок, некогда содержавших упаковки с лекарством от аллергии, продававшимся без рецепта.
Кто-то тут поработал, изготовляя что-то противозаконное и опасное. Моим первым побуждением было выхватить телефон и все это сфотографировать. Но я тут же спохватился. Я не хотел иметь к этому отношения.
Оставив все как было, я двинулся в спальни. Я знал, что в моей ничего стоящего не осталось. Так, некоторые сентиментальные штучки. Правда, когда я вошел, то увидел, что в моей коробке с сокровищами, которую я хранил в тумбочке с девяти лет, рылся какой-то жадный говнюк. Но внутри было только несколько фотографий. Я сунул их в нагрудный карман хоккейной куртки и вышел. Комната Люси выглядела немногим лучше. Судя по запаху, в ней кто-то ночевал. На полках оставалось еще много книжек и игрушек. Но я не мог все унести в кампус. Я сунул под мышку коробку с томиками «Гарри Поттера». Потом открыл шкаф и сгреб с полки стопку свитеров. Из кармана джинсов я достал принесенный с собой пластиковый пакет. Засунул в него пять свитеров, и он так раздулся, что ручки едва сходились.
На зиму ей понадобятся пальто и ботинки. Что еще? Длинные панталоны. Теплые носки. Все это придется купить. В прошлогоднее она вряд ли влезет. К чертовой матери. Пора отсюда выметаться.
Через тридцать секунд я вышел из задней двери, оставив ее незапертой. Сел на велосипед и поехал с пачкой книжек под мышкой и пакетом, висящим на запястье другой руки. Я доехал почти до самого дома, когда произошедшее наконец до меня дошло. Стало так грустно, что я остановился напротив больницы, слез с велосипеда и уперся руками в колени.
Я знал, что все кончится плохо. Шесть недель назад я выкатил из гаража велосипед Люси и велел ей ехать со мной. Мы сложили в рюкзаки кое-какие ее вещи. И уехали вдвоем. Забрав Люси, я как будто дал матери разрешение опускаться на дно. И она им воспользовалась.
Шесть недель. И хоть бы раз она позвонила и спросила, в порядке ли Люси. Какая она мать после этого? Так что я понимал: тут безнадега полная. Но… Бог ты мой. Этот дом. Эта вонь.
В мыслях я начал прокручивать уже привычные «А что, если…».
А что, если я притворюсь, будто в дом вломились грабители? Если сейчас же вызову полицию? Обо всем этом я уже думал, так что единственный ответ пришел быстро.
Не выйдет. Что бы я ни попытался сделать, чтобы спасти маму, Люси в результате попадет под опеку. Даже если я всю ночь буду гуглить «лечение от наркомании в Коннектикуте» – другой семьи у нас нет. Если мама попадет в больницу – или в тюрьму, – Люси назначат посторонних опекунов. А этого я не мог допустить.
Невозможно спасти всех, напомнил я себе. Беда в том, что я едва ли могу спасти хоть кого-нибудь. Даже себя самого.
Я выпрямился, заставил себя сделать несколько глубоких вдохов. Сегодня пятница. Через сорок минут у меня лабораторная по биологии. В кофейне моя смена. А в пять нужно забрать Люси из группы продленного дня. У нее что ни день другое расписание, и у меня тоже. Я написал себе график, чтобы успевать всюду. Это я умел.
Если, конечно, все шло как положено.
Я снова сел на велик и поехал к кампусу. В выходные я отведу Люси на футбольную секцию в парк, а потом мы вместе пойдем есть пиццу. Потом сделаем домашние задания, каждый свое. Потом начнется новая неделя, с ее распорядками и сроками.
А во вторник я увижу Скарлетт. Это была радостная мысль – Скарлетт с ее точеными скулами и задумчивыми глазами орехового цвета. Я снова сделал глубокий вдох и попытался выпихнуть стресс из легких вместе с воздухом. Почти сработало.
Глава 4. Если хочешь насмешить бога
Скарлетт
Одним суматошным октябрьским утром телефон зазвонил в самый неподходящий момент. И я – дура! – ответила.
– Шеннон, – прошипел мне в ухо голос матери.
Прежнее имя уже казалось мне чужим.
– Что такое, мам? Я опаздываю на занятия. – Я проспала, и статистика уже начиналась без меня. Прижав плечом телефон к уху, я раздирала волосы щеткой.
– Куда бы ты там ни опаздывала, Шеннон, то, что я тебе должна сказать, важнее.
Вздохнув, я села на кровать.
– Так говори уже.
– И не надо грубить. Адвокатам отца нужно с тобой побеседовать.
– Нет, – сразу ответила я. – Не стану.
Слышно было, что мать разозлилась.
– Дорогая, станешь. Мы даже не просим тебя приехать сюда для встречи. Они сами приедут к тебе, и вы пообщаетесь где-нибудь в переговорной. Это займет всего пару часов. Ответишь на их вопросы, и все.
– Я не буду отвечать ни на какие вопросы, – настаивала я. – Этот суд не имеет ко мне никакого отношения.
– Шеннон! Ты не можешь сделать такую мелочь для отца, который вырастил тебя? У тебя нет ни одной причины на свете, чтобы отказаться помочь. – Мамашин голос зазвучал, по обыкновению, визгливо.
– Мам, если это так важно, почему бы папе самому не попросить?
От ее вздоха краска могла посыпаться со стен.
– Он не обязан просить свою единственную дочь о помощи. Мы семья, а в семьях поступают именно так. Тебе бы сидеть тут с нами на кухне и думать о добровольной помощи. А ты меняешь имя и уезжаешь из штата. Как, по-твоему, это выглядит?
Это выглядело, как поступок человека, доведенного до отчаяния. Но матери этого не объяснишь, потому что ей все равно. Ей наплевать, что вся команда повернулась ко мне спиной. Ей наплевать, что на моих учебниках писали непристойности, что в своем шкафчике в спортзале я находила… то, что полагалось смывать в унитаз. От одного воспоминания к горлу подступала тошнота.
Но это же моя мамаша – ее волнует только «как это выглядит со стороны». Ей наплевать, что моя жизнь стала невыносимой, главное – внешняя благопристойность.
– Ты ответишь на их вопросы, – повторила мама.
– От моих ответов не будет никакого толку.
– А это не тебе решать.
– Мам, – сказала я, и мой голос дрожал. Никто, кроме нее, не мог так обозлить меня. – Я не могу участвовать в процессе. Мне нужно учиться, получать хорошие оценки, жить дальше.
– Ты просто эгоистка, Шеннон. Никто из нас не может жить дальше, пока отец не выйдет из этого дерьма с высоко поднятой головой.
Это потом я соображу, что из уст матери вылетело грубое словцо, и буду несколько шокирована. Но тогда я просто онемела, услышав последовавшую угрозу:
– Неужели, по-твоему, если отец проиграет дело, у нас будут деньги на оплату твоего следующего курса в университете? Тебе кажется, что ты от всего сбежала. Как бы не так. Ты ответишь на вопросы, иначе, если плата за обучение не поступит, я не виновата.
Понимание моего истинного положения камнем легло мне на сердце. Я никогда не выпутаюсь из того, что натворил мой отец.
Может быть, натворил.
Вероятно, натворил.
О господи.
После разговора я не выбежала из комнаты сразу же, хотя, наверное, надо было. Вместо этого я начала гуглить «принуждение к даче показаний» и «дети обвиняемого». Я не имела представления, требует ли закон, чтобы я общалась с адвокатами и можно ли принудить меня выступить свидетелем. Некого было спросить, никто не мог сказать мне правды.
Телефон снова зазвонил, и я взяла его, будто ядовитую змею. Но звонила не мама и не адвокат. А Бриджер.
– Алло! – сказала я охрипшим голосом.
– Следопыт! Где тебя носит? Заболела?
Я прокашлялась.
– Нет, я здорова. Это просто… семейная драма. Я потратила все утро на разговор с мамой. Но ничего страшного.
– Хм, – сказал Бриджер. – Интересно, а где ты возьмешь конспект лекции?
– Бриджер, – в первый раз за сегодняшний день я улыбнулась. – Может быть, какой-нибудь добрый человек со мной поделится?
– Ты и ланч пропустила?
– Похоже на то.
– Плохо. Я принесу тебе сэндвич. Тебе с чем?
– Это необязательно. – Я спотыкалась на каждом слове. Но, конечно же, я хотела, чтобы Бриджер принес мне сэндвич. Сногсшибательная мысль.
– Какие ты любишь? Я еще не в курсе, так что дай наводку. С индейкой? Итальянский?
– Возьми тот, что тебе приглянется, – быстро ответила я. – И булочка бы не помешала.
– Я приду через десять минут, – сказал он. Первокурсники из дома Тернер живут… кажется в Вандерберге? И ты мне покажешь гитару, о которой рассказывала на той неделе.
Он дал отбой.
Следующие двадцать минут я носилась по комнате, пытаясь прибраться. В гостиной был относительный прядок, но нужно было убрать постель и затол-кать кучу шмоток Кэти-Блондинки под ее кровать.
Телефон загудел, пришла эсэмэска от Бриджера: «ТУК-ТУК».
Я сбежала по лестнице и открыла входную дверь:
– Привет!
Он вошел с коробкой еды навынос в руках.
– Привет, Следопыт. – Его зеленые глаза изучали меня. – Все нормально?
Черт возьми, нужно было привести в порядок не только комнату, но и себя. Судя по тому, как он на меня смотрит, глаза у меня наверняка красные.
– Конечно, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно. – Входи. Спасибо, что принес ланч.
И он на самом деле вошел в мою спальню. Прежде такое случалось только в посещавших меня в последнее время фантазиях. Я чуть было не уселась в гостиной, но сообразила, что какая-нибудь из Кэти может появиться в любой момент. А мне не хотелось делить с ними внимание Бриджера, потому что я ведь наверняка проиграю. Поэтому я решительно прошла через гостиную прямо в спальню, как будто только и делала, что принимала у себя парней.
Похоже, Бриджеру это не показалось странным. Он сбросил куртку, сел в изножье мой кровати и поставил коробку с едой на чемодан Кэти-Блондинки.
– Давай поедим. – Я уселась на кровать Кэти, чтобы все выглядело не так дико. Он открыл коробку. – Сегодня были с курицей и авокадо, – сказал он.
– Очко в твою пользу.
– Именно. – Он расстелил на коленях салфетку. Взял две половинки сэндвича и протянул коробку мне.
– О-о, стучим клюшками! И чипсы не забыл! – сказала я.
Улыбаясь, он быстро взглянул на меня.
– На здоровье.
Тут только я сообразила, что произнесла хоккейное словцо. «Стучать клюшками» – это выражение благодарности, понять которое может только хоккеист. Блин! Мать сегодня выбила меня из колеи. А ведь в первый день я тоже чуть не прокололась, когда дала понять, что имя Бриджера мне знакомо по командному списку.
– Спасибо тебе, что принес ланч, – повторилась я.
– Не за что, – ответил он вдруг охрипшим голосом. – С тобой все будет в порядке? Ни о чем не хочешь поговорить?
Я помотала головой.
– Никто не умер, если ты об этом. Просто так… драма. И хорошо, что за много миль отсюда.
– Понятно, – он наклонился, чтобы утащить из коробки несколько чипсин. – Знаю, что такое драма. У каждого своя.
Минуту мы молча жевали, и я было решила, что Бриджер готов оставить тему. Но не тут-то было. Он снова заговорил, голос звучал невесело:
– Весь этот год я из кожи вон лезу, чтобы одолеть драму. А на той неделе пришлось сдаться.
– Ну а теперь как? – спросила я. Мы говорили приглушенными голосами, будто признавая таким образом, что это не обычная болтовня. – Потому что, если ты знаешь приемы, как все это преодолеть, я вся внимание.
Он прокашлялся.
– Я знаю один прием: понять, что нет никаких приемов. Если уж влип, нужно непрерывно продираться изо всех сил.
– Значит, я все делаю неправильно.
Он издал резкий смешок.
– Почему?
– Ну… – я откусила очередной кусочек. – Я всегда любила все планировать, чтобы знать, чего ожидать. Но в прошлом году это оказалось невозможным, и я так и не пришла в себя.
– Есть поговорка: если хочешь насмешить бога, расскажи ему о своих планах.
– Мне нужно было ее вытатуировать на собственной персоне.
– А на какой части твоей персоны? – В его зеленых глазах загорелась искра, и я искренне надеялась, что это приглашение к флирту.
Может же девушка помечтать.
– Ну, – сказал он, когда ланч был съеден, – и где гитара, о которой я столько слышал?
– Убери ножищи, и я тебе покажу. – Я вытащила Джордана из-под кровати и раскрыла футляр.
Мне вдруг пришло в голову, что я не могу назвать Бриджеру имя гитары. Потому что я назвала Джордана в честь самого крутого игрока НХЛ. И этот настоящий Джордан – рыжий. Совсем как Бриджер.
Улыбаясь про себя, я села рядом с Бриджером на кровать, положила гитару на колени и повернулась к нему.
Он протянул руку и провел пальцами по струнам. Каждая при его прикосновении издала водянистый звук.
Я улыбнулась.
– Будь мужчиной, Бриджер. Вот так. – Я ударила по струнам, и их звучание заполнило комнату.
– Ты, кажется, назвала меня слабаком? – Нефритовые глаза посмотрели на меня с вызовом, он снова потянулся к гитаре и с силой дернул одну струну.
– Вот молодец. – Мне давно не было так весело. – Да, я ведь обещала объяснить тебе интервалы. Ты сейчас сыграл на струне D. Это нота ре. Пропой ее вместе со мной. – Я пропела ре.
– Господи, Следопыт. Ты не говорила, что придется петь.
– Всего одна нота. Давай, пропой-ка мне ре.
Уши у него покраснели. Но он пропел ноту со мной.
– Вот! Видишь, ничего сложного.
– А теперь поднимемся на октаву. – Я пропела ре следующей октавы, но у Бриджера сорвался голос.
– Мужчина не может пропеть эту ноту, – заявил он.
– Чушь. Эрик Клэптон может. А уж он-то настоящий мужчина. Но не важно – ты ведь слышишь, что это та же нота октавой выше? Но все равно ре?
– Конечно, слышу.
– Отлично. Видишь эту точку? – Я указала на гравировку на грифе. – Она делит струну ровно пополам, от нижнего порожка до колка. Сначала послушай… – Я сыграла на открытой струне. – Теперь положи палец сюда.
Бриджер прижал палец к струне там, где стоял знак разделения надвое, а я снова ударила по струне. Она зазвучала октавой выше.
– Ре-е-е…» – пропела я и убрала его палец с отметки лада. – Ре-е-е, – я пропела более низкую ноту. – Половина струны, половина диапазона колебаний. Теория музыки – просто раздел математики.
Наступила тишина. Он смотрел на меня.
– Это очень круто, Следопыт. И гораздо понятнее, чем в нашем дурацком учебнике. А теперь я должен услышать, как ты играешь.
– Играю… что?
– Какую-нибудь песню. Хочу послушать.
– Э-э-э… ну, допустим. Если ты сделаешь мне маленькое одолжение.
Он скрестил руки на груди, и я сразу отвлеклась на выпуклые мышцы его предплечий.
– Одолжение? И чего же это будет мне стоить?
– Ну… ты можешь перестать называть меня Следопытом? – Я понимала, что глупо возражать против клички, которой он меня наградил. Но из-за событий прошлого года я болезненно реагировала на все, что казалось мне хоть как-то связанным со слежкой.
Он поднял брови.
– Конечно. Это все?
Я кивнула.
– Без проблем, мисс Скарлетт. Сыграй мне песенку.
Мои ладони слегка вспотели, пришлось вытереть их о джинсы. Причин беспокоиться не было: я ведь провела столько часов, без сна и отдыха вынимая душу из гитары. Когда в школе с тобой никто не разговаривает, а дома разыгрывается полновесная драма, лучше всего проводить время, занимаясь музыкой. Но мне хотелось произвести впечатление.
Я прокашлялась:
– Ладно. Что тебе нравится? Назови жанр.
Его улыбка осветила всю комнату.
– Классический рок?
Я повесила гитару на шею, проверила настройку и заиграла Sweet Home Alabama группы «Линэрд Скинэрд». Я знала, что эта песня с яркими вступительными переборами будет звучать впечатляюще. И я играла ее, наверное, тысячу раз.
Я не спускала глаз с грифа не потому, что мне нужно было смотреть, а от смущения. Но после первых же аккордов успокоилась, музыка меня поглотила.
Доиграв песню, я подождала, пока стихла последняя нота. И уже не могла избежать того, чтобы взглянуть на него. Бриджер смотрел на меня широко открытыми глазами, темно-зелеными, цвета морской волны перед штормом.
– Черт возьми, Скарлетт, – прошептал он. – Ты меня поражаешь.
Щеки меня не подвели – запылали в момент. Я стала снимать с шеи гитару. Но так неуклюже, что ремень запутался у меня в волосах.
– Ох, – я выругалась.
Бриджер протянул руку, чтобы помочь мне выпутаться, а я почувствовала, как в его глазах падаю от «возможно, крутой» до «тетехи». Но, не успев из-за этого толком расстроиться, я заметила нечто странное. После того как Бриджер отбросил с моего плеча спутанные волосы, его ладонь осталась там, согревая мою кожу. Потом его пальцы легли на мою щеку. Я посмотрела ему в глаза и встретила его изучающий взгляд.
Медленно-медленно он наклонился ко мне. Потом его губы почти прикоснулись к моим, и я почувствовала, как вся покрываюсь мурашками. Но он не поцеловал меня, как положено. Вместо этого его губы задержались в уголке моего рта – никогда не думала, что это такое чувствительное место.
– Так хорошо? – прошептал он; его губы были так близко, что слова, казалось, вибрировали прямо на моей коже. – Тебя пока довольно трудно прочесть.
Еще как, черт возьми. Но я не отвечала, боясь, что голос изменит мне. Вместо этого я подвинула лицо чуть ближе к нему, в надежде, что он поймет. Сердце колотилось как бешеное, когда его губы нашли мои. Губы у Бриджера были нежные и мягкие. Когда мы наконец поцеловались, грудь захлестнула теплая волна счастья.
Его рука обвила меня, но губы отодвинулись.
– Мне хотелось это сделать, – прошептал он, – с того момента, как ты села завтракать.
Когда он снова поцеловал меня, я обмякла и прижалась к нему. Его губы приоткрылись, и язык медленно заскользил по моему. Я тихо заскулила от удовольствия. И решила, что смущаться по этому поводу буду потом.
Отуманенная счастьем, я и не заметила, как Бриджер переложил гитару с моих колен на кровать Кэти. Мы по-прежнему сидели рядом, но Бриджер подсунул руку под мои колени и поднял их над своими, так что мы оказались почти лицом друг к другу. Его широкие ладони согревали мою поясницу, и он целовал меня снова и снова. Я позволила своим пальцам изучать твердые мышцы его плеч, бархатистую кожу на затылке, а потом зарыться в его густых волосах.
И тут запищал его таймер.
Бриджер со стоном прервал наш поцелуй. Он нажал кнопку на часах, чтобы они заткнулись. Потом обнял меня обеими руками, положив подбородок мне на плечо.
– Вторжение реальности, – тихо произнес он.
Я промолчала, только сплела пальцы на его широкой спине, крепко сцепив их.
– Мне надо идти, – сказал он.
Я заерзала, спуская ноги с его колен.
– Я знаю.
– Ох, как не хочется… – Он встал. – Можно, я позвоню тебе позже?
Я кивнула.
Он нагнулся, легко поцеловал меня в губы, повернулся и вышел из комнаты.
Оставшись одна, я снова плюхнулась на кровать – не девушка, а трясущееся, глупо ухмыляющееся недоразумение. Губы распухли от его поцелуев, ладони были влажными.
Хоть что-то в этот день пошло так, как надо.
Он позвонил в половине десятого. Я заставила себя подождать второго звонка, чтобы ответить.
– Привет, – сказала я, смутившись.
– Привет, Скарлетт. – Он говорил приглушенно. – У нас все круто?
– Да, – сказала я. – Правда, было бы еще круче, если бы ты сюда пришел. – После этих слов мое сердце заскакало, как пони. Ведь не исключена возможность, что Бриджер сейчас затянет что-нибудь вроде: «Слушай, сегодня днем… я вовсе не хотел этого делать».
Но ничего подобного. Вместо этого он тепло усмехнулся в телефон.
– Я бы с удовольствием.
– Ты на работе? – спросила я. – На складе?
– Как всегда. Знаешь… – Он замолчал, как будто раздумывал, говорить или не стоит. – Скарлетт, ты мне ужасно нравишься. Но у меня почти не бывает времени.
– Знаю, – тихо сказала я. – У тебя забот полон рот.
– В этом году… Мне уже говорили, что дружить со мной – ужасная тягомотина.
– Я так не думаю, – сказала я.
– Пока не думаешь, – он вздохнул. – Увидимся в четверг?
– Буду на месте.
В четверг мне показалось, что лекция по статистике тянется лет десять. Бриджер влетел в зал в последнюю минуту и сел где-то позади меня. Это были тягостные девяносто минут, в течение которых я то поглядывала на доску, где профессор торопливо писал примеры, то задумывалась, не будет ли мне теперь с Бриджером неловко.
Когда кошмарная лекция закончилась, я нагнулась, чтобы засунуть тетрадь обратно в сумку. Спокойствие, только спокойствие, наставляла я себя. Если бы я еще понимала, что это значит. У меня было очень мало опыта с парнями. Я вроде как поздно созрела, в первые годы старшей школы меня интересовал исключительно хоккей. Трудно представить себе какие-либо сцены типа мальчик/девочка, когда каждые выходные уезжаешь в Конкорд или Бедфорд на матч.
А потом наступил выпускной класс. И пока другие девчонки планировали романтическое празднование выпускного вечера, я сидела одна в своей комнате, прячась от фургонов спутникового телевидения, в три ряда стоявших у дома. Я провела эти месяцы, совершенствуясь в игре на гитаре и считая дни до того момента, когда смогу сбежать в колледж.
В результате я назубок знала последовательность аккордов для множества песен и понятия не имела, как вести себя естественно с парнем, который мне нравится. Очень нравится.
Но когда я встала, чтобы выйти из аудитории, он ждал меня со своей кривоватой улыбкой на усталом лице. Он протянул мне руку ладонью вверх.
– Давай?..
Я взяла его за руку. И когда теплые пальцы сомкнулись вокруг моей ладони, мне захотелось на радостях пуститься в пляс.
После теории музыки, на которой мы сидели рядом, мы пошли на ланч и снова держались за руки.
– Где ты научилась играть на гитаре, Скарлетт? Твои родители музыканты?
Это меня рассмешило.
– Господи, нет, я самоучка. Нет ничего такого, чего нельзя выучить в Университете Ютуб.
– Ты играла в ансамбле? – спросил он. Большим пальцем он погладил мою ладонь. Никогда не думала, что рука – это сексуальный орган, но от прикосновения его кожи, моя ощутила просто-таки электрические разряды.
– В ансамбле? – Я старалась не терять нить разговора. – Нет. Думаю, я солистка.
– Какая ты интересная девчонка, Скарлетт, – сказал он. И отпустил мою руку, чтобы достать кошелек у стойки столовой. Я сразу же соскучилась по его ладони.
– Ты ничего не рассказываешь о Майами-Бич, – сказал Бриджер, когда мы медленно пили кофе. – И о своей семье тоже.
Я даже не постаралась скрыть гримасу.
– Майами-Бич – лучше некуда. Моя семья… не очень-то. Предпочитаю о ней не говорить. История не очень красивая. – Правда была в том, что мне не хотелось больше врать под взглядом этих глубоких зеленых глаз.
Лицо Бриджера вспыхнуло пониманием.
– Ладно. У меня то же самое, но я не ожидал… Потому что с виду ты из благополучной семьи.
– А ты, по-твоему, нет? – возразила я.
Он приложил одну ладонь к моей щеке, а другую – к своей.
– Наверное, ты права. Может быть, нет никакого вида. И нужно перестать думать, будто всем остальным в этой комнате приходится легче, чем мне.
Я обернулась, и мы вместе оглядели смеющуюся, жующую толпу, наполнявшую в полдень студенческий центр. Да, выглядят все довольными и счастливыми. На миг я снова почувствовала себя вратарем, который анализирует игру, высматривает неприятности.
– Не-а, – наконец произнесла я, поворачиваясь к Бриджеру. – Думаю, у большинства все более или менее в порядке.
Бриджер улыбался.
– За этим столом собрались циники, – сказал он, постукивая пальцем по деревянной столешнице.
– Партия для двоих, – согласилась я.
Глава 5. Нет дыма…
Скарлетт
Я была счастлива.
Слово, которое я уже давно не произносила. Хотя я знала, что мы с Бриджером, скорее всего, будем по-прежнему видеться всего два раза в неделю, внутри у меня как будто зажегся свет. Следующие несколько дней я ходила как в тумане, голова у меня шла кругом.
Поэтому, вероятно, я и не заметила, как это подкралось.
В понедельник, на пути из общежития, кто-то окликнул меня:
– Шеннон! Подожди!
При звуке моего прежнего имени я резко подняла голову. Аззан, охранник отца, стоял, прислонившись к статуе Абрахама Харкнесса. Подбежав к нему, чтобы он не вздумал снова орать «Шеннон!», я уже обдумывала, что скажу, если кто-нибудь его услышал.
– Чего надо? – рявкнула я.
– И тебе доброе утро, – ответил он.
Его улыбка была едва заметной и вовсе не располагающей.
– У меня занятия, – сказала я ему.
– Ты должна назначить время беседы, Шеннон.
– Ничего я не должна. Мне нечего сказать.
– А это решает адвокат твоего отца, – сказал Аззан, перестав изображать улыбку. Ты назовешь день, и мы провернем все за пару часов.
– Я не могу вмешиваться, – настаивала я, закидывая рюкзак повыше на плечо. – Ничего не знаю и ни с кем не намерена встречаться.
– Шеннон, ты встретишься с ним. Если хочешь изображать бунтующего подростка, выбери другой повод. А это не обсуждается.
Увы, я тоже так считала.
– У меня занятия, – повторила я. Трудно было представить, что Аззан проехал более девяноста миль, только чтобы поговорить со мной. Если так, от него будет трудно отделаться.
– У тебя неделя на то, чтобы позвонить мне и назначить встречу. – С этими словами он повернулся и пошел прочь.
Я была рада, что он отвалил. Но он не сказал, что будет, если я не позвоню. Похоже, скоро сама узнаю.
Эта встреча омрачила мне выходные, а из-за статьи в газете они стали совсем черными. Статья была на первой странице, вверху. Три совершенно новых обвинения в адрес отца.
«Прошел год, но они продолжают выходить из тени». Я просмотрела статью со знакомым чувством боли и ужаса в сердце. Как и прочие, новые обвинители были подопечными отцовского фонда для мальчиков из неблагополучных семей.
Я покосилась на смазанное фото на сайте новостей. Сфотографировали только одну жертву. Волевое лицо – рельефные скулы, выпуклый лоб. Видела ли я его раньше? Похоже, что нет. Или мне просто хотелось так думать?
Больше года я только этим и занималась – смотрела на зернистые снимки, пыталась напрячь память. Бывали дни, когда мне удавалось себя убедить, что все это бред собачий. Я никогда не видела, чтобы отец делал что-нибудь странное. И потом, я кучу времени проводила в раздевалках. Это были большие, гулкие помещения, где народ непрерывно сновал туда-сюда. Как мог довольно известный тренер пятидесяти с лишним лет надолго оказываться наедине с четырнадцатилетками так, чтобы никто не заметил?
И все же…
Мой взгляд постоянно возвращался к фотографиям этих ребят. На этом снимке – лицо молодого человека. Ему уже девятнадцать. Если верить учителям, которые дали интервью для статьи, он стал агрессивным и неуправляемым в раннем подростковом возрасте. Никто не понимал, почему из отличника он превратился в отстающего по всем предметам. Он сказал матери, что один из его хоккейных тренеров жуткий тип. Но на расспросы отвечать отказывался.
Он перестал есть.
Бог ты мой.
В газетных отчетах отец выглядел очень-очень виновным.
В отличие от матери, я не тешила себя надеждой, что мальчики все выдумали. Даже если речь шла о возможном подкупе, я нутром чуяла, что цена подобных обвинений для молодого человека слишком высока. Даже случившееся со мной в прошлом году не настолько меня подкосило, чтобы я стала верить, будто все это заговор.
В статьях отца всегда изображали (и правильно) патологическим себялюбцем. Нашлось огромное количество старых фотографий, где он либо кричит на игроков, либо, наоборот, сияет победной улыбкой.
В реальной жизни тренер Эллисон был самым замкнутым, молчаливым, колючим типом, какого только можно встретить. Он отмеривал эмоции будто пипеткой, а свое одобрение берег исключительно для хорошо сыгранных хоккейных матчей.
Очень немногие из свидетелей, вызванных давать показания о его моральном облике, ринулись на его защиту.
Сегодняшняя статья сопровождалась снимком из газетного отчета о хоккейной программе в Стерлинг-колледже. На фото отец щеголял дизайнерским костюмом и ослепительной улыбкой.
Мой отец никогда не улыбался, разве что по просьбе фотографа. И когда его команда выигрывала сложный матч.
Благотворительный фонд «Стальные крылья» начал набирать силу, когда мне было пять лет, сразу после того, как мы переехали в Нью-Гемпшир. Группа игроков НХЛ сделала начальные инвестиции в аренду катка и снаряжение. Хоккей – спорт дорогостоящий, и «Стальные крылья» давали возможность играть в него мальчикам, которые иначе не наскребли бы и на пару коньков.
Но теперь весь мир знал, что основатель фонда мог иметь и зловещие намерения.
В прошлом году ни одна живая душа не задала мне, казалось бы, очевидного вопроса: «Ты знала?»
Никто не спросил об этом вслух, и очень жаль, потому что мне хотелось ответить. Нет, понятно? Нет. Не имела представления.
Одного мне не хотелось признавать: что я часто задумываюсь о нестыковках. Если тренер Эллисон все это проделывал, почему потребовалось десять лет, чтобы его уличить? Это не давало мне покоя. И более того, меня тревожило, что я вообще об этом думаю. Потому что вовсе не из любви к отцу я надеялась, что это ошибка. Я надеялась, что, если он действительно делал эти ужасные вещи, он будет осужден.
Но как я могла все это упустить? Неужели я такая дура? Или эгоистка? Или просто ненаблюдательна? Если он правда виноват, то кто после этого я?
Я бросила газету на пол первой страницей вниз.
В последних строках статьи сообщалось, что выбор присяжных состоится в декабре, и сразу после этого начнется суд. Родители уже сказали мне, что я должна буду сидеть в зале рядом с ними.
От этой мысли мне делалось худо.
Бриджер
Вторники и четверги были для меня лучшими днями недели. Короткое бегство от реальности. Я теперь жил ради этих нескольких часов со Скарлетт.
Мы перестали делать вид, что занимаемся вместе. Наше время после лекций было слишком драгоценным, чтобы тратить его на теорию музыки или статистику. Мы просто съедали ланч и валяли дурака. И обжимались.
По четвергам, когда у ее соседки Кэти был послеобеденный семинар, мы часто брали ланч с собой и ели в комнате Скарлетт. Иногда она играла мне на гитаре. Но все всегда заканчивалось объятиями на ее кровати.
Первый шаг всегда делал я. Скарлетт была застенчива. Верхом зазывного поведения для нее было исподтишка рассматривать меня своими ореховыми глазами. Потом она краснела и отводила взгляд. Но когда я привлекал ее к себе на колени и целовал в шею, она таяла, как теплое масло. А когда я укладывал ее на спину на кровать, она тянулась ко мне и целовала так, будто умирает от жажды, а мой поцелуй – последний глоток воды на свете.
Потом наступало два часа, мой таймер пищал. Я извинялся и уходил, всегда с сожалением.
В другое время мы не встречались. Иногда она задавала наводящие вопросы, типа «какие планы на выходные?». И я всегда отделывался пустыми отговорками: «В пятницу и субботу вечером работаю нянькой». После этого я всегда менял тему разговора. Она понимала намек и прекращала рас-спросы.
Скарлетт, к счастью, не была приставалой. Думаю, она понимала, что я даю ей все, что могу.
Это был странный уговор. Но это был наш странный уговор.
Однажды холодным октябрьским днем, когда мы шли в ее комнату, во Дворе первокурсников на нас обрушился ливень. Небо разверзлось, когда мы проходили мимо старых дубов, листья которых золотились на каменной дорожке. Мы побежали, как только на нас упали первые гигантские капли. Но очень скоро дождь превратился в потоп, и бежать уже не было смысла. Мы успели промокнуть до нитки, когда остановились посреди двора, где тяжелые капли стучали по брусчатке. Смеясь, я обнял Скарлетт и поцеловал – губы горячие, дождь холодный. Гроза прогнала всех с улицы, и на дорожке остались только мы вдвоем, со слившимися губами. Когда я крепко прижал ее к себе, она застонала.
– Пойдем внутрь, – сказал я хриплым голосом.
Держась за руки, мы побежали в ее комнату. Бросили промокшие сумки на пол и с хохотом повалились на кровать.
Потом Скарлетт собрала в кулаки промокшую ткань моей майки и потянула вверх. Я пригнул голову, чтобы она могла снять с меня одежду. А потом, освободив голову, увидел выражение лица Скарлетт. На нем было написано: «Господи Иисусе». Затем ее руки засновали по моему телу.
Сердце у меня заколотилось как бешеное. Трясущимися руками я тоже содрал с нее топ через голову. Целуя ее, расстегнул промокший лифчик. Потом положил руки ей на плечи и опрокинул на кровать.
– М-м-м, – произнесла она, когда мои губы стали прожигать дорожку на ее коже от шеи до самого подбородка.
– Скарлетт, – прошептал я. – Какое у тебя красивое тело.
Я лег поверх нее, взяв в ладони ее груди. А когда я стал большими пальцами поглаживать ей соски, она чуть не свалилась с кровати.
– Ох ты, – выдохнула она.
– Что? – Я чувствовал, что теряю над собой контроль, но в хорошем смысле, или так мне казалось. Но теперь я поднял голову, чтобы увидеть выражение ее лица.
– Как хорошо, – выдавила она.
Значит, все в порядке. Я склонился к ней, целуя полуоткрытыми губами ее шею и плечо. Скарлетт просто задыхалась в моих объятиях. Она подняла руки, запустила пальцы мне в волосы. Потом провела ими по моей шее.
У Скарлетт была бархатистая кожа, я мог бы гладить ее день напролет, и мне было бы мало. Мои губы начали исследовать теплый рельеф ее груди. А когда я увлажнил один из сосков языком, то услышал, как она резко втянула воздух. Ее тело замерло. В этот раз я не принял ее реакцию за недовольство. Улыбаясь, я взял в рот кончик ее соска. Это вызвало тихий стон, который отозвался в моем уже вздрагивающем члене.
Черт, эта девчонка просто убивает меня. И вовсе не потому, что я уже давно не занимался сексом. У меня был жар из-за того, как она смотрела на меня – с выражением удивления, восторга и желания.
С чмоканьем выпустив ее набухший сосок, я взялся за вторую грудь. Я мог бы делать это бесконечно, пока она издает эти тихие призывные звуки.
Скарлетт
Вот ведь дьявольщина. Я и не знала, что в моей груди столько нервных окончаний. Пальцы Бриджера скользили по моей груди, когда он целовал меня, и его прикосновения были легкими и нежными, как перышко. Ощущать вес его тела на себе было наслаждением.
До Бриджера мне никогда не нравилось миловаться с парнями. Мой предыдущий опыт ограничивался обжиманиями украдкой на танцульках в десятом классе. Все это было очень неуклюже и бессмысленно. Хоккей поглотил почти все мое время в предпоследнем классе, мне и правда было не до отношений с парнями. А потом? Выпускной класс – все ходили парами и кадрили друг друга, а я была отверженной.
Чудеса, происходившие здесь, на моей постели, были для меня абсолютно внове. Удовольствие так опьянило меня, что я не услышала, как открылась дверь.
– О, приве-е-ет, – прозвенел голос Кэти. – Вот для этого и вешают банданы на ручку двери.
Когда дверь со щелчком закрылась, Бриджер положил голову мне на грудь и рассмеялся.
– О-па.
– Это как-то… неловко, – сказала я, почувствовав, что начинаю краснеть.
– Не-а, – ответил он. – Людей ловили и на делах похуже, правда ведь?
– Конечно, – сказала я. Но это заставило меня подумать: интересно со сколькими девчонками его застукали за все эти годы.
А потом, как всегда, у Бриджера запищали часы.
Он еще минуту побыл со мной, соскользнул с меня, нежно поцеловал в губы.
– Мне пора, – прошептал он.
– Знаю, – шепнула я в ответ. – Ты же понимаешь, что я не жалуюсь?
– А я это ценю, – сказал он, протягивая руку за футболкой, валявшейся на полу. Мне он протянул лифчик. – Прикройся, а то я могу и не дойти до двери.
– А я противлюсь искушению выбросить его в окно…
Он еще постоял, рассматривая мою наготу, потом запрокинул голову и вздохнул.
– Черт возьми, барышня. Это мощно.
Я засмеялась.
– Почему? – Трудно было поверить, что я обладала чем-то таким, чего он не видел прежде. И потом, хотя я больше не спортсменка, тело у меня осталось спортивным, но не женственным. Меня не примешь за красотку из «Плейбоя».
Он покачал головой.
– Просто ты на меня так действуешь. Твоя сексапильность – сильного типа, ну, например, ты бы могла подраться с Кэти и победить. Но ты и нежная в то же время.
Я застегнула лифчик и натянула его на грудь, готовясь просунуть руки в бретельки. Но что-то в его лице меня остановило.
Он встал передо мной на колени и потянулся, чтобы поцеловать каждую грудь еще раз. И от его прикосновений я совершенно размякла. Я хотела снова прыгнуть на него, но он поднялся.
– Спасибо, Скарлетт, – сказал он, когда я обняла его на прощание.
– За что? – шепнула я. – За то, что я твоя вторнично-четверговая подружка?
Он поменялся в лице.
– Все семь дней недели. Потому что я думаю о тебе каждый день.
Он наклонился, еще раз поцеловал меня и направился к выходу.
– Возьми сэндвич, – сказала я вдогонку. – Мы ведь так ничего и не съели.
Усмехнувшись, он на ходу выхватил из коробки сэндвич. Потом закрыл за собой дверь, но я еще услышала его слова «пока, девчонки», прежде чем он окончательно покинул комнату.
Я еще немного полежала на кровати, прокручивая в памяти подробности этой встречи. Раздеться в присутствии парня – для меня это было не очень приемлемо. Теоретически. Но Бриджер заставил мои предубеждения рассеяться. Его теплый взгляд, нежность его рук на моей коже – как будто все так и должно было быть. Все же прошло полчаса, прежде чем я решилась выйти в гостиную. К сожалению, там меня поджидали обе Кэти. Но напрасно я ожидала насмешек – их не последовало. В их глазах было совсем не то, чего я ждала. Это был благоговейный ужас.
– Так, – сказала Кэти-Блондинка. – Это ведь Бриджер Макколли, верно?
– Мгм, ага, – я замерла рядом с кушеткой у окна.
– Интересный выбор, – сказала Кэти-Конский-Хвост. – Он такой крутой. Я слышала, он настоящий игрок. В хоккей и не только. Но в этом году он куда-то исчез.
– В смысле? – спросила я. Действительно, что значит «куда-то исчез»? Я ведь все время вижусь с ним.
– Говорят, он был легендарным тусовщиком, но теперь никуда не ходит. Я слышала кучу сплетен, но скорее всего, большинство из них вранье. – Она стала загибать пальцы, перечисляя:
– Его отец умер, а от него залетела какая-то девица. Кто-то говорил, что у него есть ребенок…
– Звучит не очень правдоподобно, – заметила я. – Зато он посещает кучу занятий и много работает.
– А где он живет? – поинтересовалась Кэти-Блондинка.
Тут она меня поймала. Я знала, что он член дома Бомон, поэтому всегда считала, что он там и живет. Но, может быть, он жил вне кампуса. Я просто пожала плечами.
Кэти-Конский-Хвост хихикнула, но Кэти-Блондинка оставалась серьезной.
– Ты бы с ним поосторожнее, Скарлетт. Не знаю, почему об этом парне столько сплетничают, но нет дыма…
Без огня.
– Ты права… – С меня было достаточно, и я потопала обратно в спальню.
Господи, я бы удушила каждого, кто это говорил. Я слышала эту поговорку тысячи раз в течение нескольких месяцев перед тем, как отцу предъявили официальные обвинения.
И этот дым разорвал мою жизнь в клочки. Репортеры устраивали биваки на нашем газоне. Вся команда от меня отвернулась. Парень, с которым я только начала флиртовать, перестал со мной разговаривать.
Если уж моя жизнь в Нью-Гемпшире должна была погореть, лучше бы сразу оказаться на пожарище, чем задыхаться в удушливой дымной пелене.
Глава 6. Попкорн против шнапса
Скарлетт
На следующей неделе после урока итальянского я проверила сообщения на телефоне. Выяснилось, что меня ждет новое голосовое сообщение с незнакомого нью-гемпширского номера.
Это не сулило добра.
Я потыкала в кнопки и приложила телефон к уху, ожидая услышать, как Аззан или адвокат распекают меня за то, что я им не помогаю.
В трубке раздался женский голос.
– Я пытаюсь связаться с Шеннон Эллисон, называющей себя также Скарлетт Кроули.
Ох. Звучит так, будто я преступница.
– Говорит Мадлен Титер, помощник прокурора округа Нью-Гемпшир. Не могли бы вы перезвонить мне, когда будет возможность? Я бы хотела задать вам несколько вопросов…
Связь разъединилась, но мое сердце продолжало бешено стучать. Да, я ждала, что мне будут звонить юристы. Но уж никак не со стороны обвинения.
Трясущимися пальцами я удалила сообщение.
Если родители – и их адвокаты – сейчас недовольны мной, они разозлятся в десять раз сильнее, если я стану общаться с окружной прокуратурой.
Я засунула телефон поглубже в карман.
Еще до того, как мой мир взорвался, я порой пыталась вычислить, чего же хотят от меня родители. Во многом с папой было проще, чем с мамой. Выиграй хоккейный матч – будешь моей любимицей. Проиграй – перестанешь для меня существовать. Отличные оценки в табеле и игра в женской команде штата – вот и все, чего он от меня требовал. К счастью, и то и другое почти все время давалось мне без труда. Потому что подвести его публично было смерти подобно. Он был из «тех еще» папаш, тех, что орут с трибун, сообщая тебе, какое именно ты дерьмо.
Так что я старалась не быть дерьмом.
Мамин характер был намного сложнее. Ей требовалось причудливое сочетание благодарности, почтения и успеха. К тому же ее заботила внешняя сторона, а этого я совсем не понимала. Для нее было нормально, что я спортсменка, – она не пыталась обрядить меня в юбки и туфли на шпильках. Но, по ее мнению, спортивная девушка тоже должна выглядеть модно. Она покупала мне снаряжение от «Лулулемон» и розовые спортивные бюстгальтеры. Она приходила в ужас, если я выходила из дому в любимых, самых удобных серых трениках. Для мамы было не важно, что ты делаешь, – лишь бы это выглядело стильно. И когда к дому начали стягиваться телевизионные фургоны, она не пала духом. Как бы не так – она только чаще стала посещать салон красоты, полная решимости выглядеть стильной и уверенной каждый раз, когда выходит из дома и оказывается в кадре.
Если бы я хотела как-то оправдать ее, я бы расценивала все это как трогательную реакцию жены, которая хочет хотя бы таким образом поддержать мужа. Но мне трудно было проявлять снисходительность к женщине, которая отказывалась признать, что отцовские проблемы с законом – нечто большее, чем мелкие неприятности.
Каждый день я благодарила добрых духов приемной комиссии Харкнесса за то, что они прислали мне тот пухлый конверт. Еще до скандала колледжи стали приглашать меня к себе как хорошую хоккеистку. Но почти все от меня отказались, как только разразилась эта история. Меня приняли только два колледжа – один из них Харкнесс, которому, должно быть, трехсотлетняя история позволяла не обращать внимания на сплетни. А второй – Стерлинг, колледж, где работал тренером мой отец. Они, вероятно, приняли меня из чувства долга.
К счастью, мне не пришлось сидеть в Нью-Гемпшире из-за того, что некуда было податься. Я собиралась убраться как можно дальше от суда над отцом.
Нормальные люди жили в предвкушении уик-эндов. Но я-то не нормальный человек. Близился вечер пятницы, и, как всегда, перспективы развлечь себя были скудными. Иногда я таскалась со своими Кэти на вечеринки, но они оставляли меня равнодушной. Я терпеть не могла бессмысленной болтовни под теплое пиво. А на вечеринках больше ничего и не было, кроме, разве что, оглушительной музыки.
В эту пятницу я решила остаться в комнате и посмотреть на ноутбуке какие-нибудь повторные показы матчей. Но после обеда Кэти-Блондинка, строя по телефону планы на вечер, поглядывала на меня.
– Я у нее спрошу, – сказала она, прежде чем дать отбой.
Она повернулась ко мне, и с моего языка уже готовы были сорваться отговорки.
– Прежде чем говорить «нет», – сказала Кэти, – послушай: это не вечеринка.
Как она, оказывается, хорошо меня знает.
– А что же тогда?
– Мы встречаемся с футболистами с первого курса, а у них в городе есть приятель, – сказала она.
– И вы хотите, чтобы я была у вас третьей? А что в планах?
– Матч! – сказала она. – Харкнесс против Брауна. Пойдем? Начало через час.
Я посмотрела на улицу, где быстро смеркалось, и подумала о Бриджере: что он собирается делать? Наверняка работать. Не хотелось в этом признаваться, но его неуловимость начинала действовать мне на нервы. Нет ни малейшего шанса, что эти футбольные дружки Кэти окажутся такими же интересными, как Бриджер. Наверняка на эволюционной лестнице они стоят на несколько ступеней ниже. Но мне осточертело сидеть дома в пятницу вечером, играть на гитаре и слать эсэмэски работающему Бриджеру.
– Хорошо, – вздохнула я. – Но если этот тип попытается схватить меня за задницу, я уйду.
У приятеля дружков Кэти шея была толщиной с окорок, и он представился как Живчик. Наверняка родители назвали его по-другому, но настоящего имени я так и не узнала. Только поймала себя на мысли: кем же надо быть, чтобы специально придумать самому себе дикое прозвище?
А потом сообразила, что ведь и я сделала то же самое.
Мы тащились по холоду, и я старалась поддерживать разговор. Но разговор не клеился. Что бы ни говорили девчонки, футболисты только ухмылялись и кто-нибудь заявлял, что это «сомнительно».
Например:
Кэти: «А потом бармен поклялся, что умеет смешивать «Горящую саламандру». Хотя я придумала название коктейля, просто чтобы уесть его!
Футболист: «Это сомнительно».
Так продолжалось, пока я не осознала, куда именно мы направляемся.
– Стойте, – запротестовала я, остановившись на углу улицы. – Я думала, мы идем на футбол?
Кэти-Конский-Хвост тоже остановилась и пронзила меня взглядом.
– Они бы тогда не пошли с нами, ведь правда? Ха! Это хоккейный матч. Стычка с браунцами перед началом сезона.
Ох, елки-палки.
– Но… но я не хожу на хоккей, – проскулила я.
– Скарлетт, – возразила она в надежде, что я не собираюсь дезертировать. – Мы же уже пришли.
И вправду пришли. Признав поражение, я двинулась за ними на арену, на которой всегда мечтала играть.
Вечер обещал быть гораздо тоскливее, чем я рассчитывала. Это была единственная причина, по которой я каждый раз делала глоток из ходившей по кругу фляжки Живчика, когда она оказывалась у меня. В ней был какой-то фруктовый шнапс, такой приторный, что губы слипались. Странно, что футболисты пытаются наклюкаться таким девчачьим напитком. По крайней мере, это казалось мне странным, пока я не поняла, что пьяна в стельку. Тут-то я поняла, что, наверное, для этого они его и принесли.
Сегодня явно не мой день.
Кэти купили попкорн, и я съела горсть, пытаясь заглушить действие шнапса.
Мужская команда Харкнесса и вправду прекрасно держалась на льду, и игра была очень интересной. Почти два периода счет оставался 1:1, но в третьем Харкнесс резко вырвался вперед. Капитан команды сделал быстрый удар справа мимо вратарской перчатки и прямо в сетку, и я вскочила на ноги вместе с ревущей толпой.
Когда-то это была вся моя жизнь – смотреть, как мечется по льду шайба, анализировать игровые моменты, искать слабые места. Я скучала по всему этому. Ужасно. Была бы возможность, я бы отвлекла себя разговором. Но, несмотря на имя, Живчик был плохим собеседником. И я даже не могла воспользоваться любимой отмазкой моего поколения – повозиться с телефоном, – потому что случайно забыла его в общежитии.
За две минуты до конца Харкнесс забил буллит, и весь стадион наклонился вперед, чтобы увидеть, сможет ли Браун что-нибудь сделать за оставшиеся две минуты. Тут один из наших защитников угодил на скамью штрафников. И обе команды зашевелились, начали бегать быстрее, бить сильнее.
Но мы это пережили, игроки Харкнесса держали шайбу, пока нарушителя не выпустили на поле. Прозвучал финальный свисток. Харкнесс выиграл 2:1.
Когда мы встали и собрались уходить, я была пьяна и от шнапса, и от до боли знакомого стука шайбы о борта арены. Пошатываясь, я побрела вслед за Кэти и их толстошеими ухажерами к бару «Хэнниган», двери которого уже осаждали хоккейные фанаты.
Вместе со своими соседками я встала в очередь, недоумевая, как они собираются пройти мимо вышибал. Ведь никому из нас не исполнилось двадцать один год. Может, здесь это не важно?
Но когда толпа впереди рассеялась, Кэти-Блондинка подошла к охраннику. Я увидела, как и она, и прочие достали из карманов пропуска.
Поддельные пропуска.
Блин! Кажется, будет конфуз. У меня не было фальшивого пропуска, и я понятия не имела, где их достают. С другой стороны, у меня появился прекрасный повод уйти. Я нагнулась к Кэти-Конский-Хвост.
– Жаль, мне сюда не попасть. Я пошла.
Я повернулась, чтобы уйти, и мой взгляд упал на барную стойку. Толпа чуть переместилась, и я увидела глядящие на меня знакомые глаза.
На табурете у стойки сидел Бриджер.
Я разинула рот. Мне хотелось посмотреть с более близкого расстояния, но мелькающие тела загораживали мне обзор этой части стойки. Чувствуя себя вдрызг пьяной, я в какой-то момент решила, что мне померещилось.
– Покажите ваш пропуск, мисс, – потребовал вышибала.
– Я… – покачав головой, я повернулась к выходу. Что это было только что? Бриджер, у которого свободной минуты нет, чтобы повидаться со мной в выходные, прохлаждается в баре. Мне как будто пощечину дали.
Морозный воздух на улице отрезвлял. Я остановилась перед баром, пытаясь овладеть собой. Сунула руку в карман за телефоном и снова вспомнила, что забыла его взять. Интересно, что бы он ответил, если бы я сейчас послала ему эсэмэс: «Привет, Бридж, как работается?»
От такого предательства в горле у меня горело.
– Куда это ты, лапуля?
Подняв голову, я увидела футболиста по кличке Живчик.
– Н-надо идти, – выдавила я.
– Оставайся здесь, со мной, – он широко шагнул ко мне. Я в ответ неловко попятилась и стукнулась задом о кирпичную стену. Парень положил ручищи мне на плечи, прижав меня к стенке.
– Еще рано, – прошептал он. – Не убегай.
Я оказалась в ловушке и испугалась. Толпа фанатов или просочилась в бар, или разбрелась по улицам. Остались только я и здоровенный лоб, прижавший меня к стенке.
Красотища.
Я рванулась в сторону, но он меня удержал. Он поставил ногу между моими. Бороться с этим не было никакого способа, кроме очевидного. Так что я уперлась обеими руками в его грудь и толкнула изо всех сил.
– Отвали, – сказала я.
– Будь умницей, – последовал ответ. Он наклонился и попытался поцеловать меня. Я еще раз толкнула и вывернула шею, подальше от его проспиртованного дыхания. Но он схватил меня за запястья и прижал их к стене.
Тут я запаниковала по-настоящему.
– Пошел вон! – крикнула я.
И тут он исчез. Я почувствовала прохладный воздух свободы и отметила звук падения тяжелого тела на тротуар.
– А-а-а, черт! – вопил парень. Я глянула вниз: он скорчился на земле, держась за мошонку.
А над ним стоял Бриджер.
– Тебе сказали: «Пошел вон», оглох, что ли? – прорычал он. И собрался дать очередного пинка, но парень откатился подальше и перевернулся на другой бок, все еще оберегая семейное сокровище.
– Бридж, – ахнула я, чувствуя, как желчь подступает к горлу. Я еще не пришла в себя от удивления, что вижу его. Если бы только земля на миг перестала вращаться, чтобы я успела догнать события!
Звук моего голоса заставил его переключиться. Он отвернулся от Живчика и оказался передо мной. Бриджер взял мои руки и стал рассматривать запястья. Потом схватил меня в объятия.
– Он сделал тебе больно? Убью гада!
Тут слезы полились по моему лицу, и Бриджер стал вытирать их большими пальцами. Я уже не чувствовала страха, только усталость. От всего.
А Бриджер ничего не понял. Я сердито отпихнула его.
– Нет. Не трогай меня.
Он отодвинулся с потрясенным лицом.
– Господи, Скарлетт. Скажи, что не так?
– Ты, – пропищала я. – Почему ты здесь? Почему ты был там, в баре? С кем? Я просто твоя вторнично-четверговая подружка…
Я замолчала, задохнувшись. Мои рыдания набирали обороты, и одновременно я чувствовала себя полной идиоткой. Но была слишком пьяна, чтобы взять себя в руки. Просто стояла посреди Эльм-стрит и безобразно ревела.
– Где он, Скарлетт?
Бриджер пытался о чем-то спросить, но я была слишком занята плачем, чтобы услышать. Я вытерла нос рукавом.
Он обнял меня рукой за плечи, и я не отстранилась. Я ему это позволила, потому что реветь, когда ты сильно пьяна, не так-то легко. Земля подо мной поплыла в непредсказуемом направлении. Но Бриджер держал меня крепко, и это было так чертовски приятно.
И от этого я заплакала еще горше. Черт. Побери. Все это.
– Телефон, Скарлетт. Ты его потеряла?
– Дома, – всхлипнула я. – А что?
– А то, что я звонил тебе несколько часов, – вздохнул он. – У меня неожиданно образовалось окно. Поэтому я начал звонить тебе около семи, и звонил, пока не увидел тебя в этом баре. Проверь телефон, увидишь.
– О-о… о-ой… – провыла я длинно и с перерывами.
Бриджер притянул меня к себе и повел по тротуару.
– Как ты дошла до жизни такой? Ты что, надираешься в стельку каждую пятницу?
Я замотала головой:
– Никогда. Поэтому и чувствую себя так… ффу…
– Тогда давай отведем тебя домой, – сказал он, переводя меня через улицу. – Ключ с собой?
Я кивнула всем своим пьяным телом. Как лошадь.
– Отлично. – Он усмехнулся. – Пошли.
Мы почти дошли до дома, когда у меня в животе разразилась битва. Когда мы шли через Двор первокурсников, шнапс вступил в сражение с попкорном, и я не понимала, кто побеждает. Но проигрывала определенно я.
– Бриджер, мне кажется, – я оторвалась от него, сделала два неверных шага в сторону и ухитрилась направить рвоту в кусты.
– У-у-у, – провыла я, больше от унижения, чем от дурного самочувствия.
Бриджер собрал мои волосы и подержал, чтобы мне было удобнее.
– Все будет нормально, – сказал он с привычной ему иронией. – С кем не бывало.
– Со мной, – ответила я. – Я так себя не веду.
Стоя позади меня, он снова издал глубокий вздох.
– Ладно, знаешь что? Мы весь этот вечер вычеркнем.
– Правда? – Я выпрямилась, пытаясь отыскать в карманах салфетку. Нашелся только чек за выпитую чашку кофе. Им я и вытерла губы.
Очень сексапильно.
– Впредь, – сказал он, – мы будем называть это «Самый бессмысленный вечер в жизни». Мне, как всегда, везет. Единственный свободный вечер…
– А я не отвечаю на звонки, – пробормотала я. – Все из-за меня.
– Ничего подобного, – вздохнул он. – Я должен был заранее знать о сегодняшнем вечере, но не прочитал… в общем, не важно. Пойдем наверх, пока этого не произошло снова.
– Снова? – прохныкала я.
– Вполне вероятно.
Поскольку обе Кэти еще сидели в баре, в ком-нате было темно и тихо. Бриджер ввел меня в спальню.
– Где твоя домашняя одежда? – спросил он.
Не желая выглядеть беспомощной, я выхватила из ящика тренировочный костюм. Бриджер отвернулся, чтобы я не стеснялась, а я не могла понять, правильно ли оценила его жест. Согласно моим недавним фантазиям, он не был таким уж джентльменом. Может быть, я так отвратительно пьяна, что он не хочет на меня смотреть.
Почему-то вылезти из джинсов оказалось очень трудным делом.
– Скарлетт, – сказал Бриджер, в то время как я бестолково тыкалась в темноте, – может быть, стоит сперва разуться.
Верно. Это поможет, ведь правда?
– Все в порядке, готово, – сказала я. – Теперь хочу почистить зубы.
– Кто бы сомневался. – Он подхватил мой умывальный набор и указал на дверь.
Флуоресцентные лампы в ванной ослепили меня.
– Ох.
– Ох, – согласился Бриджер, протягивая мне зубную щетку. Паста была уже выдавлена на нее.
– Спасибо, – вздохнула я.
– А теперь запрыгивай сюда, – сказал он несколько минут спустя, указывая на кровать. Бриджер уже налил воды в чашку, которую поставил на тумбочку.
– Только если останешься на минутку, – проныла я.
Боль уже начинала стучать в виски.
Он бросил куртку на кровать Кэти и стянул свои башмаки. Потом буквально перепрыгнул через мое распростертое тело и оказался в пространстве между мной и стенкой. Он сунул нос в мои волосы, а руку подложил мне под поясницу.
– Как хорошо, – сказала я.
В ответ он поцеловал меня в затылок.
Было темно, и Бриджер лежал в моей кровати. Несмотря на тошноту и начинающуюся противную головную боль, я желала его прикосновений. Ерзая в тесном пространстве, я плюхнулась на спину, а потом повернулась к нему лицом. Его грудь под моими пальцами была теплой и твердой. Я погладила волоски у него на загривке, потом притянула его голову к своей.
Он нежно-нежно поцеловал меня и высвободился.
Недовольная, я приподняла свое обмякшее тело на локте, наклонилась и влепила ему поцелуй прямо в губы. Как если бы он хотел защититься от моего нападения, его ладонь легла на мою грудную клетку, большой палец коснулся груди. На этот раз Бриджер сдался и ответил на мой поцелуй.
Темнота, его теплое тело и выпивка, притупившая сдерживающие центры, – все это вдруг сработало одновременно. Когда наши языки соприкоснулись, меня, как выстрел, пронзило желание. Возможно, молодым леди не подобают такие стоны, какие издавала я, но Бриджер среагировал так, как и было задумано. Поцелуй стал еще глубже.
Вдруг меня перестало устраивать то, что я замотана в одеяло, а он нет. Я выскользнула из постели, потом снова упала на кровать, забравшись на перекатившегося на спину Бриджера. Целуя его, я сжала его бедра своими. Его большие ладони охватили мои ягодицы, притягивая меня еще ближе. Я расположилась на его теплом теле, и каждая точка соприкосновения вызывала во мне дрожь. Я чувствовала его кожу под своей грудью, коленями, бедрами. Под… всем.
И он тоже все чувствовал. Ничего, что он целовал меня более сдержанно, чем мне бы хотелось. Тело выдавало его. Как бы мало я ни была знакома с проявлениями мужского желания, я явно ощущала то твердое, выпиравшее из ширинки его джинсов и оказавшееся у меня между ног. Мои бедра, действовавшие помимо моей воли, прижались к нему теснее. Мое тело желало большего, прямо сейчас.
Бриджер издал тихий грудной стон. Потом сбросил меня с себя, так, что между нами образовалось пустое пространство. Задыхаясь, он сказал:
– Давай прекратим.
– Не хочу прекращать, – ответила я. Комната кружилась. Но я ухитрилась обеими руками нащупать ширинку его джинсов.
– Нет, не надо, – вздохнул он, поймав мои руки. – Не сегодня, Скарлетт, когда мы оба пьяны.
– Ты пьян? Я что-то не заметила.
Он засмеялся.
– Я это умею лучше, чем ты. Но серьезно, нельзя.
– Почему? – Я чувствовала, что не говорю, а хнычу.
Он убрал мне волосы с лица, и в этом жесте было столько нежности, что у меня глаза наполнились слезами.
– Потому что, – прошептал он, – когда это случится, если случится, хочу, чтобы на следующий день ты все помнила.
– Не говори «если»! – крикнула я, роняя слезы.
– Извини, Скарлетт. Но в моей жизни такая пропасть между тем, чего я хочу, и тем, что может быть на самом деле. И, похоже, это не скоро изменится.
– Но это же отстой, – меня передернуло.
– Еще какой, – согласился он. – Полный и окончательный отстой.
Вскоре Бриджер ушел. А я, придя в себя после адреналиновой встряски, снова почувствовала тошноту и побежала в туалет. Наконец я приняла две таблетки обезболивающего, которые он мне оставил, проспала десять часов подряд и проснулась от самой сокрушительной головной боли, какую когда-либо чувствовала.
Когда около полудня я включила телефон, оказалось, что Бриджер бомбардировал меня звонками и эсэмэсками три часа. То есть вчера он сказал правду. Исполненная отвращения к себе, я отбросила телефон. И опустила на руки раскалывающуюся голову.
Бриджер
В воскресенье утром я почти проснулся оттого, что Люси начала ерзать на матрасе, лежавшем на полу рядом с моей кроватью. Не открывая глаз, я зарыл голову в подушку. Мы жили в одной комнате уже три месяца, так что недельный распорядок был налажен. В выходные сестра просыпалась в семь, в то же самое время, что и в будние дни. И, пока я игнорировал ее, вставала и валяла дурака, выкраивая таким образом дополнительную возможность смотреть мультики на моем ноутбуке, а я делал вид, что ничего не замечаю.
Я уже снова начал дремать, когда вдруг послышался ее дрожащий тоненький голос:
– Бридж?
– Хррммф, – отозвался я.
– Мне что-то нехорошо.
Мое сознание моментально пришло в боевую готовность. Потому что Люси была не из нытиков. Я открыл глаза, с удивлением заметив, что в нашей маленькой комнате темно. Утро еще даже не наступило.
– Бридж…
Тут я услышал предательское бульканье и вскочил, прежде чем мой мозг осознал происходящее. В темноте я перепрыгнул через угол матраса Люси, чтобы выхватить из-под стола мусорную корзину. Но Люлю тоже кое-что предприняла, рванувшись к двери. Она уже схватилась было за ручку, но тут перегнулась пополам, и ее стошнило на пол.
Я подскочил и поймал вторую очередь в корзину. Люси начала плакать раньше, чем ее перестало рвать.
– Эх, дружок, – вздохнул я, убирая ей волосы с лица. – Все в порядке. Это противно, но пройдет. – Уже второй раз за сорок восемь часов я утешал блюющую девицу. Вот такие дела.
– Меня стошнило… на твой ботинок, – рыдала Люси.
Елки, и правда. Ядрена мать.
– Ничего страшного. – Я отшвырнул ногой испачканный ботинок и открыл дверь. – Только тихо, ладно? – прошептал я. Не хватало, чтобы кто-нибудь проснулся в хреновы пять утра в воскресенье и услышал нас. Я повел ее в ванную. – Не пей воды, даже если хочется.
– Почему?
– Потому что твоему животику сейчас хреново. Уж поверь мне.
– Ты сказал плохое слово. – Ее голосок был совсем тоненький.
Я открыл кран.
– Ты тоже можешь. Каждый, кого тошнит, имеет право на бесплатное ругательство.
– Говно, – сказала Люси.
– Молодец. – Я вычистил мусорную корзинку, на это ушла пара минут. Но теперь нужно было заняться полом в спальне.
– Люси, побудь немножко здесь, ладно? А то вдруг это повторится.
Она послушно сползла по кафельной стенке и уселась маленькой попкой на пол.
– Сейчас приду. – Я отмотал несколько полос от полотенец из грубой оберточной бумаги и пошел заниматься делом. Честно говоря, оказалось, что ничего страшного в этом нет. Если ты пьянствовал столько, сколько я в прошлые два года, немножко рвоты на полу для тебя сущая ерунда.
Когда я вернулся в ванную, Люси согнулась над унитазом, упираясь руками в сиденье, все ее маленькое тело содрогалось. По лицу катились слезы. Но плакала она беззвучно.
Даже когда ее выворачивало наизнанку в предрассветный час, Люси не забывала о правилах. Она должна вести себя тихо. Потому что детям здесь жить не разрешается.
– Спусти воду еще раз, – сказал я, когда ее наконец перестало тошнить. – И пойдем помоем руки. – У меня мороз по коже пошел, когда я увидел ее руки на сиденье, которым пользовались четверо парней.
Потом я отвел ее обратно в комнату. Выудил из ящика комода свою чистую футболку и сказал: «Снимай». Она содрала с себя пижамную курточку, и я набросил на ее плечи мужскую майку размера L. Одежка висела ниже колен.
– Люлю, мусорка будет тут, ладно? – Я пододвинул корзину к самому краю матраса. – Давай попробуем еще поспать. Теперь твой живот должен оставить тебя в покое.
Я устало вытянулся на кровати.
Люси опустилась на матрас и начала сражаться с одеялами.
– Бридж? – Голос у нее дрожал.
Я быстро сел в кровати.
– Дать ведро?
В темноте она покачала головой из стороны в сторону. Потом маленькие плечи согнулись, и я снова услышал, что она плачет.
– Иди сюда.
Секунду спустя она оказалась в моей кровати, тоненькие руки сомкнулись на моей шее. Я пристроил ее голову себе под подбородок и начал думать недобрые думы.
А именно: «Господи, не дай и мне подцепить этот грипп. Потому что иначе мы окажемся в заднице».
Как будто мы уже не были там.
– Ш-ш, – сказал я. Потому что именно это говорят плачущему ребенку, когда его больше нечем утешить. Моя майка начала промокать от ее слез.
Потом она открыла рот и убила меня наповал:
– Хочу к маме.
Люси неделями не вспоминала о маме. Она была умненькой девочкой, она ушла со мной из единственного дома, в котором когда-либо жила, ни разу не оглянувшись. И я считал, что все нормально. Но разве это не говорило о том, что я бесчувственный идиот? Ей было восемь лет. И ей нужно было, чтобы мама обнимала ее, когда она болеет.
– Ну, конечно, – прошептал я, хотя мне сдавило горло.
Потому что невозможно сдержать то, чего хочет твое сердце.
– Мы бы сказали ей, что я заболела, – бормотала Люси, уткнувшись мне в грудь.
Я ждал привычной волны злости, которую всегда чувствовал, думая о маме. Но вместо цунами гнева ощутил лишь унылый маленький ручеек.
– Сейчас ведь ночь, – объяснил я, поздравляя себя с тем, что придумал почти логичную отмазку. Не мог же я сказать Люси правду. Что ее мать – шлюха и наркоманка, которой в высшей степени наплевать на нас.
Напуганная маленькая Люси хотела верить, что мама каким-то образом очнется от кошмара, в который загнала себя сама, и возьмет себя в руки, потому что дочка подхватила вирус. Но я-то знал, что этого не будет. А к утру, возможно, и Люси поймет.
Сестренка заснула, ни сказав больше ни слова. А я просто лежал и смотрел, как серый свет заползает в комнату сквозь свинцовое стекло. Господи, такой тяжелый год. И, похоже, легче не будет.
Тяжело не то, что у меня на руках Люси. Мне было тринадцать лет, когда она родилась, – этакий сюрприз родителям. Но сантехнический бизнес шел у отца хорошо, и мы переехали из квартиры в маленький дом на окраине Харкнесса.
Благодаря Люси я хорошо ладил с детьми. В пятнадцать лет я держал малышку на руках в магазине, пока мать делала покупки. Люси позволила отцу научить ее завязывать шнурки на ботинках, но ей требовался я, когда пришла пора снять учебные колеса с ее велосипеда. Ее выпускной утренник в детском саду и мой выпускной вечер в школе прошли в один и тот же день. Где-то есть фотография, где мы вдвоем, оба в мантиях и конфедератках.
Уживаться с ней было легко. Даже в критический момент – заболев среди ночи – она не доставляла хлопот. Но с деньгами был напряг. Со временем напряг. А необходимость прятать ее от всех была для меня смерти подобна.
Если бы мне предложили визуализировать мою тревогу, то я представил бы ее как целую семью диких обезьян, которые прыгают в клетке моей головы от проблемы к проблеме. К счастью, Люси спала.
Глава 7. Обезьяний орех
Скарлетт
Во вторник, когда я снова увидела Бриджера, он был бледным и тихим.
– С тобой все в порядке? – спросила я его на статистике.
– Неважно себя чувствую, – ответил он. – Но это, наверное, ерунда.
Но и позже, после теории музыки, вид у него был больной.
– Наверное, не пойду на ланч, – сказал он, – голова раскалывается.
– У меня в комнате есть болеутоляющее, – предложила я. – Дать пару таблеток?
Он вздохнул.
– Знаешь, не помешало бы.
Бриджер взбирался по лестнице дома Вандерберг вдвое медленнее, чем обычно. Он уселся на мою кровать, и я принесла ему чашку воды и две таблетки.
– Выглядишь уставшим, – заметила я. – Если на пару минут приляжешь, обещаю тебя не тормошить.
Он слабо улыбнулся.
– Мне не положено здесь быть, Скарлетт. Тут же круглосуточные проверки. Не хочу, чтобы ты попалась. О господи… – Он закрыл глаза. Бледность заливала его лицо.
– Е-мое, – сказал он. Встал и целеустремленным шагом вышел из комнаты. Я услышала, как открылась и закрылась дверь ванной. Он вернулся не сразу, и я слышала, как он несколько раз спустил воду в унитазе.
Наконец он медленно вошел в комнату, его лицо было серым.
– Бедняга, – сказала я. – Тебе чем-нибудь помочь?
Он покачал головой.
– Мне нужно идти.
– Ладно, – сказала я. – Но не похоже, что ты в состоянии так сразу бежать. Передохни минутку.
С несчастным видом он кивнул.
– Да, чуть-чуть передохну.
Он плюхнулся на мою кровать головой к изножью, подтянув колени, будто его стукнули в живот. На него было жалко смотреть.
– Если что, я здесь, – сказала я, взяла ноутбук и вышла в гостиную.
Днем в нашем блоке было тихо. Поэтому я услышала, как он захрапел. Я сидела, углубившись в подготовку доклада по истории, пока не запищали его часы. Но он не выключил таймер, как обычно. Я встала и на цыпочках подошла к порогу спальни. Он спал, его мощная грудь поднималась и опускалась, а таймер жалобно пищал.
Нет, конечно, ни о какой работе не может быть и речи – в таком состоянии. Я не могла себя заставить разбудить его. Пока я стояла в раздумье, таймер тоже сдался и замолчал.
Я вернулась к занятиям. Но через полчаса из спальни послышался стон. Затем шорох, а потом Бриджер промчался через гостиную и снова исчез в ванной. Оттуда раздались сигналы очередной желудочной тревоги – шум спускаемой воды, сплевывание, споласкивание. Когда он вернулся, я было открыла рот, чтобы спросить, не нужно ли ему что-нибудь.
Но тут он посмотрел на часы.
– Мать твою! – выругался он. Ринулся в спальню и стал в спешке надевать рюкзак.
– Бриджер, – заговорила я, – нельзя идти на работу в таком состоянии. – Я стояла в дверях и смотрела, как он собирается. – У тебя руки трясутся.
– Выхода нет, – ответил он и встал на подгибающиеся ноги.
Он пошел к двери, но я преградила ему путь. Положив руки ему на грудь, я заставила его смотреть мне в глаза.
– Остановись, – сказала я. – Дай себе передышку.
– Пусти, Скарлетт. – Его голос звучал холодно как никогда. – Я страшно опаздываю, и это плохо. Мне надо бежать. В буквальном смысле.
Получив выговор, я отошла в сторону.
– Может, тебя подвезти, в конце концов. Моя машина стоит у самой часовни. – Я не ждала, что он согласится. Но обязана была предложить, если уж попасть на работу для него было вопросом жизни и смерти. Это же я позволила таймеру отключиться и не разбудила его.
Но он меня удивил.
– Можешь? Я бы не напрашивался, не будь это так важно.
Я схватила со стола ключи и сдернула куртку со спинки стула.
– Пошли.
– Вот это твоя машина? – спросил Бриджер.
– Да, – спокойно ответила я.
– Ты ездишь на новехоньком «Порше Кайене» с турбодвигателем? В Харкнессе?
– Именно, – раздраженно ответила я. – Скажи только, куда ехать.
Он ущипнул себя за переносицу.
– Направо. Пожалуйста.
Бриджер, все еще с призрачно-серым лицом показывал мне дорогу в дальний конец города. Мы оказались в жилом районе с тесно стоящими старыми деревянными домами. У некоторых крыльцо просело под грузом времени, другие были подремонтированы явно в прошлом веке.
– Высади меня здесь, спасибо, – напряженным голосом сказал Бриджер.
– Бридж, здесь же ничего нет, – возмутилась я. – Только эти дома. И школа…
Ну, конечно.
Школа.
Бриджер схватился было за ручку двери, но я нажала на газ. Вспомнив девочку с хвостиком рыжеватых волос, торчащим из-под розового велосипедного шлема, я двинулась по U-образной подъездной дорожке начальной школы. Едва я остановилась перед стеклянным входом, Бриджер открыл пассажирскую дверцу и, не говоря ни слова, выскочил из машины. В тот же миг одна из школьных дверей открылась и из нее вылетела девочка с рыжим хвостом.
Он закрыл за собой дверцу машины, но я слышала их голоса.
– Извини, что опоздал! – говорил он, широко раскинув руки. Она подбежала, и я увидела, как он качнулся, когда она со всего маха врезалась ему в солнечное сплетение. Он тут же выпрямился.
– Все уже ушли! – сообщила девочка. – Миссис Роуз ждала вместе со мной.
– Извини, Люлю. Я неважно себя чувствую и поэтому заснул.
– Да ты что! – сказала она. – Значит, и ты подцепил заразу?
– Да, но ничего страшного.
– Можешь вытошнить на мой ботинок, тогда у нас будет ничья.
– А если меня стошнит на оба твоих ботинка, будем считать, что я выиграл?
Она захихикала и потянула его за руку.
– Я заберу велосипед.
Она побежала к велосипедной стоянке, а Бриджер обернулся. Он легко махнул мне рукой, и по его губам я прочитала из окна машины: «Спасибо». Он медленно двинулся к девочке, надевавшей велосипедный шлем. Я сняла ногу с тормоза и потихоньку покатила к развороту у школы. У знака остановки снова затормозила и включила поворотник. И стала ждать, хотя вокруг никого не было. Через минуту к повороту подъехала девочка, остановилась и обернулась, поставив одну ногу на землю.
В зеркальце я наблюдала, как к повороту, едва передвигая ноги, подходит Бриджер. Он вымученно улыбнулся, но было видно, как ему плохо. Когда он наконец приблизился, я запарковала машину. Потом нажала кнопку, которая автоматически поднимала задний откидной борт моего супердорогого автомобиля. И коротко просигналила.
Он остановился на тротуаре и посмотрел на меня. Потом похромал к машине. Я опустила окно у пассажирского сиденья.
– Бриджер, клади велосипед назад.
– Да со мной все в порядке…
– Не будь идиотом.
Он оперся на дверцу машины, не потому что ему так хотелось, а для того, чтобы передохнуть.
– Я ни от кого не принимаю помощи, – сказал он. – Даже от тебя, Скарлетт. Но у меня на это есть причины.
– И очень веские, не сомневаюсь, – прошипела я. – Но если ты не хочешь прямо здесь отдать концы у нее на глазах, залезай в эту гребаную машину.
В изнеможении он закрыл глаза. Открыв их снова, повернулся к девочке. Все это время она неотрывно смотрела на нас.
– Залезай, Люси, – сказал он. – Моя подруга хочет нас прокатить.
– Давай его мне, – сказала я, перехватывая велосипед. Бриджер прекратил спорить. Он открыл заднюю дверь, подождал, пока сядет девочка и забрался в машину следом за ней.
– Пожалуйста, извини, Люлю, – сказал он, когда я вновь усаживалась за руль. – Ты, наверное, вся извелась.
– Все нормально, – ответила она. – Мы с миссис Роуз играли в «Тук-тук, кто пришел?». – Голосок у нее был тоненький, как у какого-нибудь маппета. – А куда мы едем? – спросила она.
– Домой, – ответил Бриджер.
– А именно?.. – спросила я.
– Бомон-хаус, – сухо сказал он.
– Ты серьезно? – Я резко повернулась к нему.
Он удрученно кивнул и стал смотреть в окно.
Ни фига себе. С ним в общежитии жил ребенок? Это было нарушением, наверное, десяти разных правил. Я снова украдкой посмотрела в зеркальце.
Он сидел, откинувшись назад, опираясь затылком о подголовник, глаза закрыты.
– Много задали? – поинтересовался он.
– Только одно задание по математике. И правописание слов к пятнице.
– И все? – Он неловко заерзал на кожаном сиденье.
– Ага!
– Ну, слава богу! Как прошел день?
– Грегори меня ущипнул, но его застукали! И миссис Роуз заставила его написать на доске: «Я больше не буду щипаться». И еще мы ходили в библиотеку, и мне дали книжку из серии «Американская девочка». Новую!
– Здорово, – сказал он.
Ехать было всего несколько минут, но все это время от их разговора у меня разрывалось сердце.
– Тебе понравился сэндвич с арахисовым маслом и бананами?
– Ужасно. Как мы его назовем?
– Может быть… «обезьяний орех»?
– Хммм… – Она задумалась. – Может быть. Надо подумать.
Когда я доставала велосипед, Бриджер старался не смотреть мне в глаза.
– Надеюсь, тебе лучше, – сказала я.
– Спасибо, – сухо ответил он.
– Если что, сообщи мне, ладно?
Ничего не ответив, он медленно двинулся к воротам, где уже ждала девочка, так и не снявшая розовый велосипедный шлем.
Вечером мне нужно было решать задачи по статистике. Но голова была полна вопросов о том, что я сегодня увидела.
Люлю наверняка сестра Бриджера или, может быть, племянница. Они ведь так похожи. С виду ей лет восемь-девять. Как бы мужественно ни выглядел Бриджер, едва ли он ухитрился зачать ребенка в возрасте двенадцати лет.
В половине одиннадцатого запищал телефон, и я с облегчением увидела, что пришла эсэмэска от Бриджера. «Не спишь?» – спрашивал он.
Я набрала его номер.
– Привет, – осторожно сказала я, когда он подошел к телефону.
– Привет, – прошептал он. Неудивительно, что он всегда понижал голос, если мы разговаривали поздно вечером. Потому что был в комнате не один.
– Это твоя сестренка, – предположила я.
– Именно.
Он больше ничего не сказал, но я не собиралась бросать тему:
– Сегодня ты не работаешь на грузоподъемнике, правда? Ты дома, вместе с ней.
– Все правильно. – Он говорил так тихо, что я едва его слышала. – Ну, давай. Скажи, что я мудак, потому что врал тебе.
В глазах у меня тут же защипало.
– Не буду я этого говорить. Ты сказал, что у тебя веские причины, теперь я знаю, что это правда. Ты боишься, что в колледже узнают.
– Скарлетт, дело не только в колледже. Вся моя жизнь – карточный домик. Тут и ее школа, а главное – всякие службы по защите детей. У меня ведь нет права опеки.
У меня сжалось сердце.
– А где ваши родители?
– Папа умер три года назад. А мама не расположена…
– Не расположена заботиться о собственной дочери?
– Не расположена перестать изготовлять метамфетамин на собственном кухонном столе.
– О господи, – сказала я.
– Вот именно. – Голос в трубке звучал тепло и нежно, хотя тема и была невеселой.
– И ты забрал ее к себе.
– А выбора не было, – ответил он. – Или я, или служба опеки. А я не собираюсь ее отдавать.
– Ее бы отправили в приемную семью?
– Ну да. А они бывают… Ну, сейчас не время это обсуждать.
Я вздохнула.
– Как твой живот? Легче?
– Выживу. Уже почти четыре часа не тошнит.
– Ой, Бриджер, мне так жаль.
– Мне тоже.
– Знаешь… – Он, наверное, хотел, чтобы я перестала говорить на эту тему. Но я не могла удержаться: – Я не скажу ни одной живой душе.
Он вздохнул в трубку.
– Я знаю, Скарлетт. Я не из-за этого тебе не рассказывал. Просто не хочу быть «тем еще» парнем. Ну, у которого проблемы.
У меня перехватило дыхание. Я ведь поступала точно так же – и сделала точно такой выбор. Он ничего не знал обо мне, потому что я не хотела быть «той еще» девчонкой.
– Ты на связи?
– Да, – ответила я.
– Это, по-твоему, разумно?
– Разумнее даже, чем ты думаешь, – сказала я.
Я не знала, увижу ли Бриджера на занятиях в четверг, но он пришел вовремя и плюхнулся на стул рядом со мной. Не говоря ни слова, я положила руку ему на колено ладонью вверх. Он взял ее и погладил мой большой палец своим.
– Ты отводишь ее в школу по утрам? – тихо спросила я.
Он кивнул.
– Начало уроков в восемь тридцать, поэтому я на все дни недели выбрал себе занятия, которые начинаются в девять.
– Она такая славная, – сказала я, сжимая его ладонь.
– Ага, – сказал он, ответив на пожатие. – Что ты делаешь в выходные?
– Письменную работу по психологии. И, может быть, посмотрю увлекательные повторы «Танцев со звездами». А ты?
– У меня куча заданий по химии. А потом пойду в городскую библиотеку смотреть увлекательное кукольное представление.
Как всегда, мне трудно было оторвать взгляд от его красивого лица, когда в аудиторию вошел преподаватель.
– Извини, что все время спрашиваю, – сказала я позже, ковыряя салат в студенческом центре.
– Да ладно, – вздохнул он. – Говорю же, мне не хотелось быть «парнем с проблемами». Но я именно такой и есть. И хорошо, что больше не надо тебе врать. – Он откусил от своего буррито.
Я тебя люблю, думала я, глядя на него, радуясь, что он снова может есть. Вслух я произнесла:
– А как возник «Самый бессмысленный вечер в жизни»?
Он засмеялся.
– Молодец, что спросила. А вот как. Люси пригласили на день рождения, она так радовалась. И я привел ее к той другой девочке, с подарком в красивой обертке, все как положено.
Он одарил меня своей убийственной улыбкой, и мое сердце окончательно растаяло, когда я представила, как этот здоровенный мужик заворачивает для девятилетней девочки подарок на день рождения.
– А когда мы пришли, девочкина мама спрашивает: «А где ее спальный мешок?» – Бриджер схватился рукой за лоб. – Оказалось, что приглашали с ночевкой. А я ни сном ни духом, потому что не дочитал приглашение до конца. Ну, мама, конечно: «Ничего страшного, мы ей найдем и спальник, и пижаму». А я выгляжу полным ослом. Но таким образом я на целую ночь остался один.
Я потрясла головой, будто таким образом могла навести в ней порядок.
– А нельзя как-то подкупить эту мамашу, чтобы она устроила еще один детский праздник с ночевкой?
– Представь себе, я тоже об этом думал. – Он сверкнул на меня зелеными глазами.
– А как ты ухитряешься хорошо учиться? – спросила я.
– Ну, это проще всего. Потому что я сижу один в тихой комнате с восьми часов вечера. Пользуюсь лампой на зажиме, чтобы читать книжки, или работаю на компьютере.
– А что труднее всего?
Он пожал плечами.
– Прятать ее. Если бы ее не приходилось прятать, все бы вообще было очень просто. Ну, и деньги. Прокормить ее не проблема, но когда закончится весенний семестр, нужно будет искать для нас какое-то жилье.
– Наверное, кто-то из твоих соседей заметил, что она все время там.
– Ну, конечно, – ответил он и отхлебнул молока. – Но только один сосед, комната которого отделена от моей пожарной дверью, знает всю правду. Он даже пару раз оставлял эту дверь открытой, когда мне нужно было выскочить поздно вечером, и присматривал за Люси.
– Очень удобно, – заметила я. Пожарные двери в Харкнессе были устроены довольно странно. Деревянные, незапирающиеся, соединяющие одну комнату с другой, так что из каждой комнаты можно было выйти двумя способами.
– Ребята с моего этажа – их трое, – конечно, видели ее в ванной слишком часто, чтобы ничего не заметить. Я им говорю, что она у меня гостит, но они же, скорее всего, не дураки. К счастью, никого это, кажется, не волнует.
– Не похоже, чтобы от нее было много шума.
Он грустно улыбнулся.
– Я вообще-то велю ей вести себя тихо. Даже если она напевает какую-нибудь веселую песенку для третьеклассников, я требую, чтобы пела потише. Как будто она в тюрьме.
У меня внутри что-то оборвалось.
– Как долго это может продолжаться, Бриджер?
По безнадежному выражению его лица я поняла, что задала самый сложный вопрос.
– Столько, сколько понадобится. Если бы я жил вне кампуса, то не боялся бы все время, что нас засекут. Но я в Харкнессе на полной стипендии, а она покрывает проживание в общежитии, а не в квартире.
– А заочного отделения в Харкнессе нет.
Он покачал головой.
– Нет. Я, собственно, уже сдал математику для перевода в Коннектикутский университет. Но это оказалось намного дороже. Ты, может быть, этого не знаешь, но нигде не оказывают такую материальную помощь, как в Харкнессе. А мне дают полную стипендию еще и потому, что рядом с моим именем им нужно поставить галочку в графе «местная история успеха». Серьезно, они заботятся об этом. Город отслеживает, сколько местных они принимают.
Мне оставалось только качать головой.
– Ты меня поражаешь. Тащишь такой воз, который большинству не под силу.
– Ну, поражаться здесь нечему. Стоит не тому администратору забрести в мою спальню в момент, когда она подпевает песенке из «Холодного сердца», и я окажусь на улице.
Я положила руку на его запястье.
– А я не могу чем-нибудь помочь?
Он слегка отодвинулся.
– Ничем, Скарлетт. Мои трудности, мне и разгребать. Просто будь рядом, ладно?
– Ну это легко. – Я сжала его руку.
Глава 8. Ты портишь мне репутацию
Бриджер
– Скоро внутрисеместровая аттестация по статистике, – заметила Скарлетт неделю спустя, когда мы отходили от буфетной стойки в студенческом центре.
– А ты к ней готова? – Я слушал вполуха, потому что отвлекался на ее длинные ноги, обтянутые джинсами.
– Не-а, – она покачала головой. – Конь не валялся.
– Понятно, – вздохнул я. – А твой наставник что, сачкует?
Скарлетт кашлянула, и ее щеки порозовели.
– Только в том, что касается статистики.
Я почувствовал легкий укол совести. Потому что меньше всего на свете думал о статистике.
– Хорошо. Ладно. Только давай присядем где-нибудь здесь, а не в твоей комнате. А то твой наставник легко отвлекается.
Она повела меня к диванчику у окна, я сел и похлопал ладонью рядом с собой.
– Давай посмотрим твои записи, – сказал я, доставая сэндвич из нашего пакета.
Как бы ни жаль мне было тратить драгоценное время, которое я проводил со Скарлетт, на домашние задания, ей нужно было помочь с регрессией временных рядов. Через час я покончил и с репетиторством, и с сэндвичем.
Только я встал, чтобы выбросить мусор, раздался чей-то голос:
– Господи, Бридж! А я уже думал, не разместить ли твое фото на молочных пакетах?[3] – Ко мне приближался Хартли рука об руку со своей девушкой. Секунду я пялился на них, пытаясь сообразить, что в них выглядит не так. Потом понял: Кори отбросила костыли и идет почти не хромая, только с палкой в одной руке. Это было необычно.
Я приветствовал их, подхватил Кори на руки. Покружил ее и осторожно поставил на пол.
– Господи, Каллахан. Я тебя еле узнал.
– Потому что я в новой рубашке, да? – спросила она, вертясь передо мной.
– Балда, – я смотрел на нее, не переставая улыбаться. – Серьезно, выглядишь прекрасно.
– Может быть, если бы ты почаще виделся с друзьями, мои достижения так бы тебя не потрясли, – сказала она.
– В самом деле, – добавил Хартли, – где тебя носит все это время? Даже за завтраком не могу тебя поймать.
Я не ходил на завтрак с начала года.
Я как можно небрежнее пожал плечами.
– Ребята, я работаю на трех работах. Развлекать вас за завтраком – занятие малооплачиваемое. – Мне было почти физически больно смотреть на них – на Хартли с капитанской нашивкой на хоккейной куртке и на Кори, которая ходила так, будто никогда не ездила в инвалидной коляске. Больно, потому что я страшно по ним соскучился.
Бессмысленно было страдать из-за беззаботной жизни, которой больше нет. Но все равно больно.
– Привет, я Кори, – сказала подруга Хартли, помахав Скарлетт, которая подошла и встала рядом со мной. – Если Бриджер не хочет знакомить нас, я могу представиться и сама.
– Имей терпение, Каллахан. Я как раз собирался. – Я обнял мою спутницу за плечи. – Это Хартли, один из моих старинных друзей. И Кори Каллахан, от которой у меня одни неприятности. Ребята, а это моя девушка, Скарлетт.
Наступило оглушительное молчание. Не говоря ни слова, и Хартли, и Кори беззастенчиво уставились на нас с отвисшими челюстями.
Красота.
Кори многозначительно посмотрела на Хартли.
– Ну-ка, повтори, – потребовала она.
– Ладно тебе, Каллахан, – проворчал я. – Ты портишь мне репутацию. Я украдкой взглянул на Скарлетт, но она, похоже, просто веселилась.
Хартли пришел в себя первым:
– Очень приятно, Скарлетт. – На его губах играла улыбка. – Теперь понимаю, почему мы с сентября не видели Бриджера.
Кори отпустила руку Хартли, чтобы обменяться рукопожатием со Скарлетт.
– Очень приятно познакомиться с девушкой Бриджера. – Она подмигнула. – Вот это да. И как я только буду сидеть на занятиях после такой-то бомбы, Бридж. Обещай, что мы скоро увидимся.
– Будь уверена, – соврал я.
– Ладно, мне пора. Рада знакомству, Скарлетт! – Она широко улыбнулась Скарлетт и подмигнула мне. Хартли поцеловал ее в висок, и она двинулась через внутренний двор к аудиториям, лишь слегка опираясь на палку через каждые два шага.
Я проводил ее взглядом.
– Черт возьми, это впечатляет.
– Я знаю, правда! – согласился Хартли, плюхнувшись на стул. А все благодаря этим новым скобам. Научиться, конечно, была мука адова, зато результат почти невероятен.
– А она… Она сможет снова встать на коньки? – Я уселся на диван и потянул Скарлетт за собой.
Хартли покачал головой:
– А вот это нет. Движения уже не те, да и рискованно. Если она сломает запястье и пару месяцев не сможет держать палку, будет катастрофа. – Он наклонился и ткнул меня кулаком в плечо. – Нет, правда, давай сверим графики. В ближайшие три месяца мне от хоккея продыху не будет. Но какая-нибудь пара часов все равно выкроится. Желательно с ящиком пива и футбольным матчем. Но в любом случае…
– Ну, конечно.
– Пора бежать, – сказал Хартли. – У меня лекция по истории. Но до скорого, смотри!
– До скорого, – повторил я. Хартли поднялся и унесся прочь.
Я посмотрел ему вслед и повернулся к Скарлетт:
– В общем, это…
– Восхитительно, – закончила она. – Во-первых, что же, твои лучшие друзья не знают, что Люси живет с тобой?
Я позволил своему подбородку дрогнуть один раз.
– Им я скажу в последнюю очередь.
– Да почему же?
– Потому что они готовы на все ради меня.
Она нахмурилась.
– И в этом проблема, потому что?..
– Мама Хартли двадцать лет ждала возможности поступить в школу медсестер. И я не хочу ей все портить.
– Фига себе, – прошептала она. – Но может быть, она бы могла помочь как-нибудь… без радикальных мер? Не знаю… в выходные или как-то еще?
Я снова покачал головой:
– Нет, это не в стиле Терезы. Для нее интересы других важнее ее собственных. И я не хочу, чтобы из-за меня она бросила то, о чем мечтала всю жизнь.
– Ох, Бридж, – она положила руку мне на плечо.
– Скарлетт?
– Что?
– Ничего, что я назвал тебя своей девушкой?
Она ответила не сразу.
– Мне понравилось, – тихо сказала она, – я только потом поняла, что ты так сказал, потому что тебе требовалось алиби.
Я обнял ее за талию и притянул поближе.
– Ничего подобного, клянусь. Это получилось само собой, потому что так оно и есть. – Прежде чем продолжать, я украдкой поцеловал ее. – Раньше у меня никогда не было постоянной девушки. Я, наверное, делаю все неправильно. Но мне было приятно это сказать, правда.
Она вздернула подбородок, ее ореховые глаза засверкали.
– Ну, если ты так говоришь…
– Извини уж, что мои друзья на минуту прибалдели. В прошлом году… – Я замолчал. И понял, что не знаю, что сказать в свое оправдание.
Мое смущение, кажется, насмешило Скарлетт.
– Кэти говорили мне, что ты никогда не звал на свидание одну и ту же девчонку два раза подряд. Сказали, чтобы я тебя остерегалась.
– Ну, чего уж там… – Мне было неприятно, что соседки Скарлетт, первокурсницы, которых я и знать не знал, говорят обо мне такое. Хотя, по большому счету, это была правда. В Харкнессе не существует тайн. И сейчас, когда у меня этих тайн выше крыши, от одной мысли о фабрике сплетен меня бросало в холодный пот.
– Может быть, твои Кэти и правы. С тобой у меня тоже ни разу не было свиданий два вечера подряд.
Скарлетт стукнула меня кулаком в плечо, а я поцеловал ее в губы.
– Не беспокойся, – выдохнула она, – я не очень-то к ним прислушиваюсь.
Я снова поцеловал ее. И тут запищал таймер. Это ведь моя жизнь, а не чья-то там песенка про любовь.
Глава 9. Никогда не любила баскетбол
Скарлетт
В пятницу днем я получила сообщение от Бриджера: «Свободна вечером? Обрати внимание, предупреждаю за 6 часов».
Я немедленно позвонила ему.
– Серьезно? Куда идем?
– Никуда, – сказал он. – Извини уж. Но на этот раз можем посмотреть фильм в моей комнате. Приходи в полдевятого, она как раз ляжет спать.
– Как?..
– Вот увидишь. Я во втором дворе – том, что поменьше.
Я понятия не имела, откуда вдруг взялась возможность посмотреть фильм в комнате Бриджера, после того как Люлю заснет, но была в восторге. Я взяла с собой попкорн и кока-колу и ровно в восемь тридцать написала ему, стоя во дворе: «Тук-тук».
Через минуту Бриджер выскочил из входной двери.
– Привет, – сказал он, улыбаясь мне.
Я никак не могла согнать с лица широкую улыбку.
– Привет.
Я поцеловала его прямо на пороге. Я была страшно рада его видеть.
– Ммм, – сказал он. – Ну что, пойдем наверх? Пройдем на цыпочках через мою комнату, а потом через пожарную дверь.
Я пошла за ним. Он открыл дверь в свою комнату – одноместную. Люлю спала на полу, на матрасе рядом с кроватью Бриджера. Во сне ее лицо было серьезным, волосы разметались по подушке. Мы на цыпочках обошли ее и через деревянную дверь проследовали в соседнюю комнату. Тоже одноместную, такого же размера.
Бриджер закрыл за собой дверь.
– Мой сосед баскетболист, – сказал он. – Сегодня они с командой поехали в Дартмур, на предсезонный турнир. Я спросил его, можно ли посидеть здесь и посмотреть телевизор, пока его нет.
– Замечательно. А если она проснется?
Он покачал головой:
– Она спит как убитая. И потом, я ей сказал, где меня искать.
Наклонившись над кроватью соседа, где царил полный бардак, Бриджер кое-как расправил одеяло.
– Вот ведь раздолбай. Погоди минуту, – сказал он. Ушел к себе, принес свое одеяло и подушки и пристроил их на кровать. Когда он закончил, я села, подсунув подушку между своей спиной и стенкой.
У соседа был большой телевизор с плоским экраном. Бриджер просмотрел диски, но ничего особо интересного не нашел.
– Давай посмотрим эту комедию, – наконец сказала я.
– Давай, – согласился Бриджер.
Минут десять мы смотрели фильм, пили кока-колу и прижимались друг к другу. Но я не могла сосредоточиться на сюжете. Гораздо больше меня занимало то, что твердая рука Бриджера обнимает меня и что большим пальцем он поглаживает мою ладонь. Все, что я чувствовала, – это тепло его тела и мужественный запах его одеколона. Мне так и хотелось накинуться на него. Я бы так и поступила, если бы он меня не опередил.
Нагнув голову, Бриджер приник губами к моей шее и начал целовать меня. Как всегда, ощущение его губ на моей коже вызвало у меня радостную дрожь. Вскоре я перекатилась на спину и потянула его на себя.
Бриджер, улыбаясь, выключил видео. И тут мы как будто обезумели. Он целовал меня так, будто умирал с голоду и хотел меня съесть. Я через голову содрала с него футболку. Он отшвырнул в угол комнаты мою майку и лифчик.
Мы так долго ждали того, чтобы остаться вдвоем. Каждую ночь, когда я ложилась в постель одна, я лежала на боку, просто представляя себе, как он свернулся рядом со мной. У меня были и эротические фантазии. Мне представлялось, что он нависает надо мной, греет меня теплом своего тела, гладит руками…
Я давно хотела, но и страшилась этого. Но теперь, соприкасаясь всем телом, мы целовались горячо и требовательно. Мне было не до волнений. Он лежал на мне, ласкал мою грудь, его бедра скользили по моим. Я чувствовала, как тепло расцветает в каждом месте, которого он касался. Он устроился между моих ног именно так, как надо. Хоть у меня и не было опыта, мое тело знало, чего от него хочет. Ощущать его на себе было приятно.
Все шло быстро, пока он не отодвинулся и не положил руку на молнию моих джинсов.
– Скарлетт, все в порядке? – Его голос был хриплым от желания.
Я кивнула, протянув руку к его зипперу.
В кино одежда просто падает сама собой. Но на самом деле извлечь двух человек из джинсов, носков и нижнего белья на одной маленькой кровати – гораздо более сложная штука, чем я думала.
Но, как выяснилось, ничего страшного. Через пару минут мы уже лежали на кровати лицом друг к другу, и без малейших признаков одежды. Одной рукой я опиралась на обнаженное бедро Бриджера. Его свободная рука ласкала меня.
– Скажи мне, что тебе нравится, – выдохнул он.
Лежать раздетой рядом с голым парнем было для меня внове, и меня ошеломила его красота. Тут бы мне и сообщить ему, что я девственница. Но нет. Вместо этого я сказала:
– Мне нравишься ты.
Он потянулся, чтобы поцеловать меня, и его рука начала медленно спускаться вниз. Рука остановилась на животе, отвлекая от главного, стала чертить на нем круги. И когда пальцы Бриджера нашли влажное место там, где до этого никто не прикасался ко мне, мы оба задохнулись.
Я вся превратилась в сгусток удивления и удовольствия.
Как в забытьи, моя рука соскользнула с его бедра по направлению к пенису.
– Ммм, – произнес Бриджер, когда я его коснулась. Я сомкнула вокруг него пальцы, удивляясь, как прямо он стоит. Пенис был твердым и в то же время шелковистым, и когда я провела по нему рукой, Бриджер издал счастливый горловой стон.
Блаженство.
Вскоре я уже не понимала, как дышу, трогаю его, целую его и не теряю сознание от возбуждения. Что-то нужно было делать. Моя голова снова упала на подушку. И тогда я смогла по-человечески дышать и отдаваться чудесам, которые творила рука Бриджера.
Он придвинулся ближе, губы на моей шее, согнутое колено на моих бедрах. Я тонула в ощущениях, мне казалось чудом, что я чувствую его кожу почти всем телом. Затем произошло какое-то пьянящее ускорение, будто ноги слишком быстро побежали вниз. Волна удовольствия подхватила меня, замерцала везде, где он меня касался. Я выгнула спину, бедра непроизвольно раздвинулись. И я пропала.
Я снова начала соображать, только когда пальцы Бриджера легонько прижались к моим губам, и я услышала его тихий смех.
– Ш-ш… Ты перебудишь всю округу, – шепнул он мне на ухо.
Я вдохнула: его слова вернули меня во вменяемое состояние.
– Извини!
Он взъерошил мне волосы.
– Нечего извиняться. Жаль, что я не могу завести тебя как следует. – Он снова засмеялся.
В смущении я ткнула его кулаком.
– Тихо ты, бандитка, – он тесно прижал меня к груди, а я все старалась совладать со своим учащенным дыханием.
– Ух ты. – Вот все, что я могла сказать по этому поводу.
Он обхватил мое лицо руками и посмотрел мне прямо в глаза.
– Ну ты и секс-бомба, – прошептал он, целуя меня. Я обняла его, перекатилась и улеглась сверху. Так приятно было ощущать его под собой, все эти твердые мышцы и кожу. Мы поцеловались, и его бедра скользнули под мои. Возбужденный член упирался мне в живот.
Вот тут-то я запсиховала по-настоящему, потому что хотела, чтобы Бриджеру было так же хорошо со мной, как мне с ним. А я ведь представления не имела, что делаю.
Бриджер
Сказать, что я был готов вот-вот кончить, значит, ничего не сказать. И дело не только в том, что я до смешного долго не занимался сексом. Конечно, и в этом тоже. Но предвкушение было гораздо слаще. Моя жизнь превратилась в помойку, и встреча с какой-то особенной девушкой отнюдь не входила в мои планы. Тем не менее это каким-то образом случилось. И теперь я всем телом прижался к самой потрясающей девчонке, какую только встречал. Скарлетт соскользнула с меня, и мы лежали лицом друг к другу. Она нерешительно сжала рукой мой член, ее нежные пальцы поглаживали меня. Черт побери. Пришлось отчаянно напрячь все мышцы, чтобы сдержаться. Пришлось снова поцеловать ее, потому что иначе я бы принялся стонать, как слишком старательный актер порнофильма.
Я хотел Скарлетт. Ужасно хотел. Несмотря на то, что у нас пока не было возможности заняться сексом в реальной жизни, в моих фантазиях мы с ней уже были чемпионами высшей лиги. У меня достаточно живое воображение, но на деле все получилось еще лучше. От того, как ее мягкие волосы скользили по моей груди, у меня сносило крышу. А ее напряженный, сексуальный взгляд попросту доконал меня.
Я чувствовал себя круглой мультяшной бомбой, фитиль которой уже подожжен. Теперь взрыв – только дело времени. Мои бедра двигались помимо моей воли. Она погладила меня и выдохнула прямо мне в рот. Жизнь была прекрасна. Может быть, даже слишком.
– Скарлетт, – прошептал я, поймав ее руки. – Если мы собираемся заниматься сексом, пожалуйста, прекрати так делать. Но если ты сегодня не хочешь, так тоже хорошо.
Она отпрянула, колеблясь. И в какой-то момент я задрожал от страха, что она сейчас откажется продолжать.
– Я хочу, – прошептала она.
Шумно выдохнув, я сосчитал до десяти и потянулся за презервативом. Он был у меня в кармане джинсов, валявшихся где-то на полу. Все мое тело горело, но в то же время я не хотел торопить события. Это же была Скарлетт. Я хотел сделать все правильно.
– Никогда не любила баскетбол до сегодняшнего дня, – пробормотала она.
– Что? – тупо переспросил я. – А-а! – Я засмеялся. Я успел забыть обо всем на свете. Существовали только Скарлетт, я и обнаженная кожа.
Порывшись в брошенных шмотках, я нашел пакетик, который искал. Когда я разорвал его, воздух наполнился красноречивым аптечным запахом, сулившим обязательную награду. Я встал и натянул его, при этом наслаждаясь видом роскошного тела Скарлетт. Я проделывал это сотни раз, но никогда предвкушение не было таким сладостным.
Редкостные дары – и эта девушка, и эта минута.
Стараясь не спешить, я улегся поверх нее.
– Ты такая красивая, – прошептал я. Но даже мне самому эти слова показались далекими от того, что я чувствовал на самом деле. Казалось, что каждое ее прикосновение спасает меня от чего-то.
Я коленями раздвинул ее ноги. И тут я увидел это: тень нерешительности в ее глазах. И ее тело напряглось.
Подняв голову, я остановился.
– Ты как, в порядке?
– Отлично, – сказала она. Но ее голос дрожал.
Я приподнялся на локте.
– Скарлетт, пойми меня правильно. Но, скажи, у тебя это когда-нибудь было?
Она снова колебалась. А потом медленно покачала головой.
– Мать твою, – выругался я. – И мы одновременно заморгали, прежде чем я соскочил с нее и сел на край кровати.
Теплая рука легла мне на поясницу.
– Бриджер… Ты что?
В моей жизни было много моментов, когда мнение Скарлетт не только не остановило бы меня, но даже не заставило бы сбавить обороты.
– Может быть, не следует… – сказал я.
Видит бог, мне хотелось. Но ведь с ней это не просто секс. Это Великое Событие. А в моей жизни, как мне
Sarina Bowen The Year We Hid Away © 2014 by Sarina Bowen © О. Бараш, перевод на русский язык, 2019 © Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019 Часть 1 Как ни прикрывай знак, а рана в сердце останется навек[1]. Глава 1. Работа вратаря Скарлетт Едва заслышав гудение пульта, открывающего дверь гаража, я принялась за дело. Можно было не выглядывать в окно, чтобы проверить, действительно ли уезжают родители. Когда у края вашего газона торчат три телевизионных фургона, вы не станете открывать эту дверь от нечего делать. За последний год журналисты всевозможных новостных компаний тысячи раз фотографировали наш гараж изнутри. Вдруг для новостей пригодится. Нет, размышлять не время. К моменту, когда я услышала, как машина родителей выехала на улицу и набирает скорость, я успела распахнуть шкаф. Достала две спортивные сумки, уже упакованные, и коробку с книгами. По очереди перетаскала вещи вниз, в прихожую. Затем, снова поднявшись, вынула из ящика стола прощальную записку и пристроила ее на середине кровати. «Мама, папа, я перепутала время заезда. Оказывается, он начинается в три. Так что я уже еду. Позвоню вечером. Люблю вас. Ш.». В короткой записке было столько полуправды, что даже не смешно. Но здесь, в «Каса Эллисон», все так и делалось. При надобности мы искажали правду. Так было всю мою жизнь, хотя мне и потребовалось семнадцать лет, чтобы понять, как далеко зашел обман. Последним я отнесла вниз Джордана – так зовут мою гитару. Я никуда бы не поехала без нее. Потом снова сбегала наверх, в последний раз заскочила в свою комнату. Сантименты тут ни при чем. Хотя комната, конечно, замечательная. Просторная, с красивой кленовой мебелью, – за последний год она стала для меня тюремной камерой. Последняя задача: затолкать мое хоккейное снаряжение в гардеробную. Коньки, вратарскую клюшку, щитки. Я попрятала все в надежде, что мама не сразу их найдет. Решения, которые я принимала в эти последние недели, уже не раз доводили маму до истерики. Чем дальше я смогу оттянуть скандал из-за того, что бросила хоккей, тем лучше. Закрыв дверь гардеробной, я подошла к окну и посмотрела между планок жалюзи. На газоне толкались три типа с камерами. Это противозаконно. Нельзя заходить в частные владения. Но копы в нашем городе плевать хотели на правила. Во всяком случае, когда речь шла о нашей семье. Если бы наш дом загорелся, я не уверена даже, что они удосужились бы его потушить. Журналюги на газоне, наверное, болтали о спорте, или о погоде, или о чем они там говорят, когда нечего снимать. Один из них мусолил в руках колоду карт, вероятно, они сейчас рассядутся посреди газона на своих складных стульях и начнут резаться в покер. Вот и чудненько. В последний раз сбежав вниз, я распахнула дверь в гараж. Папин телохранитель, как всегда, закрыл ее перед тем, как уехать. Хоть какой-то толк от этого кошмарного типа. Родители называли его «наш шофер», но это было очередное иносказание. Никто не хотел вспоминать, зачем он нужен на самом деле. Но человек, которого обвиняют в многократном насилии над детьми, чувствует себя безопаснее, если выходит из дому в сопровождении бывшего военного снайпера. Как можно быстрее я запихала вещи в машину и постаралась закрыть дверь как можно тише. Села за руль, мысленно пересчитала свои пожитки. Сумочка с новенькими водительскими правами. Сумки с вещами. Джордан. Но никаких хоккейных причиндалов. Все правильно. Я завела мотор и одновременно нажала на пульт, открывающий дверь гаража. Меня учили, что трогаться с места, не разогрев двигатель, – преступление. Но ситуация была безвыходной. Навороченный немецкий двигатель должен на этот раз меня простить, ведь мне необходимо застать их врасплох. Как только мой спортивный джип смог пролезть в еще поднимающуюся дверь, я рванула по подъездной дорожке. Жаль, что фургоны телевизионщиков заслоняли от меня улицу. Так что пришлось приостановиться и убедиться, что горизонт чист. Фотографы оторвались от карт, вид у них был нерешительный. Они только что видели папину отъезжающую машину и сфотографировали ее – вдруг он попадет в новости, а у них будет фото. Но я-то для новостей не пригожусь, особенно в выходной по случаю Дня труда. Тем более когда я одна. Я торопливо оглянулась – никто не схватился за камеру. Удалось! Я осторожно выехала задним ходом – столкновение с телевизионным фургоном не входило в план моего побега – и медленно поехала по родной улице. Позади оставались дома нашего чистенького университетского городка в Нью-Гемпшире, а мое сердце бешено колотилось. Наконец-то удрала. Целый год я ждала этой минуты. Уехав тайком, я избежала спектакля «Наша образцовая дочь едет в колледж», который мама, проливая слезы, разыграла бы перед телекамерами. Мне надоело быть статисткой в постановочных фотосессиях для ВИП-персон. К тому же, смывшись потихоньку, я отвертелась от прощания с папой. Даже до скандала наши отношения не были легкими. Мне он всегда казался суровым отцом из прошлого века, у него никогда не было для меня времени, если только я не стояла на коньках (в этом случае время у него находилось, но он оставался суровым). Наши отношения и раньше были прохладными, но теперь превратились в антарктический лед. Прежде трудоголик, теперь он проводил все свое время в шезлонге, в кабинете, ставшем его убежищем. Я перестала заходить в эту комнату, где, казалось, воздух сгустился от гнева и молчания. Хотя иногда украдкой поглядывала на него. И пыталась угадать, действительно ли он делал все, в чем его обвиняли. И если да, то почему. И как я могла так долго жить с ним под одной крышей, ни о чем не догадываясь. В моей душе роилась куча неприятных вопросов. Но даже если бы я задала их вслух, вряд ли от кого-нибудь в этом семействе стоило ожидать правдивого ответа. Набрав скорость, я окольными дорогами выехала на шоссе 91. Шеннон Эллисон оставляла в зеркале заднего обзора городок Стерлинг в Нью-Гемпшире. Но через девяносто минут в городке Харкнессе, штат Коннектикут, из машины выйдет Скарлетт Кроули. «Скарлетт Кроули», – прошептала я про себя. Нужно будет научиться отзываться на новое имя. Наверное, это будет странное ощущение. Но если подумать, и вполовину не так странно, как жить без хоккея. Я начала играть в пять лет. Четырнадцать лет хоккей был моей жизнью. В одиннадцать я стала вратарем и проводила столько времени в воротах, что мне даже снилось, как я парирую броски. Задача вратаря не только бросаться за шайбой. Необходимо видеть все поле целиком, смотреть, как разворачивается драма, прежде чем шайба полетит к воротам. Я научилась понимать, у кого сейчас шайба, по одному только положению плеч. Я изучала своих соперниц, предугадывая, кто сделает передачу, а кто – бросок. Я смотрела на поле, как шахматист на доску, – просчитывая несколько ходов вперед, готовясь к любым возможным результатам. Наша школа выиграла три последних первенства штата. Подряд. В семейной гостиной был выставлен целый ряд трофеев, подтверждающих мои вратарские достоинства. И еще год назад я считала, что трофеи полностью заслужены. Но, оказывается, я далеко не такая молодчина, как мне казалось. Задача вратаря – предвидеть слабости защиты. Но в собственной жизни мне этого не удалось. Когда в нашу жизнь начали просачиваться гнусные истории об отце, это застало меня врасплох. Целиком и полностью. Как мощный удар в грудь, вся эта мерзость больно врезалась в меня, повалила на спину и лишила дыхания. Теперь с прежней жизнью покончено. У меня был год, чтобы свыкнуться с этой мыслью, так что я давно излечилась от шока и возмущения. Оставался только «План Б». Не лучший вариант, но единственно возможный. Два часа спустя я стояла на дорожке, выложенной каменной плиткой, в красивом дворе. Хотя мне было не до восхищения готической архитектурой и идеально подстриженными лужайками: сердце, казалось, сейчас пробьет дырку в груди. Наверное, сегодня все первокурсники волнуются. Может быть, мои одноклассники боятся заблудиться или робеют перед встречей с соседями по комнате. Но меня-то больше всего пугало совсем другое. Вписала ли регистратура нужное имя в мои документы? А если нет, что мне делать? Подошла моя очередь, и я, помалкивая и волнуясь, ждала, пока жизнерадостная старшекурсница перелистывала список студентов. Просматривая его, она тихонько повторяла мое новоиспеченное имя: «Скарлетт Кроули, Скарлетт Кроули, Скарлетт Кроули». Я почувствовала, что взмокла. Просмотрев середину списка, где должна была стоять моя фамилия, она заглянула на последнюю страницу. «Изменения и добавления», значилось там. – А, вот ты где, – просияла она и протянула мне бумажку на получение студенческого билета. – Тебя потеряли, а потом нашли. Я надеялась, что это именно так. Получив новенькую глянцевую студенческую карточку-удостоверение, украшенную таким же новеньким именем, я отыскала дорогу в Вандерберг-Холл, вход А. Замок приятно щелкнул, когда я провела картой перед считывателем. Я сгребла сумки и поднялась по старой мраморной лестнице на два пролета, на третий этаж. На каждом этаже было по две комнаты, а между ними дверь, обозначенная как ванная. Испробовать ключ мне не пришлось – дверь комнаты номер 31 была открыта. Я сунулась внутрь и увидела двух девушек, склонившихся над противоположными краями яркого красного коврика. – Привет, – произнесла я. Две головы поднялись одновременно. Следующую минуту они беззастенчиво меня разглядывали. У одной из девиц были роскошные светлые волосы, у другой темные, собранные в задорный конский хвост. – Привет! Я Кэти! – хором сказали они. Да, имена запомнить будет нетрудно. Это уже неплохо. – А я Скарлетт, – ответила я, вкатывая в комнату гигантскую спортивную сумку. Но Кэти-Конский-Хвост с подозрением склонила голову набок: – Нашу третью вроде бы должны были звать Шеннон? – Произошли изменения, – сказала я. – Шеннон не приедет. Конечно, ведь я оставила ее дома. – А-а! – сказала Кэти-Блондинка. – А ты откуда, Скарлетт? – Из Майами-Бич, – ответила я. Контроль времени: я в комнате тридцать секунд и уже соврала два или три раза, смотря как считать. И каждая ложь размером с дом… В три приема я перенесла в комнату багаж. Кэти не вызвались помочь. Вместо этого они украшали доски над своими кроватями фотографиями из дома и пытались решить, на какие тусовки, организованные для первокурсников, стоит идти. Но я была слишком счастлива, чтобы обижаться на их безразличие. Комната находилась в роскошном старом величественном здании в форме буквы U. Нас с двумя Кэти поселили в трехместном блоке с крошечной спальней для Кэти-Конский-Хвост и второй комнатой побольше – для меня и Кэти-Блондинки. К тому же здесь имелась общая гостиная с деревянными панелями и кушеткой у окна, выходящего во двор. Вообще-то это было довольно круто. – Нам срочно нужен диван, – заметила Кэти-Беленькая. – Там во дворе продают подержанные. – Отлично, я в доле, – согласилась я, чувствуя, что мой энтузиазм едва ли уместен. Но, проведя год в одиночестве, без друзей, я хотела одного: быть с девчонками. Мне от них ничего особенного не требовалось. Я не стремилась быть популярной или выдающейся. Просто стать одной из них. Даже если для этого мне придется все время врать. – Посмотрим по пути в столовую, – предложила Кэти-Блондинка. – Отлично, – вновь согласилась я. Час спустя вместе с обеими Кэти мы вышли из общежития и направились к Тернер-хаус. В Харкнессе студенты были распределены по двенадцати домам. Как в Хогвартсе, только без Распределяющей Шляпы. Все первокурсники, живущие в нашем крыле Вандерберга, – члены Тернер-хауса, но жить в здании Тернера мы будем только со следующего года. А пока мы живем с остальными новичками во Дворе первокурсников. Проведя карточкой перед воротами Тернера, я снова услышала приятный для меня щелчок. Мне трудно было сдержать ликование, когда Кэти-Конский-Хвост распахнула отпертые ворота и придержала для нас створку. Скарлетт Кроули вошла. Друзья, мой побег удался. Столовая в Тернер-хаусе отличалась старомодным достоинством. Сводчатый потолок высотой в два этажа, окна из свинцового стекла с мраморными подоконниками, а в торце – огромный камин. Вслед за Кэти я прошла в кухонную зону, где еще нужно было разобраться в многочисленных очередях и стойках самообслуживания. – Ну, не так уж это и сложно, – сказала Кэти-Блондинка, когда мы нашли три места за одним столиком. – У нас в школе столовая была не такая симпатичная, – заметила Кэти-Конский-Хвост. – Там всегда пахло сосисками. – Фу, – согласилась Кэти-Блондинка. – А ты в какой школе училась, Скарлетт? – Я была на домашнем обучении, – соврала я. Все лето я сочиняла себе новую биографию. Я бы могла выдать какую-нибудь школу в Майами за свою, но вдруг я встретила бы кого-нибудь, кто на самом деле там учился? Вот бы был конфуз. – Ух ты, – ахнула Кэти-Конский-Хвост. – А с виду вроде нормальная! Я засмеялась. Если бы она только знала. Ночью я внезапно проснулась, хватая ртом воздух. Поначалу я не могла понять, где я. Комната была незнакомой. И я еще находилась во власти того, что мне приснилось. Этот сон повторялся уже год. Конечно же, я играла в хоккей. В этом не было ничего кошмарного. Но во сне я кидалась из ворот за шайбой, которая ускользала от меня. Публика вопила, желая, чтобы я отбросила шайбу подальше от сетки. Но шайба летела и летела и проваливалась в темную яму. И хотя крик вокруг становился все более требовательным, яма была темной и страшной, и я не хотела доставать оттуда шайбу. Что-то внутри меня сопротивлялось. В этот момент я всегда просыпалась вся в поту. Убого, правда? Ведь воображение могло бы выдать мне что-нибудь поинтереснее, вроде бензопил, зомби или вампиров. Но сон был всегда один и тот же. Я повернулась на узкой казенной кровати и услышала похрапывание Кэти-Блондинки. Я дала двум Кэти затащить себя на пивную вечеринку за пределами кампуса, о которой они успели прослышать. Выпила теплого пива из пластиковой кружки, должным образом попрыгала под слишком громкую музыку. Смысл вечеринки был мне не вполне понятен, но по дороге домой Кэти подсчитывали добавленные в телефонный список номера – по паре десятков у каждой. – А как тебе этот лакроссист с татушками? О господи, говорят, у него пирсинг… прямо там! Взрывы смеха следовали один за другим. Похоже, обе Кэти из тех девчонок, которые В Курсе Дела. Они знали фамилию футбольного защитника, и к какому студенческому братству он принадлежит. Они знали, как называются здания тайных обществ, разбросанные по кампусу, – странные гранитные домики без окон («Их положено называть криптами», – многозначительно сказала Кэти-Блондинка). Ясно было, что у этих Кэти больше общего друг с другом, чем со мной. Обе любят косметику «Сефора». Обе в школе играли в хоккей на траве. Обе фанатки группы «Марун Файв». И ЛОЛ, и ОМГ, и ХЗ. Я им не завидовала. Вернее, не очень. Хоккей на траве? Да на здоровье! Но я остро понимала, что последний год воздвиг преграду между мной и остальным миром, и даже полная смена личности ее не разрушит. Выпав из жизни на год, я превратилась в наблюдателя, который только смотрит и думает. А прежде была деятельной и предприимчивой. То есть я была похожа на Кэти. Чтобы развлечь себя, я попыталась представить, что будет, если я расскажу моим Кэти всю правду о себе. Какое выражение появится на их самоуверенных мордашках? Так и так, дорогие Кэти, вовсе я не из Майами, хотя мы каждый год ездили туда на каникулы. Я из Нью-Гемпшира, там мой отец был известным хоккеистом и тренером. До моего рождения он выиграл Кубок Стэнли за Торонто. Когда я была маленькой, он тренировал защитников «Бостон Брюинз», а когда я пошла в детский сад, стал тренером университетской команды. Если они не помешаны на хоккее, их лица к этому моменту будут заинтересованными, учитывая, сколько крутых спортсменов я должна иметь (и имею) в знакомых за все эти годы. К тому же мой отец создал благотворительный фонд, чтобы дети из бедных семей во всей Новой Англии могли заниматься хоккеем бесплатно. Какая щедрость, не правда ли? Особенно учитывая, что мой папаша был – и остался – сверхагрессивным мудаком. Но в хоккее за это только платят больше. Так или иначе, все у него – и у меня – шло гладко, пока около года назад мальчик из соседнего города не решил покончить с собой. Если бы я рассказала об этом вслух, лица Кэти начали бы хмуриться, независимо от того, читают ли они центральные газеты. Этот мальчик – его звали Чед – оставил пред-смертную записку. А в записке он поведал миру, что мой отец регулярно насиловал его с тех самых пор, как Чеду исполнилось двенадцать. На этом месте любая уважающая себя Кэти рванула бы от меня подальше. Ее изначально теплое отношение ко мне не выдержало бы такой бездны. И не важно, что о предполагаемых преступлениях собственного отца я узнала, как и все, из «Нью-Йорк таймс». За этот прошедший год я поняла, что такое дурные новости. Они не приходят быстро, как в кино. Это не просто полночный телефонный звонок, не стук в дверь во время ужина. В реальной жизни дурные новости вязкая штука, они надвигаются медленно. Полночный звонок – лишь преддверие дальнейших прелестей. После него к дому подъедет один телевизионный фургон, потом два. Потом десять. И даже когда они уедут, это будет лишь временная передышка. Потому что потом еще три мальчика выступят с такими же заявлениями. И все начнется по новой. Когда я сказала Кэти, что училась дома, мне почти хотелось, чтобы это было правдой. В прошлом году у меня осталась одна-единственная подруга. Всего один человек был на моей стороне, тогда как весь город отвернулся от меня. И хуже того. Не важно, что это не меня обвинили в преступлениях. Никто, кроме моей подруги Энни, не хотел сидеть рядом со мной. Я за весь год не была ни на одной вечеринке, ни на одном сборище, потому что была отверженной. Хоккейная команда проголосовала за отстранение меня от капитанства, хотя двумя неделями раньше меня выбрали единогласно. Даже тренер стал отдавать предпочтение младшим вратарям (если только мы не проигрывали. Тогда он ставил меня без угрызений совести). Год назад моего отца арестовали, предъявили обвинение в худшем, наверное, преступлении на свете. И пусть я ничего не знала – и до сих пор не знаю, что случилось на самом деле. Я была отродьем извращенца, из дома извращенцев. И любой житель города рисковал запачкаться, если бы относился ко мне нормально. Вот почему летом я пошла в мэрию и подала заявление на официальную перемену имени. А потом, получив документы, позвонила в приемную комиссию Харкнесса и сообщила свои новые данные. Шеннон не стало, родилась Скарлетт. Конечно, оставалась возможность, что меня узнают в лицо и выгонят. Тут я ничего не могла сделать, разве что изменить внешность до неузнаваемости. К счастью, в Харкнессе учился только один парень из моей школы. Он был на два года старше, и я почти не знала этого Эндрю Башнейгела – помнила только, что он порядочный ботан. А поскольку в Харкнессе на бакалавриате училось 5000 человек, а я никогда толком не общалась с Эндрю, риск был минимальным. Собственно, выбора у меня не было. У Скарлетт Кроули нет ни странички в Фейсбуке, ни аккаунта в Твиттере. Если погуглить мое новое имя, найдется очень мало. Существует только некая миссис Скарлетт Кроули, которая преподает алгебру в восьмом классе одной из средних школ Оклахомы. Ученики, похоже, от нее не в восторге, если посмотреть, что они пишут о ней в Твиттере. Но если стоишь перед выбором, кем быть – зловредной училкой, которая любит задавать тесты без предупреждения, или дочерью самого известного в стране подозреваемого в педофилии, что лучше? Я предпочту алгебраичку. Глава 2. Привет, следопыт Скарлетт Отлично, колледж. Давай приступим… Приятно было под сентябрьским солнышком идти на самую первую лекцию. Благодаря Дню труда занятия начинались во вторник, и я искала дорогу в аудиторию, где предполагались занятия по курсу «Введение в статистику». Курс был обязательным для начинающих медиков, и я слегка его побаивалась. Пристроив свою связку книжек на пол у свободного стула, я стала смотреть на студентов, заполняющих аудиторию, как будто по их виду могла определить, хватит ли у меня мозгов, чтобы изучать предмет. Есть ли среди них другие новички? Или тут сплошные математические гении? Результат был неутешителен. Куча тощих парней с взъерошенными волосами. И ни одной Кэти на мили вокруг. В конце концов мой взгляд уперся в широкие плечи за два ряда от меня. Они принадлежали исключительному красавцу с густыми темно-рыжими волосами. Пока я восхищенно разглядывала его, он обернулся, застав меня на месте преступления. Я опустила глаза в раскрытую передо мной тетрадь, но было уже поздно. К счастью, в этот момент заговорил преподаватель. Все взгляды устремились вперед, на худого мужчину в накрахмаленной рубашке. Он представился. «Перейдем непосредственно к концепциям подсчетов и заключений. Начнем». Сжимая ручку так, что костяшки пальцев побелели, я принялась конспектировать. Через час стало ясно, что к статистике в качестве гарнира следовало бы предлагать кофе. В то время как профессор рисовал очередной график на белой доске, мой взгляд вернулся к единственному интересному человеку в аудитории. Его волосы были приятного теплого цвета – как темная карамель с оттенком кайенского перца. Он выглядел сильным, но не накачанным, как какой-нибудь футболист без шеи. На его грудь хотелось положить голову. Я с увлечением наблюдала, как вздрагивает мышца на его руке, когда он записывает, и тут он поднял голову и снова встретился со мной глазами. Уф. Второй раз, черт! Как неловко. До конца занятия я не отрывала взгляда от профессора. Едва лекция закончилась, я схватила свои шмотки и рванула наружу. Следующая лекция – теория музыки – была в трех корпусах отсюда, и у меня оставалось лишь несколько минут, чтобы туда добраться. Но зал оказался вовсе не там, где должен был быть, по моим подсчетам. Пришлось откапывать карту кампуса, чувствуя себя идиоткой-первокурсницей, каковой я, собственно, и являлась. Сориентировавшись, я бросилась в нужном направлении. Когда я добежала до двери, кто-то открыл ее передо мной. Я выдавила запыхающееся «спасибо». – Не за что, – произнес низкий голос. Звучащее в нем веселье заставило меня поднять глаза. Ну конечно, он – медноволосый красавчик. За долю секунды я рассмотрела веснушки у него на носу, пришла в восторг и кинулась мимо него в лекционный зал. На этот раз я села в первый ряд, чтобы не было искушения озираться. Бриджер Первые двадцать минут лекции по музыкальной теории все шло прекрасно. Профессор начал объяснять, как звуковые волны воздействуют на барабанные перепонки. Естественные науки мне всегда нравились, а материал был проще, чем химия, которую я изучал на выпускном курсе. Вперед и с песней! Но потом лекция приняла другое направление. «Когда звуки организованы в музыку, и эта музыка проигрывается медленно и в минорном ладу, слушатель нередко чувствует грусть», – сообщил профессор. Он подскочил к музыкальному центру и включил трехминутный фрагмент из «Реквиема» Моцарта. Зазвучала музыка, медленная и тихая. Когда она начала заполнять зал, а звуковые волны отражаться от деревянных стульев и свинцового стекла окон, волосы у меня на затылке встали дыбом. «Закройте глаза», – скомандовал профессор со своей кафедры. Я подчинился, отдавшись на волю скрипок и хора, который пел на латыни. Музыка была жуткой и драматичной. Не поспоришь. И мое сердце отдалось на ее волю. Я чувствовал себя раздавленным – все из-за того, что услышал в записи пение, в первый раз прозвучавшее больше двухсот лет назад. Если бы я пришел на этот курс год назад, то, наверное, не был бы так потрясен. Но теперь настали непростые времена. Будь моя жизнь фильмом, саундтрек к этому году был бы написан в зловещих тонах. И я ничего не мог поделать. Мне оставалось только проглотить все это и плыть по течению. Пение закончилось, и профессор заговорил о темпе и ритме. Я записывал, стараясь справиться с возникающей на странице незнакомой терминологией. Меня никогда не интересовала классическая музыка. Но на данный момент лучших вариантов выбора не было, а мне для окончания курса требовалось больше занятий по литературе и искусству. Такой уж он, Харкнесс, здесь хотели, чтобы я стал чем-то большим, чем сухарь-естественник. И хоккеист. Бывший хоккеист. В конце недели мои товарищи по команде наточат коньки и явятся на каток. Они будут тренироваться, отрабатывать броски и спорить, какую потом лучше взять пиццу. А что буду делать я? Лопать китайскую лапшу и ковыряться в расписании, которое сам себе составил, чтобы не запутаться в своих многочисленных делах. Этот год – сплошное испытание лекциями, и временной работой, и учебой. Еще и нянькой быть приходится. И хранителем тайн. Невозможно сосчитать все случаи, из-за которых я мог провалиться и погореть. Я мог потерять временную работу, мог заболеть. Моя сестренка могла заболеть. Мать могла вляпаться в криминальную историю. В общем, список километровый. И даже если ничего такого не случится, положение у меня шаткое. В колледже могли раскрыть мою тайну – рыжую тайну весом в шестьдесят пять фунтов – и указать мне на дверь. Так что, даже сидя в просторном старинном зале, в пыльной тишине одного из старейших колледжей Америки, я был на грани. За пару рядов от меня сидела девица, которую на статистике я поймал за разглядыванием моей персоны. Теперь она сидела, оперев голову на руку, так что ее блестящие волосы упали на один бок. Была видна сливочная кожа ее шеи, и если бы я сидел ближе, наверняка не удержался бы и потрогал – проверил на гладкость. Перед ней лежал блокнот, и она строчила в нем так, будто от этого зависела ее жизнь. По этому рвению в первый день занятий я определил: первокурсница. Можно не сомневаться. Год назад в это время я бы смотрел на девчонок-первокурсниц, как на шведский стол в буфете, только и думая, с какого блюда начать. В прошлом году мои соседи по комнате придумали хохму: «Какой тип девушек нравится Бриджеру?» Смеяться нужно было при ответе: «Тот, что шевелится». Говорите что хотите, но у меня имелись причины быть таким… да, паршивым бабником, будем называть вещи своими именами. Ведь я уже предполагал, куда катится моя жизнь. Конечно, я не мог предсказать всего. Понятно было лишь, что катится она по наклонной плоскости, что мамаша уже купила себе билет в ад – в один конец. Прошлый год предоставил мне последний шанс побыть беззаботным гулякой. Я воспользовался им. И ни секунды об этом не жалею. Так что вы должны простить мне то, что я пару раз загляделся на хорошенькую девчонку, сидевшую через два ряда от меня. Потому что это все, что я мог себе позволить. После занятий я отправился в недавно отремонтированный студенческий центр, чтобы перехватить сэндвич и немного почитать. Только первокурсники и суперботаники начинали заниматься в первый же день. Но этот семестр обещал стать самым трудным в моей жизни, и нужно было менять привычки, чтобы дело пошло на лад. Я уселся за единственный незанятый стол. Не успел углубиться в книжку, как увидел красотку с утренних лекций – она искала свободное местечко. Глаза как у косули, выбежавшей на проезжую часть, – очень типичное выражение для новичков. Из кармана юбки, конечно же, торчал план кампуса. Я пригнулся почти до самого пола, расстегивая сумку и доставая учебник по теории музыки. Досчитал до десяти. Потом выпрямился – как раз, чтобы увидеть, как девчонка движется к моему столу, сочтя его свободным. Сработало за милую душу. Когда я обнаружил свое присутствие, она встала как вкопанная в двух шагах от стола. Шея ее покраснела, и она захлопала глазами, очевидно, силясь сообразить, что делать дальше. «Черт побери. Опять он!» – читалось на ее лице. – Да садись уже, – хмыкнул я, положив на стол сэндвич и книгу и указывая на свободный стул. Секунда – и она поставила на стол контейнер с салатом и бутылочку диетической колы. – Я тебя не съем, – сказал я. – Если только ты не индейка с капустным салатом и русским соусом на ржаном хлебе. С пылающим лицом она села. – Честное слово, я за тобой не следила. Улыбаясь, я развернул сэндвич. – Не сомневаюсь. Следопыты обычно так не пугаются, увидев того, кого выслеживают. Она затрясла головой. – Это просто… ничего такого. Странное совпадение. – Ну, – сказал я, откусив от сэндвича. Она выглядела так мило с раскрасневшимися щеками. Интересно, чем бы еще я мог вогнать ее в краску? – Ну… – Она взялась за вилку. – Собираешься продолжать и статистику, и музыку? – Наверное, – ответила она. – Только один из предметов будет в радость, а от другого я, похоже, сдохну. – Глаза у нее были необычного орехового оттенка. Настоящая красотка, но ничего от секс-бомбы. Выглядела она более серьезной, чем девчонки, на которых я обычно западал. Но ей это шло. Не то чтобы я оценивал ее и все такое. Какой смысл? Она сделала первый глоток колы и облизнула губы, розовый язык мелькнул, отвлекая меня от разговора. О чем я там? Ах, да. Занятия. – У меня такая же история. – Вот-вот, – подхватила она. – Со статистикой, похоже, шутки плохи, хотя она мне нужна – я же на подготовительном медицинском. А мне казалось, что справлюсь. – Ага. – Я улыбнулся ей. – Значит, ты на первом курсе. И как идут дела? – Сегодня второй день. Так что узнаю – расскажу. – Соседки нормальные? Она скорчила рожу. – Могло быть и хуже. – Смотри на это веселее. Через два года сможешь жить одна в комнате. – Есть о чем мечтать. Она стала ковырять салат. – А ты? Будешь продолжать оба предмета? – Конечно. Статистика – штука нехитрая. Просто раньше она у меня не влезала в расписание. Насчет теории музыки – не уверен. Мне нужно, чтобы занятия были во вторник или в четверг. И я думал, это простой предмет. Но теперь не уверен. Все эти интервалы и полутона. Профессор как будто забыл человеческий язык. – Ты это серьезно? – Она откинулась на стуле, и ее майка слегка задралась. Я старался не смотреть на полоску гладкой кожи в районе талии. – Как это можно – в статистике разбираться, а в музыке нет? – Мне кажется, что музыку можно испортить, если слишком вникать. Это как астрономия. Я когда-то любил смотреть на звезды. А теперь, когда смотрю, только и думаю, что это – красный карлик или белый гигант. – Нет, так не должно быть, – сказала она. – Чтобы ты вдруг услышал любимую песню и стал думать: «Это бы звучало лучше в до миноре». Скорее наоборот. Ты услышишь то, чего не слышал раньше. И поймешь, почему перемена тональности в середине песни заставляет тебя чувствовать что-то новое. – Тоже верно. Но некоторые вещи прекрасны независимо от того, понимаешь ты их или нет. Она улыбнулась, и эффект был мощный. Из серьезной красотки она превратилась в ослепительную. – Ну да, не важно, понимаешь или нет… Как живопись, да? – Именно. Или как женское тело. – Я широко улыбнулся, выжидая. Точно – она снова покраснела. Она сглотнула слюну. – Но разве эти вещи не становятся еще лучше, если их понимаешь? – Я об этом подумаю, Следопыт. Она перевела на меня взгляд. – Пожалуйста, не называй меня так. – А что мне делать? Ты же не сказала, как тебя зовут. Она покраснела еще больше. – Ну да. Скарлетт[2]. И сама вся заалела. Через стол я протянул ей руку. В конце концов, притвориться джентльменом я мог. – Рад познакомиться, Скарлетт. А я Бриджер. – Бриджер. – Мы обменялись рукопожатием, и она нахмурилась. – Ты хоккеист, Бриджер? – Допустим, бывший, – вопрос удивил меня. Я же не был звездой в команде. – А что? Ты хоккейная фанатка? Ее лицо приблизилось к моему. – Допустим, бывшая, – сказала она, передразнивая меня. – В последнее время хоккей приносит мне одни неприятности. Я взялся за сэндвич. – Может быть, неприятности тебе приносит хоккеист? Ее улыбка была какой-то странной. – Можно и так сказать. – Ну, понятно. Слушай, давай договоримся. Если я буду утопать в музыкальной фене, ты бросишь мне веревку. А если тебе понадобится помощь со статистикой, посмотрим, что я смогу сделать. Она снова выдала свою убийственную улыбку. – Договорились, Бриджер. Но, кажется, для меня эта сделка выгоднее. – Она насадила на вилку оливку. После этого Скарлетт несколько расслабилась. Я рассказал ей часть моей истории – пристойную часть. Рассказал, что учусь на предпоследнем курсе, что прохожу параллельно бакалаврскую и магистерскую программы по биологии. – Думал пойти на медицинский, но вряд ли смогу перевестись, когда закончу. – Конечно, я умолчал об истинных неблаговидных причинах этого. – Надеюсь, что диплом магистра поможет мне быстрее найти работу. – Звучит разумно, – заметила она. – Посмотрим. От нагрузок я уже валюсь с ног. Она сообщила, что родом из Майами-Бич, где я никогда не был. Конечно же, спросила, откуда я. – Санни-Харкнесс, Коннектикут, – ответил я. – Близко ездить, – отреагировала она. – Конечно. Но иногда хотелось бы уезжать отсюда. А я будто мотаю пожизненный срок. – Черт возьми, с чего это я разнылся. Вообще-то я благодарил небеса, что учусь в Харкнесс-колледже. Большинство жителей городка не были здесь даже на экскурсии. Мои часы запикали, напоминая, что пора забирать Люси из школы. – Долг зовет, – сказал я, скомкав обертку от сэндвича. – Увидимся в четверг на лекциях? Скарлетт улыбнулась мне – широко, будто солнышко выглянуло над берегом. – Я приду, – сказала она. Хоть какая-то радость. – Классно. Пока. – Я подобрал свои манатки и выскочил из студенческого центра. Глава 3. Кое-что въехало Скарлетт Первая неделя прошла без серьезных неприятностей. Я запомнила время обеда и разобралась, которая из библиотек какая. Я выяснила, что все девять студентов в моей итальянской группе славные ребята, но преподаватель ужасный гад. Это была группа языкового погружения, так что в аудитории запрещалось говорить по-английски. И любое неитальянское словечко, вылетевшее изо рта студента, встречалось рычанием со стороны препротивного магистранта, который вел занятия. – Ну… ой! – Маленькая девушка в квадратных очках, сидевшая напротив меня за большим переговорным столом, хлопнула себя по губам. – EN ITALIANO! – рявкнул Эдуардо. Я дружески подмигнула перепуганной девчонке, за что Эдуардо наградил меня злобным взглядом. Давай-давай, болван. – В течение года на меня рявкал целый город. – Валяй, показывай худшее, на что ты способен. Еще одно правило, принятое в колледже, я твердо усвоила в четверг вечером. Я зашла на час в библиотеку перечитать свой конспект по статистике. А вернувшись в блок, недолго думая, распахнула дверь в спальню без стука. То, что я узрела, пришлось долго осмысливать. На кровати Кэти находилось тело на четвереньках. Но широкий голый зад, который я увидела, ни с чем не вязался. Я что, попала в чужую комнату? Нет. Но эти ягодицы не могли принадлежать стройненькой Кэти-Блондинке. И стоп… этот зад еще и волосатый? Не одна, а две головы поднялись и увидели, как я пялюсь на них. Тут-то до меня дошло. Как можно скорее я развернулась и закрыла дверь снаружи. Не зная, что делать дальше, подошла к кушетке у окна и бросила сумку на пол. Глядя в окно, услышала два звука. Один из них был шлепаньем крупных дождевых капель о старинные стекла. Пока я смотрела в окно, небо потемнело, и дождь хлынул как из ведра. Но вторым звуком, заглушавшим первый, было приглушенное, ритмичное кряхтенье парня, который вот сейчас… Крак! С треском я быстро распахнула окно, впустив в комнату шум и свежий запах дождя. Хотя в спальне была не я, внезапно на меня на-хлынула необъяснимая волна стыда. Нет, я не младенец, и мысль о том, что мои сверстники могут заниматься сексом, не должна меня отпугивать. И все равно я была потрясена, как маленький ребенок, только что заставший в постели своих родителей. Со мной такое в первый раз. Нужно было подумать о чем-то другом, причем немедленно. На улице лил дождь, так что на прогулку не выйдешь. Я надела наушники и врубила плейлист из гитарных соло, которые надеялась разучить. И очень старалась не думать, чем там заняты в соседней комнате Кэти-Блондинка и Волосатый Зад. Если подумать, я была в некотором смысле самой искушенной из первокурсниц. За прошлый год я прочитала о криминальных половых извращениях больше, чем кто-либо. Но здоровый секс девятнадцатилетних был для меня загадкой. Дома у нас никогда не говорили о сексе. Мы же уроженцы Новой Англии. Мы беседуем о спорте и о погоде. Конечно, я знала основы репродуктивной деятельности человека. Из уроков анатомии и статей в «Космо», которые я почитывала в парикмахерской, мне была известна механика. Но отсутствовал контекст. Более того, я стыдилась своего любопытства. Но если в выпускном классе школы ты полностью оторвана от одноклассников, то нет никакой возможности выяснить, как это делается на практике. В то время как мои сверстницы были поглощены первой любовью и первым флиртом, я сидела в одиночестве в своей комнате и играла на Джордане. Я не случайно назвала гитару мужским именем. Инструмент был для меня примерно тем, чем мог стать парень. Жаль, что Джордана сейчас нет со мной, ведь я держала его под кроватью, а это всего в нескольких шагах от… Ха-ха. Час спустя, когда я все еще притворялась, что поглощена музыкой, дверь спальни открылась. Кэти проводила гостя в коридор и вернулась в гостиную. Устроившись перед кушеткой у окна, она раздраженно посмотрела на меня. – Ты что, не видела моего флага? Вытащив наушники, я перевела взгляд на дверь спальни. Точно, на ручке висит красная бандана. Так вот она зачем. Я-то подумала, что Кэти просто забыла ее там. – Извини. Я не въехала. Она хихикнула. – Зато кое-что отлично въехало. – Она ушла в спальню, оставив меня с пылающими щеками. Позже обе Кэти обсуждали перспективу танцевальной вечеринки в общежитии, на которую собирались идти. Но разразился кризис – обеим требовались новые чулки, при том что не было никакой возможности попасть в магазин. Через дорогу на парковке стоимостью 300 долларов в месяц стояла моя машина. Но я и не подумала предложить их подвезти. Настала суббота, и я выполнила повинность, которой все это время пыталась избежать. Я села в новую машину, которую мне купили родители, и поехала в соседний городок Орандж, по адресу, который узнала из справочника. Подъехав к дому, я увидела в гараже машину и еще одну на подъездной дорожке. Значит, скорее всего, она дома. Тренер Саманта Смит открыла дверь, едва я позвонила в звонок. – О, Шеннон! – воскликнула она, широко улыбаясь. – Что тебя привело? – Она вышла на крыльцо. – Садись. Тут так хорошо, надо побыть на воздухе. Я безрадостно уселась в кресло-качалку. На самом деле я приехала к тренеру домой, потому что невыносимо было бы прийти к ней на каток. Я бы наверняка расплакалась там. – В общем, – я прокашлялась. – Я не буду играть. И хочу, чтобы вы знали об этом заранее. По ее лицу видно было, что она удивлена, и удивлена неприятно. – Но как же… – забормотала она. – Мы ж приняли тебя, несмотря ни на что! И прикусила язык, сообразив, что этого говорить не следовало. «Несмотря ни на что» означало «несмотря на то, что твой отец был арестован и обвинен». – И я вам очень благодарна, правда, – быстро проговорила я. – Многие команды отбросили меня, как горячую головешку. С широко открытыми влажными глазами она ждала, когда я договорю. – Но я не могу играть. Я люблю хоккей, но… – в глотке стоял огромный ком. – Я сменила имя, – выпалила я. Она со свистом втянула воздух. – Ну ладно… – Она покачала головой. – Я стараюсь понять… Но, Шеннон… – Она склонила голову набок. – Скарлетт Кроули, – подсказала я. – Скарлетт Кроули, мы намерены из кожи вон вылезти в этом году. И нам очень нужна поддержка в воротах. Ты же достаточно хорошо играешь… – Знаю, – тоненьким голоском ответила я. – Но я не могу… Я уже не она. Я… прошу прощения. Тренер подперла подбородок руками. – Мне правда жаль, что ты так чувствуешь. Но, может быть, если играть, не обращая ни на что внимания, ты просто докажешь всем, кто ты на самом деле? Такое хорошо звучит в книжках. Но тренер не пережила этот год так, как пережила его я. Она просто не представляла, как все паршиво. – Извините, – прошептала я. – Я хотела играть у вас. Правда, хотела. Она перестала хмуриться, теперь на ее лице была написана покорность судьбе. – Мало кому из игроков я бы это сказала, Скарлетт. Но, если не потеряешь форму, приходи через год или два. Чутье мне подсказывает, что место для тебя у нас всегда найдется. Я глубоко вздохнула. – Спасибо вам, тренер. Спасибо. Говорить больше было не о чем. Я поднялась и поехала назад. Без хоккея, который занимал бы все мое время, я не знала, куда себя приткнуть. Хоть я и поклялась, что этот год будет не таким, как прошлый, я только тем и занималась, что сидела на кровати и упражнялась в игре на гитаре. Я уже почти научилась играть вступление к «Лайле» Эрика Клэптона, с которым мучилась несколько месяцев. И еще – снаружи не караулили никакие телефургоны. Уже прогресс. К тому же я с нетерпением ждала вторников и четвергов. Они быстро стали для меня лучшими днями недели, потому что мы с Бриджером становились друзьями. Когда я приходила на лекцию по статистике, я всякий раз оглядывала аудиторию, чтобы убедиться, что он на месте. А он всегда там был. На статистике я всегда садилась на ряд впереди него. Иначе слишком велик бы был соблазн смотреть на Бриджера, а не на профессора. Но на мою оценку по этому предмету блуждание взора повлияло бы губительно. А я собиралась очень-очень хорошо учиться в Харкнессе. Колледж был частью моих жизненных планов, и я не собиралась эту часть провалить. После статистики день становился еще лучше. Тщательно рассчитав время (вратарь такие штуки проделывать умеет), я всегда встречала Бриджера на пути в зал, где проходила теория музыки. – Следопыт! Как думаешь, что сегодня будем слушать на занятиях? – спрашивал он. Кроме ужасной клички, которую он мне дал, все в Бриджере мне нравилось. Я делала несколько предположений о том, что мы будем разбирать на теории музыки, изо всех сил стараясь не утонуть с головой в его зеленых глазах. После занятий мы обычно вместе шли перекусить в студенческий центр. И потом еще какое-то время проводили вместе, помогая друг другу делать задания по общим предметам. Я многое узнала от Бриджера. Узнала, что статистика вовсе не так страшна, как казалась, главное – разобраться в терминологии. А задания были гораздо интереснее, чем те, что я когда-либо делала по математике, потому что все примеры были практическими, из жизни. На уроках статистики мир не был ни предвзятым, ни абстрактным. Любую тайну можно было разложить по полочкам, расчертить по графикам и объяснить. Помимо премудростей статистики, я узнала, что у Бриджера бледные веснушки на тыльных сторонах ладоней и чуть кривоватая улыбка. И что, когда он откидывается на спинку стула, футболка обтягивает все рельефные мышцы на его груди. Каждый раз, когда мы оставались после занятий, будильник в его часах звонил ровно в два десять. «Пора на работу», – говорил он, заталкивая учебники в рюкзак. – А где ты работаешь? – как-то спросила я. – Где я только не работаю, – был ответ. Однажды звонок раздался как раз тогда, когда Бриджер объяснял мне Z-распределение. – Блин, – сказала я. – А мы никак не можем продолжить попозже? – Вопрос был, конечно, чисто эгоистический. Я порядком запала на Бриджера, хотя и понимала, что он, скорее всего, игрок из лиги повыше. – Если понадобится помощь, позвони, – сказал он. – Дай ручку. – Он нацарапал номер телефона на моем конспекте. – Но я могу заниматься с тобой только в это время. Он подвигал плечами, влезая в куртку. – Днем я время от времени варю кофе в дорогом кафе, по вечерам вожу автопогрузчик, а по выходным приходится поработать нянькой. – Серьезно? – спросила я. – Работаешь на трех работах, да еще проходишь одновременно бакалаврский и магистерский курс? – Нет покоя нечестивым. Он бесцеремонно подмигнул мне и вышел из библиотеки. Только раз я видела Бриджера вне временных рамок вторника/четверга. Однажды в теплую субботу на стыке сентября и октября я отправилась на пробежку. Пробежав четыре мили, решила перестать издеваться над собой и чего-нибудь попить. Пытаясь отдышаться на задах маленького фермерского рынка на Чепел-стрит, я рассматривала витрину с прохладительными напитками и тут услышала знакомый голос. – Не думаю, Люси, – говорил Бриджер своим мягким баритоном. – Крекеры с зайкой вдвое дороже тех, что мы обычно покупаем. Может быть, в другой раз. Обернувшись, я успела увидеть, как они дошли до конца ряда и скрылись из виду. Конечно, неудивительно, что Бриджер был с девчонкой. Но в этой девчонке было четыре фута росту, а на голове у нее – розовый велосипедный шлем. И хотя я видела ее только мельком, из-под шлема явно торчал каштаново-рыжий конский хвост. Бриджер говорил что-то о работе нянькой. Но эта девочка явно родственница. Мне ничего не стоило догнать их и поздороваться. И я уж было собралась. Но после пробежки была вся потная. И, самое главное, мне не хотелось, чтобы он подумал, будто я следила за ним. Так что я продолжала изучать банки с напитками. Когда я наконец выбрала одну, заплатила и вышла из магазинчика, их и след простыл. Бриджер Сентябрь я пережил без неприятностей, но причин для радости не было. Моя жизнь напоминала карточный домик. Каждое утро, просыпаясь, я думал: не сегодня ли подует тот легкий ветерок, от которого все рухнет. Занятия. Люси. Работа. Все то же самое по новой. Да, и еще тревога. На нее всегда хватало времени. Вот такая у меня жизнь. Всего две недели прошло, как приятели перестали заваливать меня эсэмэсками. Поскольку я не реагировал на их новости и приглашения, неудивительно, что все наконец отстали. Все, да не совсем. Хартли слал сообщения каждый день, я не отвечал, но чувствовал себя при этом последним поганцем. В среду в конце октября он заявился в кофейню в мою смену. – Засранец, – сказал он, облокотившись о прилавок. – Где ты, нахрен, шляешься? И почему не отвечаешь на сообщения? – Работаю, – быстро ответил я. Он минуту помолчал, разглядывая меня. Черт возьми, мы ведь не виделись с самого заезда. – Совсем хреново, Бридж? Черт возьми, он попал в точку. Я быстро исчерпал свой короткий список отговорок; крыть было нечем. – Почему ты столько работаешь, что даже не ходишь в столовую обедать? – продолжал допрос Хартли. Я, похоже, вздрогнул. Мы с Хартли дружили уже давно. Много лет вместе играли в хоккей. Даже в прошлом году, когда Хартли выбыл из команды из-за травмы, мы очень тесно общались. И никакие отговорки на свете не убедят его, что моя жизнь не катится под откос. Все меня знали не только как зубрилу, но и как тусовщика. А мой новый режим был таков, что я с июля не появлялся ни на одной тусовке. – Привет, Хартли! Друг повернул голову и увидел, как моя сестрица машет ему из-за столика, куда я усадил ее с двумя булочками и книжкой про Нэнси Дрю в бумажной обложке. – Люси! Как дела, барышня? – Он направился к ней, чтобы дать пять. Я спасен восьмилетним ребенком. Хартли не сможет пытать меня о моей так называемой жизни, пока в разговоре участвует Люлю. Если она сама не проболтается, все будет в порядке. Мне даже думать не хотелось, сколько секретов я просил Люси хранить в этом году. Вряд ли для психики третьеклассницы двойная жизнь полезна. Но выбора не было. Мне пришлось приготовить три эспрессо с финтифлюшками для каких-то студенток, прежде чем мы с Хартли смогли возобновить разговор. – Тебе кофе или ты просто зашел посмотреть на мое прелестное личико? – спросил я. Он ухмыльнулся. – Можно маленький, французской обжарки? – Хотя у Хартли в кошельке сейчас побольше денег, чем раньше, он не оставил своих привычек голодранца. У нас с ним с детства работает инстинкт: выбирать из меню самое дешевое. В столовой – суп. В забегаловке с фастфудом – меню «все за доллар». Маленький, французской обжарки. – Как Тереза? – спросил я, наливая ему кофе. – Все еще жалуется, что нужно делать домашние задания? Хартли заулыбался. – Да, забавно слушать, как она ноет из-за контрольной работы. Мать Хартли только что поступила в школу медсестер. Двадцать лет она, мать-одиночка, билась как рыба об лед и теперь занялась собой. Я любил Терезу и несчетное количество раз вваливался к ним в дом. Я думал о том, что надо бы позвонить матери Хартли и попросить взять Люси к себе. Блин, я думал об этом каждый день. И знал, что она согласится. Но тогда она бросит свою школу ради того только, чтобы вытащить нас. А этого я допустить не мог. – А твоя мама как? – спросил Хартли, отхлебнув кофе. Я был готов к этому вопросу. – Все так же, – ответил я. Хотя это было вранье чистой воды. Потому что с лета все стало намного хуже. Ее пристрастие к наркоте и жуткие дружки заставили меня забрать у нее Люси. А сейчас я даже толком не знаю, что там у нее делается. Я не виделся с ней несколько недель. И Люси тоже. Хартли пристально рассматривал меня. – Люси часто бывает у тебя? – спросил он. – Не очень, – соврал я. – Она по средам на продленке, а сегодня почему-то занятия отменили. Я сказал матери, что могу взять ее с собой в кофейню. Ну а как в этом году команда? Вот как отчаянно я старался уйти от разговора о Люси – даже готов был говорить о хоккее. Ведь именно из-за этого я месяц избегал своих друзей. Все темы для меня были болезненными. Теперь поморщился Хартли: – Команда лучше некуда, честно. Жаль, тебя там нет. Молодняк не понимает моих шуток. К тому же половина не говорит по-английски. – Фу ты. – Именно. Тренер заманил к нам кучу канадцев, которым надоело сидеть на скамейке запасных в команде полупрофессионалов. Всем двадцать один год, и все говорят только по-французски. Не знаю, как они будут сдавать экзамены, если деканат не вмешается. Но на коньках стоят. Я оперся локтями о стойку. – И каково должно быть нам, парням из Коннектикута? Если Лига Плюща незаконно тащит к себе легионеров. Хартли пожал плечами и положил на стойку два доллара. – Может быть, наши с тобой лучшие деньки уже прошли. – Может быть. Но твой последний сезон мог бы быть довольно интересным. – Хартли был на курс старше меня. – Посмотрим. – Как Каллахан? – Подружка Хартли была и моим хорошим другом. Черт, как же мне их обоих не хватало. – В порядке. Я не говорил тебе, что в этом году она менеджер женской команды? – Без дураков? Вот это круто. – Каллахан раньше тоже играла в хоккей. Пока травма не приковала ее к костылям на всю жизнь. Хартли пожал плечами: – Она, похоже, в восторге. Женская команда в этом году тоже хороша. Только летом от них сбежал вратарь. – Елки. Эту позицию не так легко заполнить. – Знаю. Эта девчонка – дочь Эллисона. Помнишь, того тренера, которого арестовали за… – Хартли прикусил язык как раз вовремя, бросив через плечо виноватый взгляд на Люси. Но Люси, забыв обо всем на свете, читала свою книжку. – Ага. Мерзкая история. Я не знал, что у него есть дочь. – Она должна была в этом году стоять на воротах. Но не приехала. Да, кстати… – Хартли посмотрел на часы. Ему пора было на тренировку. Черт, как бы я хотел пойти с ним. Он перегнулся через стойку и ткнул меня кулаком в плечо. – Позвони, ладно? А то я выслежу тебя и силой затащу на вечеринку. Как бы не так. – Хорошо, позвоню. Еще одна ложь. В пятницу утром я удрал с лекции по нейробиологии, чтобы выполнить обязанность, которой давно старался избежать. Я выехал на велосипеде из кампуса, проехал мимо начальной школы, в которую ходила Люси. Она где-то там внутри, учит дроби и правописание. Все эти дни я проверял ее домашние задания и в программе третьего класса знал толк. Чем дальше я отъезжал от кампуса, тем меньше становились дома. Заехав на велосипедную стоянку на улице моего детства, я приблизился к нашему дому. На подъездной дорожке стоял незнакомый автомобиль. А входная дверь была открыта настежь. Я затащил велосипед под навес и стал наблюдать за домом. Через несколько минут оттуда появился какой-то тощий мужик с ящиком в руках. На нем была джинсовая куртка явно с чужого плеча, волосы давно не мыты. Он поставил ящик на заднее сиденье автомобиля. Потом снова поднялся на крошечное крыльцо и заговорил с кем-то в доме. Потом я увидел, как изнутри выползла мать, и при виде ее мое сердце сжалось. Он вел ее под руку. Но она все равно шла нетвердо. На ней была мятая, мешковатая одежда, волосы растрепаны, выражение лица совершенно пустое. Блин. Немытый засранец затолкал ее на пассажирское сиденье. И они уехали вдвоем. Когда машина проезжала мимо меня, я отвернулся и стал изучать автобусное расписание так, будто в нем были записаны тайны вселенной. Даже после того, как автомобиль скрылся, я несколько минут не двигался с места. Я смотрел на дом и гадал, кто еще может оказаться внутри. Но у меня был всего час, а в доме, похоже, все спокойно. Так что я вместе с великом двинулся по подъездной дорожке, прислонил его к стенке, чтобы с улицы не было видно. Нащупывая в кармане связку ключей, я увидел, что в задней двери поблескивает новый замок. Какого дьявола? Я подергал дверь. Заперто. Холодный ужас расползался у меня внутри, пока я дергал ручку кухонного окна. Школьником я частенько попадал домой таким манером, если забывал дома ключи. Подоконник был на уровне груди, потому что под ним находилась раковина. Но я еще не так плох, дамы и господа. Подтянуть задницу вверх могу без особого труда. Первым делом мне в нос ударила вонь. Бог ты мой, на кухне смердело. Стол был завален мусором, раковина – грязной посудой. Я опустил ногу на стол и спрыгнул. Мое сердце чуть не остановилось: мимо что-то пробежало. Крыса. Всего лишь крыса. Минуту я стоял с колотящимся сердцем. Еще не так давно кухня была безупречно чистой. Я частенько являлся таким путем субботними вечерами, когда мне давно полагалось быть дома. Тогда здесь могло пахнуть, на худой конец, сигаретным дымом – отец никогда не бросал курить. Но все поверхности блестели в лунном свете, в то время как я на цыпочках крался в свою комнату. Я слышал, как отец пилил дрова для камина по его сторону кровати. Мать иногда засыпала в гостиной, и тогда телевизор смотрел на нее, а не наоборот. Я тряс ее за плечо, пока она не просыпалась – она смотрела сквозь пальцы на мои поздние возвращения. Папа был еще жив, его фургон стоял на подъездной дорожке. «Макколли. Сантехника и отопление», гласила надпись на стенке. Меня окружили призраки лучших времен. Я глубоко вздохнул, пытаясь прогнать их. Но только набрал полные легкие вонючего воздуха. Дерьмо. Я перешел из кухни в столовую. Тут воняло слабее, но от этого было не легче. Потому что обеденный стол был уставлен странными приспособлениями. Здесь стояло в ряд несколько стеклянных банок и два баллончика с пропаном. На полу валялась куча смятых коробок, некогда содержавших упаковки с лекарством от аллергии, продававшимся без рецепта. Кто-то тут поработал, изготовляя что-то противозаконное и опасное. Моим первым побуждением было выхватить телефон и все это сфотографировать. Но я тут же спохватился. Я не хотел иметь к этому отношения. Оставив все как было, я двинулся в спальни. Я знал, что в моей ничего стоящего не осталось. Так, некоторые сентиментальные штучки. Правда, когда я вошел, то увидел, что в моей коробке с сокровищами, которую я хранил в тумбочке с девяти лет, рылся какой-то жадный говнюк. Но внутри было только несколько фотографий. Я сунул их в нагрудный карман хоккейной куртки и вышел. Комната Люси выглядела немногим лучше. Судя по запаху, в ней кто-то ночевал. На полках оставалось еще много книжек и игрушек. Но я не мог все унести в кампус. Я сунул под мышку коробку с томиками «Гарри Поттера». Потом открыл шкаф и сгреб с полки стопку свитеров. Из кармана джинсов я достал принесенный с собой пластиковый пакет. Засунул в него пять свитеров, и он так раздулся, что ручки едва сходились. На зиму ей понадобятся пальто и ботинки. Что еще? Длинные панталоны. Теплые носки. Все это придется купить. В прошлогоднее она вряд ли влезет. К чертовой матери. Пора отсюда выметаться. Через тридцать секунд я вышел из задней двери, оставив ее незапертой. Сел на велосипед и поехал с пачкой книжек под мышкой и пакетом, висящим на запястье другой руки. Я доехал почти до самого дома, когда произошедшее наконец до меня дошло. Стало так грустно, что я остановился напротив больницы, слез с велосипеда и уперся руками в колени. Я знал, что все кончится плохо. Шесть недель назад я выкатил из гаража велосипед Люси и велел ей ехать со мной. Мы сложили в рюкзаки кое-какие ее вещи. И уехали вдвоем. Забрав Люси, я как будто дал матери разрешение опускаться на дно. И она им воспользовалась. Шесть недель. И хоть бы раз она позвонила и спросила, в порядке ли Люси. Какая она мать после этого? Так что я понимал: тут безнадега полная. Но… Бог ты мой. Этот дом. Эта вонь. В мыслях я начал прокручивать уже привычные «А что, если…». А что, если я притворюсь, будто в дом вломились грабители? Если сейчас же вызову полицию? Обо всем этом я уже думал, так что единственный ответ пришел быстро. Не выйдет. Что бы я ни попытался сделать, чтобы спасти маму, Люси в результате попадет под опеку. Даже если я всю ночь буду гуглить «лечение от наркомании в Коннектикуте» – другой семьи у нас нет. Если мама попадет в больницу – или в тюрьму, – Люси назначат посторонних опекунов. А этого я не мог допустить. Невозможно спасти всех, напомнил я себе. Беда в том, что я едва ли могу спасти хоть кого-нибудь. Даже себя самого. Я выпрямился, заставил себя сделать несколько глубоких вдохов. Сегодня пятница. Через сорок минут у меня лабораторная по биологии. В кофейне моя смена. А в пять нужно забрать Люси из группы продленного дня. У нее что ни день другое расписание, и у меня тоже. Я написал себе график, чтобы успевать всюду. Это я умел. Если, конечно, все шло как положено. Я снова сел на велик и поехал к кампусу. В выходные я отведу Люси на футбольную секцию в парк, а потом мы вместе пойдем есть пиццу. Потом сделаем домашние задания, каждый свое. Потом начнется новая неделя, с ее распорядками и сроками. А во вторник я увижу Скарлетт. Это была радостная мысль – Скарлетт с ее точеными скулами и задумчивыми глазами орехового цвета. Я снова сделал глубокий вдох и попытался выпихнуть стресс из легких вместе с воздухом. Почти сработало. Глава 4. Если хочешь насмешить бога Скарлетт Одним суматошным октябрьским утром телефон зазвонил в самый неподходящий момент. И я – дура! – ответила. – Шеннон, – прошипел мне в ухо голос матери. Прежнее имя уже казалось мне чужим. – Что такое, мам? Я опаздываю на занятия. – Я проспала, и статистика уже начиналась без меня. Прижав плечом телефон к уху, я раздирала волосы щеткой. – Куда бы ты там ни опаздывала, Шеннон, то, что я тебе должна сказать, важнее. Вздохнув, я села на кровать. – Так говори уже. – И не надо грубить. Адвокатам отца нужно с тобой побеседовать. – Нет, – сразу ответила я. – Не стану. Слышно было, что мать разозлилась. – Дорогая, станешь. Мы даже не просим тебя приехать сюда для встречи. Они сами приедут к тебе, и вы пообщаетесь где-нибудь в переговорной. Это займет всего пару часов. Ответишь на их вопросы, и все. – Я не буду отвечать ни на какие вопросы, – настаивала я. – Этот суд не имеет ко мне никакого отношения. – Шеннон! Ты не можешь сделать такую мелочь для отца, который вырастил тебя? У тебя нет ни одной причины на свете, чтобы отказаться помочь. – Мамашин голос зазвучал, по обыкновению, визгливо. – Мам, если это так важно, почему бы папе самому не попросить? От ее вздоха краска могла посыпаться со стен. – Он не обязан просить свою единственную дочь о помощи. Мы семья, а в семьях поступают именно так. Тебе бы сидеть тут с нами на кухне и думать о добровольной помощи. А ты меняешь имя и уезжаешь из штата. Как, по-твоему, это выглядит? Это выглядело, как поступок человека, доведенного до отчаяния. Но матери этого не объяснишь, потому что ей все равно. Ей наплевать, что вся команда повернулась ко мне спиной. Ей наплевать, что на моих учебниках писали непристойности, что в своем шкафчике в спортзале я находила… то, что полагалось смывать в унитаз. От одного воспоминания к горлу подступала тошнота. Но это же моя мамаша – ее волнует только «как это выглядит со стороны». Ей наплевать, что моя жизнь стала невыносимой, главное – внешняя благопристойность. – Ты ответишь на их вопросы, – повторила мама. – От моих ответов не будет никакого толку. – А это не тебе решать. – Мам, – сказала я, и мой голос дрожал. Никто, кроме нее, не мог так обозлить меня. – Я не могу участвовать в процессе. Мне нужно учиться, получать хорошие оценки, жить дальше. – Ты просто эгоистка, Шеннон. Никто из нас не может жить дальше, пока отец не выйдет из этого дерьма с высоко поднятой головой. Это потом я соображу, что из уст матери вылетело грубое словцо, и буду несколько шокирована. Но тогда я просто онемела, услышав последовавшую угрозу: – Неужели, по-твоему, если отец проиграет дело, у нас будут деньги на оплату твоего следующего курса в университете? Тебе кажется, что ты от всего сбежала. Как бы не так. Ты ответишь на вопросы, иначе, если плата за обучение не поступит, я не виновата. Понимание моего истинного положения камнем легло мне на сердце. Я никогда не выпутаюсь из того, что натворил мой отец. Может быть, натворил. Вероятно, натворил. О господи. После разговора я не выбежала из комнаты сразу же, хотя, наверное, надо было. Вместо этого я начала гуглить «принуждение к даче показаний» и «дети обвиняемого». Я не имела представления, требует ли закон, чтобы я общалась с адвокатами и можно ли принудить меня выступить свидетелем. Некого было спросить, никто не мог сказать мне правды. Телефон снова зазвонил, и я взяла его, будто ядовитую змею. Но звонила не мама и не адвокат. А Бриджер. – Алло! – сказала я охрипшим голосом. – Следопыт! Где тебя носит? Заболела? Я прокашлялась. – Нет, я здорова. Это просто… семейная драма. Я потратила все утро на разговор с мамой. Но ничего страшного. – Хм, – сказал Бриджер. – Интересно, а где ты возьмешь конспект лекции? – Бриджер, – в первый раз за сегодняшний день я улыбнулась. – Может быть, какой-нибудь добрый человек со мной поделится? – Ты и ланч пропустила? – Похоже на то. – Плохо. Я принесу тебе сэндвич. Тебе с чем? – Это необязательно. – Я спотыкалась на каждом слове. Но, конечно же, я хотела, чтобы Бриджер принес мне сэндвич. Сногсшибательная мысль. – Какие ты любишь? Я еще не в курсе, так что дай наводку. С индейкой? Итальянский? – Возьми тот, что тебе приглянется, – быстро ответила я. – И булочка бы не помешала. – Я приду через десять минут, – сказал он. Первокурсники из дома Тернер живут… кажется в Вандерберге? И ты мне покажешь гитару, о которой рассказывала на той неделе. Он дал отбой. Следующие двадцать минут я носилась по комнате, пытаясь прибраться. В гостиной был относительный прядок, но нужно было убрать постель и затол-кать кучу шмоток Кэти-Блондинки под ее кровать. Телефон загудел, пришла эсэмэска от Бриджера: «ТУК-ТУК». Я сбежала по лестнице и открыла входную дверь: – Привет! Он вошел с коробкой еды навынос в руках. – Привет, Следопыт. – Его зеленые глаза изучали меня. – Все нормально? Черт возьми, нужно было привести в порядок не только комнату, но и себя. Судя по тому, как он на меня смотрит, глаза у меня наверняка красные. – Конечно, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно. – Входи. Спасибо, что принес ланч. И он на самом деле вошел в мою спальню. Прежде такое случалось только в посещавших меня в последнее время фантазиях. Я чуть было не уселась в гостиной, но сообразила, что какая-нибудь из Кэти может появиться в любой момент. А мне не хотелось делить с ними внимание Бриджера, потому что я ведь наверняка проиграю. Поэтому я решительно прошла через гостиную прямо в спальню, как будто только и делала, что принимала у себя парней. Похоже, Бриджеру это не показалось странным. Он сбросил куртку, сел в изножье мой кровати и поставил коробку с едой на чемодан Кэти-Блондинки. – Давай поедим. – Я уселась на кровать Кэти, чтобы все выглядело не так дико. Он открыл коробку. – Сегодня были с курицей и авокадо, – сказал он. – Очко в твою пользу. – Именно. – Он расстелил на коленях салфетку. Взял две половинки сэндвича и протянул коробку мне. – О-о, стучим клюшками! И чипсы не забыл! – сказала я. Улыбаясь, он быстро взглянул на меня. – На здоровье. Тут только я сообразила, что произнесла хоккейное словцо. «Стучать клюшками» – это выражение благодарности, понять которое может только хоккеист. Блин! Мать сегодня выбила меня из колеи. А ведь в первый день я тоже чуть не прокололась, когда дала понять, что имя Бриджера мне знакомо по командному списку. – Спасибо тебе, что принес ланч, – повторилась я. – Не за что, – ответил он вдруг охрипшим голосом. – С тобой все будет в порядке? Ни о чем не хочешь поговорить? Я помотала головой. – Никто не умер, если ты об этом. Просто так… драма. И хорошо, что за много миль отсюда. – Понятно, – он наклонился, чтобы утащить из коробки несколько чипсин. – Знаю, что такое драма. У каждого своя. Минуту мы молча жевали, и я было решила, что Бриджер готов оставить тему. Но не тут-то было. Он снова заговорил, голос звучал невесело: – Весь этот год я из кожи вон лезу, чтобы одолеть драму. А на той неделе пришлось сдаться. – Ну а теперь как? – спросила я. Мы говорили приглушенными голосами, будто признавая таким образом, что это не обычная болтовня. – Потому что, если ты знаешь приемы, как все это преодолеть, я вся внимание. Он прокашлялся. – Я знаю один прием: понять, что нет никаких приемов. Если уж влип, нужно непрерывно продираться изо всех сил. – Значит, я все делаю неправильно. Он издал резкий смешок. – Почему? – Ну… – я откусила очередной кусочек. – Я всегда любила все планировать, чтобы знать, чего ожидать. Но в прошлом году это оказалось невозможным, и я так и не пришла в себя. – Есть поговорка: если хочешь насмешить бога, расскажи ему о своих планах. – Мне нужно было ее вытатуировать на собственной персоне. – А на какой части твоей персоны? – В его зеленых глазах загорелась искра, и я искренне надеялась, что это приглашение к флирту. Может же девушка помечтать. – Ну, – сказал он, когда ланч был съеден, – и где гитара, о которой я столько слышал? – Убери ножищи, и я тебе покажу. – Я вытащила Джордана из-под кровати и раскрыла футляр. Мне вдруг пришло в голову, что я не могу назвать Бриджеру имя гитары. Потому что я назвала Джордана в честь самого крутого игрока НХЛ. И этот настоящий Джордан – рыжий. Совсем как Бриджер. Улыбаясь про себя, я села рядом с Бриджером на кровать, положила гитару на колени и повернулась к нему. Он протянул руку и провел пальцами по струнам. Каждая при его прикосновении издала водянистый звук. Я улыбнулась. – Будь мужчиной, Бриджер. Вот так. – Я ударила по струнам, и их звучание заполнило комнату. – Ты, кажется, назвала меня слабаком? – Нефритовые глаза посмотрели на меня с вызовом, он снова потянулся к гитаре и с силой дернул одну струну. – Вот молодец. – Мне давно не было так весело. – Да, я ведь обещала объяснить тебе интервалы. Ты сейчас сыграл на струне D. Это нота ре. Пропой ее вместе со мной. – Я пропела ре. – Господи, Следопыт. Ты не говорила, что придется петь. – Всего одна нота. Давай, пропой-ка мне ре. Уши у него покраснели. Но он пропел ноту со мной. – Вот! Видишь, ничего сложного. – А теперь поднимемся на октаву. – Я пропела ре следующей октавы, но у Бриджера сорвался голос. – Мужчина не может пропеть эту ноту, – заявил он. – Чушь. Эрик Клэптон может. А уж он-то настоящий мужчина. Но не важно – ты ведь слышишь, что это та же нота октавой выше? Но все равно ре? – Конечно, слышу. – Отлично. Видишь эту точку? – Я указала на гравировку на грифе. – Она делит струну ровно пополам, от нижнего порожка до колка. Сначала послушай… – Я сыграла на открытой струне. – Теперь положи палец сюда. Бриджер прижал палец к струне там, где стоял знак разделения надвое, а я снова ударила по струне. Она зазвучала октавой выше. – Ре-е-е…» – пропела я и убрала его палец с отметки лада. – Ре-е-е, – я пропела более низкую ноту. – Половина струны, половина диапазона колебаний. Теория музыки – просто раздел математики. Наступила тишина. Он смотрел на меня. – Это очень круто, Следопыт. И гораздо понятнее, чем в нашем дурацком учебнике. А теперь я должен услышать, как ты играешь. – Играю… что? – Какую-нибудь песню. Хочу послушать. – Э-э-э… ну, допустим. Если ты сделаешь мне маленькое одолжение. Он скрестил руки на груди, и я сразу отвлеклась на выпуклые мышцы его предплечий. – Одолжение? И чего же это будет мне стоить? – Ну… ты можешь перестать называть меня Следопытом? – Я понимала, что глупо возражать против клички, которой он меня наградил. Но из-за событий прошлого года я болезненно реагировала на все, что казалось мне хоть как-то связанным со слежкой. Он поднял брови. – Конечно. Это все? Я кивнула. – Без проблем, мисс Скарлетт. Сыграй мне песенку. Мои ладони слегка вспотели, пришлось вытереть их о джинсы. Причин беспокоиться не было: я ведь провела столько часов, без сна и отдыха вынимая душу из гитары. Когда в школе с тобой никто не разговаривает, а дома разыгрывается полновесная драма, лучше всего проводить время, занимаясь музыкой. Но мне хотелось произвести впечатление. Я прокашлялась: – Ладно. Что тебе нравится? Назови жанр. Его улыбка осветила всю комнату. – Классический рок? Я повесила гитару на шею, проверила настройку и заиграла Sweet Home Alabama группы «Линэрд Скинэрд». Я знала, что эта песня с яркими вступительными переборами будет звучать впечатляюще. И я играла ее, наверное, тысячу раз. Я не спускала глаз с грифа не потому, что мне нужно было смотреть, а от смущения. Но после первых же аккордов успокоилась, музыка меня поглотила. Доиграв песню, я подождала, пока стихла последняя нота. И уже не могла избежать того, чтобы взглянуть на него. Бриджер смотрел на меня широко открытыми глазами, темно-зелеными, цвета морской волны перед штормом. – Черт возьми, Скарлетт, – прошептал он. – Ты меня поражаешь. Щеки меня не подвели – запылали в момент. Я стала снимать с шеи гитару. Но так неуклюже, что ремень запутался у меня в волосах. – Ох, – я выругалась. Бриджер протянул руку, чтобы помочь мне выпутаться, а я почувствовала, как в его глазах падаю от «возможно, крутой» до «тетехи». Но, не успев из-за этого толком расстроиться, я заметила нечто странное. После того как Бриджер отбросил с моего плеча спутанные волосы, его ладонь осталась там, согревая мою кожу. Потом его пальцы легли на мою щеку. Я посмотрела ему в глаза и встретила его изучающий взгляд. Медленно-медленно он наклонился ко мне. Потом его губы почти прикоснулись к моим, и я почувствовала, как вся покрываюсь мурашками. Но он не поцеловал меня, как положено. Вместо этого его губы задержались в уголке моего рта – никогда не думала, что это такое чувствительное место. – Так хорошо? – прошептал он; его губы были так близко, что слова, казалось, вибрировали прямо на моей коже. – Тебя пока довольно трудно прочесть. Еще как, черт возьми. Но я не отвечала, боясь, что голос изменит мне. Вместо этого я подвинула лицо чуть ближе к нему, в надежде, что он поймет. Сердце колотилось как бешеное, когда его губы нашли мои. Губы у Бриджера были нежные и мягкие. Когда мы наконец поцеловались, грудь захлестнула теплая волна счастья. Его рука обвила меня, но губы отодвинулись. – Мне хотелось это сделать, – прошептал он, – с того момента, как ты села завтракать. Когда он снова поцеловал меня, я обмякла и прижалась к нему. Его губы приоткрылись, и язык медленно заскользил по моему. Я тихо заскулила от удовольствия. И решила, что смущаться по этому поводу буду потом. Отуманенная счастьем, я и не заметила, как Бриджер переложил гитару с моих колен на кровать Кэти. Мы по-прежнему сидели рядом, но Бриджер подсунул руку под мои колени и поднял их над своими, так что мы оказались почти лицом друг к другу. Его широкие ладони согревали мою поясницу, и он целовал меня снова и снова. Я позволила своим пальцам изучать твердые мышцы его плеч, бархатистую кожу на затылке, а потом зарыться в его густых волосах. И тут запищал его таймер. Бриджер со стоном прервал наш поцелуй. Он нажал кнопку на часах, чтобы они заткнулись. Потом обнял меня обеими руками, положив подбородок мне на плечо. – Вторжение реальности, – тихо произнес он. Я промолчала, только сплела пальцы на его широкой спине, крепко сцепив их. – Мне надо идти, – сказал он. Я заерзала, спуская ноги с его колен. – Я знаю. – Ох, как не хочется… – Он встал. – Можно, я позвоню тебе позже? Я кивнула. Он нагнулся, легко поцеловал меня в губы, повернулся и вышел из комнаты. Оставшись одна, я снова плюхнулась на кровать – не девушка, а трясущееся, глупо ухмыляющееся недоразумение. Губы распухли от его поцелуев, ладони были влажными. Хоть что-то в этот день пошло так, как надо. Он позвонил в половине десятого. Я заставила себя подождать второго звонка, чтобы ответить. – Привет, – сказала я, смутившись. – Привет, Скарлетт. – Он говорил приглушенно. – У нас все круто? – Да, – сказала я. – Правда, было бы еще круче, если бы ты сюда пришел. – После этих слов мое сердце заскакало, как пони. Ведь не исключена возможность, что Бриджер сейчас затянет что-нибудь вроде: «Слушай, сегодня днем… я вовсе не хотел этого делать». Но ничего подобного. Вместо этого он тепло усмехнулся в телефон. – Я бы с удовольствием. – Ты на работе? – спросила я. – На складе? – Как всегда. Знаешь… – Он замолчал, как будто раздумывал, говорить или не стоит. – Скарлетт, ты мне ужасно нравишься. Но у меня почти не бывает времени. – Знаю, – тихо сказала я. – У тебя забот полон рот. – В этом году… Мне уже говорили, что дружить со мной – ужасная тягомотина. – Я так не думаю, – сказала я. – Пока не думаешь, – он вздохнул. – Увидимся в четверг? – Буду на месте. В четверг мне показалось, что лекция по статистике тянется лет десять. Бриджер влетел в зал в последнюю минуту и сел где-то позади меня. Это были тягостные девяносто минут, в течение которых я то поглядывала на доску, где профессор торопливо писал примеры, то задумывалась, не будет ли мне теперь с Бриджером неловко. Когда кошмарная лекция закончилась, я нагнулась, чтобы засунуть тетрадь обратно в сумку. Спокойствие, только спокойствие, наставляла я себя. Если бы я еще понимала, что это значит. У меня было очень мало опыта с парнями. Я вроде как поздно созрела, в первые годы старшей школы меня интересовал исключительно хоккей. Трудно представить себе какие-либо сцены типа мальчик/девочка, когда каждые выходные уезжаешь в Конкорд или Бедфорд на матч. А потом наступил выпускной класс. И пока другие девчонки планировали романтическое празднование выпускного вечера, я сидела одна в своей комнате, прячась от фургонов спутникового телевидения, в три ряда стоявших у дома. Я провела эти месяцы, совершенствуясь в игре на гитаре и считая дни до того момента, когда смогу сбежать в колледж. В результате я назубок знала последовательность аккордов для множества песен и понятия не имела, как вести себя естественно с парнем, который мне нравится. Очень нравится. Но когда я встала, чтобы выйти из аудитории, он ждал меня со своей кривоватой улыбкой на усталом лице. Он протянул мне руку ладонью вверх. – Давай?.. Я взяла его за руку. И когда теплые пальцы сомкнулись вокруг моей ладони, мне захотелось на радостях пуститься в пляс. После теории музыки, на которой мы сидели рядом, мы пошли на ланч и снова держались за руки. – Где ты научилась играть на гитаре, Скарлетт? Твои родители музыканты? Это меня рассмешило. – Господи, нет, я самоучка. Нет ничего такого, чего нельзя выучить в Университете Ютуб. – Ты играла в ансамбле? – спросил он. Большим пальцем он погладил мою ладонь. Никогда не думала, что рука – это сексуальный орган, но от прикосновения его кожи, моя ощутила просто-таки электрические разряды. – В ансамбле? – Я старалась не терять нить разговора. – Нет. Думаю, я солистка. – Какая ты интересная девчонка, Скарлетт, – сказал он. И отпустил мою руку, чтобы достать кошелек у стойки столовой. Я сразу же соскучилась по его ладони. – Ты ничего не рассказываешь о Майами-Бич, – сказал Бриджер, когда мы медленно пили кофе. – И о своей семье тоже. Я даже не постаралась скрыть гримасу. – Майами-Бич – лучше некуда. Моя семья… не очень-то. Предпочитаю о ней не говорить. История не очень красивая. – Правда была в том, что мне не хотелось больше врать под взглядом этих глубоких зеленых глаз. Лицо Бриджера вспыхнуло пониманием. – Ладно. У меня то же самое, но я не ожидал… Потому что с виду ты из благополучной семьи. – А ты, по-твоему, нет? – возразила я. Он приложил одну ладонь к моей щеке, а другую – к своей. – Наверное, ты права. Может быть, нет никакого вида. И нужно перестать думать, будто всем остальным в этой комнате приходится легче, чем мне. Я обернулась, и мы вместе оглядели смеющуюся, жующую толпу, наполнявшую в полдень студенческий центр. Да, выглядят все довольными и счастливыми. На миг я снова почувствовала себя вратарем, который анализирует игру, высматривает неприятности. – Не-а, – наконец произнесла я, поворачиваясь к Бриджеру. – Думаю, у большинства все более или менее в порядке. Бриджер улыбался. – За этим столом собрались циники, – сказал он, постукивая пальцем по деревянной столешнице. – Партия для двоих, – согласилась я. Глава 5. Нет дыма… Скарлетт Я была счастлива. Слово, которое я уже давно не произносила. Хотя я знала, что мы с Бриджером, скорее всего, будем по-прежнему видеться всего два раза в неделю, внутри у меня как будто зажегся свет. Следующие несколько дней я ходила как в тумане, голова у меня шла кругом. Поэтому, вероятно, я и не заметила, как это подкралось. В понедельник, на пути из общежития, кто-то окликнул меня: – Шеннон! Подожди! При звуке моего прежнего имени я резко подняла голову. Аззан, охранник отца, стоял, прислонившись к статуе Абрахама Харкнесса. Подбежав к нему, чтобы он не вздумал снова орать «Шеннон!», я уже обдумывала, что скажу, если кто-нибудь его услышал. – Чего надо? – рявкнула я. – И тебе доброе утро, – ответил он. Его улыбка была едва заметной и вовсе не располагающей. – У меня занятия, – сказала я ему. – Ты должна назначить время беседы, Шеннон. – Ничего я не должна. Мне нечего сказать. – А это решает адвокат твоего отца, – сказал Аззан, перестав изображать улыбку. Ты назовешь день, и мы провернем все за пару часов. – Я не могу вмешиваться, – настаивала я, закидывая рюкзак повыше на плечо. – Ничего не знаю и ни с кем не намерена встречаться. – Шеннон, ты встретишься с ним. Если хочешь изображать бунтующего подростка, выбери другой повод. А это не обсуждается. Увы, я тоже так считала. – У меня занятия, – повторила я. Трудно было представить, что Аззан проехал более девяноста миль, только чтобы поговорить со мной. Если так, от него будет трудно отделаться. – У тебя неделя на то, чтобы позвонить мне и назначить встречу. – С этими словами он повернулся и пошел прочь. Я была рада, что он отвалил. Но он не сказал, что будет, если я не позвоню. Похоже, скоро сама узнаю. Эта встреча омрачила мне выходные, а из-за статьи в газете они стали совсем черными. Статья была на первой странице, вверху. Три совершенно новых обвинения в адрес отца. «Прошел год, но они продолжают выходить из тени». Я просмотрела статью со знакомым чувством боли и ужаса в сердце. Как и прочие, новые обвинители были подопечными отцовского фонда для мальчиков из неблагополучных семей. Я покосилась на смазанное фото на сайте новостей. Сфотографировали только одну жертву. Волевое лицо – рельефные скулы, выпуклый лоб. Видела ли я его раньше? Похоже, что нет. Или мне просто хотелось так думать? Больше года я только этим и занималась – смотрела на зернистые снимки, пыталась напрячь память. Бывали дни, когда мне удавалось себя убедить, что все это бред собачий. Я никогда не видела, чтобы отец делал что-нибудь странное. И потом, я кучу времени проводила в раздевалках. Это были большие, гулкие помещения, где народ непрерывно сновал туда-сюда. Как мог довольно известный тренер пятидесяти с лишним лет надолго оказываться наедине с четырнадцатилетками так, чтобы никто не заметил? И все же… Мой взгляд постоянно возвращался к фотографиям этих ребят. На этом снимке – лицо молодого человека. Ему уже девятнадцать. Если верить учителям, которые дали интервью для статьи, он стал агрессивным и неуправляемым в раннем подростковом возрасте. Никто не понимал, почему из отличника он превратился в отстающего по всем предметам. Он сказал матери, что один из его хоккейных тренеров жуткий тип. Но на расспросы отвечать отказывался. Он перестал есть. Бог ты мой. В газетных отчетах отец выглядел очень-очень виновным. В отличие от матери, я не тешила себя надеждой, что мальчики все выдумали. Даже если речь шла о возможном подкупе, я нутром чуяла, что цена подобных обвинений для молодого человека слишком высока. Даже случившееся со мной в прошлом году не настолько меня подкосило, чтобы я стала верить, будто все это заговор. В статьях отца всегда изображали (и правильно) патологическим себялюбцем. Нашлось огромное количество старых фотографий, где он либо кричит на игроков, либо, наоборот, сияет победной улыбкой. В реальной жизни тренер Эллисон был самым замкнутым, молчаливым, колючим типом, какого только можно встретить. Он отмеривал эмоции будто пипеткой, а свое одобрение берег исключительно для хорошо сыгранных хоккейных матчей. Очень немногие из свидетелей, вызванных давать показания о его моральном облике, ринулись на его защиту. Сегодняшняя статья сопровождалась снимком из газетного отчета о хоккейной программе в Стерлинг-колледже. На фото отец щеголял дизайнерским костюмом и ослепительной улыбкой. Мой отец никогда не улыбался, разве что по просьбе фотографа. И когда его команда выигрывала сложный матч. Благотворительный фонд «Стальные крылья» начал набирать силу, когда мне было пять лет, сразу после того, как мы переехали в Нью-Гемпшир. Группа игроков НХЛ сделала начальные инвестиции в аренду катка и снаряжение. Хоккей – спорт дорогостоящий, и «Стальные крылья» давали возможность играть в него мальчикам, которые иначе не наскребли бы и на пару коньков. Но теперь весь мир знал, что основатель фонда мог иметь и зловещие намерения. В прошлом году ни одна живая душа не задала мне, казалось бы, очевидного вопроса: «Ты знала?» Никто не спросил об этом вслух, и очень жаль, потому что мне хотелось ответить. Нет, понятно? Нет. Не имела представления. Одного мне не хотелось признавать: что я часто задумываюсь о нестыковках. Если тренер Эллисон все это проделывал, почему потребовалось десять лет, чтобы его уличить? Это не давало мне покоя. И более того, меня тревожило, что я вообще об этом думаю. Потому что вовсе не из любви к отцу я надеялась, что это ошибка. Я надеялась, что, если он действительно делал эти ужасные вещи, он будет осужден. Но как я могла все это упустить? Неужели я такая дура? Или эгоистка? Или просто ненаблюдательна? Если он правда виноват, то кто после этого я? Я бросила газету на пол первой страницей вниз. В последних строках статьи сообщалось, что выбор присяжных состоится в декабре, и сразу после этого начнется суд. Родители уже сказали мне, что я должна буду сидеть в зале рядом с ними. От этой мысли мне делалось худо. Бриджер Вторники и четверги были для меня лучшими днями недели. Короткое бегство от реальности. Я теперь жил ради этих нескольких часов со Скарлетт. Мы перестали делать вид, что занимаемся вместе. Наше время после лекций было слишком драгоценным, чтобы тратить его на теорию музыки или статистику. Мы просто съедали ланч и валяли дурака. И обжимались. По четвергам, когда у ее соседки Кэти был послеобеденный семинар, мы часто брали ланч с собой и ели в комнате Скарлетт. Иногда она играла мне на гитаре. Но все всегда заканчивалось объятиями на ее кровати. Первый шаг всегда делал я. Скарлетт была застенчива. Верхом зазывного поведения для нее было исподтишка рассматривать меня своими ореховыми глазами. Потом она краснела и отводила взгляд. Но когда я привлекал ее к себе на колени и целовал в шею, она таяла, как теплое масло. А когда я укладывал ее на спину на кровать, она тянулась ко мне и целовала так, будто умирает от жажды, а мой поцелуй – последний глоток воды на свете. Потом наступало два часа, мой таймер пищал. Я извинялся и уходил, всегда с сожалением. В другое время мы не встречались. Иногда она задавала наводящие вопросы, типа «какие планы на выходные?». И я всегда отделывался пустыми отговорками: «В пятницу и субботу вечером работаю нянькой». После этого я всегда менял тему разговора. Она понимала намек и прекращала рас-спросы. Скарлетт, к счастью, не была приставалой. Думаю, она понимала, что я даю ей все, что могу. Это был странный уговор. Но это был наш странный уговор. Однажды холодным октябрьским днем, когда мы шли в ее комнату, во Дворе первокурсников на нас обрушился ливень. Небо разверзлось, когда мы проходили мимо старых дубов, листья которых золотились на каменной дорожке. Мы побежали, как только на нас упали первые гигантские капли. Но очень скоро дождь превратился в потоп, и бежать уже не было смысла. Мы успели промокнуть до нитки, когда остановились посреди двора, где тяжелые капли стучали по брусчатке. Смеясь, я обнял Скарлетт и поцеловал – губы горячие, дождь холодный. Гроза прогнала всех с улицы, и на дорожке остались только мы вдвоем, со слившимися губами. Когда я крепко прижал ее к себе, она застонала. – Пойдем внутрь, – сказал я хриплым голосом. Держась за руки, мы побежали в ее комнату. Бросили промокшие сумки на пол и с хохотом повалились на кровать. Потом Скарлетт собрала в кулаки промокшую ткань моей майки и потянула вверх. Я пригнул голову, чтобы она могла снять с меня одежду. А потом, освободив голову, увидел выражение лица Скарлетт. На нем было написано: «Господи Иисусе». Затем ее руки засновали по моему телу. Сердце у меня заколотилось как бешеное. Трясущимися руками я тоже содрал с нее топ через голову. Целуя ее, расстегнул промокший лифчик. Потом положил руки ей на плечи и опрокинул на кровать. – М-м-м, – произнесла она, когда мои губы стали прожигать дорожку на ее коже от шеи до самого подбородка. – Скарлетт, – прошептал я. – Какое у тебя красивое тело. Я лег поверх нее, взяв в ладони ее груди. А когда я стал большими пальцами поглаживать ей соски, она чуть не свалилась с кровати. – Ох ты, – выдохнула она. – Что? – Я чувствовал, что теряю над собой контроль, но в хорошем смысле, или так мне казалось. Но теперь я поднял голову, чтобы увидеть выражение ее лица. – Как хорошо, – выдавила она. Значит, все в порядке. Я склонился к ней, целуя полуоткрытыми губами ее шею и плечо. Скарлетт просто задыхалась в моих объятиях. Она подняла руки, запустила пальцы мне в волосы. Потом провела ими по моей шее. У Скарлетт была бархатистая кожа, я мог бы гладить ее день напролет, и мне было бы мало. Мои губы начали исследовать теплый рельеф ее груди. А когда я увлажнил один из сосков языком, то услышал, как она резко втянула воздух. Ее тело замерло. В этот раз я не принял ее реакцию за недовольство. Улыбаясь, я взял в рот кончик ее соска. Это вызвало тихий стон, который отозвался в моем уже вздрагивающем члене. Черт, эта девчонка просто убивает меня. И вовсе не потому, что я уже давно не занимался сексом. У меня был жар из-за того, как она смотрела на меня – с выражением удивления, восторга и желания. С чмоканьем выпустив ее набухший сосок, я взялся за вторую грудь. Я мог бы делать это бесконечно, пока она издает эти тихие призывные звуки. Скарлетт Вот ведь дьявольщина. Я и не знала, что в моей груди столько нервных окончаний. Пальцы Бриджера скользили по моей груди, когда он целовал меня, и его прикосновения были легкими и нежными, как перышко. Ощущать вес его тела на себе было наслаждением. До Бриджера мне никогда не нравилось миловаться с парнями. Мой предыдущий опыт ограничивался обжиманиями украдкой на танцульках в десятом классе. Все это было очень неуклюже и бессмысленно. Хоккей поглотил почти все мое время в предпоследнем классе, мне и правда было не до отношений с парнями. А потом? Выпускной класс – все ходили парами и кадрили друг друга, а я была отверженной. Чудеса, происходившие здесь, на моей постели, были для меня абсолютно внове. Удовольствие так опьянило меня, что я не услышала, как открылась дверь. – О, приве-е-ет, – прозвенел голос Кэти. – Вот для этого и вешают банданы на ручку двери. Когда дверь со щелчком закрылась, Бриджер положил голову мне на грудь и рассмеялся. – О-па. – Это как-то… неловко, – сказала я, почувствовав, что начинаю краснеть. – Не-а, – ответил он. – Людей ловили и на делах похуже, правда ведь? – Конечно, – сказала я. Но это заставило меня подумать: интересно со сколькими девчонками его застукали за все эти годы. А потом, как всегда, у Бриджера запищали часы. Он еще минуту побыл со мной, соскользнул с меня, нежно поцеловал в губы. – Мне пора, – прошептал он. – Знаю, – шепнула я в ответ. – Ты же понимаешь, что я не жалуюсь? – А я это ценю, – сказал он, протягивая руку за футболкой, валявшейся на полу. Мне он протянул лифчик. – Прикройся, а то я могу и не дойти до двери. – А я противлюсь искушению выбросить его в окно… Он еще постоял, рассматривая мою наготу, потом запрокинул голову и вздохнул. – Черт возьми, барышня. Это мощно. Я засмеялась. – Почему? – Трудно было поверить, что я обладала чем-то таким, чего он не видел прежде. И потом, хотя я больше не спортсменка, тело у меня осталось спортивным, но не женственным. Меня не примешь за красотку из «Плейбоя». Он покачал головой. – Просто ты на меня так действуешь. Твоя сексапильность – сильного типа, ну, например, ты бы могла подраться с Кэти и победить. Но ты и нежная в то же время. Я застегнула лифчик и натянула его на грудь, готовясь просунуть руки в бретельки. Но что-то в его лице меня остановило. Он встал передо мной на колени и потянулся, чтобы поцеловать каждую грудь еще раз. И от его прикосновений я совершенно размякла. Я хотела снова прыгнуть на него, но он поднялся. – Спасибо, Скарлетт, – сказал он, когда я обняла его на прощание. – За что? – шепнула я. – За то, что я твоя вторнично-четверговая подружка? Он поменялся в лице. – Все семь дней недели. Потому что я думаю о тебе каждый день. Он наклонился, еще раз поцеловал меня и направился к выходу. – Возьми сэндвич, – сказала я вдогонку. – Мы ведь так ничего и не съели. Усмехнувшись, он на ходу выхватил из коробки сэндвич. Потом закрыл за собой дверь, но я еще услышала его слова «пока, девчонки», прежде чем он окончательно покинул комнату. Я еще немного полежала на кровати, прокручивая в памяти подробности этой встречи. Раздеться в присутствии парня – для меня это было не очень приемлемо. Теоретически. Но Бриджер заставил мои предубеждения рассеяться. Его теплый взгляд, нежность его рук на моей коже – как будто все так и должно было быть. Все же прошло полчаса, прежде чем я решилась выйти в гостиную. К сожалению, там меня поджидали обе Кэти. Но напрасно я ожидала насмешек – их не последовало. В их глазах было совсем не то, чего я ждала. Это был благоговейный ужас. – Так, – сказала Кэти-Блондинка. – Это ведь Бриджер Макколли, верно? – Мгм, ага, – я замерла рядом с кушеткой у окна. – Интересный выбор, – сказала Кэти-Конский-Хвост. – Он такой крутой. Я слышала, он настоящий игрок. В хоккей и не только. Но в этом году он куда-то исчез. – В смысле? – спросила я. Действительно, что значит «куда-то исчез»? Я ведь все время вижусь с ним. – Говорят, он был легендарным тусовщиком, но теперь никуда не ходит. Я слышала кучу сплетен, но скорее всего, большинство из них вранье. – Она стала загибать пальцы, перечисляя: