Что хотел сказать автор? Фокализация в книге Руфь бесплатное чтение
Перевод на русский язык и оформление
© Религиозная Организация «Евангельский Христианский Центр Апостола Павла», 2024.
Сокращения
AB Anchor Bible
ADFL Association of Departments of Foreign Languages
AJSL American Journal of Semitic Languages and Literature
AOTC Apollos Old Testament Commentary
AUSS Andrews University Seminary Studies
AYB Anchor Yale Bible
BBR Bulletin for Biblical Research
BibInt Biblical Interpretation
BKAT Biblischer Kommentar Altes Testament
BO Berit Olam Studies in Hebrew Narrative and Poetry
BSac Bibliotheca Sacra
BST Bible Speaks Today Series
BT Bible Translator
BTB Biblical Theology Bulletin
CBQ Catholic Biblical Quarterly
CC Concordia Commentary
ConJ Concordia Journal
DSB Daily Study Bible – Old Testament
EvQ Evangelical Quarterly
FCBSS Feminist Companion to the Bible: Second Series
HS Hebrew Studies
JANES Journal of Ancient Near Eastern Society
JBL Journal of Biblical Literature
JETS Journal of Evangelical Theological Society
JHS Journal of Hebrew Scriptures
JLS Journal of Literary Semantics
JNT Journal of Narrative Theory
JOTT Journal of Translation and Textlinguistics
JPSBC JPS Bible Commentary
JSem Journal of Semitics
JSOT Journal for the Study of the Old Testament
NAC New American Commentary
NIVAC NIV Application Commentary
OTL Old Testament Library
PEGLMBS Proceedings, Eastern Great Lakes and Midwest Biblical Societies
SJOT Scandinavian Journal of the Old Testament
TGUOS Transactions of the Glasgow University Oriental Society
THOTC Two Horizons Old Testament Commentary
USQR Union Seminary Quarterly Review
VT Vetus Testamentum
ZAW Zeitschrift für die alttestamentliche Wissenschaft
Введение
«А какая у вас тема?»
Этот вопрос мне задают всякий раз, когда узнают, о том, что я написал докторскую диссертацию. И я уже научился отвечать так, чтобы не шокировать собеседника. Дело в том, что простых и понятных тем для диссертаций уже давно не осталось, и соискателям ученой степени всегда приходится сужать область своего поиска и изучать детали, которые редко бывают понятны непосвященному человеку. Поэтому отвечая на этот вопрос я всегда начинаю издалека. Сначала я обозначаю область моих исследований: я занимался я изучение повествований Ветхого Завета. У этой науки есть более специфические термины, которые, по-хорошему, современному человеку нужно бы знать (даже если их не проходят в школе). Так вот наука, изучающая повествования называется нарратологией (от англ. narrative – повествование)[1]. У повествований есть много разных характеристик. Например, можно проследить сюжет, охарактеризовать персонажей, изучить декорации рассказа, описать в чем состоит главное событие рассказа, провести анализ диалогов и вообще исследовать много чего интересного: изучение повествований – дело весьма увлекательное.
В диссертации я разбираю характеристику, без которой не обходится ни одно повествование и которая, при тщательном рассмотрении, оказывается чуть ли ни ключом к пониманию того, как автор построил свое повествование. Раньше эту характеристику называли «точкой зрения» или «перспективой»[2], но позднее прижилось другое название – фокализация, которое и стало главным словом в названии моего PhD. Итак, я посвятил семь лет своей жизни изучению фокализации в повествованиях. Но конечно же ни за семь, ни за семьдесят семь лет я не смог бы изучить фокализацию во всех возможных повествованиях. Поэтому тема моего исследования была сужена до повествований Ветхого Завета, и даже более того, я пытался увидеть, как применяется этот литературный прием в прекрасной библейской книге Руфь. Таким образом, окончательно название моей диссертации звучало так: «Фокализация в ветхозаветных повествованиях с примерами из книги Руфь».
В этой книге я хочу познакомить вас с самим понятием «фокализация» (когда я начинал писать диссертацию, оказалось, что у этого термина нет четкого определения), а также показать, как это важное нарратологическое понятие можно и нужно использовать для изучения библейских повествований.
Глава 1
Что такое фокализация?
Представьте себе, что вы только что завершили чтение какого-то захватывающего детектива. Вы перевернули последнюю страницу, закрыли глаза и какое-то время, сидя неподвижно, как бы остаетесь в мире только что прочитанного повествовательного текста. Вы прокручиваете в голове все ключевые моменты истории, неожиданные повороты, яркие суждения персонажей, еще раз оцениваете их поступки и характер.
Если книга, которую вы прочитали, написана талантливым автором, то, скорее всего вы не найдете в ней ничего лишнего. К подобранному материалу ничего не нужно добавлять, и от него ничего нельзя отнять. Новые персонажи всегда появлялись в свое время, ни раньше, ни позже, а тайны раскрывались лишь тогда, когда вы были готовы… нет, когда вы уже не могли дальше терпеть.
Все эти характеристики хорошего повествования рождаются благодаря тому, что авторы (сознательно или подсознательно) пользуются приемом «фокализации», фокализируют имеющуюся у них нарративную информацию.
Понятие фокализации было первоначально введено французским ученым Жераром Женеттом в книге «Фигуры» в 1972 году. В этой книге он предложил совершенно новый целостный подход к анализу повествовательного текста[3]. С тех пор понятие фокализации вошло в обиход нарратологов. Более того, современная нарратология рассматривает ее как один из основных инструментов, используемых рассказчиком для передачи информации читателям. Значимость этого понятия неоднократно подчеркивается многими учеными. Не будет ошибкой сказать, что в любом современном введении в теорию нарратива (или нарратологию) глава или хотя бы раздел, посвященный понятию фокализации, является обязательным. Например, автор Cambridge Companion to Narrative Манфред Ян начинает главу о фокализации с того, что подчеркивает центральное место, занимаемое этим понятием в современной теории нарратива:
Если бы нарратологию – структурную теорию и анализ повествовательных текстов – можно было бы разделить всего на две основные части, то наррация и фокализация были бы очень подходящими кандидатами. Наррация – это рассказ истории таким образом, чтобы одновременно уважать потребности и заручаться сотрудничеством аудитории; фокализация – это подчинение (потенциально безграничной) повествовательной информации фильтру перспективы[4].
Мики Баль, первый критик теории Женетта, также подчеркивает важность самой концепции, утверждая, что фокализация
…занимает главенствующее положение по отношению к другим аспектам [нарратива]. Значимость некоторых аспектов не может быть рассмотрена, если они не связаны с фокализацией. Более того, фокализация – это… самое важное, самое проникающее и самое тонкое средство манипуляции[5].
Другой известный ученый Шломит Риммон-Кенан, на работы которой ссылаются многие современные исследователи и которая значительно дополнила идеи Женетта, также объясняет важность идей Женетта:
[М]ногие исследования точки зрения… рассматривают два связанных, но разных вопроса, как если бы они были взаимозаменяемы. Кратко сформулированные, это вопросы – «кто видит?» и «кто говорит?» Очевидно, что человек (и, по аналогии, нарративный посредник) способен и говорить, и видеть, и даже делать то и другое одновременно – что порождает путаницу между этими двумя видами активности. Более того, почти невозможно говорить, не выдавая своей личной «точки зрения», хотя бы через сам используемый язык. Но человек (и, по аналогии, нарративный посредник) также способен взяться за рассказ о том, что видит или видел другой человек. Таким образом, говорить и видеть, рассказ и фокализация могут, но не должны принадлежать одному и тому же посреднику. Разграничение этих двух видов деятельности является теоретической необходимостью, и только на его основе можно точно изучить взаимосвязи между ними[6].
В одном из последних исследований, посвященных фокализации, Манфред Ян говорит о прогрессивности понятия фокализации, несмотря на всю критику теории Женетта:
[Теория Женетта] устанавливает и укрепляет различие между тем, «кто говорит», и тем, «кто видит»; она позволяет избежать категориальной ошибки (известной Буту и другим), когда фокальных персонажей путают с рассказчиками; и она допускает полную комбинаторную свободу в том смысле, что все типы и особенности фокализации могут сосуществовать (по крайней мере, в принципе) со всеми другими аспектами повествования[7].
Наконец, по мнению Г. Портера Эббота, фокализация обогащает наше понимание и эстетический эффект от чтения:
[Фокализация] может внести богатый вклад в то, как мы думаем и чувствуем во время чтения. Точно так же, как мы улавливаем различную интенсивность мыслей и чувств от голоса, который слышим, так же мы улавливаем мысли и чувства от глаз, через которые видим. И как голос, который мы слышим, может быть либо персонажем повествования, либо рассказчиком, находящимся вне его, так и наш фокализатор может быть персонажем внутри или рассказчиком вне[8].
Одним словом, сегодня всесторонний анализ повествовательного текста практически невозможен без рассмотрения понятия фокализации.
Исследователи Ветхого Завета, хотя и с большим опозданием, все чаще обращаются к рассмотрению концепции фокализации. Это становится особенно очевидным с тех пор, как вопрос фокализации стал появляться на страницах книг, не предназначенных для специализированной аудитории. Среди тех, что рассчитаны на широкую аудиторию, – книга Даниэля Маргера, Марселя Дюррера и Ивана Буркина «Как читать библейские истории: введение в нарративную критику»[9], которая довольно точно передает идею концепции Женетта. Вторая – книга Стивена Д. Мэтьюсона «Искусство проповеди по ветхозаветным повествованиям»[10], предназначенная для проповедников. Мэтьюсон считает, что концепция фокализации вполне заслуживает отдельного раздела.
Тем не менее, исследование применения этой концепции к ветхозаветным повествованиям далеко не завершено. Об этом свидетельствует, например, тот факт, что на специальной сессии по перспективной критике, проведенной Канадским обществом библейских исследований в июне 2014 года, члены сообщества перспективной критики составили список аспектов изучения точки зрения, нуждающихся в дальнейшей работе. Отдельный пункт в этом списке посвящен понятию фокализации. Составители списка признают, что
[в]то время как была проделана значительная работа над смежным понятием «фокализации»… методология анализа фокализации, освещающая интерпретационное значение выбора одной стратегии фокализации над другой, нуждается в дальнейшей разработке[11].
Это свидетельствует об актуальности дальнейшего изучения концепции фокализации в ветхозаветных повествованиях.
Почему именно Книга Руфь?
Во второй части книги я исследую фокализацию применительно к ветхозаветной Книге Руфь. Эта книга была выбрана в качестве объекта нарратологического анализа отчасти из-за размера, который делает ее подходящей для иллюстративных целей, и отчасти из-за повествовательного совершенства истории. Состоящая всего из четырех глав (в общей сложности 85 стихов), эта книга, тем не менее, является полноценной короткой историей, обладающей всеми необходимыми атрибутами хорошего повествования, такими как увлекательный сюжет, проработанные персонажи и глубокий смысл.
Кроме того, в последние годы Книга Руфь стала объектом пристального внимания исследователей Ветхого Завета. В 2015–2016 годах были опубликованы два комментария к Книге Руфь, написанные Дэниелом Хоком[12] и Джереми Шиппером[13]. Обе работы я использовал в этой книге. Во введении к своему комментарию Шиппер отмечает, что «пространство не позволяет полностью исследовать поэтику повествования Руфи»[14], и поэтому ограничивается лишь отдельными замечаниями о выборочной репрезентации и повествовательной двусмысленности в Книге Руфь. Моя книга в некотором роде исходит из этих вопросов и продолжает дискуссию, начатую Шиппером в его комментарии.
Изучение Книги Руфь с точки зрения фокализации оказалось непростой задачей. Существующие исследования фокализации, как правило, рассматривают в основном описательные повествовательные отрывки, где точка зрения и пространственный аспект фокализации проявляются наилучшим образом. Однако Книга Руфь организована как диалогическое повествование, и некоторые стандартные методы изучения фокализации не всегда применимы к ней. Но поскольку большинство ветхозаветных повествований построены одинаково, этот вызов оборачивается важными задачами, которые могут повлиять на изучение фокализации во всем корпусе повествовательных книг Ветхого Завета.
Что касается текста Книги Руфь, то я использовал в основном текст Biblia Hebraica Stuttgartensia (BHS). Однако еврейский текст в цитатах помещен без кантилляционных знаков, чтобы повысить его читабельность. В качестве перевода Библии в основном использовался Синодальный перевод. Все цитаты из книг, не изданных на русском языке, приводятся в моем собственном переводе.
Обзор исследования Женетта
Вы когда-нибудь думали о том, что у любого рассказа есть три стороны: реальная история (то есть реально происшедшие события), повествовательный текст или нарратив, который описывает эти события и процесс повествования или наррация, которая зависит от посредника, передающего нам это повествование. Эти три стороны истории находятся в отношениях друг с другом и называются нарративным дискурсом. По мнению Женетта, проанализировать нарративный дискурс – значит выяснить, в каких отношениях находятся эти стороны нарративной реальности. Но как это сделать?
Начнём с того, что любой рассказ, будучи продуктом лингвистики, можно представить как некое действие или набор действий, а действие можно метафорически интерпретировать как «расширение глагола»[15]. То есть, говоря проще, любой рассказ – это своего рода глагол. А что если пойти дальше и исследовать рассказ «в соответствии с категориями, заимствованными из грамматики глагола»[16]. В частности, Женетт выбирает три характеристики, определяющие любой глагол: время, наклонение и залог, а затем метафорически (с некоторым расширением) применяет их к нарративному дискурсу. Эти характеристики помогают ему определить, в каких взаимоотношениях находятся реальная история, нарратив и наррация.
Возьмем, например, историю (реальные события) и нарратив (письменный текст, который повествует об этих событиях). Текст (в плане времени) далеко не всегда соответствует истории. Иногда события, которые в реальности происходили долгие годы, в тексте умещаются в краткий обзор, а минутное переживание может описываться на нескольких страницах. То есть отношения между реальной историей и нарративом можно адекватно объяснить, изучая такие характеристики, как порядок, длительность и частота событий в повествовании в сравнении с событиями реальной жизни. Другими словами, отношения между историей и повествованием могут быть изучены в рамках глагольной категории времени.
Отношения между наррацией и реальной историей, а также между наррацией и нарративом можно (опять же метафорически!) объяснить с помощью категории глагольного залога. У глагола различают действительный (он остановил машину), возвратный (машина остановилась) и страдательный (машина была остановлена) залоги[17]. «Залог» нарративного дискурса связан с так называемым агентом или посредником повествования – тем, кто, собственно, излагает факты повествования (или тем, кто говорит). Нарративный агент может занимать различную временную позицию и, следовательно, говорить о событиях прошлого, настоящего или будущего. Более того, один нарративный агент может передать свою функцию другому, так что у повествования могут быть разные уровни[18].
Далее, повествовательный агент может оставаться внутри повествования как один из персонажей или находиться вне нарратива, иными словами, иметь разные степени присутствия[19]. Наконец, нарративный агент может выполнять различные функции (повествовательную, режиссерскую, коммуникативную, эмотивную и идеологическую). Таким образом, категория залога охватывает проблемы точки зрения в нарративе и определяет, как раскрывается в нарративе процесс повествования.
Однако, по мнению Женетта, личность говорящего (или агента повествования) должна быть дополнена двумя другими характеристиками повествования: формой и степенью репрезентации. Эти две характеристики определяют то, что Женетт по аналогии с наклонением глагола называет «наклонением» нарратива. «Наклонение» нарратива показывает отношение между нарративом и реальной историей, то есть насколько нарратив (то есть текст рассказа) отличается от реальных событий. Степень репрезентации зависит от включения деталей; репрезентация может быть более или менее дистанцированной, если воспользоваться метафорой Женетта. Форма репрезентации описывается перспективой, которую Женетт называет фокализацией. Дистанцирование – это количественная модуляция («сколько (деталей)?»), а фокализация – качественная модуляция («по какому каналу (мы получаем информацию о деталях)?»)[20].
Самая, пожалуй, интересная находка Женетта состоит в том, что все эти характеристики нарратива (время, залог и наклонение) могут существовать независимо друг от друга. Изменение одной характеристики не обязательно влечет изменение остальных. Это, например, позволяет изучать «наклонение» нарратива отдельно от его «залога». Или если перейти от теории к практике можно отделить перспективу (того, кто видит происходящие в рассказе события) от действующего лица (того, кто действует или говорит). Это означает, что в нарративе тот, кто повествует, не выражает имплицитно свое восприятие, но может передавать восприятие (например, перспективу) кого-то другого. Этот вывод заставляет Женетта подвергнуть критике господствовавшую в то время концепцию повествовательной точки зрения. Поскольку эта концепция остается популярной и ныне, мы должны понять, в чем же состоит недостаток
Досадная путаница
Изучение субъективности нарративного дискурса было одним из ключевых вопросов нарратологии на протяжении примерно ста лет до появления концепции фокализации. По словам Уоллеса Мартина, «теоретическая база, используемая большинством английских и американских критиков при обсуждении точки зрения, была полностью разработана к 1960 году»[21], а систематическое изучение точки зрения стало «наиболее часто обсуждаемым аспектом нарративного метода»[22]. По мнению Роберта Скоулза, который рассматривает развитие точки зрения в исторической перспективе:
Период становления романа как литературной формы был также периодом действительно больших экспериментов с техникой управления точкой зрения и ее развития… Это замечательное развитие в значительной степени является результатом проблем и возможностей, открывшихся перед художниками-повествователями, стремящимися достичь эффективного сочетания эмпирических и фикциональных техник повествования[23].
Отметив, что его предшественники уже достигли значительного прогресса в вопросе повествовательной перспективы, Женетт оценивает существующие классификации повествовательной точки зрения, предложенные такими учеными, как Перси Лаббок, Джордж Блин, Клинт Брукс, Роберт Пенн Уоррен, Ф. К. Штанцель, Норман Фридман, Уэйн Бут и Бертил Ромберг. Исследование приводит его к выводу, что все эти типологии «страдают от досадной путаницы»[24].
Причина путаницы в том, что концепция точки зрения изначально была продуктом романистов XIX и XX веков (а не литературных критиков), которые пытались «преодолеть ограничения авторского повествования и повествования от первого лица»[25], чтобы сделать свои истории как можно более реалистичными. Неудивительно, что писатели предлагали достичь этой цели как писатели, а не как критики, и использовали для этого привычные термины. Соответственно, можно ограничить влияние автора и сделать историю более реалистичной[26]:
Подавив использование в повествовании местоимения «я».
Отказавшись от комментариев и заменив их по возможности драматическим изложением.
Обращаясь к сознанию только одного персонажа и используя визуальную перспективу этого персонажа.
Таковы инструменты письма, с которыми экспериментировали авторы, начиная с Генри Джеймса, чтобы приблизить свое повествование к жизненному опыту. Поэтому классификации, которые изначально проводились писателями и для писателей, отражали ход мыслей писателя и были эвристическими по своей природе (например, повествование от первого лица против повествования от третьего лица).
Женетт подходит к проблеме точки зрения теоретически (не как писатель, а как литературный критик) и находит пункт 3 в приведенном выше списке проблематичным. Проблема «точки зрения» как характеристики повествовательного текста заключается в ее определении. Что мы понимаем под «точкой зрения»? Существует как минимум два разных понимания этого термина. Когда мы говорим о чьей-то точке зрения, мы можем подразумевать либо перспективу, либо мнение, что уже создает путаницу. Мартин утверждает, что «доступ к сознанию» имеет два значения: рассказчик от третьего лица может заглянуть в сознание персонажа, а может посмотреть на мир его глазами. В первом случае рассказчик является воспринимающим, он считывает сознание персонажа. Во втором случае рассказчик транслирует восприятие самого персонажа[27]. Вольф Шмид делает следующее дополнение:
Доступ к внутреннему миру персонажа и принятие его перцептивной перспективы, как бы часто их ни смешивали в теориях перспективы (как указано выше), – это две совер-
шенно разные вещи. В первом случае персонаж, точнее, его сознание, является объектом восприятия рассказчика, во втором персонаж – это субъект или призма восприятия, через которую рассказчик видит повествуемый мир[28].
Любая попытка объяснить все сложности нарративного текста вариациями одной простой характеристики, такой как точка зрения, неизбежно приводит к путанице. Более того, тот факт, что повествователь не обязательно выражает свое мнение или говорит о своем видении, еще больше усложняет проблему. Изначально идея фокализации Женетта была направлена на разрешение именно этой путаницы. Сначала он показал, что более ранние типологии точки зрения классифицировали бы обе ситуации как повествование от третьего лица, хотя очевидно, что «говорить» (повествование) и «видеть» (видение или мнение) относятся к разным категориям активности. Затем он убедительно доказал, что проблема не может быть решена без разграничения и отдельного анализа наклонения (кто воспринимает) и залога или голоса (кто говорит).
Согласно Женетту, основополагающим принципом анализа нарратива должна быть не идентификация голоса или воспринимающего, будь то персонаж, рассказчик или гипотетический наблюдатель, а чисто визуальный/перцептивный аспект: до какой степени ограничена информация, которой рассказчик делится с читателем. Диапазон информации измеряется в соответствии с «соотношением знаний между рассказчиком и персонажем»[29].
Это ограничение информации можно было бы назвать по-старому «видением», «полем» или «точкой зрения», но Женетт использует абстрактный термин «фокализация», чтобы «избежать слишком специфически визуальных коннотаций этих терминов»[30].
Определение термина
Вышеизложенные соображения выкристаллизовались в определение фокализации во второй книге Женетта:
Фокализация – это «ограничение поля» – фактически, отбор нарративной информации по отношению к тому, что традиционно называлось всеведением… [или]…полнотой информации… Инструментом этого возможного отбора является расположенный фокус, своего рода информационно-проводящая труба, пропускающая только ту информацию, которая разрешена ситуацией[31].
В практических целях я заменю термин «поле знания» на более подходящий термин «кругозор знания» или просто «кругозор», используемый Бахтиным. Соответственно, рассказчик может выбрать один из трех способов ограничения и передачи информации читателям:
Нулевая фокализация
Информация может передаваться без каких-либо ограничений – то есть когда рассказчик знает и говорит больше, чем знает любой персонаж (рассказчик > персонаж), и «пользуется привилегией свободно перемещаться по миру рассказа, чтобы прокомментировать сначала эту сцену и этого персонажа, а затем другую сцену и другого персонажа»[32]. В этом случае читатель получает информацию о мире повествования, недоступную ни одному персонажу; кругозор повествователя шире, чем кругозор персонажей. Текст в данном случае представлен в рамках нулевой фокализации или не фокализован (то есть ничем не ограничен).
Внутренняя фокализация
Информация ограничена познанием одного из персонажей. Кругозор повествователя равен кругозору персонажа (повествователь = персонаж), поскольку повествователь ограничивает себя перспективой персонажа. В этом случае читатель воспринимает мир повествования через сознание этого персонажа. Соответственно, такой тип фокализации называется «внутренней» фокализацией, а текст считается внутренне фокализованным.
Внешняя фокализация
Наконец, сцена повествования может быть представлена читателю такой, какая она есть, без какой-либо дополнительной информации о сознании или мотивах ее обитателей (повествователь < персонаж). Информация ограничивается бихевиористским отчетом, и читатель «видит» мир нарратива извне. «Повествователь ограничивается сообщением о наблюдаемом поведении персонажа»[33]. Фокализация, соответственно, называется «внешней», и текст считается внешне фокализованным.
Чтобы осмыслить понятие фокализации в том виде, как его понимал Женетт, необходимо рассмотреть, в зависимости от ситуации, столько примеров, сколько он и другие ученые используют для иллюстрации этого понятия. Здесь возникает очевидная трудность: поскольку множество практических примеров фокализации дается Женеттом вскользь, трудно понять и применить это понятие к повествованиям, выходящим за рамки современной европейской литературы. Поэтому в следующем разделе я попытаюсь обсудить примеры Женетт более подробно и рассмотреть дополнительные примеры других ученых, которые, следуя тем же соображениям, искали примеры для демонстрации теории Женетт на практике.
Примеры нулевой фокализации
Согласно пониманию Моники Флудерник, нулевая фокализация встречается в повествованиях, где рассказчик находится «над действием», «неограниченно и безгранично»[34]. Практически это проявляется в том, что рассказчик может свободно перемещаться между различными местами и временными периодами повествовательного мира, а также заглядывать в мысли любых персонажей.
Поскольку Женетт не приводит конкретных примеров такого типа фокализации, а лишь говорит, что нулевая фокализация – прерогатива «классического повествования», литературоведы после него попытались восполнить этот пробел и найти конкретные примеры нефокализованных повествований. Пример, приведенный Скоулзом, показывает, как легко всеведущий рассказчик переходит от мыслей одного персонажа к другому, рассказывая, что каждый из них думает о женитьбе сэра Касобона:
Однажды утром, спустя несколько недель после приезда в Лоуик, Доротея – но почему всегда Доротея? Неужели ее точка зрения была единственно возможной в отношении этого брака? Протестует против того, чтобы весь наш интерес, все наши усилия по пониманию были отданы молодым шкуркам, которые выглядят цветущими, несмотря на неприятности; ведь они тоже поблекнут и познают более старые и тяжкие горести, которыми мы помогаем пренебречь. Несмотря на немигающие глаза и белые родинки, которые были неприятны Селии, и отсутствие му-
скулистого изгиба, который был морально болезненным для сэра Джеймса, мистер Казобон обладал интенсивным сознанием внутри себя и был духовно одержим, как и все мы[35].
Герман приводит отрывок из современного романа Джеймса А. Миченера «Гавайи», чтобы проиллюстрировать стиль нулевой фокализации как способность рассказчика совершать сдвиги во времени и пространстве:
Миллион лет, более десяти миллионов лет [остров] безмолвно существовал в неведомом море, а затем умер, оставив после себя лишь бахрому кораллов, где отдыхают птицы и играют гигантские тюлени изменчивого океана. Бесконечная жизнь и смерть, бесконечная трата красоты и возможностей, неустанный прилив и отлив, подъем и опускание океана. Наступает ночь и день, остров ждет, а человек все не приходит. Исчезают дни и ночи, исчезает ноющая красота пышных долин и водопадов, и никто из людей никогда их не увидит[36].
Рассказчику было доступно то, что не «доступно обычным людям»[37] – способность, которую усиливает заключительная фраза: «…никто из людей никогда не увидит». Во всех приведенных выше примерах перспектива была неограниченной или безграничной, в отличие от следующих примеров с ограничениями внутренней и внешней фокализации.
Примеры внутренней фокализации
Внутренняя фокализация – это, пожалуй, один из самых интересных способов манипулирования перспективой в повествовании. Это также одна из самых запутанных идей. Ссылаясь на Пуйона, Женетт указывает на парадокс:
…в «видении с» персонаж виден не в своей внутренней сущности, поскольку тогда нам пришлось бы выйти из нее, тогда как вместо этого мы поглощены ею, а виден в образе, который он создает у других, и в некоторой степени через этот образ. В общем, мы постигаем его так же, как постигаем себя в нашем непосредственном осознании вещей, в нашем отношении к тому, что нас окружает, – к тому, что нас окружает и не находится внутри нас. Следовательно, мы можем сказать в заключение: видение как образ других не является результатом видения «с» главным героем, оно само есть это видение «с»[38].
В следующих примерах в тексте представлена информация, доступная (ограниченная, фокализованная) одному персонажу рассказа. Сам Женетт иллюстрирует этот тип фокализации на примере двух романов Генри Джеймса «Послы» и «Что знала Мейзи?» (What Maisie Knew). Он вскользь замечает, что последний роман лучше иллюстрирует внутреннюю фокализацию, что важно для данного исследования. Рассмотрим следующий отрывок из «Послов»:
Упорядоченный английский сад в свежести дня был восхитителен для Стретера, которому нравился звук под ногами от плотного мелкого гравия, набитого хронической сыростью, и который был неравнодушен к глубокой гладкости дерна и чистым изгибам дорожек[39].
Информация в этом отрывке определенно представлена в рамках внутренней фокализации; читатель ощущает свежесть дня и видит сад глазами Стретера. Хотя в романе можно найти большое количество подобных отрывков, текст не всегда внутренне фокализован. Есть отрывки, сообщающие о диалогах и написанные с точки зрения стороннего наблюдателя. Но внутренне (по отношению к Стретчеру) фокализованные отрывки, вкрапленные в повествование то тут, то там, вызывают общее ощущение фиксированной внутренней фокализации, и диалоги не обязательно портят это впечатление.
Роман «Что знала Мейзи?» того же автора, по мнению Женетта, лучше иллюстрирует внутреннюю фокализацию. Главная причина, на мой взгляд, заключается в том, что в этом романе читатель может сразу определить внутренне фокализованные отрывки, когда рассказчик ограничивает поле, навязывая язык ребенка для передачи точки зрения Мейзи. Тот же стиль детского видения используется в романе Джеймса Джойса «Портрет художника в юности». Нарратолог Риммон-Кенан использует следующий отрывок из романа для иллюстрации внутренне фокализованных пассажей:
Однажды, давным-давно, в старое доброе время, шла по дороге коровушка Му-му, шла и шла и встретила на дороге хорошенького-прехорошенького мальчика, а звали его Бу-бу…
Папа рассказывал ему эту сказку, папа смотрел на него через стеклышко. У него было волосатое лицо.
Он был мальчик Бу-бу. Му-му шла по дороге, где жила Бетти Берн: она продавала лимонные леденцы[40].
Чтобы описать элементы повествовательного мира, Джойс оперирует идеями, которые достаточно просты, чтобы быть частью детского восприятия. Например, слово «стеклышко» используется вместо слова «очки», «волосатое лицо» – это то, как ребенок, вероятно, описал бы небритое лицо своего отца. Иными словами, ограничение здесь носит лингвистический характер: это ограничение словарного запаса. Очень базовая лексика свидетельствует о возрасте персонажа.
Еще один хороший пример внутренней фокализации приводит Г. Портер Эббот. В следующем отрывке из романа Флобера «Мадам Бовари» тот, кто видит, – не рассказчик, а Родольф, один из персонажей, «который в этот момент шел рядом с Эммой, планируя свою кампанию по соблазнению»[41].
Она толкнула его локтем.
«Что бы это значило?» – спросил он себя и на ходу искоса взглянул на нее.
По ее спокойному профилю ничего нельзя было понять. Он отчетливо вырисовывался на свету, в овале шляпки с бледно-желтыми завязками, похожими на сухие стебли ка-
мыша. Ее глаза с длинными загнутыми ресницами смотрели прямо перед собой, и хотя они были широко раскрыты, все же казалось, будто она их слегка прищуривает, оттого что к нежной коже щек приливала и чуть заметно билась под нею кровь. Носовая перегородка отсвечивала розовым. Голову Эмма склонила набок, между губами был виден перламутровый край белых зубов.
«Может быть, она просто дразнит меня?» – подумал Родольф.
Между тем она своим жестом хотела только предостеречь его – дело в том, что сзади шел г-н Лере.
По сравнению с предыдущим примером, здесь ограничение больше связано с визуальным аспектом. Читатель смотрит глазами Родольфа и видит анатомические подробности Эммы. Конкретность деталей, улавливаемых Родольфом, свидетельствует об интенсивности чувства Родольфа. Иными словами, детали, описанные повествователем, – это детали, которые касаются характера.
Однако визуальное ограничение – не единственный возможный тип фокализации. Во второй книге «Пересмотр нарративного дискурса» (Narrative Discourse Revisited) Женетт объясняет, что фокализация не может быть уникальной для видения персонажа, но вполне может быть применена к любому типу восприятия:
Не было бы смысла прилагать большие усилия, чтобы заменить точку зрения фокализацией, если бы я только собирался вернуться в ту же старую колею; поэтому очевидно, что мы должны заменить «кто видит?» более широким вопросом «кто воспринимает?»[42]
Невизуальное восприятие можно обнаружить в отрывке из романа Эрнеста Хемингуэя «По ком звонит колокол», который приводится Яном в качестве примера внутренней фокализации:
Он лежал на устланной сосновыми иглами бурой земле, уткнув подбородок в скрещенные руки, а ветер шевелил над ним верхушки высоких сосен. Склон в этом месте был некрутой, но дальше обрывался почти отвесно, и видно было, как черной полосой вьется по ущелью дорога. Она шла берегом реки, а в дальнем конце ущелья виднелась лесопилка и белеющий на солнце водоскат у плотины[43].
Согласно Яну, герой не только видит, но также чувствует и слышит. Его способы восприятия обозначаются не только эксплицитными фразами типа «он мог видеть», но и более тонкими – «сосновые иглы», «некрутой» склон, ветер, шевелящий «верхушки высоких сосен»[44]. Это значительно расширяет сферу применения понятия фокализации, что особенно важно для ветхозаветных повествований в силу их довольно скромного перечня визуальных способов репрезентации.
Все приведенные выше примеры иллюстрируют то, что Женетт называет «фиксированной внутренней фокализацией». Кроме того, Женетт выделяет два других типа фокализации, которые он называет переменной и множественной. Фиксированная фокализация – это ограничение информации в соответствии с восприятием только одного персонажа истории. Однако когда фокализация в повествовании переходит от одного фокального персонажа к другому, она становится «переменной». Женетт упоминает, что этот метод часто использовал Стендаль, но не приводит конкретных примеров, отмечая лишь, что в книгах Стендаля фокализация имеет тенденцию переходить от одного персонажа к другому «быстро и неуловимо». Следующий отрывок из «Красного и черного», описывающий сцену первой встречи мадам де Реналь и Жюльена и перемещающуюся между ними точку зрения, кажется хорошим примером того, что Женетт имеет в виду под переменной фокализацией:
Госпожа де Реналь от удивления не могла выговорить ни слова; они стояли совсем рядом и глядели друг на друга. Жюльену еще никогда в жизни не приходилось видеть такого нарядного существа, а еще удивительнее было то, что эта женщина с белоснежным лицом говорила с ним таким ласковым голосом. Г-жа де Реналь смотрела на крупные слезы, катившиеся сначала по этим ужасно бледным, а теперь вдруг ярко зардевшимся щекам крестьянского мальчика[45].
Наконец, под «множественной фокализацией» Женетт подразумевает ситуации, когда «одно и то же событие может быть повторено несколько раз в соответствии с точкой зрения нескольких… персонажей»[46]. Помимо иллюстрации из фильма «Расёмон», приведенной Женеттом, можно привести много примеров из Библии. Один из них – история смерти Саула, повторенная дважды, первый раз рассказчиком (1 Цар. 31:3–6), а второй – амаликитянином (2 Цар. 1:1-10).
Примеры внешней фокализации
Женетт упоминает Хэммета, Хемингуэя и некоторых других авторов, которые представляли своих героев, не показывая их мыслей и чувств, по крайней мере, на протяжении части повествования[47]. В качестве «прототипического случая» Ян приводит пример из романа Хемингуэя «Убийцы»[48]:
Дверь закусочной Генри отворилась. Вошли двое и сели у стойки.
– Что для вас? – спросил Джордж.
– Сам не знаю, – сказал один. – Ты что возьмешь, Эл?
– Не знаю, – ответил Эл. – Не знаю, что взять.
На улице уже темнело. За окном зажегся фонарь. Вошедшие просматривали меню[49].
По мнению Яна, можно быть уверенным, что отрывок представлен в рамках внешней фокализации, если информация подается так, как она была бы записана «виртуальной камерой». Книги Хэммета и Хемингуэя почти полностью написаны в такой манере и в основном состоят из диалогов, которые время от времени прерываются описанием внешности персонажей, или деталей повествовательного мира, или сценических указаний.
Границы между различными типами фокализации
В остальной части главы, посвященной фокализации, Женетт делает дополнительные замечания относительно границ между различными типами фокализации. Во-первых, он указывает на то, что весь нарратив не обязательно является предметом только одного типа фокализации и что смены фокализации могут быть очень короткими[50]. Это замечание важно для данного исследования, поскольку, как мы увидим, участки внутренней фокализации в Книге Руфь действительно коротки.
Кроме того, Женетт признает, что граница между различными типами фокализации иногда размыта. Один и тот же отрывок можно объяснить как внутренне, так и к внешне фокализованным, в зависимости от выбранного фокального персонажа. Слова рассказчика можно рассматривать как нефокализованные и фокализованные, в зависимости от значения всеведения. Слова рассказчика нефокализованны только потому, что он знает все. Однако рассказчик не обязан говорить все («тот, кто может больше, может меньше»), да и вообще невозможно сказать все, а значит, даже слова рассказчика всегда в определенной степени фокализованы (ограничены). Внутренняя фокализация также «редко применяется абсолютно строго», за исключением внутреннего монолога или экспериментальных повествований, таких как «Жалюзи» Роббе-Грилье, где «центральный персонаж абсолютно ограничен и строго выводится из одной только фокальной позиции»[51].
Два примера из Стендаля иллюстрируют эту идею. В первом примере, как предполагает Женетт, только последняя пара слов оказывается действительно внутренне фокализованной – они описывают то, что видит герой.
Не раздумывая, хотя готов был отдать душу с отвращением, Фабрицио соскочил с коня и взял руку трупа, которую тот энергично пожал; затем он замер, словно парализованный. Он чувствовал, что у него нет сил, чтобы снова сесть на лошадь. Больше всего его ужаснул открытый глаз[52].
Во втором примере весь отрывок представлен в рамках внутренней фокализации:
Пуля, вошедшая с одной стороны носа, вышла у противоположного виска и изуродовала труп ужасным образом. Он лежал с одним глазом, все еще открытым[53].
Сдвиги в фокализации
Тем не менее, во многих ситуациях можно определить границу (найти сдвиги) фокализации. По мнению Женетта, конкретный пример такого сдвига можно найти в романе Жюля Верна «Вокруг света за восемьдесят дней». Женетт лишь вскользь упоминает о нем, но для практических целей я повторю этот пример более подробно.
В главе XII книги «Филеас Фогг рассматривается сначала со стороны, через недоуменные взгляды современников, и как его нечеловеческая загадочность будет сохраняться до эпизода, который раскроет его великодушие»[54].
В главе сообщаются некоторые подробности долгого и утомительного путешествия трех путешественников – генерала Кромарти, Филеаса Фогга и Паспарту – через индийские леса на слоне. Филеас Фогг и сэр Фрэнсис Кромарти ужасно толкаются от быстрой рыси слона, но переносят неудобства с истинно британской мокротой. Однако когда через два часа проводник останавливает слона и дает им час на отдых, сэр Фрэнсис Кромарти чувствует себя разбитым, в то время как «мистер Фогг выглядел таким свежим, словно только что встал с постели».
– Вы что, железный, что ли? – с восхищением спросил бригадный генерал.
– Из кованого железа! – ответил Паспарту, который занимался приготовлением незатейливого завтрака[55].
Позже путешественники встречают процессию браминов, которые планируют принести в жертву женщину. Фогг, сильно ограниченный во времени, решает спасти женщину. По мнению Женетта, следующий диалог с генералом раскрывает истинную сущность Фогга:
– А что, если мы спасем эту женщину?
– Спасти эту женщину, мистер Фогг!.. – вскричал бригадный генерал.
– У меня в запасе еще двенадцать часов. Я могу ими пожертвовать.
– А ведь вы, оказывается, человек с сердцем! – заметил генерал.
– Иногда, – просто ответил Филеас Фогг. – Когда у меня есть время[56].
Итак, по мнению Женетта, первый эпизод представляет Фогга в рамках внешней фокализации – двое его спутников заметили, что Фогг кажется им «свежим». Они разговаривают друг с другом и приходят к выводу, что Фогг обладает сильной личностью (эта интерпретация зависит от нашего понимания метафоры). Автор использует диалог между двумя персонажами, чтобы представить сущность третьего человека. Разумеется, вывод Кромарти оказывается всего лишь его личным мнением, основанным на собственных наблюдениях за поведением Фогга. Таким образом, читатель знакомится и с внешним обликом Фогга, и с оценочным (идеологическим) выводом с точки зрения генерала. Во второй сцене, по мнению Женетта, Фогг представлен в рамках внутренней фокализации. И снова (вместе с Кромарти и другими людьми) читатель наблюдает за поведением Фогга. В данном случае он просто устно заявляет о своих намерениях, на основании которых Кромарти делает вывод о внутреннем характере Фогга (а именно, о великодушии).
Из этого примера можно сделать вывод, что поведение и слова персонажей, которые по сути являются внешними фокализирующими элементами, могут служить достаточным основанием для определения их внутреннего «я». Это означает, что в ходе повествования мнение одного персонажа о другом, выраженное в прямой речи, может рассматриваться как внутренняя фокализация.
Заключение
Приведенных примеров, кажется, вполне достаточно, чтобы понять, что именно Женетт изначально подразумевала под термином «фокализация». Они показывают, что Женетт дал лишь общие тенденции и что каждый конкретный пример требует дополнительного рассмотрения и интуитивного подхода. Непоследовательность теории, ее общий и неспецифический характер и трудности в применении ее выводов к другим нарративам привели к значительному переосмыслению (хотя и не всегда улучшению) концепции другими учеными. Критика концепции фокализации Женетта и, соответственно, основные разработки этой концепции в последние годы будут рассмотрены в следующей главе.
Глава 2
Развитие понятия фокализации
Как можно заметить, каждый раз, говоря о фокализации, я неизменно дополняю свои слова фразой: «как это было предложено Женеттом». Это говорит о том, что в нарратологии существуют и другие понимания этого термина. Понятие фокализации с самого своего возникновения было предметом столкновения мнений. Начиная с первой публикации книги Женетта, почти каждая статья о фокализации или глава о фокализации в любой книге начинается с исторического обзора развития понятия и часто заканчивается либо уточнениями существующих, либо предложением совершенно новой концепции. Соответственно, количество определений термина «фокализация» растет вместе с количеством работ, посвященных этому вопросу. Поиск более подходящей типологии продолжается и по сей день[57]