Бесполезная классика. Почему художественная литература лучше учебников по управлению бесплатное чтение
![](/img/b/159335.jpg)
Леонид Клейн
Бесполезная классика: Почему художественная литература лучше учебников по управлению
Вступление
Дорогой читатель!
Долгие годы — более 20 лет — я работал учителем в школе, пытаясь сделать так, чтобы дети полюбили литературу. Думаю, что у меня неплохо получалось. Так сложилось, что в 2005 году меня пригласили на радиостанцию «Серебряный дождь» делать программу о литературе. Она выходила и выходит в эфир в утренний прайм-тайм, когда люди через пробки добираются до работы. В самом начале это виделось очевидной авантюрой: чтобы отдавать под рассказы о книгах самое дорогое эфирное время, нужно определенное мужество. Но «Серебряный дождь» — особенная радиостанция, которая позволяет себе многое. Как оказалось — не зря. Рубрика «Библиотека имени Клейна» пользуется популярностью и собирает немало откликов. В какой-то момент я отметил, что среди них очень часто попадаются сообщения примерно такого содержания: «Леонид, что вы делаете? У меня совещание через 5 минут. У меня 10, 20, 300 подчиненных, но я не могу выйти из машины, потому что дослушиваю вашу программу».
Звучит как хвастовство, но дело не в этом. Именно тогда я понял, что могу быть интересен взрослым думающим состоявшимся людям, поскольку у них есть огромный запрос на гуманитарные знания. Весь мой 15-летний опыт лектора и радиоведущего, за плечами которого более 2000 эфиров, говорит о том, что эти знания нужны им совсем не для того, чтобы щегольнуть при случае красивой цитатой или неожиданной трактовкой произведения. Мне видится, что они ищут ответы на вопросы, которые им задают жизнь, работа, опыт. И вдруг оказывается, что эти ответы можно найти в культуре, в художественных произведениях. Выясняется, что литература, кино, театр помогают не только расти личностно и интеллектуально, но и способны стать ресурсом профессионального развития. Становится понятно, что культура — универсальный инструмент, позволяющий решать практически любые, даже самые приземленные и прикладные задачи. Нужны лишь соответствующий настрой и определенные навыки.
Эти мысли подтвердились, когда меня начали приглашать в качестве лектора в корпоративные университеты. Уже восемь лет я на постоянной основе читаю лекции сотрудникам таких крупных и именитых компаний как: Сбер, Газпромбанк, «Открытие», ВЭБ, «Норникель», «Росатом», Объединенная металлургическая компания, РЖД, Hewlett Packard, SAP и многие другие. В течение последних трех лет я в качестве приглашенного профессора сотрудничаю со школой управления «Сколково». Я куратор гуманитарного трека в Высшей школе госуправления и читаю лекции будущим лидерам, которые входят в кадровый резерв при президенте России.
Бывает, выступая на этих площадках, в начале лекций я вижу в глазах слушателей скепсис. И он понятен. Что полезного и нужного для бизнеса можно почерпнуть в художественных произведениях? Тем более что существует огромное множество специальных книг, в которых приводятся подробные примеры самых разных решений и тщательно описываются секреты достижения успеха? Как предпринимателю или управленцу смогут помочь, например, история Павла Чичикова или метания Пьера Безухова? Что ему даст, кроме приятного времяпрепровождения, просмотр фильмов Эльдара Рязанова или прочтение рассказов Василия Шукшина? С этой точки зрения литература, кинематограф и культура в целом представляются бесполезными явлениями.
Однако к концу лекций скепсис аудитории, как правило, исчезает. А я вновь и вновь убеждаюсь, что мои наблюдения верны: литературные примеры могут быть полезны и важны для управленцев, предпринимателей, людей, принимающих ответственные решения. Поэтому я и решился трансформировать свои лекции в совершенно новый для меня формат и написать книгу. И назвал ее «Бесполезная классика».
У нее нет сверхидеи, это не попытка перевернуть мир. Я предлагаю посмотреть на свое дело, работу через призму искусства. Это будет как минимум интересно, а если же Вы, дорогой читатель, сможете почерпнуть еще и что-то полезное, что пригодится в профессии, в бизнесе, на пути к успеху, то не такая, значит, она бесполезная, эта книга.
Выражаю искреннюю благодарность Валентину Кулявцеву, который помог превратить мои мысли в текст. Без него этой книги бы не было.
Раздел I
Стратегия и тактика
Герои произведений, как правило, решают задачи — глобальные, локальные, личные. Иногда они делают это успешно, иногда — нет. Переживая вместе с ними перипетии сюжета, мы можем увидеть и понять их стратегию или тактику, которые ведут либо к победе, либо к поражению. Возможно, этот опыт поможет принять верное управленческое решение или сделать очередной шаг на пути личностного развития.
Глава 1
«Война и мир»: дао Льва Толстого
Движение человечества, вытекая из бесчисленного количества людских произволов, совершается непрерывно.
«Война и мир» — произведение не про финансы, не про экономику и, конечно, не про бизнес, несмотря на то что главные персонажи романа — богатые и очень богатые люди. Но его можно рассматривать как отличный управленческий кейс, одно только чтение которого прививает мощнейший навык стратегического мышления.
Для начала мы можем поразиться замыслу и размаху романа. Это одна из самых известных, крутых, читаемых книг на сегодня. Уже само по себе произведение, то, как оно выстроено, — великолепный пример стратегического мышления, способного увидеть картину мира в целом и при этом не упустить мелкие детали, из которых, в общем-то, и выстраиваются глобальные процессы.
Перед нами невероятно мощная и удавшаяся попытка глобального описания действительности. Но это не схема, не философский труд (хотя и без этого не обошлось), не исторический роман и не учебник жизни, диктующий, каким образом нужно поступать в том или ином случае.
Это огромное здание, которое Толстому удалось выстроить таким образом, что читатель тем не менее чувствует себя в нем соразмерно. Автор «Войны и мира» ведет нас по этажам этого здания, показывая, как устроена жизнь в отдельных квартирах, а потом вдруг будто бы взмывает над ним, чтобы показать его снаружи и поведать его историю и устройство, которое изнутри не разглядеть. И в этот момент возникает некое целостное знание — не только о событиях, описываемых в романе, но и о жизни в целом.
Повторимся — Толстой создал роман, где мы одновременно видим развитие и глобальных событий, и жизней отдельных людей. Логикой своего произведения он демонстрирует, что, если мы хотим создать конструкцию, которая будет служить долго, нельзя забывать ни одну из точек зрения. Как это сделать? Стать Львом Толстым. Это не в нашей власти, но прикоснуться к его гению и почерпнуть как минимум полезных лайфхаков мы можем. Польза чтения еще и в том, что, погружаясь в книгу, мы можем без риска пройтись по лабиринтам, в которые никогда бы не решились зайти в жизни.
В качестве первого примера давайте рассмотрим сам роман как образец анализа чего-либо.
Источник человеческих заблуждений
Изначально Лев Толстой не планировал писать о войне 1812 года. Он намеревался создать книгу под названием «Декабрист», события в котором происходят в 1850-е годы. В наброске предисловия к «Войне и миру» Толстой писал:
Герой ‹…› должен был быть декабрист, возвращающийся с семейством в Россию. Невольно от настоящего я перешел к 1825 году… Но и в 1825 году герой мой был уже возмужалым, семейным человеком. Чтобы понять его, мне нужно было перенестись к его молодости, и молодость его совпала с ‹…› эпохой 1812 года ‹…› Ежели причина нашего торжества была не случайна, но лежала в сущности характера русского народа и войска, то характер этот должен был выразиться еще ярче в эпоху неудач и поражений…
Так Толстой постепенно пришел к необходимости начать повествование с 1805 года. Работа над «Войной и миром» (если вести точку отсчета от работы над «Декабристом») заняла девять лет, зарождение декабристского движения стало его финалом, а основополагающими событиями стали военные действия войны третьей коалиции и Отечественной войны 1812 года. В итоге все вылилось в четырехтомный роман, где выведено 550 персонажей — вымышленных и исторических — настоящий кошмар школьника.
Зачем так много букв? Зачем такой большой объем? Но мы же не задаем такой вопрос, когда видим, например, многотомное уголовное или гражданское дело. Мы понимаем, что в инструкции сложного механизма так много страниц, потому что иначе в нем не разобраться. Почему же описание глобального исторического процесса должно занимать меньше места?
Толстой наглядно демонстрирует: серьезный анализ крупных событий требует глубокого погружения, в том числе и во временны́х категориях. Не существует никакого отдельного современного, сегодняшнего момента. События, описанные в «Войне и мире», лишь малый отрезок непрерывного движения, о котором пишет в романе автор:
Для человеческого ума непонятна абсолютная непрерывность движения. Человеку становятся понятны законы какого бы то ни было движения только тогда, когда он рассматривает произвольно взятые единицы этого движения. Но вместе с тем из этого произвольного деления непрерывного движения на прерывные единицы проистекает большая часть человеческих заблуждений.
Один из уроков «Войны и мира» в том, что при анализе чего-либо риск заблуждения тем выше, чем ближе мы находимся к предмету изучения.
При этом очень важно понимать: метод анализа действительности, который предлагает Толстой, не приведет к конкретным выводам — мы не сможем благодаря ему ни научиться определять будущее рынка или стоимость акций, ни вычленять некие системные ошибки, чтобы избежать их в дальнейшем, ни выявить что-либо, что можно конкретизировать или обозначить цифрами.
Чем же тогда анализ такого рода может быть полезен? Тем, что он дает возможность увидеть действительность под новым, возможно, неожиданным для вас углом, осознать, что она не локальна, не ограничена только интересами отдела, департамента, компании и даже отрасли. Рамки гораздо шире — настолько, что и представить сложно. Потому что это весь мир, который гораздо больше и сложнее.
В «Войне и мире» такие вещи, как вкус вина, шорох платьев, случайный разговор, чьи-то эмоции, значат ничуть не меньше, чем война, передвижения войск, размышления о ходе истории. Человек, его чувства и эмоции органично вписаны во вселенский механизм исторических процессов, повлиять на который, в общем-то, невозможно. Его можно только наблюдать, лишь иногда, заметив некоторую закономерность общечеловеческого толка, использовать ее.
Этот роман невозможно пересказать в двух словах. Вернее, можно, но звучать это будет так: течет жизнь. Вот течению жизни, подобно китайским даосам, и предлагает следовать Лев Толстой.
Как рассмешить бога
В романе «Война и мир» много описаний того, как принимаются управленческие решения, от которых зависят вещи намного более важные, нежели, например, рост EBITDA отдельно взятой компании. По сути, эти решения определяют ни больше ни меньше будущее мира.
Казалось бы, в таком деле огромное значение имеет планирование. Но, читая «Войну и мир», мы видим, что оно не определяет буквально ничего.
Дважды Толстой описывает, как перед боем командование войсками составляет диспозицию — письменный приказ, в котором частям и соединениям ставятся боевые задачи. Накануне Аустерлицкого сражения австрийский генерал Вейротер озвучивает приказ на совещании генералов союзных войск, Наполеон предписывает французским частям порядок движения и взаимодействия за день до Бородинской битвы.
И оба раза мы видим, как все идет совсем не так, как было предусмотрено планом.
Казалось, Вейротер в своем длинном и сложном документе не упустил ничего, но еще до начала битвы ситуация вышла из-под контроля, и в конце концов союзные войска потерпели безоговорочное поражение.
…несмотря на то, солдаты шли весело, как и всегда идя в дело, в особенности в наступательное. Но, пройдя около часу все в густом тумане, большая часть войска должна была остановиться, и по рядам пронеслось неприятное сознание совершающегося беспорядка и бестолковщины. Каким образом передается это сознание, весьма трудно определить; но несомненно то, что оно передается необыкновенно верно и быстро разливается, незаметно и неудержимо, как вода по лощине. ‹…› теперь, с особенным удовольствием и естественностью относя причину беспорядков к бестолковым немцам, все убедились в том, что происходит вредная путаница, которую наделали колбасники.
‹…›
— В девятом часу велено на месте быть, а мы и половины не прошли. Вот так распоряжения! — повторялось с разных сторон.
Наполеон перед Бородинской битвой также потратил немало времени на изучение поля битвы и составление планов. Толстой описывает действия французского императора со значительной долей иронии.
Наполеон ездил по полю, глубокомысленно вглядывался в местность, сам с собой одобрительно или недоверчиво качал головой и, не сообщая окружавшим его генералам того глубокомысленного хода, который руководил его решеньями, передавал им только окончательные выводы в форме приказаний. Выслушав предложение Даву, называемого герцогом Экмюльским, о том, чтобы обойти левый фланг русских, Наполеон сказал, что этого не нужно делать, не объясняя, почему это было не нужно. На предложение же генерала Компана (который должен был атаковать флеши), провести свою дивизию лесом, Наполеон изъявил свое согласие, несмотря на то, что так называемый герцог Эльхингенский, то есть Ней, позволил себе заметить, что движение по лесу опасно и может расстроить дивизию. Осмотрев местность против Шевардинского редута, Наполеон подумал несколько времени молча и указал на места, на которых должны были быть устроены к завтрему две батареи для действия против русских укреплений, и места, где рядом с ними должна была выстроиться полевая артиллерия. Отдав эти и другие приказания, он вернулся в свою ставку, и под его диктовку была написана диспозиция сражения.
Наполеон жил с уверенностью в том, что он управляет миром и буквально все — от рациона его солдат («Роздали ли сухари и рис гвардейцам?») до движения судеб наций — зависит от его воли. И диспозицию он диктовал с полной уверенностью, что решает тем самым успешность битвы. У него были все основания думать так — до этого момента он не знал поражений. Но, как оказалось, его воля не определяла ничего. Вот что пишет Толстой:
Диспозиция эта, весьма неясно и спутанно написанная, — ежели позволить себе без религиозного ужаса к гениальности Наполеона относиться к распоряжениям его, — заключала в себе четыре пункта — четыре распоряжения. Ни одно из этих распоряжений не могло быть и не было исполнено.
Так в чем же причина неудачи, постигшей французского императора под Москвой? Может быть, он был слишком небрежен, когда составлял диспозицию? Может быть, он не проконтролировал должным образом исполнение своих директив? Его подвели исполнители, которые не следовали указаниям или же, наоборот, — не сориентировались в ситуации и не смогли принять правильных самостоятельных решений уже во время боя?
Толстой утверждает, что дело вовсе не в диспозиции и не в исполнителях.
Выписанная здесь диспозиция нисколько не была хуже, а даже лучше всех прежних диспозиций, по которым выигрывались сражения. Мнимые распоряжения во время сражения были тоже не хуже прежних, а точно такие же, как и всегда. Но диспозиция и распоряжения эти кажутся только хуже прежних потому, что Бородинское сражение было первое, которого не выиграл Наполеон. Все самые прекрасные и глубокомысленные диспозиции и распоряжения кажутся очень дурными, и каждый ученый-военный с значительным видом критикует их, когда сражение по ним не выиграно, и самые плохие диспозиции и распоряжения кажутся очень хорошими, и серьезные люди в целых томах доказывают достоинства плохих распоряжений, когда по ним выиграно сражение.
Предусмотреть все невозможно, более того, такая попытка в определенные моменты ведет к поражению, говорит Толстой словами Болконского, когда тот в беседе с Пьером Безуховым, обсуждает Барклая де Толли:
Он не думал об измене, он старался все сделать как можно лучше, он все обдумал; но от этого-то он и не годится. Он не годится теперь именно потому, что он все обдумывает очень основательно и аккуратно, как и следует всякому немцу.
Что же тогда, по мнению Толстого, определяет успех, победу? Конечно же, составляющих много, и все они должны сойтись в определенный момент в определенном месте — в этом волшебство победы. И как бы ни был одарен полководец, читай — руководитель, какие бы силы он ни прилагал к тому, чтобы все обстоятельства сошлись как надо, в какой-то момент в дело вступает некая сила, которая и определяет дальнейшее развитие событий. И это — то самое течение жизни, о котором мы говорили выше.
Определяющая случайность
Одна из ярких сцен в «Войне и мире» — описание Шёнграбенского сражения. И вновь Толстой говорит о том, что успех русских войск определили не столько приказания командующего арьергардом Багратиона, сколько случай и настрой солдат батареи капитана Тушина.
Князь Андрей тщательно прислушивался к разговорам князя Багратиона с начальниками и к отдаваемым им приказаниям и, к удивлению, замечал, что приказаний никаких отдаваемо не было, а что князь Багратион только старался делать вид, что все, что делалось по необходимости, случайности и воле частных начальников, что все это делалось хоть не по его приказанию, но согласно с его намерениями.
Надо сказать, что буквально во всех описаниях баталий Толстой подчеркивает никчемность приказаний, которые отдает командование. Даже Наполеон в конце концов лишь делает вид, что управляет битвой.
Наполеон в Бородинском сражении исполнял свое дело представителя власти так же хорошо, и еще лучше, чем в других сражениях. Он не сделал ничего вредного для хода сражения; он склонялся на мнения более благоразумные; он не путал, не противоречил сам себе, не испугался и не убежал с поля сражения, а с своим большим тактом и опытом войны спокойно и достойно исполнял свою роль кажущегося начальствованья.
Так получилось, что исход Шёнграбенского сражения во многом определила случайность. Про батарею капитана Тушина забыли все — артиллеристы были предоставлены сами себе. По собственной инициативе они решили зажечь деревню, сумев тем самым отвлечь значительную часть французского войска. Затем до них долго не могли донести приказ об отступлении, и батарея Тушина продолжала вести огонь по врагу, благодаря чему рассеянные русские части смогли избежать разгрома.
Можно ли было такое предусмотреть планом, диспозицией? Конечно, нет! План может лишь задать вектор в начале движения — войск, кампании, проекта, да и то не всегда, но в дальнейшем ситуация начинает развиваться сама по себе, и даже оперативное ручное управление зачастую теряет смысл, потому что боги смеются, узнавая о наших планах.
КСТАТИ
В интервью журналу Forbes известный предприниматель Евгений Чичваркин также говорит о том, что стремление управлять большими процессами в ручном режиме — не самая лучшая метода. В первую очередь все определяют генеральная идея и использование естественных мотивов подчиненных.
— Если говорить про тот период, когда вы развивали «Евросеть», это как было?
— Это был направленный взрыв. Но я недолго был с флагом впереди. Я через какое-то время понял, что у меня нет такой квалификации, чтобы управлять столь большой компанией. И вся эта история — это своевременное или чуть запоздавшее делегирование полномочий. Как только мы поняли, что нужно делегировать все, что только можно, все пошло веселее. Вообще это такая комсомольская болезнь — микроменеджмент, когда начальник считает, что он такой умный, поскольку он постоял за спиной каждого из людей, которые осуществляют какие-либо процессы в компании, и думает, что он во всем разобрался, так как он гений. И указывает всем, что делать. Вот это самый мрачный мрак, который только может быть.
Просто сама генеральная идея была очень сильная. И наша комиссионная система.
Терпение и время
Наполеону, который считает, что решить можно любую задачу и даже не допускает возможности поражения, Толстой противопоставляет Кутузова. В отличие от французского императора он стреляный воробей, ему известна горечь поражений.
Именно поэтому Кутузов прекрасно понимает течение жизни. В отличие от Наполеона он считает, что решить можно далеко не все задачи. Его путь — наблюдение и использование момента. Кутузов принимает мир таким, какой он есть.
Накануне Аустерлицкой битвы русский полководец предвидит поражение.
Возвращаясь домой, князь Андрей не мог удержаться, чтобы не спросить молчаливо сидевшего подле него Кутузова о том, что он думает о завтрашнем сражении? Кутузов строго посмотрел на своего адъютанта и, помолчав, ответил:
— Я думаю, что сражение будет проиграно…
Можно ли вступать в борьбу, предчувствуя поражение? Да, иногда этого не избежать — порой руководитель такого уровня не может не принять на себя удар. Кутузов понимает, что иначе просто невозможно, и принимает ситуацию достойно, чего бы это ему ни стоило. Он не боится быть слабым и проигрывать. Кутузов настолько силен, что способен отказаться от личных амбиций и согласиться с неизбежным ходом событий.
Чем больше он видел отсутствие всего личного в этом старике, в котором оставались как будто одни привычки страстей и вместо ума (группирующего события и делающего выводы) одна способность спокойного созерцания хода событий, тем более он был спокоен за то, что все будет так, как должно быть. «У него не будет ничего своего. Он ничего не придумает, ничего не предпримет, — думал князь Андрей, — но он все выслушает, все запомнит, все поставит на свое место, ничему полезному не помешает и ничего вредного не позволит. Он понимает, что есть что-то сильнее и значительнее его воли, — это неизбежный ход событий, и он умеет видеть их, умеет понимать их значение и, ввиду этого значения, умеет отрекаться от участия в этих событиях, от своей личной воли, направленной на другое.
Это не значит, что поражения даются Кутузову легко, а сам он безволен, отпуская события на самотек. Вспомним его переживания в момент принятия решения об оставлении Москвы.
Один страшный вопрос занимал его. И на вопрос этот он ни от кого не слышал ответа. Вопрос состоял для него только в том: «Неужели это я допустил до Москвы Наполеона, и когда же я это сделал? Когда это решилось? Неужели вчера, когда я послал к Платову приказ отступить, или третьего дня вечером, когда я задремал и приказал Бенигсену распорядиться? Или еще прежде?.. но когда же решилось это страшное дело? Москва должна быть оставлена. Войска должны отступить, и надо отдать это приказание.
Толстой отвечает своему герою, рисуя при этом полноценную картину того, в каких условиях руководителю приходится принимать решения стратегического уровня.
Главнокомандующий никогда не бывает в тех условиях начала какого-нибудь события, в которых мы всегда рассматриваем событие. Главнокомандующий всегда находится в средине движущегося ряда событий, и так, что никогда, ни в какую минуту, он не бывает в состоянии обдумать все значение совершающегося события. Событие незаметно, мгновение за мгновением, вырезается в свое значение, и в каждый момент этого последовательного, непрерывного вырезывания события главнокомандующий находится в центре сложнейшей игры, интриг, забот, зависимости, власти, проектов, советов, угроз, обманов, находится постоянно в необходимости отвечать на бесчисленное количество предлагаемых ему, всегда противоречащих один другому вопросов. ‹…›
Люди, привыкшие не понимать или забывать эти необходимые условия деятельности всякого главнокомандующего, представляют нам, например, положение войск в Филях и при этом предполагают, что главнокомандующий мог 1-го сентября совершенно свободно разрешать вопрос об оставлении или защите Москвы, тогда как при положении русской армии в пяти верстах от Москвы вопроса этого не могло быть. Когда же решился этот вопрос? И под Дриссой, и под Смоленском, и ощутительнее всего 24-го под Шевардиным, и 26-го под Бородиным, и в каждый день, и час, и минуту отступления от Бородина до Филей.
В чем же умение Кутузова выполнять свои обязанности в условиях движущегося ряда событий? В романе он описывает его так:
Взять крепость не трудно, трудно кампанию выиграть. А для этого не нужно штурмовать и атаковать, а нужно терпение и время. ‹…›
А ведь, голубчик: нет сильнее тех двух воинов, терпение и время; те все сделают, да советчики n’entendent pas de cette oreille, voilà le mal [этим ухом не слышат, — вот что плохо]. Одни хотят, другие не хотят. Что ж делать? — спросил он, видимо ожидая ответа. — Да, что ты велишь делать? — повторил он, и глаза его блестели глубоким, умным выражением. — Я тебе скажу, что делать, — проговорил он, так как князь Андрей все-таки не отвечал. — Я тебе скажу, что делать и что я делаю. Dans le doute, mon cher, — он помолчал, — abstiens toi [В сомнении, мой милый, воздерживайся], — выговорил он с расстановкой.
Терпение и время все расставят по своим местам. С этим не нужно смиряться, это нужно принять.
Нравственное превосходство
Конечно же, не только случай определяет, на чьей стороне будет удача. Не только терпение и время решают все. Есть еще один фактор, которому Толстой уделяет большое внимание. Его также в наше время холит и лелеет каждая уважающая себя компания.
Не та победа, которая определяется подхваченными кусками материи на палках, называемых знаменами, и тем пространством, на котором стояли или стоят войска, — а победа нравственная, та, которая убеждает противника в нравственном превосходстве своего врага и в своем бессилии, была одержана русскими под Бородиным.
Если говорить современным бизнес-языком, то речь идет о мотивации и вовлеченности. Справедливости ради — Толстой говорит о вещах более глубоких, более важных и значимых, хотя, смеем предположить, что HR-подразделения стремятся к тому, чтобы сотрудники их компаний достигали именно того состояния духа, которое позволяет буквально творить чудеса. Именно об этом говорит князь Болконский, беседуя с Пьером Безуховым накануне Бородинской битвы.
— Успех никогда не зависел и не будет зависеть ни от позиции, ни от вооружения, ни даже от числа; а уж меньше всего от позиции.
— А от чего же?
— От того чувства, которое есть во мне, в нем, — он указал на Тимохина, — в каждом солдате.
Вовлечению и мотивации посвящено немало трудов теоретиков HR. Мы же постараемся вычленить рецепты взращивания того самого чувства, состояния духа, которые нам не явно, но однозначно предлагает Лев Толстой в романе «Война и мир».
«Присутствие его сделало чрезвычайно много»
Помните, как во время Шёнграбенского сражения князь Багратион только старался делать вид, что все происходит согласно с его намерениями? Так что же, командование, руководство — это всего лишь видимость? И руководить может всякий, кто способен важно надувать щеки, имитируя полный контроль? Нет, все не так. Вот что пишет Толстой, продолжая описывать эту сцену:
Благодаря такту, который выказывал князь Багратион, князь Андрей замечал, что, несмотря на эту случайность событий и независимость их от воли начальника, присутствие его сделало чрезвычайно много. Начальники, с расстроенными лицами, подъезжавшие к князю Багратиону, становились спокойны, солдаты и офицеры весело приветствовали его и становились оживленнее в его присутствии и, видимо, щеголяли перед ним своею храбростию.
Обратный пример — Вейротер на совещании перед Аустерлицем, представлявший «своей оживленностью и торопливостью резкую противоположность с недовольным и сонным Кутузовым, неохотно игравшим роль председателя и руководителя военного совета. Вейротер, очевидно, чувствовал себя во главе движения, которое стало уже неудержимо ‹…› имел вид жалкий, измученный, растерянный и вместе с тем самонадеянный и гордый».
Руководитель, лидер определяет настрой своей команды. Именно он задает тон, под который подстраиваются все остальные. Банальности вечны и справедливы — рыба гниет с головы. Унылый, неуверенный в себе и в идее, которую он несет, руководитель не способен увлечь за собой, поднять дух своих подчиненных, будь это солдаты на поле боя или же клерки в офисе. И очевидно, что речь идет не о показной, натянутой бодрости, а о некой настоящей внутренней убежденности в правоте своего дела и уверенности в правильности своих действий.
Строгая нота
Кругозор подчиненных нужно расширять. И в первую очередь это необходимо делать перед сражением, запуском важного для компании проекта или же в начале изменений, когда важно участие каждого — в таких ситуациях просто необходимо обозначить сотрудникам горизонты, хотя бы в общих чертах объяснить стратегию и показать их роль в ее реализации. Основная масса сотрудников может быть пассивной, инертной и равнодушной, но в пиковые моменты люди хотят знать — зачем и почему они должны делать то, что должны. И эта информация должна быть созвучна той самой одной для всех строгой ноте, о которой пишет Толстой.
Солдат в движении так же окружен, ограничен и влеком своим полком, как моряк кораблем, на котором он находится. Как бы далеко он ни прошел, в какие бы странные, неведомые и опасные широты ни вступил он, вокруг него — как для моряка всегда и везде те же палубы, мачты, канаты своего корабля — всегда и везде те же товарищи, те же ряды, тот же фельдфебель Иван Митрич, та же ротная собака Жучка, то же начальство. Солдат редко желает знать те широты, в которых находится весь корабль его; но в день сражения, Бог знает, как и откуда, в нравственном мире войска слышится одна для всех строгая нота, которая звучит приближением чего-то решительного и торжественного и вызывает их на несвойственное им любопытство. Солдаты в дни сражений возбужденно стараются выйти из интересов своего полка, прислушиваются, приглядываются и жадно расспрашивают о том, что делается вокруг них.
В начале было слово
В первую очередь люди должны знать, за что они бьются. Обычно эти смыслы обозначаются полководцем в обращении к войскам перед началом сражения.
В таком обращении Наполеона перед Аустерлицем слышны уверенность, страсть, готовность разделить с солдатами трудности и опасность битвы в трудную минуту, а также такой глобальный посыл, как нация, ее честь и мир ее достойный. Не забывает император и о насущном — обещании возврата на зимние квартиры.
Солдаты! Русская армия выходит против вас, чтобы отомстить за австрийскую ульмскую армию. Это те же батальоны, которые вы разбили при Голлабрунне и которые вы с тех пор преследовали постоянно до этого места. Позиции, которые мы занимаем, — могущественны ‹…› Я сам буду руководить вашими батальонами. Я буду держаться далеко от огня, если вы, с обычной храбростью, внесете в ряды неприятельские беспорядок и смятение; но, если победа будет хоть одну минуту сомнительна, вы увидите вашего императора, подвергающегося первым ударам неприятеля, потому что не может быть колебания в победе, особенно в тот день, в который речь идет о чести французской пехоты, которая так необходима для чести своей нации.
Под предлогом увода раненых не расстраивать ряда! Каждый да будет вполне проникнут мыслию, что надо победить этих наемников Англии, воодушевленных такою ненавистью против нашей нации. Эта победа окончит наш поход, и мы можем возвратиться на зимние квартиры, где застанут нас новые французские войска, которые формируются во Франции; и тогда мир, который я заключу, будет достоин моего народа, вас и меня.
Кстати, эти слова Наполеона могут служить примером обращения руководителя к сотрудникам как такового. Лаконичное сообщение, несущее, однако, всю необходимую информацию, дает четкий эмоциональный посыл и воспринимается не как формальная отписка, а именно личное обращение к каждому.
А вот в обращении, написанном императором в канун Бородинского сражения, насущное выносится на первый план. Высокие мотивы упоминаются лишь в конце и весьма размыты. Что понятно — армия устала, Наполеон тоже. Французские солдаты хотят отдохнуть и вернуться домой. Гораздо сильнее, чем остаться в памяти потомков, о чем в обращении упоминается лишь в силу законов жанра.
Воины! Вот сражение, которого вы столько желали. Победа зависит от вас. Она необходима для нас; она доставит нам все нужное: удобные квартиры и скорое возвращение в отечество. Действуйте так, как вы действовали при Аустерлице, Фридланде, Витебске и Смоленске. Пусть позднейшее потомство с гордостью вспомнит о ваших подвигах в сей день. Да скажут о каждом из вас: он был в великой битве под Москвою!
Примеров обращения такого рода, составленных Кутузовым, в романе нет, но Толстой неоднократно говорит о некоем настрое, который формировался в русской армии как бы сам по себе. Это то самое чувство, о котором говорил князь Болконский. Вот продолжение фрагмента романа, где об этом шла речь:
…чтобы там ни было, что бы ни путали там вверху, мы выиграем сражение завтра. Завтра, что бы там ни было, мы выиграем сражение!
— Вот ваше сиятельство, правда, правда истинная, — проговорил Тимохин. — Что себя жалеть теперь! Солдаты в моем батальоне, поверите ли, не стали водку пить: не такой день, говорят.
Истоки такого настроя очевидны — русские дрались за то, что им по-настоящему дорого. В той же беседе князь Андрей говорит о том, что именно благодаря этому духу русские войска могли одержать победу уже под Смоленском, если бы не приказ Барклая де Толли:
…мы в первый раз дрались за русскую землю, что в войсках был такой дух, какого я никогда не видал, что мы два дня сряду отбивали французов и что этот успех удесятерял наши силы. Он велел отступать, и все усилия и потери пропали даром.
Впоследствии Безухов, оказавшись на батарее Раевского, сам увидел, как проявляется этот дух.
Пьер замечал, как после каждого попавшего ядра, после каждой потери все более и более разгоралось общее оживление.
Как из придвигающейся грозовой тучи, чаще и чаще, светлее и светлее вспыхивали на лицах этих людей (как бы в отпор совершающегося) молнии скрытого, разгорающегося огня.
Скорее всего, формула искусственного создания такого «огня» давно разработана социологами и психологами. Нам она неизвестна. Но совершенно очевидно, что основа ее лежит в некоем ощущении праведности и верности того, что ты делаешь, — внутреннем отзыве, созвучии той самой строгой ноте. Если эта составляющая есть, то ваша армия непобедима.
Понятно ведь, что перспектива оказаться в комфортных квартирах в качестве мотивации гораздо слабее ненависти к врагам, ворвавшимся в твой дом.
Долой фальшь
Пафос и использование трюизмов — одни из любимых приемов манипуляторов. Противостоять им можно, лишь понимая суть происходящего, пренебрегая устоявшимися общеизвестными истинами, снижая накал пафоса. Как это сделал Кутузов во время совета в Филях.
Напомним, генерал Бенигсен находился в оппозиции к Кутузову, пытаясь интриговать против него даже в самые сложные и опасные для армии и страны моменты. В Филях немецкий барон, не говоривший, кстати, на русском языке, с пафосом выступил против оставления Москвы на разграбление французам. При прочтении этого фрагмента «Войны и мира» можно увидеть, что Бенигсен, демонстрируя неудержимый патриотизм и апеллируя к важным для русских ценностям, выбрал, казалось бы, беспроигрышную тактику. Однако Кутузов, не опасаясь выглядеть менее русским, чем немецкий генерал, без церемоний отбросил всю эту мишуру, жестко расставив приоритеты.
Бенигсен открыл совет вопросом: «Оставить ли без боя священную и древнюю столицу России или защищать ее?»
‹…›
— Священную древнюю столицу России! — вдруг заговорил он [Кутузов. — Прим. ред.], сердитым голосом повторяя слова Бенигсена и этим указывая на фальшивую ноту этих слов. — Позвольте вам сказать, ваше сиятельство, что вопрос этот не имеет смысла для русского человека. ‹…› Такой вопрос нельзя ставить, и такой вопрос не имеет смысла. Вопрос, для которого я просил собраться этих господ, это вопрос военный. Вопрос следующий: «Спасенье России в армии. Выгоднее ли рисковать потерею армии и Москвы, приняв сраженье, или отдать Москву без сражения? Вот на какой вопрос я желаю знать ваше мнение.
Элен и ребята
Еще одна, описанная в романе ситуация, на которую мы решили обратить внимание, не имеет отношения к управленческим решениям, но может служить отличным примером PR. Успешной героиней этой истории выступает Элен Безухова (в девичестве Курагина), которую читатели произведения совершенно справедливо считают недалекой и легкомысленной особой. Кстати, подавляющее большинство персонажей «Войны и мира» видят ее совершенно иначе — она «успела приобрести себе репутацию прелестной женщины, столь же умной, сколько и прекрасной», а «быть принятым в салоне графини Безуховой считалось дипломом ума».
Красавица блестяще владеет искусством формирования общественного мнения. Ее умение преподнести себя и сформировать круг общения подтверждают это, но не очевидно. Самый же наглядный пример ее врожденного, видимо, мастерства — то, как она справилась с историей с двумя ухажерами.
Напомним, Элен пользовалась особым покровительством знатного вельможи и молодого иностранного принца. И в какой-то момент возникла необходимость удержать благоволение обоих поклонников, а затем выйти замуж за одного из них. Главной проблемой было то, что формально Элен все еще была замужем за Пьером Безуховым. То, как она разрешила эту проблему, прекрасно описано в приведенном ниже фрагменте, комментировать который, пожалуй, нет нужды.
Ежели бы заметны были хоть малейшие признаки колебания, стыда или скрытности в самой Элен, то дело бы ее, несомненно, было проиграно; но не только не было этих признаков скрытности и стыда, но, напротив, она с простотой и добродушной наивностью рассказывала своим близким друзьям (а это был весь Петербург), что ей сделали предложение и принц и вельможа и что она любит обоих и боится огорчить того и другого.
По Петербургу мгновенно распространился слух не о том, что Элен хочет развестись с своим мужем (ежели бы распространился этот слух, очень многие восстали бы против такого незаконного намерения), но прямо распространился слух о том, что несчастная, интересная Элен находится в недоуменье о том, за кого из двух ей выйти замуж. Вопрос уже не состоял в том, в какой степени это возможно, а только в том, какая партия выгоднее и как двор посмотрит на это. Были действительно некоторые закоснелые люди, не умевшие подняться на высоту вопроса и видевшие в этом замысле поругание таинства брака; но таких было мало, и они молчали, большинство же интересовалось вопросами о счастии, которое постигло Элен, и какой выбор лучше. О том же, хорошо ли или дурно выходить от живого мужа замуж, не говорили, потому что вопрос этот, очевидно, был уже решенный для людей поумнее нас с вами (как говорили) и усомниться в правильности решения вопроса значило рисковать выказать свою глупость и неумение жить в свете.
Скорее всего, Элен добилась бы решения своей проблемы, но заболела — «все очень хорошо знали, что болезнь прелестной графини происходила от неудобства выходить замуж сразу за двух мужей», а потом и умерла.
Глава 2
«Левша»: гениальный провал
Наша наука простая: по Псалтирю да по Полусоннику, а арифметики мы нимало не знаем.
Произведения Николая Лескова — это Россия как она есть, из первых рук. Они для тех, кто хочет увидеть страну того времени в максимальном приближении: из брички, из окна вагона, из купеческой конторы или кабинета столоначальника. Лесков хорошо знал, о чем писал. Он долго служил в уголовном суде на различных должностях, занимался коммерцией. Приобрел огромный практический опыт и знания в многочисленных областях промышленности и сельского хозяйства. По коммерческим делам часто ездил по стране, что давало ему возможность изучать быт простых людей.
…думаю, что я знаю русского человека в самую его глубь, и не ставлю себе этого ни в какую заслугу. Я не изучал народа по разговорам с петербургскими извозчиками, а я вырос в народе, на гостомельском выгоне, с казанком в руке, я спал с ним на росистой траве ночного, под теплым овчинным тулупом, да на замашной панинской толчее за кругами пыльных замашек…
— писал Лесков.
Его герои зарабатывают, разоряются, мошенничают, совершают невероятные подвиги духа. Это своего рода летопись зарождающегося капитализма, который пытались забыть в течение советского XX века. Конечно же, это весьма упрощенная трактовка творчества писателя, создавшего такие циклы произведений, как «Праведники» или «Рождественские рассказы», где Лесков с восхищением описывает людей, поступающих по законам божьим и общечеловеческим, и с горечью говорит о том, что жизнь их в обществе практически невозможна — социум не способен принять их, а порой даже должным образом оценить их поступки.
Тем не менее значительная часть его произведений — это, по сути, очень глубокая документальная журналистика, где немалое место отводится предпринимательству. В большинстве случаев это антипримеры — истории о том, как не нужно, некие мошеннические схемы.
Можно вспомнить очерк «Отборное зерно». Его герой — русский купец — представляет на выставке в Англии великолепные сорта пшеницы, которой намерен продать англичанам целую баржу. Впоследствии выясняется, что он — мошенник и использует классическую, даже в те времена, схему. Дело в том, что отборного зерна ему хватило, только чтобы представить его английским купцам, дома же — зерно бросовое, плохое. Но это его не смущает, потому что он планирует эту купленную баржу затопить, чтобы получить страховку у тех же англичан.
А в сказе «Леон дворецкий сын (Застольный хищник)» Лесков подробно описывает довольно сложную схему хищений при царском дворе, организатор которой — «крестная хапфрау» — умела считать расходы «двуями способами — плюсить и минусить по тройной бугометрии», «была всех умнее, то только и знала, что по всем ведомостям за падежом бумаг следила да пупоны стригла и посылала в заграничный банк».
Однако эта глава о самом известном произведении Лескова. Наверное, нет в России взрослых людей, которые хотя бы примерно не представляли, о чем идет речь в «Сказе о тульском косом Левше и о стальной блохе». Произведение настолько вписалось в отечественный культурный код, что герой, не имеющий даже имени, а всего лишь кличку, стал национальным брендом. Количество хозяйственных магазинов, точек шиномонтажа или прочих предприятий, имеющих хоть какое-то отношение к мастеровой работе, которые называются «Левша», неисчислимо. Но те, кто потрудился вчитаться в знаменитый сказ, стараются такие заведения обходить стороной. Потому что знают: Левша, хотя и был гением, аглицкую блоху испортил. Об этом и поговорим.
Это тоже будет антипример. История о том, как не надо, о задаче, решенной неправильно и имеющей трагические последствия как для героя, так и для государства.
Итак, рассмотрим условия задачи и ошибки, которые привели к провалу.
Дано
Герой
Косой левша, на щеке пятно родимое, а на висках волосья при ученье выдраны. Безымянный мастер, самородок, оружейник-виртуоз. Именем и званием своим не дорожит. Патриот.
Цель
Принять вызов английских мастеров, сделавших работу тонкую и интересную. Подвергнуть их работу «русским пересмотрам», превзойти ее, «чтобы англичане над русскими не предвозвышались».
Ресурсы
«Псалтирь да Полусонник».
Бизнес-план
Найти специалистов, способных сделать то, неизвестно что, и поручить им выполнить задание.
Ошибки
Не делать и не ценить свое
В общем-то, провал заложен в самом бизнес-плане. И в попытке переделать нечто уже сделанное. Зачем это делать, если, например, у тебя самого таких танцующих блох в избытке? Или чего-то другого, чем можно гордиться. Ни Платов, ни государь Николай I, ни кто-либо из присных даже не задумался над тем, чтобы поискать нечто уже сделанное в России на том же уровне. Притом что в сказе тот же Платов не раз конфузил англичан, да и государя Александра I, доказывая, что наши оружейники ничуть не хуже английских.
Государь на Мортимерово ружье посмотрел спокойно, потому что у него такие в Царском Селе есть, а они потом дают ему пистолю и говорят:
— Это пистоля неизвестного, неподражаемого мастерства — ее наш адмирал у разбойничьего атамана в Канделабрии из-за пояса выдернул.
Государь взглянул на пистолю и наглядеться не может.
Взахался ужасно.
— Ах, ах, ах, — говорит, — как это так… как это даже можно так тонко сделать! — И к Платову по-русски оборачивается и говорит: — Вот если бы у меня был хотя один такой мастер в России, так я бы этим весьма счастливый был и гордился, а того мастера сейчас же благородным бы сделал.
А Платов на эти слова в ту же минуту опустил правую руку в свои большие шаровары и тащит оттуда ружейную отвертку. Англичане говорят: «Это не отворяется», а он, внимания не обращая, ну замок ковырять. Повернул раз, повернул два — замок и вынулся. Платов показывает государю собачку, а там на самом сугибе сделана русская надпись: «Иван Москвин во граде Туле».
Англичане удивляются и друг дружку поталкивают:
— Ох-де, мы маху дали!
Кстати, государь так и не сдержал своего слова — о том, что тульского мастера Ивана Москвина благородным сделали, в сказе нет ни слова. Да и вскрывшийся факт царя не осчастливил, наоборот — стал он грустен и жалел, что Платов англичан «сконфузил». Вообще, Александр I в сказе — своего рода воплощение русского комплекса неполноценности, который заставляет безудержно восхищаться чужим и принижать свое. И в этом комплексе, наверное, тоже одна из причин вечного российского стремления кому-то что-то доказать.
Вот и мастера тульские, прежде чем приступить к работе, первым делом отправились к Мценску, к уездному городу Орловской губернии, в котором стоит древняя «камнесеченная» икона святителя Николая.
Икона эта вида «грозного и престрашного» — святитель Мир-Ликийских изображен на ней «в рост», весь одеян сребропозлащенной одеждой, а лицом темен и на одной руке держит храм, а в другой меч — «военное одоление». Вот в этом «одолении» и заключался смысл вещи: св. Николай вообще покровитель торгового и военного дела, а «мценский Никола» в особенности, и ему-то туляки и пошли поклониться.
Не создавать собирались мастера, а одолевать. И одолели, конечно, но смысла в этом, надо признаться, было немного. Это не конкурентная борьба и даже не демонстрационная «игра мышцами», а бессмысленное стремление доказать, что «мы не хуже».
Как видим, принцип «догнать и перегнать» служил проклятьем России с давних времен. Причем, как правило, в уродливых формах. Достаточно вспомнить анекдот советских времен про то, как американцы создали и отправили на Марс космический комбайн, способный отбирать образцы грунта на Красной планете, а советские инженеры в ответ придумали свой комбайн, который будет отбирать грунт у американского.
Наверняка при таких-то умениях тот же Левша и его соратники могли создать свой уникальный продукт, способный удивить не меньше, чем заморская «нимфозория». Однако это им и в голову не пришло. Почему? Может быть, потому, что к своему — будь то люди или же результаты работы — в России принято относиться пренебрежительно?
Игнорировать договорные отношения
«Пересмотр» аглицкой блохи — по сути, госзаказ. Представитель заказчика — атаман Платов — дает подрядчикам — тульским мастерам — поручение. Тут-то и начинаются хаос и неразбериха, из которых весь сюжет и развивается, потому что составить техническое задание сторонам не удается. Заказчик, как это часто случается, требует сделать то, неизвестно что, а подрядчик в целом соглашается и даже имеет какое-то свое видение, но оглашать его не желает.
Платов не совсем доволен был тем, что туляки так много времени требуют и притом не говорят ясно: что такое именно они надеются устроить. Спрашивал он их так и иначе и на все манеры с ними хитро по-донски заговаривал; но туляки ему в хитрости нимало не уступили, потому что имели они сразу же такой замысел, по которому не надеялись даже, чтобы и Платов им поверил, а хотели прямо свое смелое воображение исполнить, да тогда и отдать.
Соответственно и договора никакого между ними не случилось. Были обозначены только сроки. Других итогов, кроме «как бог на душу положит», в таком случае ожидать не приходится.
Так и вышло. В момент сдачи работы подрядчики предъявляют совершенно неочевидный результат и игнорируют требование представителя заказчика объяснить смысл своей работы. Ситуация весьма распространенная и в наше время. Обе стороны в этом случае выглядят не самым лучшим образом. Платов не верит изначально и даже не пытается разобраться. А умельцы тульские вместо того, чтобы объяснить, в чем же заключается работа, обижаются, когда представитель заказчика обвиняет их в том, что они «ничего не сделали, да еще, пожалуй, вещь испортили», и отказываются вести с ним дело в принципе.
Самое простое объяснение такому поведению — гордыня. Но циничный менеджер среднего звена увидит в этих действиях желание выйти напрямую на главного заказчика и поучаствовать в тендере покрупнее. А может, дело в том, что в России всегда лучше иметь дело с первым лицом — никто не хочет с псарями, а только с царями. Хочешь решить проблему, не полагайся на государевых людей или на государственные институты. Первые могут внезапно оказаться не у дел, как это случилось с Платовым, когда нужно было выручать Левшу из больницы, а другие просто не работают. Поэтому и пишут люди жалобы и просьбы государю, генеральному секретарю или президенту. Другие власти не имеют.
Но царь далеко, а псарь близко. И он кидает Левшу к себе в коляску в ноги, где лучший мастер, золотой кадр России, носитель прорывных технологий будет сидеть «до самого Петербурга вроде пубеля». Без «тугаментов» и без всякого права. И в дальнейшем это станет причиной гибели гениального мастера. Один патриот погубил другого. Из лучших побуждений, конечно же.
Сделать героизм основной движущей силой
Настали благословенные времена, когда практически все крупные компании, в том числе и в России, объявляют своим главным капиталом сотрудников и вкладывают серьезные средства в их развитие и создание условий для повышения эффективности, а слово «вовлеченность» стало глобальной корпоративной мантрой. Насколько декларации соответствуют действительности — не нам судить. Но на всякий случай скажем о важности такого подхода еще раз, тем более что сказ Лескова дает для этого прекрасный повод.
Начнем с очевидного и вспомним, в каких условиях работали, выполняя государево поручение, русские мастера. Трудились они в домике Левши. «Свистовые», которых отправил за ними Платов, прибыв в Тулу, никак не могли попасть внутрь.
Тогда свистовые взяли с улицы бревно, поддели им на пожарный манер под кровельную застреху да всю крышу с маленького домика сразу и своротили. Но крышу сняли, да и сами сейчас повалилися, потому что у мастеров в их тесной хороминке от безотдышной работы в воздухе такая потная спираль сделалась, что непривычному человеку с свежего поветрия и одного раза нельзя было продохнуть.
Левша был доставлен к государю в своем самом что ни на есть рабочем виде:
Идет в чем был: в опорочках, одна штанина в сапоге, другая мотается, а озямчик старенький, крючочки не застегаются, порастеряны, а шиворот разорван.
И там он рассказывает, что работу свою, которую «никакой мелкоскоп взять не может», выполнил без использования достижений научно-технического прогресса, потому что у него «глаз пристрелявши». А теперь прочитаем описание условий работы английских мастеровых.
Всякий работник у них постоянно в сытости, одет не в обрывках, а на каждом способный тужурный жилет, обут в толстые щиглеты с железными набалдашниками, чтобы нигде ноги ни на что не напороть; работает не с бойлом, а с обучением и имеет себе понятия. Перед каждым на виду висит долбица умножения, а под рукою стирабельная дощечка: все, что который мастер делает, — на долбицу смотрит и с понятием сверяет, а потом на дощечке одно пишет, другое стирает и в аккурат сводит: что на цыфирях написано, то и на деле выходит. А придет праздник, соберутся по парочке, возьмут в руки по палочке и идут гулять чинно-благородно, как следует.
Вспомним также, как англичане демонстрируют государю «мерблюзьи мантоны пеших полков, а для конницы смолевые непромокабли», а Платов «держит свою ажитацию, что для него это все ничего не значит», потому что «мои донцы-молодцы без всего этого воевали и дванадесять язык прогнали».
Наши люди могут творить чудеса в совершенно невозможных порой условиях. Вопрос: насколько невероятными были бы достижения, будь в их распоряжении «долбицы умножения» да «мантоны с непромокаблями»?
И Платов тот же вроде бы даже понимает, насколько важны условия:
Государь так соображал, что англичанам нет равных в искусстве, а Платов доводил, что и наши на что взглянут — все могут сделать, но только им полезного ученья нет. И представлял государю, что у аглицких мастеров совсем на все другие правила жизни, науки и продовольствия, и каждый человек у них себе все абсолютные обстоятельства перед собою имеет, и через то в нем совсем другой смысл.
Но при этом сам «мужественный старик» считает себя вправе приложить мастера кулаком или же лишить, по сути, свободы.
К слову, большинство историков сходится в том, что в Крымскую кампанию, которую, как говорится в сказе, Россия проиграла, потому что «ружья кирпичом чистили», практически все — от техники до оружия — оказалось малопригодным, кроме людей, показавших чудеса мужества, упорства и изобретательности.
Думать, что скрепы решают все
Англичане заманивают Левшу, предлагая ему те самые комфортные условия, в которых мастеру на родине было отказано. Они прекрасно понимают, что Левша — гений, но в то же время видят: феноменальная по своей сложности работа испортила уникальную вещь. То есть если русский умелец выучит «долбицу умножения», то цены ему и вовсе не будет.
…начали расспрашивать левшу: где он и чему учился и до каких пор арифметику знает?
Левша отвечает:
— Наша наука простая: по Псалтирю да по Полусоннику, а арифметики мы нимало не знаем.
Англичане переглянулись и говорят:
— Это удивительно.
А Левша им отвечает:
— У нас это так повсеместно.
‹…›
Они говорят:
— Это жалко, лучше бы, если б вы из арифметики по крайности хоть четыре правила сложения знали, то бы вам было гораздо пользительнее, чем весь Полусонник. Тогда бы вы могли сообразить, что в каждой машине расчет силы есть; а то вот хоша вы очень в руках искусны, а не сообразили, что такая малая машинка, как в нимфозории, на самую аккуратную точность рассчитана и ее подковок несть не может. Через это теперь нимфозория и не прыгает и дансе не танцует.
Левша согласился.
— Об этом, — говорит, — спору нет, что мы в науках не зашлись, но только своему отечеству верно преданные.
Левшу ведет один главный и неистребимый мотив — преданность Родине. Это не ура-патриотизм. Он хочет быть с родителями, жениться на русской девице, жить в своей вере. Он просто хочет быть дома. Современные коучи могли бы сказать, что Левша не хочет выходить из зоны комфорта, но, во-первых, это немного про другое, а во-вторых, зона комфорта более чем условная. Собственно, в этой зоне он и погиб.
Повествование в «Сказе о Левше» идет от имени человека неграмотного. Исключение составляют лишь две главы, где слово берет непосредственно автор. В остальном — это своего рода лубок.
«Язык испещрен прихотливыми наносами дурно употребляемых слов самой разнообразной среды», — писал Лесков.
Таким образом писатель старался передать «слишком сильное старание слагателей попасть в разговорный тон общественного слоя, из которых они берут выводимых ими лиц. Не имея возможности усвоить настоящий склад разговорного языка этих людей, они думают достичь наибольшей живообразности в пересказе, влагая в уста этих лиц слова как можно пестрее и вычурнее, чтобы не было похоже на простую речь». Но в том, что Лесков выбрал такой стиль изложения «Левши», есть еще один смысл. Таким образом — делая повесть остроумной, потешной, лубочной — он защищает читателя. В противном случае это была бы очень страшная история о том, как живут, работают и умирают русские гении. В каком-то смысле автор говорит: если вместо настоящей России у вас будет лубок… Если в качестве ресурсов по-прежнему будут «Псалтирь да Полусонник», боготворные иконы и гроботочивые главы и мощи, то проигрыш, в данном случае в виде поражения в Крымской войне, неизбежен.
Глава 3
Фильм «Успех»: менеджмент на грани фола
До чего же вы скучный человек. Я тут с вами говорю о высоких материях, о работе, о роли. А вы о чем?
Всякий нормальный руководитель радуется возможности подобрать команду с нуля. Таким образом ему легче найти людей, соответствующих его требованиям и представлениям. А вот начало работы с уже устоявшимся коллективом — это всегда стресс. Причем для обеих сторон — и для коллектива, и для руководителя (особенно начинающего).
Такая ситуация заставляет искать ответы на вечные управленческие вопросы. Как выстраивать отношения, где ставить границы и как их оберегать? Что важнее — человек или функция, хорошие отношения или результат? Извлечение человека из зоны комфорта — это манипуляция или предоставленная ему возможность раскрыть потенциал? Где грань между профессионалом и хорошим человеком? Нужна ли начальнику популярность в коллективе и что должен сделать сотрудник, чтобы его ценил руководитель?
Снятый во времена Советского Союза фильм «Успех» как раз об этом. Молодой столичный режиссер Геннадий Фетисов приезжает в провинциальный театр, чтобы поставить спектакль. Ему, в общем-то, там мало кто рад, как и всякому «варягу». Актерский коллектив, как это бывает обычно, встречает нового руководителя настороженно. Труппа уже давно сформирована, отношения и связи вполне устоялись, а появление нового режиссера, да еще из Москвы, грозит потрясением основ. Для Фетисова, которого играет Леонид Филатов, постановка имеет большое значение. Он приехал в провинцию не по зову сердца — в Москве его по каким-то причинам уволили из театра, параллельно он пережил развод. Постановка «Чайки» Чехова для него шанс доказать всем и прежде всего самому себе, что он чего-то стоит. Но, как выясняется по ходу фильма, им движет не только это — он страстно влюблен и в Чехова, и в пьесу.
Выбор средств и инструментов у Фетисова невелик: у него есть только то, что есть, — небольшая труппа, на состав которой всерьез повлиять невозможно, — других актеров для него в этом городе нет.
В конце концов ему все удается — коллектив театра признает его таланты, спектакль имеет громкий успех. Проводить Фетисова на вокзал пришли не все актеры, но в глазах тех, кто пришел, можно увидеть уважение, благодарность, сожаление от того, что этот человек их покидает. Каким образом режиссер (читай: руководитель) смог приручить команду, достичь своей цели и заслужить такое отношение, мы и постараемся выяснить.
Важно подчеркнуть — действия главного героя вряд ли можно использовать как универсальные приемы управления. Леонид Филатов говорил, что в этом фильме он играет «самосожженца», человека, оперирующего только самыми высокими смыслами, самоотреченного, действующего на пределе, в режиме максимального напряжения и требующего того же от других. Такой подход не всегда оправдан, а порой и опасен как для героя, так и для окружающих. Но, похоже, что только он имеет смысл, если вы хотите сделать — в искусстве или бизнесе, не важно — нечто выдающееся, то, что оставит след.
А еще эта глава и фильм, о котором в ней пойдет речь, может быть полезна рядовым сотрудникам. Она позволит посмотреть на действия руководителей немного с иной точки зрения и, возможно, поможет лучше понять их мотивы.
Опираться только на свои ощущения
В театре Фетисова встречает главный режиссер Яков Винокуров (здесь и далее выделены реплики Фетисова. — Прим. ред.).
— А это наш Павел Афанасьевич Платонов. Знаете, актер, который может сыграть вам все! Кстати, народ обидчивый. В последнее время это стало прогрессировать, так что будьте осторожны. Станут интересоваться вашими впечатлениями, говорите: да, интересно, что-то больше понравилось, что-то меньше — испытанный прием. Я, конечно, не знаю ваших намерений тайных: хотите ли вы здесь остаться или это для вас, так сказать, трамплин — но скажу вам откровенно, что даже в случае вашего успеха жрать вас не намерен. Честно говоря, лет десять тому назад я бы в этом плане за себя не поручился. Но сейчас, уважаемый Геннадий?..
— Максимович.
— Максимович. Сейчас, как вы знаете, я собрался на заслуженный отдых, так что советы мои бескорыстны.
— Знаете, я бы хотел заглянуть в зал. Это можно?
— Пожалуйста. Геннадий Максимович, будьте дипломатом, если умеете.
— Я постараюсь, спасибо.
Как видно, встречают здесь без особой доброжелательности. Даже главный режиссер, собравшийся на заслуженный отдых, показывает зубы. Скорее, по привычке, ведь это все еще его территория. Конечно же, Винокуров ревнует, ему не нравится, что кто-то со стороны будет наводить здесь свои порядки, нарушит покой и рутину, которые ему весьма дороги, хотя он никогда с этим не согласился бы. В театре существует некое равновесие, созданное в том числе и его стараниями. Все хорошо, даже благостно, притом что обидчивость актеров в последнее время начала прогрессировать. Конечно же, Винокуров беспокоится за своих подопечных, потому что, помимо прочего, они ему дороги, он их любит. Ну и бережет как может.
Вот этих милых женщин нужно будет вам занять. В порядке, так сказать, гуманитарном. Особенно вот эту — ей через год на пенсию.
И Фетисову старый режиссер советует воспользоваться собственными же приемами, которые помогали ему создать и хранить этот уютный мирок: о впечатлениях говорить нейтрально — «что-то больше понравилось, что-то меньше» — и вообще быть дипломатом.
Однако сразу становится понятно, что Фетисов дипломатом быть не намерен. По крайней мере в том смысле, который в это слово вкладывает Винокуров. Он вежливо выслушивает главного режиссера, никак не реагирует на маленькую провокацию с забытым отчеством, а потом прерывает беседу. Корректно, но совершенно четко давая понять, что разговор окончен. Фетисов и сам прекрасно знает, что актеры — народ непростой, обидчивый, требующий особого подхода. У него есть свой опыт взаимодействия с ними. Но даже не это важно. Советы ему не нужны, он должен сам все увидеть, почувствовать, понять. У Фетисова своя, личная, траектория движения, которую он определяет сам, основываясь только на собственных ощущениях и руководствуясь только собственными мотивами.
«Текст надо знать»
И вот новый режиссер буквально врывается в труппу. И на первой же репетиции делает все, чтобы наломать как можно больше дров.
— Значит, Алла?..
— Романовна.
— Алла Романовна идет тебе навстречу. Только обязательно с текстом.
— Мы тут строим мизансцену?
— Я не знаю, как это у вас называется. (Артисты переглядываются.)
— *Вздыхает* Понятно.
— Ну что вы там ищете? Давайте-давайте-давайте, черт побери!
— «Черт побери», текст.
— Текст надо знать! Пошла Алла, пошел Треплев навстречу! Давайте-давайте-давайте, с текстом!
Конечно же, он знает, что такое мизансцена, но он отмахивается от этого слова, потому что сейчас оно не имеет значения. Потому что та самая Алла… Романовна пытается показать, что она кое в чем разбирается и понимает процесс. А Фетисову не нужна демонстрация и формальные знания. Ему нужна игра, понимание, вовлеченность! И он гонит актеров, как Заречная гнала лошадь, чтобы успеть к началу треплевской постановки.
— Я не опоздала? Конечно, я не опоздала.
— Нет, нет и нет.
— Весь день я беспокоилась, мне было так страшно: я боялась, что отец не пустит меня.
— Дальше, дальше. *Отвлекается на отдаленный смех.* Тихо там, в радиорубке! Простите (актерам).
*Снова отвлекается.* Идет репетиция! Дальше (актерам).
— Красное небо, уже начинает восходить луна. А я гнала лошадь, гнала.
— Да, в самом деле, пора уже начинать. Надо идти звать всех. Ну а здесь реплика дяди.
— Будет тебе дядя, нет щас дяди. Я должен посмотреть всех ваших артистов.
Еще немного и его можно принять за блаженного. Но на самом деле Фетисов абсолютно погружен в материал, он знает и видит, как должно быть, пусть даже и импровизируя кое-где на ходу. В какой-то момент начинает цитировать пьесу, которую, уже очевидно, выучил наизусть всю. Режиссер колдует. Того же он ждет и от актеров, но они этого еще не понимают. В какой-то момент Фетисов пытается сыграть в дипломатию, как ему рекомендовал Винокуров, но это выше его сил, потому что он не может врать. При этом режиссер предельно корректен, и резкость его фраз не означает оскорбления.
— Нас вы уже посмотрели?
— Вас да, посмотрел.
— Ну и как?
— Что-то больше понравилось, что-то меньше.
— *Смеются*
— А хотите откровенно? У вас у всех такие скучные лица на сцене. У всех! Вот у вас, например. У вас, Алла?..
— *Вздыхает* Романовна.
— Алла Романовна. Вот у вас ведь такое милое, доброе, живое лицо. Сейчас! А в сцене всегда выражение такой брезгливой скуки — почему? *Передразнивает* «Красное небо, я гнала лошадей…» «Я гнала их, гнала! Мое сердце летело сюда, к озеру, как чайка, мое сердце было полно вами!» — вы же тут целуетесь с ним.
— Я не понимаю, она что, его здесь любит?
— А, да, ты любишь меня, ты меня любишь, понимаешь?
— Любит! Любит! Она всех любит!
Фетисов знает свое дело, он по-настоящему увлечен. Способен задать нужный ритм и темп. Но нужно понимать, что актеры попасть с ним в резонанс смогут не сразу. И не все.
Раскачать болото
Действительно, у артистов лица людей, которые видели все и не верят, что можно что-то новое обнаружить в этой старой и заезженной уже вдоль и поперек «Чайке». Они отрабатывают свои роли и рабочее время. Зуев, бывший однокурсник Фетисова, и вовсе уже не здесь — его ждут на съемках для телевидения, о чем ему пишет записки помощник режиссера. Они просто отвыкли, а то и разучились гореть, работать вдохновенно. А еще излишнее старание может быть расценено как подхалимаж. Кроме того, они не знают и не понимают идеи. Полный набор проблем, возникающих при появлении нового руководителя: «Мы все знаем и делали эти упражнения множество раз, что вы тут нам Америку открываете, но если очень надо, то мы изобразим активность и даже постараемся понять».
Фетисов же раздражен, взбудоражен и совершенно не спешит донести свой замысел до артистов. Для него-то все очевидно. В своем знании он даже выглядит высокомерным. И это приводит к конфликту, которого могло и не быть. Едва начав, Фетисов получает мощнейший удар от непререкаемого авторитета — Зинаиды Арсеньевой, местной примадонны, заслуженной артистки, которую в коллективе за глаза зовут не иначе как Хозяйка. Предполагалось, что она сыграет Аркадину.
— Вас что-нибудь смущает, Зинаида Николаевна?
— Давайте договоримся. Как — это действительно бред? Или не бред? Как нам к этому относиться?[1]
— Вот вы говорите: «мы», «нам» — а это кто? Кто — мы?
— Ну, в данном случае — зрители.
— Ну так ведь, Зинаида Николаевна, вы же не зритель! Вы Аркадина!
— Ну, понятно, да. Но я, Зинаида Николаевна, хочу понимать, что я играю.
— Хорошо, я вам объясню. Это не бред, это произведение очень талантливого человека. Очень. Которого никто не понимает: не понимает родная мать, не понимает любимая девушка, тем более не понимает этот преуспевающий беллетрист, ваш любовник. И вот за это они его распинают на этом дощатом помосте, как всю жизнь бездарные люди распинали талантливых людей. Понятно?
— Да, да, понимаю. Но все это очень субъективно.
— Конечно, субъективно! А как бы вы хотели?
— А мы, простите, хотели бы играть Чехова.
— Чехова? Зинаида Николаевна, я вас умоляю, я столько слышал этих разговоров: это Чехов, это не Чехов… А что вы знаете про Чехова? Вы что, разговаривали с ним лично? Он рассказал вам, как ставить эту пьесу? А вы почитайте его письма! Я, например, уверен, что Чехов нас одобрил бы. Что, есть еще вопросы?
— Спасибо. Все ясно.
— Зинаида Николаевна, сядьте, я вас не отпускал с репетиции.
— Что?
— Я не знаю, как у вас в театре, но там, где я работал до сих пор, артисты, прежде чем уйти с репетиции, спрашивали разрешения у режиссера.
— Я не вижу здесь режиссера.
Скорее всего, Фетисов не хотел обострения и вкатился в конфликт по инерции. Но предположим, что он импровизировал и сознательно допустил такое развитие ситуации. Напомним, он оказался в коллективе, находящемся в застое, члены которого проедают заработанную репутацию, дорожат личным покоем. Допустим, режиссер донес бы до актеров свой замысел, подробно рассказав и разложив по полочкам все особенности и нюансы своей идеи. Постарался бы выучить имя-отчество каждого, дождался бы, когда они усвоят уже разжеванную информацию. Вряд ли в этом случае Фетисов смог бы раскачать труппу, оживить и увлечь актеров, зажечь в их глазах огонь, который был ему так нужен. Поэтому он разжигает огонь конфронтации, будоражит коллектив, заставляет их испытывать яркие и насыщенные эмоции и тем самым будит актеров, подставляясь сам.
Впрочем, даже если конфликт стал для Фетисова неожиданностью, он достойно выдержал удар и использовал ситуацию в своих целях.
Видеть главное
Что делать руководителю, когда неформальный лидер становится в очевидную и непримиримую оппозицию? Конфликт такого рода, как правило, имеет принципиальное значение. От того, как он разрешится, зависит и будущий авторитет руководителя, и правила игры, по которым предстоит играть команде, и лояльность остальных участников коллектива. Фетисов держит удар и продолжает как ни в чем не бывало. У него, казалось бы, есть возможность опереться на актера Зуева, с которым они когда-то учились на одном курсе. И тот пытается поддержать бывшего однокашника, а ныне своего руководителя. Но делает это в рамках своего разумения, а оно не позволяет ему понять, что движет Фетисовым, что это за человек. После репетиции, закончившейся эскападой Арсеньевой, Зуев зовет режиссера к себе в гости.
Живет он благополучно. «В общем, все хорошо, все очень хорошо». Впрочем, Зуев говорит это так, будто убеждает сам себя. Очевидно, что в доме царит благосостояние, здесь этакий оплот советской комфортной жизни. Гостю предлагают выпить виски, который в то время проходил по категории «роскошь». Жена — работник областной прокуратуры, чуть старше Зуева. Она в командировке, и хозяин квартиры предлагает позвать двух «очень умненьких» подружек и договаривается с ними. Прием начальства в лучших традициях — алкоголь, вкусное застолье, девушки… Не хватает только бани.
При этом Зуев не преследует каких-то явных корыстных интересов. Он просто поступает как заведено. Конечно же, ему льстит быть особой приближенной, служить Фетисову эдаким проводником по лабиринтам взаимоотношений внутри коллектива. Он, в общем-то, не испытывает никаких сомнений, что роль Треплева, которую он пробовал на репетиции, у него в кармане. Он же свой! А своих надо поддерживать. Что само по себе неплохо и правильно, но в его картине мира главное — умение подсуетиться, договориться, обустроиться, а не талант, увлеченность и дело как таковое. Достаточно быть хорошим парнем (а Зуев — хороший парень), и все будет «очень хорошо».
Он искренне переживает за товарища, намерен утешить Фетисова, а возможно, дать полезный совет. И вдруг выясняется, что это все не нужно. Фетисов совершенно не нуждается в его поддержке, более того — он отталкивает протянутую ему руку.
— Ну так что?
— В смысле?
— Что делать-то будем, а?
— Не понял.
— Это ведь все очень серьезно. Я не знаю, понимаешь ли ты: дело даже не в том, что ушла Арсеньева — хотя очень жалко, актриса она замечательная. Но могу тебе сказать, что будет завтра. Директор у нас товарищ дипломатический. Кстати, сколько-то лет работал за границей, во Внешторге — в общем, ссориться не любит. Знаешь, я ведь не удивлюсь, если он все-таки прикроет спектакль.
— Почему? За что?
— Потому что ты не понравился «Хозяйке».
— Кому, этой Арсеньевой?
— Арсеньевой.
— Ничего подобного. Я ей очень понравился.
— Ну и самонадеянный ты парень. Идем, ну идем к столу.
— Олег, ты отличный малый. Нет, правда, я совершенно искренне. Я ведь тебя толком не знал в институте, а сейчас вижу, что ты отличный малый. Позвал меня утешать! И, главное, утешил. Ничего-ничего, Олег, все будет нормально. Вот сделаем гениальный спектакль — сразу всех успокоим. Нужен спектакль, Олег, спектакль.
— Назло врагам.
— Остальное все ерунда, мелочи жизни.
— Слушай, я ведь тебя тоже раньше-то не знал. Но ты просто не то что самонадеянный, но… у тебя нет чувства опасности, что ли, да? Просто отсутствует как таковое. Ты куда это?
— Пойду я, Олег.
— Подожди.
— Нет, я пойду, пойду, у меня еще есть всякие дела.
— Ко мне же едут обе!
— Ну приедут — посидите, поговорите.
— Ну слушай, так не делается, подожди.
— Олег, у меня к тебе огромная просьба: не опаздывай на репетицию, ладно?
Во время одного небольшого диалога Фетисов выдает сразу несколько посланий. Во-первых, он четко дает понять, что в отношениях артиста и режиссера (руководителя и подчиненного) нет места личным отношениям. Старое знакомство не дает никаких преференций. По крайней мере сейчас, на данном этапе работы. Руководитель, в общем-то, обречен на одиночество в своем коллективе, как бы ни складывались в нем отношения. В противном случае он теряет возможность быть объективным, принимать беспристрастные кадровые решения.
Во-вторых, Фетисов демонстрирует абсолютную уверенность. Сложившаяся в театре ситуация действительно сложная, как и говорит Зуев. Однако Фетисов даже не подает виду, не желает это обсуждать, заявляет, что на самом деле понравился Арсеньевой. Что это? Вряд ли это то самое отсутствие чувства опасности, как предполагает его собеседник. По ходу фильма мы видим, что герою Филатова не чужды человеческие чувства. Он способен испытывать и сомнения, и горе, и сочувствие, но он умеет ими управлять, а также подчинять их своей цели. Скорее всего, Фетисов действительно демонстрирует уверенность, основанную на готовности сделать все, чтобы добиться своего. Ведь единственное, что имеет значение, — и это самое главное его послание! — постановка гениального спектакля. Какие-то там разборки внутри коллектива, отношение примы, Зуева, кого-либо еще — «все ерунда, мелочи жизни», потому что есть нечто намного более важное и значительное, на фоне чего меркнет все остальное. И это лишь отчасти про «цель, которая оправдывает средства». И совсем не про исступленную одержимость. Просто в жизни есть нечто главное, настоящее и другое — мелкие склоки, интриги, виски, «умненькие» подружки, уютный домашний быт.
Давать миссию
Все с той же абсолютной уверенностью на следующий день Фетисов ведет беседу с директором театра о перспективах постановки.
— Не заблудиться бы нам.
— Да ну что вы! Не заблудимся. Во-первых, тут я очень полагаюсь на ваши советы. Ну а кроме всего прочего, у нас сейчас такие актеры, что не дадут заблудиться. Одно только участие в спектакле Зинаиды Николаевны…
— Подождите, при чем здесь Зинаида Николаевна, разве она у вас занята?
— Ну а как же, безусловно.
— Я что-то ничего не понимаю.
— Ну как, она репетирует Аркадину.
— Репетирует? Вы в этом уверены?
— Абсолютно.
— Так…
— Я могу идти?
— Да, идите. Всего хорошего.
— До свидания.
Дай Фетисов слабину, позволь он себе хотя бы чуть-чуть начать оправдываться или объясняться, зерно сомнения было бы посеяно немедленно. А растет оно быстро и разрушительно. Поэтому Фетисов прет напролом. Он прекрасно понимает, о чем с ним хотели бы поговорить, и идет на опережение, не позволяя ни на секунду усомниться в успехе предприятия ни себе, ни остальным. В итоге он сам прекращает грозивший затянуться и превратиться в долгое и нудное препирательство вызов на ковер, а затем отправляется к Арсеньевой. Фетисов все время действует. Даже его разговор с примой — это не выяснение отношений, как ожидается, а именно действие, направленное на то, чтобы вернуть ее в спектакль. Это довольно большой диалог, но он стоит того, чтобы привести его здесь полностью лишь с мелкими купюрами.
— Вы хотели меня видеть?
— Кто вам сказал?
— Ну, мне так показалось.
— Нет, голубчик, это ошибка. Видеть вас я не хотела, да и не время сейчас. Так что, пожалуйста…
— Зинаида Николаевна, ну за что вы меня так невзлюбили?
‹…›
— Спасибо, голубчик, и давайте отложим этот разговор, право же. Если он вообще имеет смысл. Давайте…
— Нет, Зинаида Николаевна, не давайте. И все-таки? Все-таки…
— Ну ей-богу же, ну не надо. Я так не люблю выяснять отношения: взлюбила, невзлюбила… Что это такое — взлюбила, невзлюбила… Ну что вы? В моем возрасте уже не играют в эти игры.
— А какой ваш возраст, сколько вам?
— А вам какое дело? Все мои. Это вы так невоспитаны или играете простачка?
— Я так невоспитан. Зинаида Николаевна, я сейчас уйду, только скажите мне, что вы согласны остаться в моем спектакле.
— Нет, милый мой, нет, нет, нет. Этот вопрос уже решенный, не будем к этому возвращаться.
— Вы мне очень нужны. Вы даже не представляете себе, как вы мне нужны. Это будет лучшая ваша роль, я вам обещаю!
— Нет, вы мне даже нравитесь. Какое самомнение! Голубчик, я вас понимаю. Вы молоды, у вас переломный момент в жизни. От вас ушла жена, и в московском театре вы не прижились, что-то у вас там не сложилось. И теперь вы у нас, все поставлено на карту. Видите, все про вас известно, это же театр. Но, честное слово, при чем же здесь я? Мне решительно не хочется у вас играть. Вы мне неинтересны, и роль тоже неинтересна. Я такую уже играла. Вон, возьмите Карелину — она вам все отлично сыграет и еще спасибо скажет, что заняли в репертуаре. Что вы так смотрите?
— Вот так бы сыграть Аркадину!
— *Смеется.* М-да.
— Я готов взять даже вашего мужа, Зинаида Николаевна. Пусть сыграет у нас Дорна — пожалуйста, для меня нет проблем.
— А при чем тут мой муж?
— Нет, ну, если такое ваше условие.
— Кто вам это сказал? Ну, эти наши бабы несчастные, с неустроенной судьбой! Они когда видят семейную пару, у них сразу портится настроение. Им за этим мерещится что-то ненормальное. Да если б я хотела устроить карьеру моему мужу, поверьте, я бы обошлась как-нибудь без вашей помощи. Но это не является моей целью, меня вполне устраивает мой муж, Владислав Палыч, в том качестве, в каком он есть. Два великих актера на одну семью — это уже почти катастрофа. И потом, между нами говоря, мужчина-актер?.. Не знаю. Тут уж надо выбирать что-то одно: либо мужчина, либо актер. А в противном случае получается Павлик Платонов. Подождите, я занята! Что? Актеры народ злой, учтите. То есть в жизни, может, и добрый, последним поделятся — но в театре… А как иначе, это наша самозащита. Мы народ зависимый, что сделаешь. Попробуй тут с вами быть мягким.
— Точно. Вы говорите — и слушаете себя, да? «Тут я очаровательна, тут я цинична…»
— Что вы мелете?
— Вот: «а тут я рассердилась». Замечательно. Зинаида Николаевна, я вас просто умоляю, умоляю вас: не уходите из спектакля, останьтесь! Ну хотите, я встану перед вами на колени?
— Хочу! Сейчас сюда войдут.
— Пускай.
— Кроме шуток. Войдет костюмерша.
— Нет, дайте мне слово.
— Встаньте же, глупый мальчишка.
— Я не встану, пока вы не дадите мне слово.
— Я сейчас встану и уйду. Какое слово?
— Слово, что вы останетесь у меня в спектакле.
— Да нет же, нет.
— Да, да, да, Зинаида Николаевна. Да!
*Входят*
— Ну вот, я говорила. Не пойму только, что у вас такое: простодушие или наглость?
— Представления не имею.
— Вы далеко пойдете.
— Я постараюсь.
Ему нужна эта актриса. Во-первых, как профессионал, во-вторых, как неформальный лидер. Согласие Арсеньевой играть в его спектакле означает признание его талантов, идеи, лидерских позиций.
Фетисов вновь идет напролом, отказываясь от реверансов и экивоков. Но это не значит, что он действует бездумно. Он просто отбрасывает лишнее, вновь демонстрируя стойкость к ударам и завидное упорство. И это не то, что Арсеньева принимает за простодушие или наглость. Это все та же непробиваемая уверенность, которая вовлекает приму в его траекторию и в итоге заставляет вернуться в спектакль. Плюс обаяние, харизма и понимание психологии актрисы. Диалог можно рассмотреть как своего рода танец, где Фетисов начинает вести сразу же, аккуратно, но твердо остановив попытки Арсеньевой диктовать. «Не давайте», — говорит он и довольно жестко выводит ее из зоны комфорта — привычного для нее образа избалованной звезды, кокетки и интриганки.
«А какой ваш возраст, сколько вам?» — задает Фетисов вопрос, который всегда считался некорректным. Но он не для того, чтобы обидеть Арсеньеву. Он показывает, что его такими дешевыми, в общем-то, манипуляциями не пробить. Он пришел сюда не кокетничать со звездой, а договариваться с профессионалом, чей уровень он видит и которым восхищается, не скрывая. Он все время подталкивает ее к прямому и честному разговору о главном, срывая шелуху, за которой прячется великая актриса. А Арсеньева действительно великая — вся ее жизнь игра, роль. Она оттачивает свое мастерство ежесекундно. Обратите внимание на то, что делает актриса после того, как Фетисов уходит, — подходит к зеркалу и повторяет свое последнее движение и свою последнюю фразу — «Прошу!», получая удовольствие от того, как это было исполнено, и фиксируя момент.
Фетисов тем не менее готов разговаривать о приземленных вещах, если это вдруг сработает, и предлагает взять в спектакль мужа Арсеньевой. Это не сработало, но отчасти — он в очередной раз показал, что готов чуть ли не на все, чтобы заполучить ее в состав. Кроме того, предложение стало ответом на колкую реплику примы о его разводе и о том, что о Фетисове в труппе знают все. Тем самым он продемонстрировал, что тоже может играть в такие игры, а сам — далеко не мальчишка. Хотя Арсеньева и называет его так, когда режиссер встает перед ней на колени.
Сцена, в общем-то, соответствует драматургии диалога. При этом оба они понимают, что их могут застать в этот неловкий момент. И оба на это рассчитывают. Арсеньева — потому что ей как минимум приятно, что в коллективе узнают о происшедшем, а Фетисову важно продемонстрировать все ту же готовность идти на все и его умение ценить профессионализм.
Казалось бы, режиссер пошел на унижение, чтобы получить в труппу профессионала высокого класса. Но это не так. Фетисов опять явно и наглядно показал: есть вещи настолько важные, что все остальное не имеет значения. Арсеньева здесь не для того, чтобы плести интриги, почивать на лаврах, гордиться и унижать собственного мужа и принимать цветы, а для того, чтобы играть — в этом ее миссия.
Фетисов вытаскивает великую актрису из болота, в котором увязли все участники труппы, — болота непрофессионализма, равнодушия, успокоенности. Собственно, он делает это с каждым актером. Те, кто воспринимает это как попытку их унизить или обидеть, выпадают не только из процесса, но и упускают уникальную возможность проснуться, открыть в себе новые грани.
Будить личность
Так произошло с Зуевым, с товарищем Фетисова, и с Павликом Платоновым. Что важно — Фетисов пытается их вывести из зоны комфорта не только в профессиональном смысле. Он пытается разбудить их в принципе — открыть в них что-то, отчего те сами прячутся и чего избегают в себе. И в обоих случаях ему это, к сожалению, не удается.
Платонову уже за 50, но коллеги упорно зовут его Павликом. Не потому, что он молод душой. Платонова никто не воспринимает всерьез — он бесхребетен, слишком мягок, слишком удобен, уступчив. Он опытнейший артист, играл все, и ему, кажется, по силам любая роль. И все же режиссер в конце концов отказывает ему в роли Тригорина. Однако далеко не сразу. Он видит потенциал и пытается разбудить в Платонове то, чего требует роль, однако же, безуспешно.
— Павел Афанасьевич, будьте любезны, там на столике у меня экземпляр пьесы, принесите, пожалуйста.
— Угу…
— Живее, живее, Пал Афанасьевич.
Платонов сначала срывается на бег, но потом останавливается и оглядывается на Фетисова.
— Ну, что вы встали? Я прошу — поживее.
Платонов сбавляет шаг, начинает идти не спеша, даже расправил плечи.
— Быстрей. Во-о-от, смотрите, как вы пошли. Достоинство появилось. А Тригорин — это человек с достоинством. Это писатель, это человек духа. А вот как это сыграть, я не знаю.
На первый взгляд, классическая сцена: тиран-начальник унижает, чуть ли ноги не вытирает о подчиненного, которого невзлюбил. Но это же не так. Да, Фетисов играет на грани, он манипулирует, выбивает почву из-под ног Платонова, лишает его привычной атмосферы благодушия. Тот ведь привык, что к нему всегда относятся снисходительно, с пониманием, потому что он такой славный человек, никому никогда не сделал зла. И вдруг его, как мальчишку, гонят за сценарием, да еще понукают. Именно в этот момент в Павлике Платонове просыпается чувство собственного достоинства, что и отмечает Фетисов. Он ведь добивался именно этого. Как сыграть достоинство, если в тебе его нет?
Важно понимать, что режиссер делает это не из-за собственной порочности. Он не наслаждается властью, ему не нужно унижение Платонова как таковое. Фетисов манипулирует совершенно осознанно, он всерьез дает шанс актеру, который тот не использует, и тогда ситуация превращается в демонстрацию несоответствия актера его роли. Фетисов жестко, но явно показал это всем и в первую очередь Платонову. Тот же, вместо того чтобы поймать состояние, которое подарил ему режиссер, увидел не шанс, а повод даже не для обиды, а для самоуничижения.
Платонов даже в такой ситуации уходит так, чтобы всем было удобно. Он обещает взять больничный и берет его. А потом умирает.
Настоящему лидеру не нужны покладистые, удобные исполнители. Ему нужны личности, способные на поступки, обладающие чувством собственного достоинства, самостоятельные единицы. «Без личности нет общества», — говорит Фетисов. Без личности нет и коллектива, способного на прорыв.
Но почему же тогда Фетисов отказывает в роли своему уже бывшему товарищу Зуеву? Тот же как раз не хочет ходить по струнке и считает, что у него отбирают роль, потому что он, Зуев, живет своей собственной жизнью и не намерен быть марионеткой в руках Фетисова.
— Тебе нужны единомышленники в искусстве, ты художник. Художник! Ну купи себе холст, краски, но ведь нет. Тебе нужны живые люди, которых ты бы выдавливал, как тюбики на свои полотна. Господи, ты посмотри, на кого ты похож, а. Посмотри на себя. Ведь ни радости, ни любви человеческой. Художник. С лицом убийцы.
Ошибка Зуева заключается в том, что Фетисову не нужны тюбики. Ситуация с Платоновым это подтверждает. Ему нужны люди, способные сами выплеснуть себя на полотно, но не потому, что это нужно художнику, режиссеру, руководителю или другому творцу, а потому, что это их акт творения. А режиссер или руководитель для них лишь камертон, задающий ту самую правильную ноту, что позволит им сделать это максимально точно и эффективно.
Зуев на это не способен. Но и тут Фетисов дает человеку шанс. Он выбивает его из той самой «своей» жизни, которая на самом деле лишь неустанная имитация благополучия, равнодушная сытость.
— Вот, Олег, вот, вот, вот. Можешь! Можешь! И руки выразительные, и глаз точный, и темперамент пошел. Можешь!
— Да, могу.
— А на сцене на часы смотришь.
— Да, да, да! Я смотрю на часы, потому что я спешу. Я спешу жить. Господи, да кто тебе сказал, что твоя жизнь лучше, чем моя, а? Ты посмотри на себя, у тебя та же самая корысть, ты такой же деловой человек. Ничуть не лучше, ничуть. Но, может быть, не модные пиджаки, а модные спектакли, вот и вся разница, вся…
— Вот, замечательно, Олег. Вот смотри, как тебя разбирает, когда ты оскорблен. А Треплев оскорблен всей своей жизнью. Он раненый человек. Вот так и будем завтра с тобой пробовать.
Но Зуев, как и Платонов, отказывается принимать подарок, который делает ему Фетисов. Они расстаются врагами.
Фетисову все же удается найти замену Платонову и Зуеву. Спектакль ждет успех. В фильме еще немало примеров рискованного менеджмента от героя Филатова, но мы уже привели основные. В финале режиссер, уже направляясь к поезду, оборачивается и видит труппу, которая пришла на вокзал, чтобы его проводить. Актеры пришли попрощаться с человеком, который не только привел их к успеху, но показал настоящий профессионализм, предоставил возможность прикоснуться к чему-то великому и чрезвычайно важному. Но оно того стоило. Действуя, казалось бы, бессердечно, бесцеремонно и порой жестоко, Фетисов вывел их на совершенно новый, неизвестный им доселе уровень, опускаться ниже которого эти люди наверняка уже не смогут ни в жизни, ни в профессии.
Раздел II
Приключения собственника в России
Отношение к собственности и ее обладателям в России всегда было сложным, неоднозначным. Это, конечно же, нашло отражение в произведениях искусства. Отечественная культура не жалует людей, которые умеют обращаться с деньгами, приумножать имущество, развивать свое дело. Во-первых, таких можно по пальцам пересчитать, во-вторых, авторы редко им симпатизируют. Попробуем найти положительные или хотя бы полезные качества у персонажей спорных и заведомо отрицательных, а заодно отследим нелегкий путь российского собственника от времен Николая Гоголя до конца прошлого века.
Глава 4
«Мертвые души»: история накопления первичного капитала
— Это, однако ж, странно, — сказала во всех отношениях приятная дама, — что бы такое могли значить эти мертвые души? Я, признаюсь, тут ровно ничего не понимаю.
«Мертвые души» — уникальное произведение. Не только как литературное, культурное, явление, о котором сказано более чем достаточно. Уникальность заключается еще и в том, что это, пожалуй, первое произведение русской литературы, героем которого становится деловой человек, иначе говоря — предприниматель, а в основу сюжета положен проект, требующий действий экономического характера: купли-продажи, переговоров с контрагентами, придумывания и реализации бизнес-идеи, анализа хозяйственной деятельности.
Поэма «Мертвые души» вышла в свет, когда в России едва начиналось формирование капиталистического уклада, активизировалась экономическая деятельность, зарождалась буржуазия. Эти процессы в текущем моменте были не столь очевидны, едва заметны, но литераторы — как и положено натурам тонким, своего рода медиумам — уже чувствовали некие вибрации:
Ярем он барщины старинной
Оброком легким заменил;
И раб судьбу благословил.
В этих строчках из «Евгения Онегина» Александр Пушкин затрагивает тему лишь вскользь, не она является основой сюжета. В литературе начала и середины XIX века у персонажей произведений могли быть отношения с деньгами и, как правило, сложные, но только Гоголь (кстати, тему «Мертвых душ» ему подсказал именно Пушкин) рискнул заставить своего героя пойти на финансовую авантюру, сделав эту историю стержнем повествования.
«Зачем же быть так строгу к другим?»
Традиционно Чичиков трактуется как персонаж отрицательный — мошенник, приспособленец, подхалим, коррупционер, продолжать можно долго, а спорить с этим бессмысленно.
Автор тоже не очень жалует своего героя. «Очень сомнительно, чтобы избранный нами герой понравился читателям…» — пишет Гоголь. Он называет его хозяином, приобретателем, вкладывая, однако, в эти слова смысл отрицательный:
Что он не герой, исполненный совершенств и добродетелей, это видно. Кто же он? стало быть, подлец? Почему ж подлец, зачем же быть так строгу к другим? Теперь у нас подлецов не бывает, есть люди благонамеренные, приятные ‹…› Справедливее всего назвать его: хозяин, приобретатель. Приобретение — вина всего; из-за него произвелись дела, которым свет дает название не очень чистых…
Безусловно, в Чичикове немало неприятных и действительно подлых черт. Но если вспомнить историю, то мы увидим, что бизнес далеко не всегда делался в белых перчатках. Особенно в эпоху первоначального накопления капитала. А ведь именно на такое время и приходятся события, описываемые в «Мертвых душах». Что любопытно — Гоголь не щадит своих героев, не открывает в них явно привлекательных черт, ему претит идея стяжательства и приобретения, но мы можем разглядеть его симпатию к крепким хозяйственникам. Благополучие во владениях Коробочки и Собакевича, «благодать» в их шкатулках, крепких, хорошо одетых мужиков, живущих в добротных избах, автор описывает аппетитно, с любовью и одобрением. Подобное отношение к спокойной, размеренной жизни, возможность которой дает рачительное ведение хозяйства, как правило, русскими писателями презиралось. Легко предположить, что Чичиков стремится стать таким же — он слишком умен, чтобы растратить полученные в результате аферы деньги на пустяки.
Поэтому, отказавшись от морально-этической оценки действий Чичикова и его самого, рассмотрим «Мертвые души» как задачу, где главному герою необходимо сформировать собственный начальный капитал, имея лишь идею, умение обращаться с людьми и определенный опыт.
Дано
Герой
Чичиков — бедный дворянин, наделенный талантом предпринимательства. Бывший поверенный. Имеет опыт работы в государственных структурах, коллежский советник. Будучи замешанным в коррупционном скандале, благодаря умению добиться расположения, уголовного суда сумел избежать. Приверженец семейных ценностей, питает слабость к тонким голландским рубашкам и «мылу для сообщения гладкости коже». Любит быструю езду.
Ресурсы
К началу описываемых событий: «… тысячонок десяток, запрятанных про черный день, да дюжины две голландских рубашек, да небольшая бричка, в какой ездят холостяки, да два крепостных человека, кучер Селифан и лакей Петрушка, да ‹…› пять или шесть кусков мыла для сбережения свежести щек».
Контекст
Россия. Первая половина XIX века. Кризис феодально-крепостнической формации, в недрах которой шел процесс формирования капиталистического уклада. Засилье бюрократии. Жесткая сословная политика. Социальная и политическая роль дворянства все еще велика, но идет на спад. В результате дробления имений при наследовании большинство помещиков переходят в ранг мелкопоместных (до 20 душ крепостных) и среднепоместных (21—200 душ). Рентабельность крепостного труда снижается. Любые формы предпринимательской деятельности не находят поддержки и даже осуждаются в дворянской среде. Производственно-техническая база большинства помещичьих хозяйств находится на низком уровне. Подавляющей части дворянства свойственен хозяйственный инфантилизм.
Цель
200 тысяч капиталу, а затем: «Жизнь во всех довольствах, со всякими достатками; экипажи, дом, отлично устроенный, вкусные обеды ‹…› Чтобы наконец потом, со временем, вкусить непременно все это, вот для чего береглась копейка, скупо отказываемая до времени и себе и другому».
Бизнес-план
Выкуп мертвых душ у помещиков до внесения их в ревизские сказки[2] и сдача их в залог для получения ссуды из расчета 200 рублей за душу.
Решения
Итак, замысел Чичикова заключается в том, чтобы выкупить за бесценок у помещиков умерших крестьян и затем их заложить. Не залоговый аукцион, конечно, но тоже красивая идея. Брешь в законе, которой он намерен воспользоваться, позволяет чувствовать себя достаточно безопасно, а лояльность и заинтересованность продавцов обеспечивает очевидная для них выгода — они не только получают деньги за умерших, но и освобождаются от податей.
Быть в контексте
План Чичикова был неплохо продуман. Он даже нашел весьма оригинальное решение проблемы отсутствия собственной земли, без которой не мог ни купить, ни заложить мертвые души. Для этого он удачно использовал государственную программу переселения в Таврическую и Херсонскую губернии, что говорит о Чичикове как о человеке, который следит за происходящим в мире. Чтобы заселить западные губернии, государство давало земли в тех местах бесплатно. Все это крайне удачно для Чичикова.
Да ведь я куплю на вывод, на вывод; теперь земли в Таврической и Херсонской губерниях отдаются даром, только заселяй. Туда я их всех и переселю! в Херсонскую их! пусть их там живут! А переселение можно сделать законным образом, как следует по судам. Если захотят освидетельствовать крестьян: пожалуй, я и тут не прочь, почему же нет? я представлю и свидетельство за собственноручным подписанием капитана-исправника. Деревню можно назвать Чичикова слободка или по имени, данному при крещении: сельцо Павловское.
Великая тайна нравиться
Чтобы реализовать свой план, красиво пройдясь через узкое дышло закона, Чичикову нужен доступ к рынку мертвых душ. Получить его можно только попав в «общество». И это первое, чем занялся герой Гоголя, прибыв в уездный город NN.
Чичиков совсем небогат, но у него достаточно ресурсов другого рода, чтобы войти в круг и произвести должное впечатление.
В ворота гостиницы губернского города NN въехала довольно красивая рессорная небольшая бричка, в какой ездят холостяки: отставные подполковники, штабс-капитаны, помещики, имеющие около сотни душ крестьян, — словом, все те, которых называют господами средней руки.
КСТАТИ
В книге, посвященной 25-летию компании «РЕСО-Гарантия», ее президент и основатель Сергей Саркисов вспоминает:
В офис, который мы занимали, приглашать клиентов было невозможно. И я попросил испанскую сторону (в числе учредителей компании в тот момент была испанская компания, производившая конфеты Chupa Chups. — Прим. ред.) внести в уставной капитал долю в виде автомобиля. Таким образом у нас появился автомобиль BMW-525 с синим салоном.
Таких в Москве еще не было. И на все встречи с клиентами я выезжал на этом автомобиле и обязательно ставил его так, чтобы было видно — серьезный человек на серьезной машине. Имидж компании в ту пору формировался моим бежевым костюмом, который я надевал во все командировки, и синим автомобилем.
На Чичикове фрак брусничного цвета с искрой, сам он «не красавец, но и не дурной наружности, ни слишком толст, ни слишком тонок; нельзя сказать, чтобы стар, однако ж и не так, чтобы слишком молод». Но куда важнее то, что его экстерьер подкреплен даром коммуникатора.
Чичиков отправляется с визитами к городским сановникам. Ему понадобились считаные дни, чтобы зарекомендовать себя и стать вхожим в светское общество. Конечно же, наведя предварительно справки о ключевых фигурах в городе и наиболее значительных помещиках, он уже имеет понимание, как лучше найти подход к влиятельным особам. Но главный козырь Чичикова, знавшего в самом деле великую тайну нравиться, — это невероятная гибкость и обходительность, приправленные изрядной лестью.
В разговорах с сими властителями он очень искусно умел польстить каждому. Губернатору намекнул как-то вскользь, что в его губернию въезжаешь, как в рай, дороги везде бархатные, и что те правительства, которые назначают мудрых сановников, достойны большой похвалы. Полицеймейстеру сказал что-то очень лестное насчет городских будочников; а в разговорах с вице-губернатором и председателем палаты, которые были еще только статские советники, сказал даже ошибкою два раза: «ваше превосходительство», что очень им понравилось.
Приезжий во всем как-то умел найтиться и показал в себе опытного светского человека. О чем бы разговор ни был, он всегда умел поддержать его ‹…›. Но замечательно, что он все это умел облекать какою-то степенностью, умел хорошо держать себя. Говорил ни громко, ни тихо, а совершенно так, как следует. Словом, куда ни повороти, был очень порядочный человек. ‹…› Даже сам Собакевич, который редко отзывался о ком-нибудь с хорошей стороны, приехавши довольно поздно из города и уже совершенно раздевшись и легши на кровать возле худощавой жены своей, сказал ей: «Я, душенька, был у губернатора на вечере, и у полицеймейстера обедал, и познакомился с коллежским советником Павлом Ивановичем Чичиковым: преприятный человек!» На что супруга отвечала: «Гм!» — и толкнула его ногою.
Переговоры: гибкость и обходительность
Именно гибкость позволила Чичикову успешно провести переговоры со всеми своими контрагентами.
Покупка мертвых душ на этапе идеи видится делом довольно простым. Да, это товар весьма неожиданный и даже мистический, но тем не менее товар, продажа которого в целом выгодна потенциальным контрагентам Чичикова. Что, согласно замыслу, вполне способно искупить в их глазах определенную скандальность сделки. Более того, предложение позволяет продавцу получить выгоду, по сути, из ничего. Очевидно, что Чичиков, рассчитывая на это, а также предполагая своих партнеров людьми дремучими и недалекими, надеется взять нужный ему товар за бесценок и без долгих разговоров. Однако ж тут ему приходится столкнуться с весьма непростыми переговорщиками и продемонстрировать свои коммуникационные таланты во всей красе.
Агрессия и ложь
Если договоренность о сделке с мечтательным и легкомысленным Маниловым достигается легко и более чем приятно, то уже следующая — случайная — встреча с «твердолобой» Коробочкой заставляет Чичикова не раз по ходу беседы менять тактику переговоров. Тем более что с ней он чувствует себя более свободным и позволяет себе быть менее обходительным.
Причина сложной беседы не только в твердолобости его визави. Коробочка не решается на сделку из-за странности предмета торгов и по причине незнания рынка: «Ведь я мертвых никогда еще не продавала». В конце концов именно этот пунктик заставит ее отправиться ради маркетингового исследования в город NN, где она очень вовремя подольет масла в разгорающийся вокруг Чичикова скандал.
Коробочка меж двух огней — страхом и жаждой наживы. И это мешает ей внять объяснению сделки, которое до нее поначалу терпеливо доносит гость. Доведенный до отчаяния упертостью хозяйки, Чичиков начинает на нее давить, вести себя агрессивно, тем самым выбив ее из зоны комфорта, а затем, по наитию, обещает казенные подряды. И тут помещица немедля соглашается. Потому что страх ее не в том, что предмет торга — мертвые души, даром что помянутый гостем черт так ее напугал, а в том, что она боится прогадать. Обещание дополнительных покупок стало финальным аккордом торгов, которые и заставили Коробочку принять решение.
Рынок продавца и шантаж
Встреча с Собакевичем оборачивается жесткими переговорами. Неожиданно, учитывая их предварительное знакомство и приятное первое впечатление, произведенное Чичиковым на помещика.
Сложность переговоров во многом объясняется тем, что герой поэмы столкнулся в некотором смысле с самим собой, со своим отражением. Собакевич, как и Чичиков, циничен, прагматичен, лишен иллюзий и предрассудков. Когда речь идет о прибыли, он ведет классический жесткий торг.
— Вам нужно мертвых душ? — спросил Собакевич очень просто, без малейшего удивления, как бы речь шла о хлебе.
У них много общего. Чичиков, наверное, даже хотел бы быть таким же, как Собакевич, но, может быть, более цивилизованным, изящным. Поэтому-то они и сходятся в жестком торге — всегда трудно иметь дело с собственным отражением.
Здесь интересно то, как в этой ситуации действует Собакевич-продавец. Он видит все свои преимущества и немедленно использует их. В первую очередь помещик понимает, что его позиция — продавец уникального товара, который зачем-то нужен покупателю, — позволяет диктовать цену. И Собакевич, не стесняясь, запрашивает за мертвые души максимум — как за живые.
— Мне странно, право: кажется, между нами происходит какое-то театральное представление или комедия, иначе я не могу себе объяснить… Вы, кажется, человек довольно умный, владеете сведениями образованности. Ведь предмет просто фу-фу. Что ж он стоит? кому нужен?
— Да вот вы же покупаете, стало быть, нужен.
Здесь Чичиков закусил губу и не нашелся, что отвечать.
Но и это не все. Собакевич очень четко чувствует и использует момент. Понимая, что скупка мертвых душ, может быть, и «фу-фу», но в любом случае дело нечистое, он идет на шантаж.
…такого рода покупки, я это говорю между нами, по дружбе, не всегда позволительны, и расскажи я или кто иной, — такому человеку не будет никакой доверенности относительно контрактов или вступления в какие-нибудь выгодные обязательства.
Однако Чичиков одерживает победу в этой игре нервов. Он понимает, что прибыль для Собакевича важнее всего прочего, а потому стоит насмерть.
«Вишь, куды метит, подлец!» — подумал Чичиков и тут же произнес с самым хладнокровным видом:
— Как вы себе хотите, я покупаю не для какой-либо надобности, как вы думаете, а так, по наклонности собственных мыслей. Два с полтиною не хотите — прощайте!
«Его не собьешь, неподатлив!» — подумал Собакевич.
Чичикову удается существенно сбить непомерную цену, хотя он и заплатил больше, нежели предполагал:
По два с полтиною содрал за мертвую душу, чертов кулак!
«На жадину не нужен нож»
После сложных переговоров с Собакевичем, обсуждение сделки с Плюшкиным стало делом чрезвычайно легким. Чичиков нашел к нему ключик довольно быстро, хотя поначалу и растерялся.
Уже несколько минут стоял Плюшкин, не говоря ни слова, а Чичиков все еще не мог начать разговора, развлеченный как видом самого хозяина, так и всего того, что было в его комнате. Долго не мог он придумать, в каких бы словах изъяснить причину своего посещения. Он уже хотел было выразиться в таком духе, что, наслышась о добродетели и редких свойствах души его, почел долгом принести лично дань уважения, но спохватился и почувствовал, что это слишком. Искоса бросив еще один взгляд на все, что было в комнате, он почувствовал, что слово «добродетель» и «редкие свойства души» можно с успехом заменить словами «экономия» и «порядок»; и потому, преобразивши таким образом речь, он сказал, что, наслышась об экономии его и редком управлении имениями, он почел за долг познакомиться и принести лично свое почтение.
Как и Манилов, Плюшкин потерял связь с реальностью, но по причине болезненной жадности. Сыграв на этой струне, Чичиков и добился выгодной сделки, которую можно смело назвать оптовой, потому что помимо мертвых он прикупил еще и беглых душ, да все по чрезвычайно низкой цене. То, что в глазах Плюшкина он выглядел глупцом, мотом и транжирой, ничуть не волновало Чичикова — что с того, каким его видит старый безумец, заморивший голодом своих же крепостных.
Ошибки
Губительный успех
400 душ — таков улов Чичикова по результатам всех непростых встреч и махинаций. Миссию можно считать выполненной. По крайней мере в этом городе. Он оформляет сделки, и ничто не мешает ему уехать благопристойно, оставшись в памяти местных жителей человеком приятным во всех отношениях. Но вдруг Чичиков задерживается. Вопреки всякому здравому смыслу.
Оказавшись в круговороте внимания и обожания, он теряет связь с реальностью.
Чичиков никогда не чувствовал себя в таком веселом расположении, воображал себя уже настоящим херсонским помещиком, говорил об разных улучшениях: о трехпольном хозяйстве, о счастии и блаженстве двух душ.
В его голове, пьяной от успеха и игристого, «белокурая невеста с румянцем и ямочкой на правой щеке, херсонские деревни, капиталы. Селифану даже были даны кое-какие хозяйственные приказания: собрать всех вновь переселившихся мужиков, чтобы сделать всем лично поголовную перекличку».
С этого момента Чичиков вступает в полосу неудач и репутационных потерь, предпосылками к которым были допущенные им ошибки и стечение обстоятельств.
«Черный лебедь» Ноздрев
Как мы знаем, скандал вокруг Чичикова сложился из цепочки случайностей, которые в свою очередь возникли из незапланированных встреч. «Черными лебедями» — неожиданными, но имеющими рационалистическое объяснение и несущими значительные последствия явлениями — стали Коробочка и, конечно же, Ноздрев.
У Чичикова и в планах не было иметь дело с этим персонажем — они пересекались у полицеймейстера и у прокурора, и уже тогда было ясно, что тот не чист на руку.
Тем не менее Чичиков соглашается отправиться к Ноздреву в имение, что оказывается колоссальной ошибкой. Он немедленно становится объектом провокаций неугомонного помещика. И в этой ситуации обычно выигрышные гибкость и умение подстроиться сыграли против него. Вместо того, чтобы жестко отказать, он пытается вести себя в соответствии с приличиями, опасается испортить отношения и даже намерен извлечь из этой встречи выгоду, не замечая, что с самого начала идет на поводу у манипулятора:
А что ж, — подумал про себя Чичиков, — заеду я в самом деле к Ноздреву. Чем же он хуже других, такой же человек, да еще и проигрался. Горазд он, как видно, на все, стало быть, у него даром можно кое-что выпросить.
И с этого момента он теряет всякую осторожность. Что тому причиной? Самоуверенность (очевидно, что Чичиков считает себя гораздо умнее всех прочих участников этого повествования), одержимость идеей (герой ослеплен ею, не хочет видеть ничего, что мешает воплощению), неожиданная наивность (он намерен выиграть у шулера в честной игре на его же территории) — все это вместе и подвело стреляного воробья, поднаторевшего в разного рода махинациях.
Мало того, что эта поездка ничего не дала, так пришлось ему еще пережить ряд оскорблений и унижений, чудом удалось избежать физического насилия. Но самое главное — важная секретная информация стала известна ненадежному человеку, треплу. Чичиков ругал себя за это абсолютно справедливо, но было уже поздно. Утечка информации именно от Ноздрева стала началом конца.
…еще более бранил себя за то, что заговорил с ним о деле, поступил неосторожно, как ребенок, как дурак: ибо дело совсем не такого роду, чтобы быть вверену Ноздреву… Ноздрев человек-дрянь, Ноздрев может наврать, прибавить, распустить черт знает что, выйдут еще какие-нибудь сплетни — нехорошо, нехорошо. «Просто дурак я», — говорил он сам себе.
Так и вышло — явившись на губернаторский бал, Ноздрев прилюдно припомнил Чичикову попытку купить у него мертвые души, что и послужило началом скандалу, который бесповоротно сгубил репутацию героя «Мертвых душ» в городе NN.
Грабли любви
Кто знает, может быть, шумиху, которую во время бала поднял Ноздрев, удалось бы свести на нет — стоит ли воспринимать всерьез речи известного баламута, которому доверия не было никогда и никакого. Но в дело вмешались женщины. И это не первый случай в жизни Чичикова, когда отношения с прекрасным полом заканчиваются для него печально. Он же и места в таможне лишился из-за того, что не поделил с напарником «какую-то бабенку, свежую и крепкую, как ядреная репа». Не сделав тогда правильных выводов, Чичиков и на этот раз наступил на те же грабли — позволил себе увлечься, не завершив проект.
На этот раз Чичиков, имея глупость остаться на балу, принялся ухаживать за губернаторской дочкой и пренебрег вниманием всех остальных дам. А такого не прощают. И вот уже просто приятная дама мчится к даме приятной во всех отношениях, и огонь сплетни, щедро приправленный ревностью, неудержимо разлетается по городу. Шансы героя сберечь репутацию стремятся к нулю.
Вряд ли во времена Чичикова существовало такое понятие как work and life balance, но в любые времена попытка смешать бизнес и личную жизнь ведет к серьезным рискам.
Однако надо признать, что потеря репутации совершенно не отразилась на бизнес-плане Чичикова. Он получил удар по честолюбию и чувству собственного достоинства. Но этот удар отрезвил его и заставил стремительно уехать, чтобы продолжить реализацию своего замысла. Единственное, что омрачало Чичикова, — он бежал из города как вор, вместо того чтобы покинуть его триумфатором.
Главная досада была ‹…› на то, что случилось ему оборваться, что он вдруг показался пред всеми бог знает в каком виде, что сыграл какую-то странную, двусмысленную роль. Конечно, взглянувши оком благоразумного человека, он видел, что все это вздор, что глупое слово ничего не значит, особливо теперь, когда главное дело уже обделано как следует. Но странен человек: его огорчало сильно нерасположенье тех самых, которых он не уважал и насчет которых отзывался резко, понося их суетность и наряды. Это тем более было ему досадно, что, разобравши дело ясно, он видел, как причиной этого был отчасти сам.
Глава 5
Александр Островский: бюджет да любовь
Я вдруг влюбился, как несовершеннолетний, влюбился до того, что готов делать глупости. Хорошо еще, что у меня воля твердая и я, как бы ни увлекался, из бюджета не выйду. Ни боже мой!
А в нашем, купеческом деле деньги — важная вещь ‹…› Хороший-то купец, с большим капиталом, и себе пользу сделает, да и обществу вдвое.
Александр Островский — первый русский писатель, в чьих произведениях на авансцену вышли купцы. До того момента литература была по большей части дворянской и рассказывала о людях, в общем-то, праздных. Благодаря положению в обществе и достатку им не нужно было решать задачи, лежащие в основании пирамиды Маслоу, поэтому они предавались рефлексии, ипохондрии и прочему самоанализу. Все это находило отражение в литературе, поскольку монополия на нее принадлежала опять же дворянству, которое использовало ее как инструмент для выражения тех самых внутренних борений. Да и все основные исторические, экономические, цивилизационные процессы, а также различные движения духа происходили именно в дворянской среде. Всем остальным было не до этого — они в основном занимались выживанием и к тому же не владели слогом.
Однако изменения в структуре общества не могли не найти отражения в художественном слове. Едва на фоне постепенного разорения помещиков на первые роли стало выходить чиновничество, как в литературных произведениях появились бюрократы самых разных рангов. Самые яркие чиновничьи персонажи этого сословия представлены Гоголем, а он, напомним, первый взялся максимально реалистично рассказать о тех слоях населения, которые до этого момента писателями не рассматривались в качестве объектов исследования. Когда же на сцене российской действительности начали играть значительную роль купцы, их немедленно вывели на сцену театральную. И на этот раз первым стал Островский. Критики, толковавшие произведения драматурга кто во что горазд, сошлись в одном — Островский продолжил дело Гоголя. Но пошел своим путем. Об этом — чуть позже.
Это было время, когда купеческое сословие начало набирать экономическую и политическую силу, становилось важной и влиятельной частью общества. Почти все купцы того времени выбились с низов, прошли через нищету, сумели сколотить капиталы, не имея образования и привилегий, только за счет деловой хватки и жесткости характера. Люди, до определенного момента жившие в режиме жесточайших ограничений, вдруг получили в свое распоряжение огромные деньги и власть. Что и определяет те характеры, которые описывал Островский, выступая бытописателем «новых русских» того времени, заставлявших считаться с собой все больше и больше.
Можно пойти вслед за Николаем Добролюбовым, одобренным советским образовательным стандартом, и увидеть в произведениях Островского описание «темного царства», а можно отойти от традиции русской критики искать социально-экономические предпосылки во всем, что возможно, и посмотреть на сюжеты драматурга как на истории людей, оказавшихся в определенных жизненных условиях. Разве мы рассматриваем, например, пьесы Уильяма Шекспира как произведения, обличающие звериный оскал феодального строя? Почему, например, мы не пытаемся найти в комедиях Карло Гольдони историй об угнетении сотрудников сервисного бизнеса? Отчего мы видим в фильмах Гая Ричи забавный и головоломный сюжет, не ломая голову над тем, имеют ли цыган-мошенник, мелкий спортивный промоутер, крупный наркоделец право или они твари дрожащие?
Добролюбов, правда, не рекомендовал сравнивать Островского с Шекспиром:
Но если мы вздумаем сравнивать Лира с Большовым[3], то найдем, что один из них с ног до головы король британский, а другой — русский купец; в одном все грандиозно и роскошно, в другом все хило, мелко, все рассчитано на медные деньги.
Как говорится, «спасибо, Кэп». Может быть, у русского купца в пьесах Островского труба пониже и дым пожиже, чем у английского монарха (можно подумать, в западной литературе представители купеческого сословия выглядят масштабнее), но кто сказал, что деньги, даже медные, — не предмет разговора? Тем более что стоит заговорить о деньгах всерьез, как тут же возникают власть и любовь. А это, согласитесь, темы совсем не чуждые, даже королям.
Гоголь пытался создать образ идеального помещика, но тщетно. У Островского же получилось описать предпринимателей близких к идеалу. Таких в его произведениях можно по пальцам пересчитать, но они не выглядят искусственными. Может быть, потому что эти образы автор не придумывал, а нашел, увидел в реальной жизни. Островский никогда не идеализировал своих героев. Но при этом, осмелимся предположить, не уставал искать оптимального баланса между человечностью, разумом и деньгами, равновесия между страстью и холодным расчетом. Это был трудный поиск, и он не принес бы результата, не сумей объект исследования сам продемонстрировать, что большое количество денег может не только калечить.
В этой главе мы рассмотрим Островского как писателя, который задолго до того, как Виктор Пелевин отправил баблонавтов в «Пространство Фридмана», начал исследовать влияние большого количества денег на человека.
Банкротство духа
«Купеческие» пьесы Островского парадоксальны. Несмотря на то что в них рассказывается о предпринимателях, как такового бизнеса в произведениях почти нет, полезных и применимых кейсов не найти. Кстати, деловая лексика тех времен существенно отличается от современной. Мы понимаем ее, но воспринимаем как архаику. И вот уже в тексте, посвященном русским негоциантам XIX века, мы вынуждены использовать заимствованные слова, например, «кейс» вместо «опыта», «бизнес» вместо обладающего более широким смыслом «дела». Уже никто не назовет предпринимателя или бизнесмена купцом, менеджера — приказчиком, а начальника отдела в госструктуре — столоначальником. Прекрасные русские слова ушли из обихода в советское время, но не вернулись вместе с рыночной экономикой — русские деловые традиции были утеряны, их заменили западные практики, а вместе с ними пришла и терминология. К слову, Островский не приветствовал западные веяния. Например, пьесу «Бедность не порок» он написал в том числе и для того, чтобы высмеять то, как купцы бездумно следовали «заграничным модам».
Итак, в пьесах Островского мало бизнеса. Речь идет в основном о нарушениях закона — подделанные векселя, взятки, приписки, мелкое воровство. Вокруг экономических преступлений нередко закручиваются сюжеты, или же их упоминание дает представление о героях и персонажах, однако с точки зрения практической рассматривать их не имеет смысла даже в качестве антипримеров. Потому что они нужны только для того, чтобы показать отношения людей в контексте финансовой выгоды. И еще потому, что нарушать закон — плохо.
Самое, пожалуй, подробное описание изнанки дела можно найти в пьесе «Свои люди — сочтемся», которая принесла Островскому литературную известность. Общеизвестный факт, что она носила первоначальные названия «Несостоятельный должник» и «Банкрутъ», но впоследствии автор ее переименовал. Купец Большов решается на банкротство, чтобы списать долги. Объявив себя банкротом, купец может рассчитывать на то, что кредиторы согласятся получить лишь часть долга — «по десяти копеек за рубль», «по двадцати пяти копеек за рубль», что соответствует 10 и 25 % от суммы долга.
Этот способ ухода от долгов весьма популярен в любое время, но в момент написания пьесы это было явление, ставшее настоящим бедствием, — одно банкротство влекло за собой другое. Вот фрагмент, где Большов зачитывает своему приказчику объявления о несостоятельности, которые в больших количествах публиковались в газетах.
Большов. Слушай-ко, Лазарь! «Такого-то года, сентября такого-то дня, по определению Коммерческого суда, первой гильдии купец Федот Селиверстов Плешков объявлен несостоятельным должником; вследствие чего…» Что тут толковать! Известно, что вследствие бывает. Вот-те и Федот Селиверстыч! Каков был туз, а в трубу вылетел. А что, Лазарь, не должен ли он нам?
Подхалюзин. Малость должен-с. Сахару для дому брали пудов никак тридцать, не то сорок.
Большов. Плохо дело, Лазарь. Ну, да мне-то он сполна отдаст по-приятельски.
Подхалюзин. Сумнительно-с.
Большов. Сочтемся как-нибудь. (Читает.) «Московский первой гильдии купец Антип Сысоев Енотов объявлен несостоятельным должником». За этим ничего нет?
Подхалюзин. За масло постное-с, об великом посту брали бочонка с три-с.
Большов. Вот сухоядцы-то, постники! И богу-то угодить на чужой счет норовят. Ты, брат, степенству-то этому не верь! Этот народ одной рукой крестится, а другой в чужую пазуху лезет! Вот и третий: «Московский второй гильдии купец Ефрем Лукин Полуаршинников объявлен несостоятельным должником». Ну, а этот как?
Подхалюзин. Вексель есть-с!
Большов. Протестован?
Подхалюзин. Протестован-с. Сам-то скрывается-с.
Большов. Ну! И четвертый тут, Самопалов. Да что они, сговорились, что ли?
Подхалюзин. Уж такой расподлеющий народ-с.
Большов (ворочая листы). Да тут их не перечитаешь до завтрашнего числа. Возьми прочь!
Многие, особенно мелкие предприниматели в ту пору объявляли себя несостоятельными потому, что их должники не могли с ними расплатиться, будучи несостоятельными сами. Это был своего рода эффект домино. Вот и Большов терпит убытки, имея на руках неоплатные векселя на изрядную сумму.
Вот ты и знай, Лазарь, какова торговля-то! Ты думаешь, что! Так вот даром и бери деньги. Как не деньги, скажет, видал, как лягушки прыгают. На-ко, говорит, вексель. А по векселю-то с иных что возьмешь! Вот у меня есть завалящих тысяч на сто, и с протестами; только и дела, что каждый год подкладывай. Хоть за полтину серебра все отдам! Должников-то по ним, чай, и с собаками не сыщешь: которые повымерли, а которые поразбежались, некого и в яму посадить. А и посадишь-то, Лазарь, так сам не рад: другой так обдержится, что его оттедова куревом не выкуришь. ‹…›
Все вексель да вексель! А что такое это вексель? Так, бумага, да и все тут. И на дисконту отдашь, так проценты слупят, что в животе забурчит, да еще после своим добром отвечай.
Большов жалуется, что дела идут не лучшим образом. Если сопоставить его слова с современной реальностью, то можно увидеть, что трудности, с которыми сталкивались в то время купцы, мало чем отличаются от тех, что возникают в жизни современных предпринимателей. С учетом специфики, конечно.
Уж диво бы товару не было — каким еще рожном торговать. Одна лавка москательная, другая красная, третья с бакалеей; так нет, ничто не везет. На торги хошь не являйся: сбивают цены пуще черт знает чего; а наденешь хомут, да еще и вязку подай, да могарычи, да угощения, да разные там недочеты с провесами. Вон оно что! Чувствуешь ли ты это?
Но на самом-то деле Большов лукавит и прибедняется — как говорил Подхалюзин, «Самсон Силыч купец богатейший, и теперича все это дело, можно сказать, так, для препровождения времени затеял». К тому же Большов намерен отойти от дел: «прохлаждались бы мы, лежа на боку, и торговлю эту к черту!» А множество примеров того, как другие купцы, обанкротившись, чувствуют себя прекрасно и живут в свое удовольствие, подталкивают Большова к действиям.
Как не делать, брат, и другие делают. Да еще как делают-то: без стыда, без совести! На лежачих лесорах ездят, в трехэтажных домах живут; другой такой бельведер с колоннами выведет, что ему со своей образиной и войти-то туда совестно; а там и капут, и взять с него нечего. Коляски эти разъедутся неизвестно куда, дома все заложены, останется ль, нет ли кредиторам-то старых сапогов пары три. Вот тебе вся недолга. Да еще и обманет-то кого: так, бедняков каких-нибудь пустит в одной рубашке по миру. А у меня кредиторы все люди богатые, что им сделается!
Как видим, находится и оправдание — богатым кредиторам ничего не сделается. В общем, корысть, страх стать жертвой вала банкротств и стадное чувство заставляют Большова решиться на аферу. Тем более что все для этого готово.
По мне, Лазарь, теперь самое настоящее время; денег наличных у нас довольно, векселям всем сроки подошли. Чего ж ждать-то? Дождешься, пожалуй, что какой-нибудь свой же брат, собачий сын, оберет тебя дочиста, а там, глядишь, сделает сделку по гривне за рубль, да и сидит в миллионе, и плевать на тебя не хочет. А ты, честный-то торговец, и смотри да казнись, хлопай глазами-то. Вот я и думаю, Лазарь, предложить кредиторам-то такую статью: не возьмут ли они у меня копеек по двадцати пяти за рубль.
В итоге Большов переписывает все имущество на приказчика Подхалюзина, а заодно, чтобы дополнительно обезопасить себя, выдает за него свою дочь Липочку. Затем объявляет себя банкротом и садится в долговую яму. По идее Подхалюзин должен выкупить его, заплатив по долгам лишь определенный процент. Но в этот момент заканчивается бизнес и начинается семейная драма. В финале пьесы Островский совершает поразительный кульбит — жадный самодур вдруг начинает вызывать у зрителей сочувствие, став жертвой еще более алчных родственников.
Бывший приказчик, получив все имущество хозяина, отказывается выкупать тестя по ставке, названной кредиторами — по 25 копеек за рубль, цене, по его словам, «совсем несообразной». Он готов дать 15 копеек за рубль и ни копейкой больше. То, что в противном случае тесть будет вынужден сесть в тюрьму всерьез и надолго, его не беспокоит. А родная дочь считает, что «не бог знает что случилось», и даже не пытается сделать вид, что она поддерживает родного отца. «Я у вас, тятенька, до двадцати лет жила — свету не видала. Что ж, мне прикажете отдать вам деньги, да самой опять в ситцевых платьях ходить?» — поясняет она.
Неудивительно, что «Свои люди — сочтемся» очень сильно обидела влиятельное московское купечество — после коллективной жалобы комедию запретили к постановке, автора уволили со службы и отдали под надзор полиции. Цензор писал: «…Все действующие лица: купец, его дочь, стряпчий, приказчик и сваха отъявленные мерзавцы. Разговоры грязны; вся пьеса обидна для русского купечества».
Обида купцов понятна — раскрыт механизм популярной аферы, герои алчны, деньги оказываются важнее закона и самое главное — семейных, родственных отношений. Банкротство духа налицо. И представлено это в виде комедии. Как тут не обидеться?
«Все они кругом мошенники, а на нас слава»
Поводов для обиды Островский давал купцам немало. Особенно сильно им доставалось в начале его творческого пути. Например, честность крайне редко входила в список достоинств предпринимателей, которых он описывал в своих пьесах. Вот Большов дает Подхалюзину установки, тот же отчитывается о том, как доводит до сотрудников всю важность обсчета покупателей. Своего рода корпоративная культура, только извращенная.
Большов. ‹…› А вот ты бы, Лазарь, когда на досуге баланц для меня сделал, учел бы розничную по панской-то части, ну и остальное, что там еще. А то торгуем, братец, а пользы ни на грош. Али сидельцы, что ли, грешат, таскают родным да любовницам; их бы маленичко усовещевал. Что так без барыша-то небо коптить? Али сноровки не знают? Пора бы, кажется.
Подхалюзин. Как же это можно, Самсон Силыч, чтобы сноровки не знать? Кажется, сам завсегда в городе бываю-с, и завсегда толкуешь им-с.
Большов. Да что же ты толкуешь-то?
Подхалюзин. Известное дело-с, стараюсь, чтобы все было в порядке и как следует-с. Вы, говорю, ребята, не зевайте: видишь чуть дело подходящее, покупатель, что ли, тумак какой подвернулся, али цвет с узором какой барышне понравился, взял, говорю, да и накинул рубль али два на аршин.
Большов. Чай, брат, знаешь, как немцы в магазинах наших бар обирают. Положим, что мы не немцы, а христиане православные, до тоже пироги с начинкой едим. Так ли? А?
‹…›
Подхалюзин. Дело понятное-с. И мерять-то, говорю, надо тоже поестественнее: тяни да подтягивай, только, только чтоб, боже сохрани, как не лопнуло, ведь не вам, говорю после носить. Ну, а зазеваются, так никто не виноват, можно, говорю, и просто через руку лишний аршин раз шмыгнуть.
Большов. Все единственно: ведь портной украдет же. А? Украдет ведь?
Рисположенский. Украдет, Самсон Силыч, беспременно, мошенник, украдет; уж я этих портных знаю.
Большов. То-то вот; все они кругом мошенники, а на нас слава.
Не зазорно обвести вокруг пальца коллегу и партнера. Но, к слову, это не всегда можно рассматривать как сугубо корыстный интерес. Например, для Антипа Антипыча Пузатова из самой первой пьесы Островского «Семейная картина» это своего рода дружеская подначка профессионала, приятельский тычок, указывающий на то, что в делах не стоит расслабляться. Хотя и это заставляет его совеститься.
Отчего не надуть приятеля, коли рука подойдет. Ничего. Можно. Да уж, матушка, ведь иногда и совесть зазрит. (Чешет затылок.) Право слово! И смертный час вспомнишь. (Молчание.) Я и сам, коли где трафится, так не хуже его мину-то подведу. Да ведь я и скажу потом: вот, мол, я тебя так и так, помазал маненько. Вот в прошлом году Савву Саввича при расчете рубликов на пятьсот поддел. Да ведь я после сказал ему: вот, мол, Савва Саввич, промигал ты полтысячки, да уж теперь, брат, поздно, говорю, а ты, мол, не зевай. Посердился немножко, да и опять приятели. Что за важность!..
Впрочем, угрызения совести среди купцов Островского — явление очень редкое. Отношения между ними, как правило, жалости не имеют — промигал, значит, промигал, никто не виноват, даже если тебе в этом помогли. Антигерой пьесы «Бедность не порок» Африкан Коршунов не испытывает ни капли раскаяния, когда Любим Торцов — герой положительный — винит его в своем разорении.
Любим Карпыч. Ты помнишь, как я по копеечке сбирал; а помнишь ли ты, как мы с тобой погуливали, осенние темные ночи просиживали, из трактира в погребок перепархивали? А не знаешь ли ты, кто меня разорил, с сумой по миру пустил?
Коршунов. А ты сам чего зевал? Ведь тебя за ворот не тянули, любезный. Сам виноват.
Приказано выжить
Если кто и выясняет у Островского отношения с совестью, так это приказчики. Положительный, честный приказчик часто выступает в его пьесах оппозицией ошалевшим от денег купцам. Выбор у них в этом противостоянии согласно сюжету обычно не велик — либо поступить нечестно, либо остаться без работы и денег — «мостовую гранить». Аргументы в спорах с совестью у них, как правило, одинаковы. Вот, к примеру, Подхалюзин («Свои люди — сочтемся») решается захватить все имущество своего работодателя:
Ну, плохо дело! Не миновать теперь несостоятельным объявиться! Ну, положим, хозяину что-нибудь и останется, а я-то при чем буду? Мне-то куда деться? В проходном ряду пылью торговать! Служил, служил лет двадцать, а там ступай мостовую грани. Как теперь это дело рассудить надо? ‹…› Если и попользуюсь в этом деле чем-нибудь лишним, так и греха нет никакого; потому он сам несправедливо поступает, против закона идет. А мне что его жалеть? Вышла линия, ну и не плошай: он свою политику ведет, а ты свою статью гони. Еще то ли бы я с ним сделал, да не приходится.
Или приказчик Ераст («Сердце не камень») ввязывается в интригу против любимой женщины, которую ради наследства затеял племянник его хозяина:
Дело не хвали! Пойдешь по Москве шляться, мостовую гранить. Денег на черный день не припасено… Да как их и припасешь на таком жалованье? Как прогуляешь месяца три-четыре, а то и все полгода без места, вот и узнаешь, где раки-то зимуют. Затянешься в долги, платьишко все размотаешь… ведь голод-то не тетка, пожалуй, в такое звание попадешь, что после и не выцарапаешься. ‹…› Как подумаешь, так мурашки у тебя по спине-то заползают. Тут не то… что… тут на разбой пойдешь… ‹…› Само собою, дурного хорошим не назовешь; да разница-то велика: по морозу в каком-нибудь страм-пальто прыгать да в кулаки подувать или в шубе с седым бобровым воротником по Ильинке проехаться.
В общем-то, вопрос, который они решают, актуален и в наше время. Страх быть уволенным с насиженного места, даже если там плохо, был свойственен наемным служащим всегда. Тем не менее, похоже, угроза нищеты менеджерам в XIX веке представлялась более реальной. Рынок труда был гораздо компактнее, а условия труда везде одинаковы. Приказчиков взращивали из своих работников или брали по рекомендациям. Работали они за копейки. При этом предполагалось, что основной доход они себе обеспечивают, воруя у хозяина по принципу «не пойман — не вор».
Вот, например, миллионщик Ахов в пьесе «Не все коту масленица» выговаривает своему приказчику Ипполиту, который рискнул заявить, что воровству не подвержен:
Либо ты глуп, либо ты меня обманываешь. Русской пословицы ты не знаешь: воруй да концы хорони? Не знаешь? Поверю я тебе, как же! А коли, в самом деле, ты, живя у меня, ничего не нажил, так кто ж виноват! Цена вам, брат, всем одна, Лазарем ты мне не прикидывайся! На честность твою я, брат, не расчувствуюсь, потому ничем ты меня в ней не уверишь. Отчего вам хозяева мало жалованья дают? Оттого, что, сколько тебе ни дай, ты все воровать будешь; так хоть на жалованье хозяину-то выгоду соблюсти. А награжденьем вас, дураков, манят, чтоб вы хоть немножко совесть помнили, поменьше грабили.
Честная работа не поощрялась, воровство каралось, надежды на вознаграждение за хорошо сделанную работу, по сути, не было. Такое положение дел заставляло приказчиков идти на отчаянные поступки. Подхалюзин совершает локальный переворот, усевшись на место Большова. Ипполит («Не все коту масленица»), чтобы добиться выплаты причитающихся ему денег, вынужден грозить купцу Ахову самоубийством. Ераст («Сердце не камень») пытается соблазнить жену хозяина, чтобы дискредитировать ее, хотя сам влюблен в нее.
Однако ж в конце концов им улыбается удача. Жизнь в купеческом мире действительно удручающая. Ложь, самодурство купцов, абсолютное бесправие женщин, безжалостная эксплуатация наемных работников. Но, несмотря на все это, ранние пьесы Островского несут положительный заряд — как правило, они заканчиваются хорошо. Либо предлагают посмеяться над отрицательными героями. Правда, к счастливому финалу и даже катарсису главных героев приводит не упорная внутренняя борьба или противостояние обстоятельствам, а нечто из ряда вон.
«На правду-то не надейся»
В пьесе «Не так живи, как хочется» совершенно безнадежная ситуация исправляется прямо-таки мистическим образом. Купеческий сын Петр запутался в отношениях с женой и любовницей и погрузился на почве бытового алкоголизма в умопомрачение. В итоге — жена несчастлива, собирается уехать к родителям, отношения с отцом испорчены бесповоротно, любовница, узнав, что имеет дело с женатым мужчиной, прекращает с ним отношения, а сама намерена забыться в праздничном угаре (события происходят на Масленицу). Всем плохо. Но вдруг Петр приходит в себя и решает начать новую жизнь, потому что в самый разгар белой горячки обнаружил себя на краю проруби с ножом в руках. А пробудил его звон колокола:
Я ведь грешник, злой грешник!.. Уж я покаюсь перед вами, легче мне будет на душе моей. Вот до чего гульба-то доводит: я ведь хотел жену убить… безвинно убить хотел. Взял я тут, пьяный-то, ножик, да и иду будто за ней. ‹…› Я все шел, шел… вдруг где-то в колокол… Я только что поднял руку, гляжу — я на самом-то юру Москвы-реки стою над прорубем. Вспомнить-то страшно! И теперь мороз по коже подирает! Жизнь-то моя прошлая, распутная-то, вся вот как на ладонке передо мной!
Явление бывшего купца, а ныне юродивого, Любима Торцова удивительным образом решает все возникшие к тому моменту противоречия в пьесе «Бедность не порок». Его брат, поддавшийся искушениям столичной жизни, послушав речи давным-давно разорившегося родственника, вдруг вразумляется, чуть ли не перерождается и отдает дочь за своего честнейшего приказчика.
В пьесе «Правда — хорошо, а счастье лучше» бухгалтер Платон Зыбкин терпит бесконечные унижения, поскольку имеет неосторожность быть честным. И это главная причина, по которой у него нет будущего ни в конторе купца Барабошева, ни в личной жизни — он взаимно влюблен в дочь хозяина, которую хотят отдать за генерала. Более того, ему грозит тюрьма, поскольку его мать задолжала Барабошеву 200 рублей. Но в дело вмешивается случай в лице старой няньки Филицаты: она находит бывшего любовника Мавры Тарасовны, матери Барабошева, которая, по сути, владела и управляла всем обширным хозяйством. И вот чудесная история — по требованию бывшего унтер-офицера Грознова купчиха укорачивает своего сына, предложив посидеть в долговой яме, назначает нищего бухгалтера главным приказчиком, доверив ему всю торговлю и капитал, и выдает за него внучку. Дело в том, что в годы молодые она дала своему любовнику клятву выполнить любое его слово. И он по наущению Филицаты отстоял интересы Платона.
Правда восторжествовала, но Островский тут же словами Мавры Тарасовны возвращает идеалистов в реальный мир:
Платон. Вот она правда-то, бабушка! Она свое возьмет.
Мавра Тарасовна. Ну, миленький, не очень уж ты на правду-то надейся! Кабы не случай тут один, так плакался бы ты с своей правдой всю жизнь. А ты вот как говори: не родись умен, а родись счастлив… вот это, миленький, вернее. Правда — хорошо, а счастье лучше!
Невидимая рука рынка и личная жизнь
Немного чуда и удачное стечение обстоятельств — вот слагаемые счастливого финала от Александра Островского. Как только автор отходит от этого правила и его герои всерьез соприкасаются с реальной жизнью, комедия заканчивается. Как в «Грозе» — одной из самых известных пьес Островского.
Мы не будем повторять за Добролюбовым про «луч света в темном царстве», а предложим обратить внимание на многогранность этого произведения. Здесь можно увидеть и психологическую драму о родительском деспотизме, замешенном на безнаказанности, и рассказ о женском бесправии, которое определялось полною зависимостью от супруга и его семьи, и повествование о дремучести устоев в русской глубинке, и повод поразмыслить о том, чего по-настоящему стоит отказ от любви из страха лишиться финансовой поддержки. Еще многое можно увидеть в этой пьесе, но очевидно — деньги играют важную роль практически во всех линиях сюжета. Даже в самой главной.
Конечно же, Катерина никакого отношения к деньгам напрямую не имеет. Но ведь покинуть дом Кабанихи она не могла не только из моральных соображений (мы же помним — она была своенравна), но и потому, что была финансово несостоятельной. Ей просто некуда было податься. А если бы соблазнивший ее Борис не зависел материально от своего дядюшки Дикого? Если бы он решился на поступок и взял Катерину с собой, наплевав на завещание? Невидимая рука рынка диктует свои правила и в личной жизни. А в купеческой среде брак как сделка — явление нормальное. Не будем перечислять произведения Островского, где ставился вопрос о том, насколько выгоден тот или иной брак, а женщина рассматривалась как товар, — их слишком много.
С этой точки зрения интересно наблюдать поведение мужчин-героев в пьесах. Мало кто из них, влюбившись, борется за свое счастье, демонстрирует настойчивость и бойцовские качества. В «Грозе» Борис, по сути, сбегает. Платон («Правда хорошо, а счастье — лучше») бездействует, надеясь неизвестно на что. Сын купчихи Уланбековой Леонид («Воспитанница») не способен ничего решить и что-то мямлит, когда его в отчаянии прогоняет главная героиня Надежда. Купец Бородкин («Не в свои сани не садись»), влюбленный в дочь старшего товарища, по сути, лишь подбирает ее, после скандала с бегством из дома, как некондиционный товар. Примерно так же достается дочь хозяина приказчику Мите в пьесе «Бедность не порок». Только совсем юный управляющий Ипполит («Не все коту масленица») готов отдать жизнь за свою любовь, угрожая хозяину самоубийством. Да и этот его шаг больше похож на истерику, чем на серьезный мужской поступок.
Решительное на первый взгляд похищение невесты, которое предпринимает дворянчик Вихорев, на самом деле жест не терпящего отказа инфантильного, вздорного и избалованного лоботряса, жаждущего приданого. Но этот персонаж может быть нам интересен немного в другом контексте — как провозвестник общества потребителей. Вот цитата, будто бы написанная сегодня:
Ведь этот народ не понимает самой простой истины… Что такое деньги?.. Ни больше ни меньше как средство жить порядочно, в свое удовольствие. А они стараются как можно больше копить и как можно меньше проживать; а уж доказано всеми науками, что это вредно… для торговли… и для целого общества. ‹…› Вот видишь, если бы у тебя не было денег, ты бы не спросил бутылки шампанского, а этим поддерживается торговля.
Волки нового поколения
До определенного момента у Островского не было сильных и при этом здравомыслящих героев, деятельных и энергичных. Были либо волки, причем совершенно дикие, либо овцы — добродетельные, но слабые и безличные. Но в какой-то момент произошел эволюционный скачок — начали появляться новые люди, которые принципиально отличались от прежних. Образованность их была настоящей, а не той, показушной, как ее понимали предшественники, жесткость — разумной и управляемой. Они предпочитали вести дела честно и с большим размахом. Их деятельность во многом была цивилизационной — им-то не нужно было объяснять, зачем нужен громоотвод, они прекрасно понимали, как это знание использовать. Это тоже были волки, но волки нового поколения. Те самые идеальные купцы, которых не мог не заметить Островский, будучи бытописателем сословия.
А я вам вот что скажу: за что нас Лыняев волками-то называл? Какие мы с вами волки? Мы куры, голуби… по зернышку клюем, да никогда сыты не бываем. Вот они волки-то! Вот эти сразу помногу глотают!
Это в пьесе с соответствующим названием «Волки и овцы» говорит Вукол Наумович Чугунов, пытавшийся в сговоре с влиятельной помещицей Меропией Давыдовной Мурзавецкой урвать большой кусок у ее соседки — богатой молодой вдовы. Они пользуются тем, что соседка ничего не смыслит в делах, а также обязана Мурзавецкой, и действуют нахрапом. Подделывают документы, обманывают, угрожают. Все бы у них получилось, не появись в здешних местах помещик Беркутов, приехавший на родину по делам и жениться на Евлампии Николаевне Купавиной — той самой вдове.
Он не купеческого сословия, но совершенно понятно, что деловой человек. Разбирается в делопроизводстве и способен отличить поддельный вексель от настоящего. У него свои предприятия, он знает толк в инвестициях, имеет доступ к инсайдам:
Лес Купавиной стоит полмиллиона. Через десять дней вы услышите, что здесь пройдет железная дорога. Это из верных источников, только ты молчи пока.
Беркутов быстро разбирается в интригах Мурзавецкой — Чугунова и выводит их на чистую воду. При этом действует уверенно и красиво. Да так, что, несмотря на то, что он порушил все коварные планы интриганов, никто не пострадал, не понес репутационного ущерба и даже получил выгоду, хоть и небольшую. А сам Беркутов благополучно женится на вдове Купавиной и получает все ее имущество, включая замечательный лес, который вскоре должен подняться в цене до немыслимых высот.
Беркутова нельзя назвать положительным героем в традиции отечественной прозы. Он далек от высоких помыслов, не предается рефлексии и любовным страстям, в каждом действии его расчет.
Беркутов. Нет. После, может быть, и совсем здесь поселюсь; а теперь мне некогда: у меня большое дело в Петербурге. Я приехал только жениться.
Лыняев. На ком?
Беркутов. На Евлампии Николаевне.
Лыняев. У вас разве уж кончено?
Беркутов. Еще не начиналось.
Лыняев. Еще не начиналось, а ты уж так уверенно говоришь?
Беркутов. Да никаких причин не вижу сомневаться… Ох, брат, уж я давно поглядываю.
Лыняев. На Евлампию Николаевну?
Беркутов. Нет, на это имение, ну и на Евлампию Николаевну, разумеется.
Беркутов приходит и забирает то, что ему нужно, лес или женщина — разницы нет, действуя при этом в рамках закона и общепринятых правил. Он, конечно, манипулятор и с некоторым даже удовольствием вводит Купавину в замешательство и выводит ее на поле деловых отношений, где она беспомощна и становится от него зависима.
Купавина. Так вы совершенно отказываетесь ухаживать за мной?
Беркутов. Совершенно. А вам хотелось помучить меня, позабавиться? Не запирайтесь! Уж я вижу по глазам вашим. Ну, Бог с вами. Поберегите кокетство для других обожателей: у вас будет много. Побеседуем как деловые люди! Я приехал продать усадьбу.
Купавина. Что вам вздумалось? Родовое имение!
Беркутов. Так что ж, что родовое? Доходов очень мало, нет выгоды иметь его; чистые деньги мне больше дадут.
Купавина. И вас ничто не привязывает к месту вашего рождения, вам ничего не жаль здесь?
Беркутов. Может быть, и жаль, да расчету нет.
Купавина. Все расчеты, расчеты, и нисколько сердца.
Беркутов. Остывает оно с годами-то, Евлампия Николаевна. Купите у меня имение!
В конце концов, повторимся, все заканчивается хорошо, все довольны, никто не пострадал, зло не наказано, но пресечено. Пресечено с расчетом, но разве это должно преуменьшать получившееся в итоге добро? Более того, можно смело утверждать, что, действуй Беркутов иначе, счастливого финала, скорее всего, мы бы не увидели.
«Грубый идол труда и промышленности»
Однако Беркутов — не первый предприниматель нового поколения, описанный Островским. Самым первым стал Васильков — герой пьесы «Бешеные деньги», созданной гораздо раньше, чем «Волки и овцы». Наверное, именно его можно назвать тем самым идеальным новым русским предпринимателем, которого Островскому удалось представить публике. Его достоинства представлены выпукло, и их можно перечислять очень долго.
Васильков простодушен, но знает себе цену и понимает, чего хочет и как этого добиться. Он деятельный, расчетливый, но не черствый. Знает цену деньгам, но его бережливость нельзя назвать скупостью. Он всегда играет честно и способен сделать это преимуществом. Васильков способен любить, но не намерен быть игрушкой в руках женщины. Семейную жизнь он видит как союз равноправных партнеров, основанный на взаимном уважении. Кажется, еще немного и от него начнет исходить сияние, но гений Островского чудесным образом не позволяет идеальному предпринимателю превратиться в ходульного супермена.
Напомним, провинциал Васильков приезжает по делам в Москву. Заодно он намерен жениться. Ему нужна не просто жена, но девушка, отвечающая определенным требованиям, которые пригодятся ему в ведении дел: «Мне именно нужно такую жену, блестящую и с хорошим тоном».
Такая, конечно же, встречается. Девица дворянского происхождения Лидия Чебоксарова, 24 лет от роду, живет с матерью. Девушка любит красивую жизнь, которую намерена продолжать, выгодно выйдя замуж. У нее есть все шансы — она красива, умеет производить впечатление, вокруг нее вьются женихи. Но они фальшивые — всем понятно, что ни за одного из них Лидия замуж не пойдет, поскольку за душой у них ни гроша.
Простецкий Васильков немедля влюбляется и решает жениться. К этому вопросу он подходит так же рационально, как и к зарабатыванию денег — сейчас нет, но будет. Вот он прямодушно интересуется у одного из фальшивых женихов, как завоевать красавицу, и уверенно заявляет, что полмиллиона денег — это дело времени и ума:
Васильков. А что ж нужно для того? Какие качества?
Телятев. Такие, каких нет у нас с вами.
Васильков. А позвольте, например?
Телятев. А например: полмиллиона денег или около того.
Васильков. Это ничего…
Телятев. Как ничего! Батюшка вы мой! Да что ж, миллионы-то как грибы растут? Или вы Ротшильдам племянник, тогда и разговаривать нечего.
Васильков. Хотя ни то, ни другое; но нынче такое время, что с большим умом…
Телятев. Вот, видите ли, с умом, да еще с большим. Значит, прежде надо ум иметь. А у нас большие умы так же редки, как и миллионы. Да оставимте лучше об уме говорить; а то кто-нибудь из знакомых услышит, смеяться станут. Умные люди сами по себе, а мы сами по себе. Значит, ум побоку. Ну его! Где его взять, коли Бог не дал!
Васильков. Нет, я не так скоро откажусь от этой способности.
Васильков не раз подчеркивает, что ведет дела честно. Хотя бы потому, что это выгодно:
Честные расчеты и теперь современны. В практический век честным быть не только лучше, но и выгоднее. Вы, кажется, не совсем верно понимаете практический век и плутовство считаете выгодной спекуляцией. Напротив, в века фантазии и возвышенных чувств плутовство имеет более простора и легче маскируется. Обмануть неземную деву, заоблачного поэта, обыграть романтика или провести на службе начальника, который занят элегиями, гораздо легче, чем практических людей. Нет, вы мне поверьте, что в настоящее время плутовство спекуляция плохая.
Даже влюбившись, герой головы не теряет. Но чего ему это стоит! Небольшой монолог показывает внутреннюю борьбу человека доброго, открытого, неискушенного в любовных делах и в то же время целеустремленного:
Как она ласкова со мною! Удивительно! Должно быть, она или очень доброе сердце имеет, или очень умна, что через грубую провинциальную кору видит мою доброту. Но как еще я сердцем слаб! Вот что значит очень долго и постоянно заниматься чистой и прикладной математикой. При сухих выкладках сердце скучает, зато, когда представится случай, оно отметит и одурачит математика. Так и мне сердце отметило; я вдруг влюбился, как несовершеннолетний, влюбился до того, что готов делать глупости. Хорошо еще, что у меня воля твердая и я, как бы ни увлекался, из бюджета не выйду. Ни боже мой! Эта строгая подчиненность однажды определенному бюджету не раз спасала меня в жизни. (Задумывается.) О, Лидия, Лидия! Как сердце мое тает при одном воспоминании о тебе! Но ежели ты бессердечна, ежели ты любишь одни только деньги!.. Да, такая красавица легко может взять власть над моей младенческой душой. Я чувствую, что буду игрушкой женщины, ее покорным рабом. Хорошо еще, что у меня довольно расчета, и я никогда не выйду из бюджета.
Васильков действительно любит свою жену, и малейшее ее внимание делает его счастливым. В общем, Лидия вытянула счастливый билет, но не понимает этого: как выясняется, Васильков жить в роскоши в ближайшее время не готов и не желает. Не потому, что беден, а потому, что знает цену деньгам. «Совсем не в том вопрос, жаль или нет, а в том, где взять их», — говорит он теще.
Все его деньги в обороте — дело развивается. Начав с малого подряда на железной дороге, где жил в бараках с рабочими, Васильков взял другой — побольше, потом еще один и так взрастил свой бизнес до миллионных договоров. Как говорит Телятев, один из «фальшивых женихов» Лидии:
Он не только богаче всех нас, но так богат, что подумаешь — так голова закружится. Нынче не тот богат, у кого денег много, а тот, кто их добывать умеет. Если у вашего мужа теперь наличных тысяч триста, так можно поручиться, что через год будет мильон, а через пять — пять.
Однако ж это становится известно и понятно позже, а пока развивается конфликт, описанный в тысячах художественных произведений, наполненных страстями и неразрешимыми, казалось бы, ситуациями, — она хочет только тратить, а ему не нравится быть лишь кошельком. Однако такой исход, как в пьесе Островского, среди них встречается редко. Васильков не поддается на все ухищрения корыстной жены и не отдает власть над своей «младенческой душой» и в итоге остается хозяином положения. А все благодаря чувству собственного достоинства и привычке следовать бюджету.
После того, как у Лидии не получилось жить отдельно за счет «папашки» — якобы богатого престарелого ловеласа Кучумова, она вернулась к Василькову с требованием спасти ее. Решение, которое предлагает муж, шокирует ее.
Васильков. Как я вас спасу? Есть только одно средство; я вам предложу честную работу и за нее вознаграждение.
Лидия. Какую работу и какое вознаграждение?
Васильков. Подите ко мне в экономки, я вам дам тысячу рублей в год.
‹…›
Экономка — значит женщина, которая занимается хозяйством. Это ни для кого не унизительно. А вот обязанности: у меня в деревне маменька-старушка, хозяйка отличная, вы поступите к ней под начальство — она вас выучит: грибы солить, наливки делать, варенья варить, передаст вам ключи от кладовой, от подвала, а сама будет только наблюдать за вами. Мне такая женщина нужна, я постоянно бываю в отъезде.
Казалось бы, Васильков берет жену в рабство, но нет, затем он рисует ей прекрасные перспективы — ту самую жизнь, которой она так хотела. Правда, вся эта dolce vita должна происходить в парадигме деловых интересов:
Когда вы изучите в совершенстве хозяйство, я вас возьму в свой губернский город, где вы должны ослепить губернских дам своим туалетом и манерами. Я на это денег не пожалею, но из бюджета не выйду. Мне тоже, по моим обширным делам, нужно такую жену. Потом, если вы будете со мною любезны, я свезу вас в Петербург, Патти послушаем, тысячу рублей за ложу не пожалею. У меня в Петербурге, по моим делам, есть связи с очень большими людьми; сам я мешковат и неуклюж; мне нужно такую жену, чтоб можно было завести салон, в котором даже и министра принять не стыдно. У вас все есть для этого, только вам надо будет отучиться от некоторых манер, которые вы переняли от Телятева и прочих.
К слову, учитывая реалии гендерных отношений того времени, Васильков выступает совершеннейшим феминистом. Ему не нужна кукла, которая бездумно выполняла бы его волю, поскольку он оплачивает свои счета. Может показаться, что он рассматривает свою жену как некий инструмент для достижения своих целей, но это не так. Он ищет в ней равноправного партнера, как в любви, так и в деле — она должна понимать, откуда берутся деньги, как ими распоряжаться, быть настоящей хозяйкой, достойной уважения.
Васильков открывает перед Лидией дверь в новое, необычное и непривычное для нее будущее. Настолько, что ей кажется, будто она умирает: «Я погибла. Я, как бабочка, без золотой пыли жить не могу; я умру, умру». А вместе с Васильковым дверь в новое будущее для своих читателей открывает и Островский. Это будущее называется «капитализм». Эпоха, где нет места «бешеным деньгам», давшим название пьесе. В новом мире в цене деньги, нажитые трудом, которые, по словам Телятева, стали умней и идут лишь к деловым людям.
Мне нужно о многом поплакать! ‹…› Мне надо поплакать о том, чего воротить нельзя. Моя богиня беззаботного счастия валится со своего пьедестала, на ее место становится грубый идол труда и промышленности, которому имя бюджет. Ах, как мне жаль бедных, нежных созданий, этих милых, веселеньких девушек! Им не видать больше изящных, нерасчетливых мужей! Эфирные существа, бросьте мечты о несбыточном счастье, бросьте думать о тех, которые изящно проматывают, и выходите за тех, которые грубо наживают и называют себя деловыми людьми.
Скорбь Лидии по прежним временам велика, и, наверное, во многом ее можно понять и разделить. Капитализм чужд сантиментам, и его гримасы могут быть очень страшны. Что характерно: в произведениях Островского, хроникера отечественного предпринимательства, героев подобных Беркутову и Василькову больше, пожалуй, и нет. Те самые волки нового поколения продолжили собирать дань с овец, не чураясь ни крови, ни боли. И о них Островский тоже писал. Тем не менее ему удалось создать образы, которые делают его одним из главных русских писателей. Потому что для того, чтобы строить здоровое общество, нужна положительная программа, формирующая людей, готовых взять ответственность за свою жизнь, способных зарабатывать, иметь собственность и не стесняться ее. Островский ее задает, в отличие от других русских писателей, которые, как правило, утверждает, что деньги могут быть только бешеные и, вообще, счастье не в них.
Глава 6
Остап Бендер: как деньги превратились в мечту идиота
Меня как-то мало интересует проблема социалистической переделки человека в ангела и вкладчика сберкассы. Наоборот. Интересуют меня наболевшие вопросы бережного отношения к личности одиноких миллионеров.
Главный редактор С. Турко
Руководитель проекта А. Василенко
Корректоры А. Кондратова, Е. Аксенова
Компьютерная верстка А. Абрамовв
Арт-директор Ю. Буга
Дизайн обложки Д. Изотов
В оформлении обложки использована гравюра «Н.И. Гнедич, В.А. Жуковский, А.С. Пушкин, И.А. Крылов. С картины академика Чернецова, писанной с натуры в 1835 году» из журнала «Русский художественный листок», 1861 г.
© Леонид Клейн, 2021
© ООО «Альпина Паблишер», 2021
Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.
Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.
⁂Вступление
Дорогой читатель!
Долгие годы – более 20 лет – я работал учителем в школе, пытаясь сделать так, чтобы дети полюбили литературу. Думаю, что у меня неплохо получалось. Так сложилось, что в 2005 году меня пригласили на радиостанцию «Серебряный дождь» делать программу о литературе. Она выходила и выходит в эфир в утренний прайм-тайм, когда люди через пробки добираются до работы. В самом начале это виделось очевидной авантюрой: чтобы отдавать под рассказы о книгах самое дорогое эфирное время, нужно определенное мужество. Но «Серебряный дождь» – особенная радиостанция, которая позволяет себе многое. Как оказалось – не зря. Рубрика «Библиотека имени Клейна» пользуется популярностью и собирает немало откликов. В какой-то момент я отметил, что среди них очень часто попадаются сообщения примерно такого содержания: «Леонид, что вы делаете? У меня совещание через 5 минут. У меня 10, 20, 300 подчиненных, но я не могу выйти из машины, потому что дослушиваю вашу программу».
Звучит как хвастовство, но дело не в этом. Именно тогда я понял, что могу быть интересен взрослым думающим состоявшимся людям, поскольку у них есть огромный запрос на гуманитарные знания. Весь мой 15-летний опыт лектора и радиоведущего, за плечами которого более 2000 эфиров, говорит о том, что эти знания нужны им совсем не для того, чтобы щегольнуть при случае красивой цитатой или неожиданной трактовкой произведения. Мне видится, что они ищут ответы на вопросы, которые им задают жизнь, работа, опыт. И вдруг оказывается, что эти ответы можно найти в культуре, в художественных произведениях. Выясняется, что литература, кино, театр помогают не только расти личностно и интеллектуально, но и способны стать ресурсом профессионального развития. Становится понятно, что культура – универсальный инструмент, позволяющий решать практически любые, даже самые приземленные и прикладные задачи. Нужны лишь соответствующий настрой и определенные навыки.
Эти мысли подтвердились, когда меня начали приглашать в качестве лектора в корпоративные университеты. Уже восемь лет я на постоянной основе читаю лекции сотрудникам таких крупных и именитых компаний как: Сбер, Газпромбанк, «Открытие», ВЭБ, «Норникель», «Росатом», Объединенная металлургическая компания, РЖД, Hewlett Packard, SAP и многие другие. В течение последних трех лет я в качестве приглашенного профессора сотрудничаю со школой управления «Сколково». Я куратор гуманитарного трека в Высшей школе госуправления и читаю лекции будущим лидерам, которые входят в кадровый резерв при президенте России.
Бывает, выступая на этих площадках, в начале лекций я вижу в глазах слушателей скепсис. И он понятен. Что полезного и нужного для бизнеса можно почерпнуть в художественных произведениях? Тем более что существует огромное множество специальных книг, в которых приводятся подробные примеры самых разных решений и тщательно описываются секреты достижения успеха? Как предпринимателю или управленцу смогут помочь, например, история Павла Чичикова или метания Пьера Безухова? Что ему даст, кроме приятного времяпрепровождения, просмотр фильмов Эльдара Рязанова или прочтение рассказов Василия Шукшина? С этой точки зрения литература, кинематограф и культура в целом представляются бесполезными явлениями.
Однако к концу лекций скепсис аудитории, как правило, исчезает. А я вновь и вновь убеждаюсь, что мои наблюдения верны: литературные примеры могут быть полезны и важны для управленцев, предпринимателей, людей, принимающих ответственные решения. Поэтому я и решился трансформировать свои лекции в совершенно новый для меня формат и написать книгу. И назвал ее «Бесполезная классика».
У нее нет сверхидеи, это не попытка перевернуть мир. Я предлагаю посмотреть на свое дело, работу через призму искусства. Это будет как минимум интересно, а если же Вы, дорогой читатель, сможете почерпнуть еще и что-то полезное, что пригодится в профессии, в бизнесе, на пути к успеху, то не такая, значит, она бесполезная, эта книга.
Выражаю искреннюю благодарность Валентину Кулявцеву, который помог превратить мои мысли в текст. Без него этой книги бы не было.
Раздел I
Стратегия и тактика
Герои произведений, как правило, решают задачи – глобальные, локальные, личные. Иногда они делают это успешно, иногда – нет. Переживая вместе с ними перипетии сюжета, мы можем увидеть и понять их стратегию или тактику, которые ведут либо к победе, либо к поражению. Возможно, этот опыт поможет принять верное управленческое решение или сделать очередной шаг на пути личностного развития.
Глава 1
«Война и мир»: дао Льва Толстого
Движение человечества, вытекая из бесчисленного количества людских произволов, совершается непрерывно.
«Война и мир» – произведение не про финансы, не про экономику и, конечно, не про бизнес, несмотря на то что главные персонажи романа – богатые и очень богатые люди. Но его можно рассматривать как отличный управленческий кейс, одно только чтение которого прививает мощнейший навык стратегического мышления.
Для начала мы можем поразиться замыслу и размаху романа. Это одна из самых известных, крутых, читаемых книг на сегодня. Уже само по себе произведение, то, как оно выстроено, – великолепный пример стратегического мышления, способного увидеть картину мира в целом и при этом не упустить мелкие детали, из которых, в общем-то, и выстраиваются глобальные процессы.
Перед нами невероятно мощная и удавшаяся попытка глобального описания действительности. Но это не схема, не философский труд (хотя и без этого не обошлось), не исторический роман и не учебник жизни, диктующий, каким образом нужно поступать в том или ином случае.
Это огромное здание, которое Толстому удалось выстроить таким образом, что читатель тем не менее чувствует себя в нем соразмерно. Автор «Войны и мира» ведет нас по этажам этого здания, показывая, как устроена жизнь в отдельных квартирах, а потом вдруг будто бы взмывает над ним, чтобы показать его снаружи и поведать его историю и устройство, которое изнутри не разглядеть. И в этот момент возникает некое целостное знание – не только о событиях, описываемых в романе, но и о жизни в целом.
Повторимся – Толстой создал роман, где мы одновременно видим развитие и глобальных событий, и жизней отдельных людей. Логикой своего произведения он демонстрирует, что, если мы хотим создать конструкцию, которая будет служить долго, нельзя забывать ни одну из точек зрения. Как это сделать? Стать Львом Толстым. Это не в нашей власти, но прикоснуться к его гению и почерпнуть как минимум полезных лайфхаков мы можем. Польза чтения еще и в том, что, погружаясь в книгу, мы можем без риска пройтись по лабиринтам, в которые никогда бы не решились зайти в жизни.
В качестве первого примера давайте рассмотрим сам роман как образец анализа чего-либо.
Источник человеческих заблужденийИзначально Лев Толстой не планировал писать о войне 1812 года. Он намеревался создать книгу под названием «Декабрист», события в котором происходят в 1850-е годы. В наброске предисловия к «Войне и миру» Толстой писал:
Герой ‹…› должен был быть декабрист, возвращающийся с семейством в Россию. Невольно от настоящего я перешел к 1825 году… Но и в 1825 году герой мой был уже возмужалым, семейным человеком. Чтобы понять его, мне нужно было перенестись к его молодости, и молодость его совпала с ‹…› эпохой 1812 года ‹…› Ежели причина нашего торжества была не случайна, но лежала в сущности характера русского народа и войска, то характер этот должен был выразиться еще ярче в эпоху неудач и поражений…
Так Толстой постепенно пришел к необходимости начать повествование с 1805 года. Работа над «Войной и миром» (если вести точку отсчета от работы над «Декабристом») заняла девять лет, зарождение декабристского движения стало его финалом, а основополагающими событиями стали военные действия войны третьей коалиции и Отечественной войны 1812 года. В итоге все вылилось в четырехтомный роман, где выведено 550 персонажей – вымышленных и исторических – настоящий кошмар школьника.
Зачем так много букв? Зачем такой большой объем? Но мы же не задаем такой вопрос, когда видим, например, многотомное уголовное или гражданское дело. Мы понимаем, что в инструкции сложного механизма так много страниц, потому что иначе в нем не разобраться. Почему же описание глобального исторического процесса должно занимать меньше места?
Толстой наглядно демонстрирует: серьезный анализ крупных событий требует глубокого погружения, в том числе и во временны́х категориях. Не существует никакого отдельного современного, сегодняшнего момента. События, описанные в «Войне и мире», лишь малый отрезок непрерывного движения, о котором пишет в романе автор:
Для человеческого ума непонятна абсолютная непрерывность движения. Человеку становятся понятны законы какого бы то ни было движения только тогда, когда он рассматривает произвольно взятые единицы этого движения. Но вместе с тем из этого произвольного деления непрерывного движения на прерывные единицы проистекает большая часть человеческих заблуждений.
Один из уроков «Войны и мира» в том, что при анализе чего-либо риск заблуждения тем выше, чем ближе мы находимся к предмету изучения.
При этом очень важно понимать: метод анализа действительности, который предлагает Толстой, не приведет к конкретным выводам – мы не сможем благодаря ему ни научиться определять будущее рынка или стоимость акций, ни вычленять некие системные ошибки, чтобы избежать их в дальнейшем, ни выявить что-либо, что можно конкретизировать или обозначить цифрами.
Чем же тогда анализ такого рода может быть полезен? Тем, что он дает возможность увидеть действительность под новым, возможно, неожиданным для вас углом, осознать, что она не локальна, не ограничена только интересами отдела, департамента, компании и даже отрасли. Рамки гораздо шире – настолько, что и представить сложно. Потому что это весь мир, который гораздо больше и сложнее.
В «Войне и мире» такие вещи, как вкус вина, шорох платьев, случайный разговор, чьи-то эмоции, значат ничуть не меньше, чем война, передвижения войск, размышления о ходе истории. Человек, его чувства и эмоции органично вписаны во вселенский механизм исторических процессов, повлиять на который, в общем-то, невозможно. Его можно только наблюдать, лишь иногда, заметив некоторую закономерность общечеловеческого толка, использовать ее.
Этот роман невозможно пересказать в двух словах. Вернее, можно, но звучать это будет так: течет жизнь. Вот течению жизни, подобно китайским даосам, и предлагает следовать Лев Толстой.
Как рассмешить богаВ романе «Война и мир» много описаний того, как принимаются управленческие решения, от которых зависят вещи намного более важные, нежели, например, рост EBITDA отдельно взятой компании. По сути, эти решения определяют ни больше ни меньше будущее мира.
Казалось бы, в таком деле огромное значение имеет планирование. Но, читая «Войну и мир», мы видим, что оно не определяет буквально ничего.
Дважды Толстой описывает, как перед боем командование войсками составляет диспозицию – письменный приказ, в котором частям и соединениям ставятся боевые задачи. Накануне Аустерлицкого сражения австрийский генерал Вейротер озвучивает приказ на совещании генералов союзных войск, Наполеон предписывает французским частям порядок движения и взаимодействия за день до Бородинской битвы.
И оба раза мы видим, как все идет совсем не так, как было предусмотрено планом.
Казалось, Вейротер в своем длинном и сложном документе не упустил ничего, но еще до начала битвы ситуация вышла из-под контроля, и в конце концов союзные войска потерпели безоговорочное поражение.
…несмотря на то, солдаты шли весело, как и всегда идя в дело, в особенности в наступательное. Но, пройдя около часу все в густом тумане, большая часть войска должна была остановиться, и по рядам пронеслось неприятное сознание совершающегося беспорядка и бестолковщины. Каким образом передается это сознание, весьма трудно определить; но несомненно то, что оно передается необыкновенно верно и быстро разливается, незаметно и неудержимо, как вода по лощине. ‹…› теперь, с особенным удовольствием и естественностью относя причину беспорядков к бестолковым немцам, все убедились в том, что происходит вредная путаница, которую наделали колбасники.
‹…›
– В девятом часу велено на месте быть, а мы и половины не прошли. Вот так распоряжения! – повторялось с разных сторон.
Наполеон перед Бородинской битвой также потратил немало времени на изучение поля битвы и составление планов. Толстой описывает действия французского императора со значительной долей иронии.
Наполеон ездил по полю, глубокомысленно вглядывался в местность, сам с собой одобрительно или недоверчиво качал головой и, не сообщая окружавшим его генералам того глубокомысленного хода, который руководил его решеньями, передавал им только окончательные выводы в форме приказаний. Выслушав предложение Даву, называемого герцогом Экмюльским, о том, чтобы обойти левый фланг русских, Наполеон сказал, что этого не нужно делать, не объясняя, почему это было не нужно. На предложение же генерала Компана (который должен был атаковать флеши), провести свою дивизию лесом, Наполеон изъявил свое согласие, несмотря на то, что так называемый герцог Эльхингенский, то есть Ней, позволил себе заметить, что движение по лесу опасно и может расстроить дивизию. Осмотрев местность против Шевардинского редута, Наполеон подумал несколько времени молча и указал на места, на которых должны были быть устроены к завтрему две батареи для действия против русских укреплений, и места, где рядом с ними должна была выстроиться полевая артиллерия. Отдав эти и другие приказания, он вернулся в свою ставку, и под его диктовку была написана диспозиция сражения.
Наполеон жил с уверенностью в том, что он управляет миром и буквально все – от рациона его солдат («Роздали ли сухари и рис гвардейцам?») до движения судеб наций – зависит от его воли. И диспозицию он диктовал с полной уверенностью, что решает тем самым успешность битвы. У него были все основания думать так – до этого момента он не знал поражений. Но, как оказалось, его воля не определяла ничего. Вот что пишет Толстой:
Диспозиция эта, весьма неясно и спутанно написанная, – ежели позволить себе без религиозного ужаса к гениальности Наполеона относиться к распоряжениям его, – заключала в себе четыре пункта – четыре распоряжения. Ни одно из этих распоряжений не могло быть и не было исполнено.
Так в чем же причина неудачи, постигшей французского императора под Москвой? Может быть, он был слишком небрежен, когда составлял диспозицию? Может быть, он не проконтролировал должным образом исполнение своих директив? Его подвели исполнители, которые не следовали указаниям или же, наоборот, – не сориентировались в ситуации и не смогли принять правильных самостоятельных решений уже во время боя?
Толстой утверждает, что дело вовсе не в диспозиции и не в исполнителях.
Выписанная здесь диспозиция нисколько не была хуже, а даже лучше всех прежних диспозиций, по которым выигрывались сражения. Мнимые распоряжения во время сражения были тоже не хуже прежних, а точно такие же, как и всегда. Но диспозиция и распоряжения эти кажутся только хуже прежних потому, что Бородинское сражение было первое, которого не выиграл Наполеон. Все самые прекрасные и глубокомысленные диспозиции и распоряжения кажутся очень дурными, и каждый ученый-военный с значительным видом критикует их, когда сражение по ним не выиграно, и самые плохие диспозиции и распоряжения кажутся очень хорошими, и серьезные люди в целых томах доказывают достоинства плохих распоряжений, когда по ним выиграно сражение.
Предусмотреть все невозможно, более того, такая попытка в определенные моменты ведет к поражению, говорит Толстой словами Болконского, когда тот в беседе с Пьером Безуховым, обсуждает Барклая де Толли:
Он не думал об измене, он старался все сделать как можно лучше, он все обдумал; но от этого-то он и не годится. Он не годится теперь именно потому, что он все обдумывает очень основательно и аккуратно, как и следует всякому немцу.
Что же тогда, по мнению Толстого, определяет успех, победу? Конечно же, составляющих много, и все они должны сойтись в определенный момент в определенном месте – в этом волшебство победы. И как бы ни был одарен полководец, читай – руководитель, какие бы силы он ни прилагал к тому, чтобы все обстоятельства сошлись как надо, в какой-то момент в дело вступает некая сила, которая и определяет дальнейшее развитие событий. И это – то самое течение жизни, о котором мы говорили выше.
Определяющая случайностьОдна из ярких сцен в «Войне и мире» – описание Шёнграбенского сражения. И вновь Толстой говорит о том, что успех русских войск определили не столько приказания командующего арьергардом Багратиона, сколько случай и настрой солдат батареи капитана Тушина.
Князь Андрей тщательно прислушивался к разговорам князя Багратиона с начальниками и к отдаваемым им приказаниям и, к удивлению, замечал, что приказаний никаких отдаваемо не было, а что князь Багратион только старался делать вид, что все, что делалось по необходимости, случайности и воле частных начальников, что все это делалось хоть не по его приказанию, но согласно с его намерениями.
Надо сказать, что буквально во всех описаниях баталий Толстой подчеркивает никчемность приказаний, которые отдает командование. Даже Наполеон в конце концов лишь делает вид, что управляет битвой.
Наполеон в Бородинском сражении исполнял свое дело представителя власти так же хорошо, и еще лучше, чем в других сражениях. Он не сделал ничего вредного для хода сражения; он склонялся на мнения более благоразумные; он не путал, не противоречил сам себе, не испугался и не убежал с поля сражения, а с своим большим тактом и опытом войны спокойно и достойно исполнял свою роль кажущегося начальствованья.
Так получилось, что исход Шёнграбенского сражения во многом определила случайность. Про батарею капитана Тушина забыли все – артиллеристы были предоставлены сами себе. По собственной инициативе они решили зажечь деревню, сумев тем самым отвлечь значительную часть французского войска. Затем до них долго не могли донести приказ об отступлении, и батарея Тушина продолжала вести огонь по врагу, благодаря чему рассеянные русские части смогли избежать разгрома.
Можно ли было такое предусмотреть планом, диспозицией? Конечно, нет! План может лишь задать вектор в начале движения – войск, кампании, проекта, да и то не всегда, но в дальнейшем ситуация начинает развиваться сама по себе, и даже оперативное ручное управление зачастую теряет смысл, потому что боги смеются, узнавая о наших планах.
КСТАТИ
В интервью журналу Forbes известный предприниматель Евгений Чичваркин также говорит о том, что стремление управлять большими процессами в ручном режиме – не самая лучшая метода. В первую очередь все определяют генеральная идея и использование естественных мотивов подчиненных.
– Если говорить про тот период, когда вы развивали «Евросеть», это как было?
– Это был направленный взрыв. Но я недолго был с флагом впереди. Я через какое-то время понял, что у меня нет такой квалификации, чтобы управлять столь большой компанией. И вся эта история – это своевременное или чуть запоздавшее делегирование полномочий. Как только мы поняли, что нужно делегировать все, что только можно, все пошло веселее. Вообще это такая комсомольская болезнь – микроменеджмент, когда начальник считает, что он такой умный, поскольку он постоял за спиной каждого из людей, которые осуществляют какие-либо процессы в компании, и думает, что он во всем разобрался, так как он гений. И указывает всем, что делать. Вот это самый мрачный мрак, который только может быть.
Просто сама генеральная идея была очень сильная. И наша комиссионная система.
Терпение и времяНаполеону, который считает, что решить можно любую задачу и даже не допускает возможности поражения, Толстой противопоставляет Кутузова. В отличие от французского императора он стреляный воробей, ему известна горечь поражений.
Именно поэтому Кутузов прекрасно понимает течение жизни. В отличие от Наполеона он считает, что решить можно далеко не все задачи. Его путь – наблюдение и использование момента. Кутузов принимает мир таким, какой он есть.
Накануне Аустерлицкой битвы русский полководец предвидит поражение.
Возвращаясь домой, князь Андрей не мог удержаться, чтобы не спросить молчаливо сидевшего подле него Кутузова о том, что он думает о завтрашнем сражении? Кутузов строго посмотрел на своего адъютанта и, помолчав, ответил:
– Я думаю, что сражение будет проиграно…
Можно ли вступать в борьбу, предчувствуя поражение? Да, иногда этого не избежать – порой руководитель такого уровня не может не принять на себя удар. Кутузов понимает, что иначе просто невозможно, и принимает ситуацию достойно, чего бы это ему ни стоило. Он не боится быть слабым и проигрывать. Кутузов настолько силен, что способен отказаться от личных амбиций и согласиться с неизбежным ходом событий.
Чем больше он видел отсутствие всего личного в этом старике, в котором оставались как будто одни привычки страстей и вместо ума (группирующего события и делающего выводы) одна способность спокойного созерцания хода событий, тем более он был спокоен за то, что все будет так, как должно быть. «У него не будет ничего своего. Он ничего не придумает, ничего не предпримет, – думал князь Андрей, – но он все выслушает, все запомнит, все поставит на свое место, ничему полезному не помешает и ничего вредного не позволит. Он понимает, что есть что-то сильнее и значительнее его воли, – это неизбежный ход событий, и он умеет видеть их, умеет понимать их значение и, ввиду этого значения, умеет отрекаться от участия в этих событиях, от своей личной воли, направленной на другое.
Это не значит, что поражения даются Кутузову легко, а сам он безволен, отпуская события на самотек. Вспомним его переживания в момент принятия решения об оставлении Москвы.
Один страшный вопрос занимал его. И на вопрос этот он ни от кого не слышал ответа. Вопрос состоял для него только в том: «Неужели это я допустил до Москвы Наполеона, и когда же я это сделал? Когда это решилось? Неужели вчера, когда я послал к Платову приказ отступить, или третьего дня вечером, когда я задремал и приказал Бенигсену распорядиться? Или еще прежде?.. но когда же решилось это страшное дело? Москва должна быть оставлена. Войска должны отступить, и надо отдать это приказание.
Толстой отвечает своему герою, рисуя при этом полноценную картину того, в каких условиях руководителю приходится принимать решения стратегического уровня.
Главнокомандующий никогда не бывает в тех условиях начала какого-нибудь события, в которых мы всегда рассматриваем событие. Главнокомандующий всегда находится в средине движущегося ряда событий, и так, что никогда, ни в какую минуту, он не бывает в состоянии обдумать все значение совершающегося события. Событие незаметно, мгновение за мгновением, вырезается в свое значение, и в каждый момент этого последовательного, непрерывного вырезывания события главнокомандующий находится в центре сложнейшей игры, интриг, забот, зависимости, власти, проектов, советов, угроз, обманов, находится постоянно в необходимости отвечать на бесчисленное количество предлагаемых ему, всегда противоречащих один другому вопросов. ‹…›
Люди, привыкшие не понимать или забывать эти необходимые условия деятельности всякого главнокомандующего, представляют нам, например, положение войск в Филях и при этом предполагают, что главнокомандующий мог 1-го сентября совершенно свободно разрешать вопрос об оставлении или защите Москвы, тогда как при положении русской армии в пяти верстах от Москвы вопроса этого не могло быть. Когда же решился этот вопрос? И под Дриссой, и под Смоленском, и ощутительнее всего 24-го под Шевардиным, и 26-го под Бородиным, и в каждый день, и час, и минуту отступления от Бородина до Филей.
В чем же умение Кутузова выполнять свои обязанности в условиях движущегося ряда событий? В романе он описывает его так:
Взять крепость не трудно, трудно кампанию выиграть. А для этого не нужно штурмовать и атаковать, а нужно терпение и время. ‹…›
А ведь, голубчик: нет сильнее тех двух воинов, терпение и время; те все сделают, да советчики n’entendent pas de cette oreille, voilà le mal [этим ухом не слышат, – вот что плохо]. Одни хотят, другие не хотят. Что ж делать? – спросил он, видимо ожидая ответа. – Да, что ты велишь делать? – повторил он, и глаза его блестели глубоким, умным выражением. – Я тебе скажу, что делать, – проговорил он, так как князь Андрей все-таки не отвечал. – Я тебе скажу, что делать и что я делаю. Dans le doute, mon cher, – он помолчал, – abstiens toi [В сомнении, мой милый, воздерживайся], – выговорил он с расстановкой.
Терпение и время все расставят по своим местам. С этим не нужно смиряться, это нужно принять.
Нравственное превосходствоКонечно же, не только случай определяет, на чьей стороне будет удача. Не только терпение и время решают все. Есть еще один фактор, которому Толстой уделяет большое внимание. Его также в наше время холит и лелеет каждая уважающая себя компания.
Не та победа, которая определяется подхваченными кусками материи на палках, называемых знаменами, и тем пространством, на котором стояли или стоят войска, – а победа нравственная, та, которая убеждает противника в нравственном превосходстве своего врага и в своем бессилии, была одержана русскими под Бородиным.
Если говорить современным бизнес-языком, то речь идет о мотивации и вовлеченности. Справедливости ради – Толстой говорит о вещах более глубоких, более важных и значимых, хотя, смеем предположить, что HR-подразделения стремятся к тому, чтобы сотрудники их компаний достигали именно того состояния духа, которое позволяет буквально творить чудеса. Именно об этом говорит князь Болконский, беседуя с Пьером Безуховым накануне Бородинской битвы.
– Успех никогда не зависел и не будет зависеть ни от позиции, ни от вооружения, ни даже от числа; а уж меньше всего от позиции.
– А от чего же?
– От того чувства, которое есть во мне, в нем, – он указал на Тимохина, – в каждом солдате.
Вовлечению и мотивации посвящено немало трудов теоретиков HR. Мы же постараемся вычленить рецепты взращивания того самого чувства, состояния духа, которые нам не явно, но однозначно предлагает Лев Толстой в романе «Война и мир».
«Присутствие его сделало чрезвычайно много»Помните, как во время Шёнграбенского сражения князь Багратион только старался делать вид, что все происходит согласно с его намерениями? Так что же, командование, руководство – это всего лишь видимость? И руководить может всякий, кто способен важно надувать щеки, имитируя полный контроль? Нет, все не так. Вот что пишет Толстой, продолжая описывать эту сцену:
Продолжение книги