Чудесные рождественские истории из мира искусства бесплатное чтение

Рождественское чудо, которое случилось с писателем

У Дани есть маленькое ценнейшее рождественское чудо в кармане. Он знает о том, что оно ценно, но всякий раз сомневается снова – насколько… С одной стороны – ценно оно тем трудом, что вложил в него Даня, а вложено было немало. С другой стороны – ведь не все в этом мире становится ценным из-за того только, что очень много усилий к тому приложили?.. Прикладывать можно и безрезультатно, и с отрицательным даже порой результатом. Можно долго над чем-то трудиться, но сделать ещё только хуже чем было. Ведь плесневый гриб все же трудится тоже в своем роде над всяческими бытовыми поверхностями – но только вот труд его эти поверхности губит. Где грань пролегает между тем, что тебе самому хорошо и тем, что другим тоже будет не вредно?.. Дане мало ещё лет – всего только семнадцать – и он не нашел ещё твердых ответов на многие из подобных вопросов. Он вроде бы знает ответы на каждый конкретный, но осознает ведь прекрасно что общего для всех жизненных ситуаций ответа найти не сумеет – ответы лишь функция сложившихся вокруг них обстоятельств, значения их плавают между различными абсолютно показателями, в зависимости от системы, в которой ответ вычисляется… Для Дани понятно что формула универсальная нахождения этих значений известна лишь Богу. Лишь Он в своих держит руках все ответы и все их, изменчивые, показатели. Так… Может ли наш юный автор твердо знать что в его маленьком чуде нет вовсе того что выходит за грани безвредной затеи?.. Это вопрос очень сложный. И решать его Дане, конечно же, тоже нужно только лишь вместе с Богом. Тем более что для Бога он и создавал свое маленькое праздничное чудо – для Бога и с Божьей помощью. Он знает что чудо это – ценно. Но он сомневается… Ценно это чудо для него от того, что он любит его. И все, что с ним связано – тоже полно любовью. Любил он людей, для которых хотел написать свою маленькую рождественскую сказку (а именно она – уже наконец-то готовая – и является его драгоценным чудом), любил и любит Бога, которому и с которым вместе он также ее сочинил. Любил он и просто понятие Рождества – как максимально высокие его стороны: глубокие и поистине духовные – так и весьма приземленные – те, что люди добавили к нему от себя: такие земные и бытовые, как например светящиеся гирлянды с теплыми яркими огоньками, и нарядные елочки на городских площадях, да у дверей небольших магазинчиков. Даня любил все – все что с историей его сказочной было когда-либо связано. Любил те минуты, в которые он над нею работал и вкладывал всю свою душу в капризные строки, которые наподобие кривых зеркал искажают обычно, сперва, суть твоих истинных мыслей и чувств… Любил те минуты вычитки и редактуры, когда неожиданно находил он все новые несовершенные фрагменты текста, ранее было уж показавшиеся приемлемыми, и снова брался трудиться над ними и перелепливать, словно фигуру из глины, ещё не застывшую… Любил те мгновения даже, когда из-за самых хворающих строк, терял вдруг всю веру и в остальные свои – весьма и весьма здоровые… Когда сомневался уже в том что хоть что-нибудь, да у него и получится толковое, встречаясь лицом к лицу с собственным несовершенством. Любил даже худшие свои строки за то, когда после своих встреч с ними, что неизменно приводили к падению в глубины разочарования – новая перечитываемая строка – куда более достойная, куда более высокого качества – так воодушевляла его и заставляла почувствовать всю ту радость, что можно – от взлета с немыслимых прежних глубин до новых – немыслимо сказочных, радостных, чудных высот. Даня очень любил свое дело. Оно было все о любви – о всяческих видах любви, что душа в этом мире лишь только способна почувствовать: к людям, к Богу, к миру, к жизни, к добру, к чудесам, к красоте, к творчеству… Даня любил свое детище. Но смогут ли и другие его полюбить?.. Сейчас это было, пожалуй уж главным вопросом – теперь, когда часы долгой работы над текстом подошли наконец-то к концу и достиг он, как кажется, наконец того самого чувства что все в нем почти идеально. В том смысле, что если сейчас не начать перечитывать снова – то будет казаться что текст уже выровнен и не будет он больше цеплять взгляд читателя всяческими неприятными заусенками и зазубринками… А это ведь очень важно писателю для того чтобы мог твой читатель приблизиться к тексту душой безболезненно – не одергивая всякий раз ее руку, чуть только захочет коснуться страниц, и не получая от них прямо сразу же неприятных заноз в сердце. Писателям долго обычно с неровностями этими в тексте приходится бороться. Напишут чего-нибудь, и прочтут сразу после – так вроде бы ничего… И так вроде, пожалуй, сойдет. Но после – вернутся опять к своему тексту, забыв уже что написали в подробностях, да и попробуют так воспринять свои собственные слова, как читал бы их посторонний для этого текста, с ним незнакомый ещё вовсе читатель. Читают, стараются… Водят ладошкой души по страницам – по каждому слову сто тысяч раз – проверяя: не вылезла ли здесь вот какая-нибудь неприятная щепка?.. Она не поранит случайно читателя, что доверил себя мне и дал свое сердце на время: "На! Если хочешь – коснись…"?.. Старательно водят ладошкой ответственные из писателей, а древесина их текста топорщится, и из нее вылезают все новые, новые щепки… И уж все ладони исколоты станут в какой-то момент, загрубеют, и больше не смогут уже адекватно оценивать – больно, не больно?.. Пройдет только время – потом вновь почувствует автор несовершенство своих, все ещё, как окажется, очень шершавых строк – но это: лишь только когда вновь ладони смягчатся. Смягчает их время, забвение, воздух. Сейчас же – пока кажется им что уже все достаточно гладко – решаешь, что все, уж пожалуй, теперь с твоим текстом прекрасно. Но… Может быть – это лишь только так кажется. Может быть просто ладошка опять загрубела?.. Теперь Дане кажется что наверное – гладко. Пожалуй пора свое детище наконец отправлять… Он ведь задумал его изначально для конкурса рождественских историй, который один из литературных порталов недавно объявил. Задумал, не думая даже тогда, что так вскоре полюбит коротенькую эту свою зимнюю сказку, которую сочинит, и что так важна она для него станет. Пожалуй – теперь наконец пришло время отправить. Тем более – это почти что единственный шанс, что у Дани имеется на публикацию его творения в серьезном издании. Он неизвестный ещё никому автор, который из школы ещё только-только ушел, да вот только что на журфак поступил. Никто – даже мама и папа – не знает ещё о том что он вообще пишет. Он никогда и нигде не печатался, да и печатать ещё было нечего. Все мысли, идеи и разные начинания, что имелись у Дани внутри в изобилии – оставались ещё незаконченными. Кроме этой вот маленькой, чудесной рождественской новой истории, что в короткие сроки он написал специально для конкурса. Но… Один вопрос – примут ли у него произведение, и опубликуют ли среди других работ конкурсантов – пусть и не выбрав хотя бы уж в качестве лучшего… а другой совсем – то, не станет ли в чем-нибудь эта история вредной для общества?.. Даня считает, что он имел полное право писать то, что в ней написал, но вот… Бог его тоже во всем этом, вроде бы, одобряет и даже помог в написании очень, когда Даня спрашивал мудрости на свое это дело и получал от Небес в ответ ценные мысли, идеи, советы… И, даже, порой – просто чувства, которые вдруг вырастали в нем в новые образы. Он очень религиозный молодой человек и всегда верил в то, что общаться с Богом можно так, как с Другом, как с любящим Отцом – а не просто далеким, условным, оторванным от реальности, образом. Бог – это та же любовь, то же добро, та же поддержка, то же чувство юмора, та же забота, которую мы часто видим и от обычных людей – но только ещё и в невероятно огромной и в самой что ни на есть идеальной в мире степени. Бог – это все те прекрасные чувства, которые существуют на свете, но только в их идеальном и самом совершенном виде – ведь Он их однажды на свете и создал. И если мы можем общаться с обычным каким-нибудь другом из мира людей, в котором прекрасные все эти качества если уж даже присутствуют – то присутствуют только лишь в маленькой степени – в такой, какой может их содержать внутри себя земной человек – то общаться с Великим своим Другом и нашим Творцом – в этом был Даня уверен – мы можем тем более. В Нем – все, что общение наше с людьми для нас делает ценным – содержится в большей ещё, совершеннейшей степени. А значит – и будет общение с Ним для нас в тысячи раз более ценным, чем просто с людьми. И Он – верит Даня – общению этому будет тоже очень рад. Поэтому Даня общается с Богом – как может: словами, душою, молитвами, чувствами, духом. И из общения этого черпает и для литературы своей вдохновение, краски, силы. Вот и с рассказом рождественским – то же. Он черпал идеи и мысли его, атмосферы и смыслы, события и ощущения из общения с Богом. В итоге – он создал рождественский чудный отрывочек текста, который рассказывал миру о том, как один человек – весьма пропащий, совсем потерявший уже свою веру в жизнь, веру в Бога (которой и не имел никогда, будучи твердым в своих убеждениях циником), веру в мир и его людей, веру в чудо – решает в рождественскую ночь ограбить одну очень религиозную молодую семью, за которой давно наблюдает и знает, что ночью отправятся обязательно они на богослужение. Но осуществляя свой план – он ворует не только огромную сумму денег, из-за которой и вышел на след этой самой семьи (заметив большую транзакцию на счету человека – отца молодого семейства – к коему, путем взлома, вору удалось получить доступ), но и другие, ему показавшиеся ценными, вещи – а именно документы из письменного стола. С богатой добычей довольный грабитель уходит совсем незамеченным, и уже только после, принявшись за пересмотр награбленного, замечает те документы из дома семьи, что его состояние души и духа в корне меняют. Даня очень подробно и честно описывал чувства грабителя до этой кражи и даже во время – его затаенную жгучую обиду на мир и на жизнь – за то как он, по своему собственному мнению, был обделен судьбой, а потому больше не верил ни в справедливость, ни в правый суд высших сил, ни в добро ни в правду, и от того – считал себя вправе творить и делать что ему вздумается. Нужно сказать что непросто дались Даниле все эти сложные переживания героя, столь чуждые и неприятные ему самому. Но все же он смог – смог попробовать вжиться в героя и рассказать его внутренние мотивы и чувства. А после – с большим облегчением принялся Даня уже за вторую свою часть истории, где стали с героем его происходить изменения столь чудесные и неожиданные, столь прекрасные и необходимые, что писать их для мальчика – было одно удовольствие. Он тщательно проработал детали тех документов, что вор прочитал, находясь уже дома и рассматривая добычу. Он написал даже маленькую другую историю внутри этой истории – которая принадлежала в рамках рассказа авторству молодого отца семейства, что, будучи пастором, верным мужем и любящим папой своей малышки дочки, писал ещё и дневник, где описывал переживания свои и общение собственное, духовное, с Богом, а так же события бытовые – происходящие в его жизни. Дневник этот был таким светлым и искренним, каким мог бы дневник получиться и самого нашего Дани, будь он любителем только вести дневники. Дневник повествует читателю о чудесном том мире, в котором окажется наша душа если только она примет Бога и будет с Ним дальше шагать вместе дружно по жизни, любить и ценить этот мир и людей вокруг, творить добро и преодолевать трудности, возникшие по вине нашего грешного мира. Даня писал за отца молодого семейства о том дивном опыте общения с Богом, которым и сам обладал, о многих событиях в жизни героя, которые тот стоически переживал с Божьей помощью, о чувствах – добрейших, прекраснейших, светлых, к семье его, к пастве, и к людям вокруг, что совсем даже, может быть, не имеют ещё внутри веры, и даже являются злостными нарушителями Божьих заповедей (как сам, читающий дневники эти, вор) – но все же, как и другие, являются тоже, потерянными пока правда, но любимыми и ожидаемыми всегда их великим Отцом детьми Божьими. Даня писал о той боли, которую автор своих дневников испытал сотни раз в своей жизни, пытаясь представить – как будет горько тем грешникам, что не покаются и не успеют исправить пути свои до окончания их земной жизни, да и как плохо, наверное, им и сейчас – ведь жизнь, где присутствие Бога не признается, не ощущается и не ценится – должна быть поистине темной, тяжелой и страшной. Отец молодого семейства от всей души плакал на этих страницах над душами, что лишены ещё в жизни божественной благодати, и так жалел их, как бедных больных своих собственных детей. Что вора никак не могло хоть немножко не тронуть, ведь многие мысли священника говорили как раз-таки будто о нем. И вот, впервые, наверное, в жизни, почувствовал этот грабитель любовь чью-то в мире к себе – искреннюю, неподдельную – любовь, и заботу, и жалость от той, незнакомой, души, что его никогда даже знать не могла, но любила (ЛЮБИЛА!!!) – за что?.. (ЗА ЕГО ГРЕШНЫЙ ПУТЬ?!.) Да – любила, жалела и сокрушалась о нем, как о бедном и глупом ребенке, который ведь сам себя губит, не зная о счастье – о счастье, которое для него остается потерянным. Впервые почувствовал вор, что его, как больного ребенка, жалеют и любят… Заботятся и хотят ему лучшего. Впрочем… И по-настоящему есть больное дитя у священника – это его обожаемая, долгожданная дочка, в которой они с женой души не чают, но вынуждены, все же, пройти испытание той нелегкой болезнью, которой их маленький ангелочек больна. Болезнь появилась внезапно. И средства на сложное долгое лечение оказались для этой семьи неподъемными. Они как могли собирали – и сами, и в церкви, и через благотворительные фонды, и вот – как известно вору становится уже из самых последних страниц дневника – почти что треть нужной суммы им удалось кое-как уж собрать с Божьей помощью, а значит – возможно и с остальными двумя им удастся тоже как-нибудь справиться. Молодой отец искренне радовался и благодарил Бога за это чудо на страницах своего дневника, и рассказал между тем, что всю собранную сумму теперь он сложил в один банк и потом снял все деньги (как раз ведь в тот день, когда вор отследил эту крупную, удачно подвернувшуюся ему, транзакцию), и теперь сможет наконец оплатить начало лечения – с десятого числа его девочку примут врачи и начнут заниматься ее восстановлением. Что ж?.. Так же грабитель прочел и о том, как не взирая на некоторые несчастья, происходящие здесь, на грешной земле, в жизни каждого – молодой пастор верит, что Бог его любит, как и всех остальных своих детей, и хотел бы спасти от страданий и смерти, возвысить его душу и привести в свой прекрасный небесный Рай, когда путь его на земле этой подойдет однажды к концу. Он осознает, что трудности здесь, на земле, нужны всем одинаково – как богатым, так и бедным, как хорошим, так и плохим, как большим, так и маленьким. Ведь в мире людей они неизбежны из-за грешной, испорченной человеческой природы, и подчас ужасных действий, которые люди творят. Но все в мире взаимосвязано – и как плохие события: страдания и невзгоды, трудности и болезни, приходят в жизнь праведных даже людей, начинаясь с тех дел, что другие когда-нибудь совершают на свете, а волны от этих ужасных поступков расходятся по пространству, всколыхнув то тут, то там, одну жизнь, другую, интерферируя между собой и порождая взаимосвязь за взаимосвязью… Но так и хорошие, добрые дела и поступки, мысли и чувства, слова и глаза – могут рождать свои волны, которые тоже, в свою очередь, разойдутся по миру и смогут помочь тут и там тем, кто в этом на самом деле нуждается. Последствия от всех дел велики. И если лишь помнить об этом, и не сдаваться перед лицом трудностей – то даже страдание – незаслуженное, как тебе может показаться в моменте, и несправедливое будто бы – может, все же, родить собой добрые, нужные в мире плоды, о которых ты, может быть, никогда не узнаешь, пока будешь жить на этом свете – но что обязательно, пренепременнейше сделают мир и тебя чуточку лучше. Ещё вор нашел в документах из письменного стола пастора детские рисунки – подарки от той самой девочки: пусть неказистые, неумелые – детские, одним словом – но сделаны были рисунки эти с большим теплом и любовью, и подписи были на них, пусть порой и забавные – но немыслимо чистые и какие-то светлые просто настолько, что вор – закоренелый в грехах своих циник – даже расплакался над альбомными этими листами. Особенно тронули грубое сердце воришки рисунки, где девочка изображала младенца Христа или ангелов, рождественские, пасхальные и другие библейские сюжеты – конечно же неумело и странно, но так искренне, с той любовью и верою к Богу, в которых читалось и то, что она – будучи с детства "обделена судьбой" даже больше чем вор, хотя бы проблем со здоровьем в своей жизни не знавший, да ещё и таких тяжких – все же чувствует огромную к себе Божью любовь, и благодарна Ему, и тоже любит всем сердцем ответ. Вор плакал и думал о том – что же за непослушный, безумный, противный и глупый ребенок он был!.. Как мог он не видеть того, что, вот, видели эти люди, и как никогда не хотел он почувствовать сам того же, что они ощущали?.. Он тоже теперь ощущает присутствие Бога в своей собственной судьбе и Его огромную любовь, Его желание вернуть блудного сына домой и укрыть под Своим крылом от бед и невзгод, от боли в душе и от тяжких грехов, что терзают и душу и совесть… Пытается вор попросить Бога тоже прийти в его жизнь точно так же, как раньше пришел он уже в жизни пастора и его семьи, но… Хотя он и чувствует теперь уже Божью благодать, которая дивным таким образом пролилась на него и очистила жизнь от огромного множества заблуждений – вор прекрасно осознает что пока он не может быть полностью Богом прощен. Ведь сейчас, только что, совершил страшное – отнял у людей, столь ему ставших родными уже через те документы, которые только что прочитал – последнюю возможность поставить дочь на ноги. Это, конечно же, нужно немедленно исправлять. И вор собирается с силами… На утро – в рождественский светлый день – он просто приходит к семье и звонит во вскрытую им накануне дверь. Ему открывает заплаканная девушка – жена священника, и просит войти, узнав что гость хочет с нею и с мужем поговорить. Она сажает за стол Даниного придуманного вора, и пока не пришел из своей комнаты муж, начинает скорее готовить для неизвестного человека чай и предлагает ему простые но вкусные угощения. Муж вскоре, выйдя из комнаты, приходит тоже к столу. На нем лица нет – он жутко бледный и истощенный: всю ночь он молился и плакал, узнав о пропаже, и думал – что делать теперь, когда только лишь Бог ему может помочь?.. Даже в минуты ужасного шока, когда в мгновение они потеряли с женой все надежды на жизнь и здоровье своей главной ценности – дочери – эти люди остались верны своей вере и неотступно теперь продолжали сердца обращать только к Богу, которого и молили о помощи и разрешении их скорбей. Вор был этим всем абсолютно, опять же, тронут, и поспешил, разрыдавшись, покаяться в совершенном перед разбитыми абсолютно им же самим родителями, и тотчас же возвратил деньги, попросив – если только они посчитают это нужным – отдать его в руки властей, но позволить лишь только ещё одно дело закончить сначала – пока он не оказался ещё за решеткой: он хочет продать свою, довольно большую, квартиру, оставшуюся ему в наследство от бабушки, и все от продажи вырученные деньги отдать на лечение девочки. Ведь она ему стала почти как сестра – сестра в Боге. И чувствует он теперь, что, действительно, как и писал молодой человек пастор в своем дневнике – все мы на свете друг другу в Боге сестры и братья, и нужно любить нам друг друга всегда как родных. Тут девочка выезжает как раз на коляске из детской – проснувшись она думала только лишь маму и папу найти за столом, но неожиданный гость, как оказывается, сидит здесь сейчас третьим, и с ним она вежливо здоровается. Мама и папа вкратце девочке объясняют – кто этот мужчина, что сделать им вор в принципе не дает, и бросается в ноги девочке, сам все объясняя и умоляя простить, и молиться о нем иногда тоже – чтоб и его также Бог, все же, спас и простил его многочисленные грехи. Девочка вора, конечно же, сразу прощает – как и мама ее с папой. Они очень по-доброму даже относятся к вору и предлагают ему всегда иметь теперь в них новых верных друзей, и объясняют что просто невероятно рады его искреннему желанию измениться и нет для них в мире больше, ценнее подарка в рождественский день, чем знать что ещё одна душа в мире все-таки приходит к Богу.

Что ж – все это Даня поистине реалистично и тщательно описал, но… Хотя даже и в качестве написанного вроде бы не оставалось теперь уже сомнений – все же Даня ещё сомневался. В одном: будет ли правильно понято то, что он представляет Бога – хотя и максимально почтительно, осторожно и возвышенно – в качестве одного из персонажей придуманной этой истории?.. Ведь Бог – не простой человек, коих на свете миллиарды. И если придумаешь ты и опишешь на бумаге нового человека, которого никогда не существовало – то все это, в рамках литературного мира, поймут. Но вот Бог – Он единственный во всем мироздании. И если ты пишешь о Нем, о Его участии в чьей либо жизни – той, что придумана и никогда не существовала – то ты пишешь именно о Нем и ни о ком больше – не о выдуманном персонаже. Да, ты не можешь писать о любви Бога, поддержке Его и заботе, что проявляются для людей часто именно в происшествиях и событиях их обычной жизни, в реальных, простых человеческих чувствах, и в людских, воспринимающих Божье благословение или кару, сердцах, душах, мыслях – писать так, чтобы правда помочь своим текстом кому-нибудь тоже поверить в Христа -и не описывать, при этом, его участие в обычной человеческой (а для литературы художественной – непременно и придуманной) жизни. Да, ты бы мог описать только лишь то стремление души к Небу, что испытает придуманный человек, но… Ведь главная суть Божьего чуда, которое может случиться в любой человеческой жизни – не в том только, что пробудится душа человека для веры, но и в том что с небес на нее тоже прольется в ответ, подобно лучам утреннего солнца, Его великая, чистая, мудрая любовь. Да, человек из выдуманной истории может только лишь сам начать стремиться к Богу. Но как же читатель поймет что стремление это оправдано?.. Ведь если он будет стремиться к тому, чего нет – то он будет просто умалишенным. И вовсе тогда не поймет Данин читатель – стоило ли герою это стремление развивать в своем сердце, или нет. Здесь обязательно ведь должно быть показано то, что и Бог отвечает сердцам на молитвы, и Бог тоже ждет – ждет общения: праведного, чистого, прекрасного общения с человеком, а не только лишь человек в одностороннем порядке жаждет духовного контакта с Богом. Здесь должен быть обязательно диалог двух сторон, чтобы доступно читателю объяснить сумел Даня свою точку зрения в мире, свою веру, любовь свою к Богу и счастье от жизни с Ним. Тогда как монолог – оставил бы множество свободного пространства для интерпретаций. Конечно же – можно писать про реальную жизнь: написать, например вот, свою биографию, или художественно отобразить на бумаге историю жизни другого реального человека, что с Богом имел общение и знает настоящую ценность такого счастья… Но ведь литература такая – уже не является именно что художественной – она будет тогда относиться уже к мемуарам, а не к художественным произведениям. Тогда как художественную литературу тебе останется, в случае если решишь ты не изображать вовсе в ней Бога, писать только лишь о тех жизненных гранях, которые, вообще то, не так уж важны по сравнению с темой, которая больше всего тебя занимает, волнует и вдохновляет. Даня любил писать интересные истории. И ещё гораздо больше любил Бога. И если уж он все равно пишет книжки – так почему бы ему между делом и не прославить, как он это может, своими историями имя Создателя, не побудить души людей к принятию Его любви и правды в своих сердцах через эти же, им так любимые, художественные строки?.. Он мог бы, конечно, писать с упоминанием Божьего участия только лишь свою собственную автобиографию – что однажды ещё, может быть, конечно и сделает – но ведь это всего лишь одна только будет история. Тогда как создать в силах он тысячи и… Да, может быть, в них и не принимал Бог участие так, как в историях реально существовавших в мире людей – но ведь Он принимает участие и в создании Даниных персонажей, историй, тех чувств что испытывают на страницах его литературные герои. Даня спрашивает совета и принимает мудрость с Небес, принимает подсказки и прислушивается к тому – куда Бог теперь его хочет направить в тот или иной момент написания произведения. Так значит – участвуя в жизни автора, которая содержит в себе жизнь его персонажей – Бог принимает участие и в их жизнях. Для Дани такое положение дел является абсолютно понятным и очевидным. Но вот поймут ли его и другие?.. Возможно одни – те, что в Бога не верят – ему скажут: "Бред!.. Выдумки!", и не поверят опять, но что самое страшное – те люди, которые верят в Бога, ведь могут обидеться, не понять Даниной точки зрения, и посчитать это скверным – то что осмелился он упоминать имя Бога в своих выдуманных историях, приписывая Ему то, что ещё никогда Он не делал… Даня, поэтому, очень и очень теперь сомневается… Казалось бы – дело понятное, очень простое: кто может сказать что преследовал он хоть какие-либо кроме самых прекрасных, возвышенных, появившихся из любви к Богу целей, создавая свое творение?.. Вроде бы и никто… Но ведь люди… Будь все так же точно способны к тончайшему пониманию мира духовного, как герои рассказа, что вышел из под пера Дани – то все они, так же, как даже и закоснелый в грехах своих вор, сразу поняли бы всю невинность и пламенную чистоту его мотивов. Но ведь… Бывает что люди, хорошие даже, оказываются совсем неспособны понять и других – тоже хороших – людей… Им все время в твоих делах видится что-то, чем ты оскверняешь священные вещи…

До момента завершения приема заявок осталось уже немногим более суток – сегодня шестое, а принимаются рассказы до седьмого включительно. И Даня решил что пора написать ему хоть предварительный текст письма в редакцию, который потом он отправит уже вместе с файлом рассказа, в том случае если все же решится его опубликовать. И текст этот он написал – написал у себя в телефоне, в заметках. И в заголовке пометил себе, чтобы сразу найти после, в нужный момент, среди многочисленных текстовых отрывков: "На конкурс (отправить до восьми часов седьмого)" и тут же, сразу, добавил почту, куда высылать свой рассказ – чтоб потом не искать вновь на сайте. В письме этом будущем он указал, как и требовалось, номер свой телефона, домашний адрес (на случай если его историю опубликуют и редакция должна будет выслать ему, как и всем финалистам, печатный экземпляр номера журнала с его рассказом), возраст автора, полные фамилию, имя, отчество как по паспорту и имя под которым он бы хотел публиковаться (у Дани это просто его полное имя с фамилией), а также название рассказа и краткое описание. Теперь этот текст, в качестве ещё одной заметки, ждал того самого момента, когда юный автор решится наконец-то скопировать его текст и отправить в редакцию. Заметок у Дани достаточно много. В них он оставляет все мысли, что в голову где-то приходят – в пути например с учебы домой или из дома на подработку. Заметок всегда очень много, и есть в них, помимо отрывков из будущих произведений, и мысли записанные Даней от собственного лица – пока что не обличенные в литературную форму, а просто записанные чтобы их не забыть. Почти что дневник – только не последовательный и не оформленный надлежащим образом, а абсолютно хаотичный и не предназначенный даже к сохранению на память: он – лишь сырье – материал для его будущих творений. Здесь Даня оставил и длинную довольно заметку, в которой сам рассуждал обо всем, что сейчас постаралась я Вам кое-как передать – о своих переживаниях и сомнениях по поводу того, как воспримут его творчество люди, и будет ли вовсе оно им полезно, или вызовет только лишь безосновательную критику. Здесь Даня писал, сам с собой рассуждая на тему того – стоит ли все же отважиться и отправить на конкурс рассказ, или просто оставить его для себя и для Бога – пусть так и будет лежать в файлах текстового редактора, пока не настанет однажды его час. Возможно когда-нибудь станет наш Даня довольно таки знаменитым творцом, и тогда уж – когда его кто-нибудь хоть будет знать, когда он возможность уж будет иметь давать интервью или общаться через собственный блог, например, с большой аудиторией – смог бы он объяснить все сперва – очень четко, доходчиво и основательно – сделать ясное заявление, в котором бы все он привел свои соображения о том, почему же считает что вправе он так вот писать – на такие темы… и после уже познакомил бы читателей с этой историей?.. Все эти размышления записывал он для того, чтобы после прочесть и решить ещё раз сам для себя – вновь как бы глядя со стороны, словно вычитывая готовый текст произведения глазами стороннего наблюдателя – стоит или не стоит отправить рассказ?..

Вообще-то, конечно же, Даня считал что он должен осмелиться. Ведь не зря же в руках его оказалось такое ценнейшее чудо, которое он так любил?.. Когда подобные вещи однажды приходят в мир, когда подобные вещи даются тебе и оказываются в твоем распоряжении – уже тогда это не право твое, а священная, может быть даже, обязанность – донести их до сведения общественности, которой они тоже могут какую-нибудь принести пользу. Но Даня трусил. Сказать себе честно об этом, конечно же он тысячу раз уже сам успел, но от этого трусости не поубавилось. Что ж?.. Чтобы чуточку после своих размышлений развеяться, чтобы чуточку даже от них убежать, Даня вечером шестого – как раз-таки под Рождество – отправился просто гулять по морозному городу. Пытался не думать какое-то время о деле, а просто освободить мозг и проветрить сознание, как говорится. Но это не очень-то удавалось. В душе то покалывало сладкой радостной конфеткой-шипучкой при мысли о счастье, которое ждет душу автора после открытия его творения миру, то заваливало все его светлые надежды на лучшее могильной землей сомнений, при мысли о той критике, что может обрушиться на него злым и мощным по силе своей камнепадом – и за что?.. За его самые чистые и прекрасные, добрые, возвышенные порывы души?..

Машины и окна, деревья, витрины, снежинки и фонари, гирлянды и елки неслись мимо Дани и не удавалось надолго отвлечь его от размышлений почти ничему в этом праздничном пестром мире. Лишь у одной из витрин он надолго остановился, разглядывая игрушки на ней, что весьма были занятными: рождественские и новогодние сценки, машинки, домики – статичные и движущиеся, блестящие и сверкающие, бытовые и сказочные, зимние и снежные – с реальными людьми в декорациях разных самых уголков новогоднего города, со сказочными персонажами – эльфами, феями и волшебниками в санях и на фабриках новогодних подарков, со зверушками – теми что оживали на этой витрине и делали что-нибудь праздничное, словно обычные люди. А вот и религиозные сценки – здесь вот рождественский грот, где глядит на младенца прекрасная Дева Мария… Здесь вот волхвы направляются вслед за звездой, чтоб суметь преподнести свои дары Царю земли. Много всего интересного было на этой витрине, на время хоть поглотившей собой Даню полностью. Но после – когда он уже собрался уходить – тотчас же ощутил молодой человек, что тревога о собственном чуде, которое мерзнет в кармане внутри электронного мобильного устройства, к нему возвращается с полной своею силою. Тогда он решил хоть ещё чуть – немножко совсем – постоять у витрины, чтоб мозг разгрузить, чтоб не думать о том, что и так занимает все место в сознании, и не размышляя совсем о проблемах – порадоваться хоть чуть-чуть, хоть лишь глядя на дивные сказочные игрушки – самому наступающему празднику Рождества, поблагодарить Бога за все, что Он в жизни ему дал, абсолютно радостно и спокойно, без внутренних тревог и сомнений – и в том числе, за лежащее теперь в кармане чудо – тоже. Ведь, отошлет он его в редакцию или не отошлет – это дело уже следующее. А пока – есть свершившийся факт: чудо уже ему было подарено. И за этот подарок он может уже – спокойно и счастливо – благодарить, вне зависимости от того – сможет ли он ещё и сам его, теперь уже в свою очередь, подарить миру. И Даня провел ещё несколько, более или менее спокойных минут у витрины, за разглядыванием диковинных игрушек и размышлениями о светлом празднике, что сейчас приходил в зимний мир. Одна девочка – крошка, лет только семи – остановилась в какой-то момент рядом с ним возле витрины, и заворожено тоже глядела на красочные праздничные сценки. Даня стал теперь понемногу разглядывать не только игрушки, но и ее. Эта девочка была явно из бедных, и подошедшие вслед за ней мама с папой – тоже. Они очень радостно обсуждали игрушки, смеялись и любовались красивыми сценками. А Даня, в свою очень, любовался на них. Это была самая настоящая – только теперь уж живая – такая же сценка как на витрине – семейная, теплая, радостная. Оживший рождественский рисунок с открытки, который разговаривал, улыбался, смеялся сейчас рядом с ним. Дане стало ужасно вдруг жалко что нет у него денег на то чтоб купить хоть одну из таких игрушек, и подарить этим людям – они ведь достойны такого подарка, хотя и не решатся наверное сами, тоже совсем никогда себе такое купить. Даня им с удовольствием бы подарил хоть одну из таких сценок на память, и девочки маленькой этой глаза заблестели тогда бы ещё более радостно, празднично и чудесно, чем блестят они уже и теперь – даже без того… Но вот – у него такой игрушки нет. Даня задумался глубоко… Может быть и его это маленькое чудо, где тоже картины есть счастья – счастливой семьи, да к тому же и верующей – могло бы стать тоже подарком для многих людей: тою миниатюрной рождественской сценкой, что он подарил бы другим и… Ведь этот подарок, в отличие от игрушек с витрины – он есть и сейчас уже даже в его руках. И он – не один для одних только людей: не такой что подаришь кому-нибудь одному, а другим уже больше не сможешь дарить – он один и для всех, он один – и для многих. Подаришь его один раз, а многие будут потом раскрывать, распаковывать: и сегодня, и завтра, и через ещё десять лет, может быть, когда прочтут этом маленький праздничный твой подарок однажды. И как он, имея его в руках уже сейчас, может не подарить его миру?.. Даня решился. Решился сейчас же отправить рассказ и не думать совсем о последствиях. Пусть будет что будет, но утаить от людей их подарок – с любовью, от сердца для них сделанный – было бы преступлением: в этом он убедился внезапно как раз-таки в тот самый момент, благодаря бедной но счастливой семье. Даня без всяких сомнений окунул руку в воды кармана… Рука достала до самого дна непривычно быстро – ей на пути ничего совсем не помешало. Внутри все похолодело у юного автора… Не может быть?.. Он постарался не слишком пугаться – наверное просто переложил, сам же, телефон в другой свой карман и забыл. Уже с ним бывало что вещи терялись, и тут же потом находились – в другом отсеке рюкзака, в другом кармане, на другой полке – но все-равно где-то рядом с тем местом, где и должны были по логике быть. Даня не испугался, но все внутри затрепетало… А что если… и правда потерял?.. Этот вопрос все тревожней звучал с каждой новой секундой, все громче, все отчаяннее, пока Даня искал телефон по карманам и ни в одном из них не находил. Нет. Точно нет… Нигде нет телефона. Это было для Дани похоже на страшный сон… Страшный, жуткий и до невозможности невыносимый. Сам телефон был дешевый и старый, на нем уже было сто тысяч потертостей, сколов и трещин, он, в целом – на ладан дышал и давно уж пора его было менять, но… Но ценность – вот ценность его для Дани была просто невероятно огромной: на нем – его сказка осталась, его творение, его, больше нигде не сохраненная, чудесная рождественская история… И за эту историю, кажется, он бы отдал сейчас столько, сколько за сотни дорогих новых телефонов – ведь это его драгоценность, его неповторимый, ценнейший текст, который был сделан с таким трудом, с такой любовью и с Божьим участием… Данила помчался по улицам – везде, где только сегодня шел, рассматривая тротуары, обочины и сугробы – не лежит ли ещё где-нибудь?.. Конечно же кто-нибудь мог его сразу забрать, но… Но не может ведь быть… Ну не может ведь быть чтобы… чтобы его эта история не увидела свет?.. Просто не может быть!.. Так не должно быть! Сейчас наконец ценность дела, которое сделал и думал ещё – завершить ли ему до конца или нет – осознал Даня полностью. Сейчас он почувствовал как невозможно, немыслимо будет чтоб эта его драгоценная история пропала без вести, просто канула в никуда, в то время как появилась уже в мире, да ещё в таком проработанном, полноценном виде уже существовала… Это просто до ужаса несправедливо, немыслимо было бы!.. Так немыслимо, как и возможность того, чтоб душа человека, придя уже в мир и существуя, имея уже свою память, свои чувства, свою сформировавшуюся жизнь – исчезла совсем в никуда после смерти. Даня теперь только сам осознал всю глубину своей глупости – он мог с Божьей помощью сотворить новую жизнь, но чуть не стал по своей собственной воле убийцей… Не дать жизни тому произведению, что уже родилось, что уже обрело свое живое дыхание, что выросло уже до сознательного возраста – было бы ничем иным, кроме как актом немыслимой и безумной жестокости. Даня несется по улице, а сам понимает – прекрасно осознает – что тем ужасом, которым стала для него теперь потеря телефона – он сам стал недавно для своего произведения. И это ужасно… Ужасно что может теперь он совсем потерять свое чудо, так и не дав ему жизни, хотя ведь давно уже мог!.. Оно было уже двое суток готовым, и даже письмо к нему сопроводительное – тоже… Он мог тысячу раз уже в пару нажатий кнопок на экране смартфона отправить свой маленький этот рассказ на суд редакции и, что самое главное – сохранить таким образом хотя бы где-то, хотя бы в почте, хотя бы… Ему ведь давалось на это так много времени!.. И он это время не использовал. А что если теперь… если теперь… Уже оставалось всего ничего до дома. Уже почти все пробежал Даня – все те места, где был сегодня. Нигде. Осталась ещё очень маленькая надежда на то что теперь хоть – в конце пути – телефон найдется… Иначе… Он все-таки станет убийцей. Невольным, но все же… Он мог бы легко сам спасти свое произведение, но не стал. Почему?.. Просто от страха?.. От страха того, что скажут люди?.. Или от страха того что действительно он сделает что-нибудь неправильное, опубликовав рассказ?.. А может быть – он и правда неправильно что-нибудь делал, раз… ЭТО случилось?.. Может быть Бог, в самом деле, не хочет чтоб эта история увидела свет?.. Может быть… Эта мысль, тотчас же по своем появлении, повергла Даню в жутчайший шок – ещё чуть ли не больший, чем шок от потери мобильного драгоценного устройства. Но… Тут Даня разулыбался невольно и с гигантским облегчением выдохнул – напротив него на противоположном конце пешеходного перехода, перед которым стоял юный автор – лежало, ну явно ни что иное как телефон, насколько отсюда можно было распознать предмет, лежащий вдалеке на обочине автомобильной дороги. Даня рванулся вперед, чтобы скорее ещё раз взять в руки свое драгоценное и чуть было уже не утерянное творение… Тут в бок его сильно толкнуло. Мир, что был в этот момент в поле зрения, с драгоценнейшим телефоном в своем центре – перевернулся, и Даня упал – очень мягко из-за зимнего пуховика – на дорожную зебру. Ещё секунду-две отходил юный автор от нового ужаса, что объял его в то мгновение, когда он почувствовал только удар – что если сейчас самого его, через секунды, не станет, и некому будет уже подарить жизнь рассказу, который уйдет с земли вместе с ним – со своим создателем?.. Что если уже никогда ему не суждено будет увидеть свет?.. Наверное за жизнь своего творения в этот момент испугался Даня раз в тысячу больше, чем за свою собственную. Но вот – он был жив, вставал потихонечку с зебры, а женщина какая-то, страшно испуганная, выскакивала уже из двери остановившегося на пешеходном переходе джипа.

– Молодой человек, у Вас все в порядке?!. – в панике кинулась она к Дане.

– Д…да… – сам все ещё пытаясь осознать свое состояние, и продолжая вставать, ответил ей молодой человек.

– Вы ничего не сломали?.. – продолжала паниковать женщина.

– Нет… вроде бы. Нет.

– Точно?!.

– Ага… Да, спасибо…

– Фу-уух!.. Извините пожалуйста!.. Вы так резко на красный выбежали, что я не успела даже…

– Да нет, ничего. Извините Вы меня!.. пожалуйста. Я не заметил… красный. Простите пожалуйста, это я виноват. – сам ужаснулся своей неосмотрительности Даня.

– Да ладно, ладно… Вам помощь нужна?.. Может скорую вызвать?

– Нет-нет, все нормально. Спасибо. Вы извините пожалуйста ещё раз…

Даня с женщиной наконец разошлись, после некоторых ещё кратких объяснений, и наконец он, оглядываясь уже по сторонам, добрался до долгожданной другой стороны перехода и… Внутри все рухнуло просто в это мгновение. На обочине лежал не телефон, а какая-то черная плоская упаковка – от рыбы сушеной, что ли… Даня тотчас же дальше понесся – искать по пути своего следования – и скоро уже добрался до самого своего дома, хотя и помнил сам что ещё на некотором расстоянии от подъезда своего можно было уже прекратить поиски – он доставал телефон из кармана в пути – на том месте, где магазин ближайший к дому… Хотел посмотреть время… Но все же – и здесь поискал. Нет. Даня тотчас же развернулся и в полнейшем смятении духа поспешно зашагал обратно – опять по этому же пути своего следования: вдруг первый раз проглядел просто?.. Да уж… Сколько раз ещё теперь ему придется пройти за сегодня этот путь и вглядеться в пространство вокруг этого пути?.. Сколько времени надо будет потратить ещё чтобы вновь написать свой утерянный рассказ, если телефон не найдется?.. И удастся ли ему это вообще?.. Ведь свою прозу он наизусть не помнил, конечно же и… И, наверное, много прекрасных моментов теперь может совсем утерять, если начнет переписывать снова. В любом случае – чудо тех свежих открытий на литературном пути, что сопутствовали ему при первом написании – теперь явно сменится нудным трудом по вытягиванию из памяти обломков текста, и горем по утраченным строкам, что едва ли удастся теперь восстановить. То чувство счастья от каждой только родившейся строчки, от каждого слова, что к месту пришлось, от каждого оборота речи, что хорошо передал мысль, от каждого образа, что отражал атмосферу, которую он бы хотел передать – теперь сменится только лишь реквиемом по ним и попытками как-нибудь подобрать им замену.

Сегодня шел Даня по этим же улицам и пытался забыть ведь про этот рассказ?.. Мешал ведь ему приставучий вопрос об отправке рассказа в редакцию?.. Вот – теперь снова и снова он ходит по этому же пути – такому радостному и яркому в первый раз, омраченному только его лишь сомнениями – и все равно вопрос о рассказе в его голове самый главный. Но только теперь – его решение, кажется уж трагически необратимо. Теперь Даня хочет иметь этот старый занудный вопрос – как радостно это оказывается, когда ещё можешь себе задавать те вопросы, которые отражают твою возможность выбрать – самостоятельно выбрать ответ!.. Как много теперь он отдал бы за эту возможность!.. Теперь уже точно он не успеет отправить на конкурс историю эту, ведь менее чем за сутки физически еле успел бы лишь перепечатать готовый текст, но не пытаться собрать его заново. Все кончено с конкурсом и с вопросом о нем… Нет теперь больше вопроса… К концу одного из походов по одному и тому же пути, Даня кажется даже смирился почти с этим стечением обстоятельств. Значит так и должно быть… Только страшно узнать – неужели и правда неверно все то что он делал?.. Неужто и правда не хочет его Высший Соавтор, чтоб Даня писал и Его в своих выдуманных историях?.. Неужто?.. Ведь этот, уже новый, куда более сложный, вопрос – ставит все под сомнение, во что Даня верил – ставит то под сомнение даже, с кем именно он общался духовно – с Творцом ли всего сущного, как он и считал, доверяя ему безгранично, или все-таки – нет?.. Даня боялся. Ужасно боялся услышать ответ. Но все же, в пути по знакомому теперь до последней ямки маршруту – он набрался храбрости и стал молиться – молиться Тому, в кого все ещё верил и никогда бы не смог, кажется, разувериться в том, что Он – и есть Бог. Даня молился, молился и спрашивал, и говорил Богу слова, до которых дошел уже только сейчас – в опустевшем, затихшем, потемневшем к ночи мире – главные, наверное, для него самого слова:

"Господи… Ты же знаешь – я это сейчас понял – мне не страшно что я потеряю рассказ… Он – ничто по сравнению с тем, что я, правда, боюсь потерять. Я боюсь потерять Тебя, Господи… Ведь если я потеряю его – то наверное ты не хочешь чтобы он был. Но я знаю что Ты хотел. Что Ты был со мной, когда я его писал, Ты помогал, Ты поддерживал… Неужели?.. Где я мог допустить ошибку?.. Может быть… Я никогда, ни за что, не поверю что Ты – не Бог. Тот, кого я знаю, кто пришел в мое сердце и осветил жизнь, кто всегда меня вел только к правде и к самым чистым, прекрасным, возвышенным смыслам – Тот, кого я слышу духом – не может быть ни кем, кроме Единого Бога. И я в этом твердо уверен. Возможно – все это нужно мне чтобы испытать мою веру?.. Тогда я не должен оставить Тебя. Да и я бы не смог. Никогда… Ты знаешь – я только боюсь чтобы Ты не оставил меня и…"

Даня много ещё чего про себя говорил и уже ближе к дому – почувствовал, правда, что как-то в душе у него светлеет, и счастье в Рождественскую эту ночь, все же есть в его сердце – такое, каким и должно оно быть. Он живет сейчас здесь далеко от родителей – приехал учиться – и снимает квартиру один. Поэтому дома никто не ждет и он может смотреть на рождественский мир, затаивший дыхание словно в торжественной зимней большой тишине перед приходом Спасителя… Впервые он видит вокруг себя такую ночь: большую, высокую, светлую. Снег тихо падает в воздухе, ветра практически нет, а в душе поет о чем-то большом настоящее счастье. Не думал ещё с пол часа назад Даня, что сможет так радоваться великому Празднику после случившегося. Но радость пришла. Вместе с важным открытием – теперь он знает: что для него самое главное, самое ценное в жизни. Сегодня он чуть было не потерял свою жизнь, оказавшись почти под колесами автомобиля. Но и за нее испугался он меньше, чем за жизнь своего творения. А значит – ценнее для него чем сама по себе его жизнь – то, что в ней он хорошего, важного может сделать. Ценна его жизнь для Дани тем, что успел он на этой земле сделать – дела его прибавляют, самой по себе немыслимо драгоценной, его жизни, ценность ещё большую. Ещё же ценнее, чем даже дела – оказывается то, что их вдохновляет. Не будь в его жизни Бога – так не было бы и того дела, что вместе с Ним и для Него он создал. Ценнее всего в его жизни – Бог. Ведь дело, которое было так драгоценно – он потерял. Но пока есть с ним Бог, пока Он в его жизни ещё остается – то Даня способен жить и чувствовать счастье.

"Да и подумать если получше… – решил для себя юный автор, – Все то что я есть, и все мои дела в этой жизни – это все существует ведь лишь внутри Бога: Бог создал меня и дал мне свободную волю, благодаря которой я сам могу многое решать и действовать так, как мне этого захочется. Но без Него – я бы и не существовал. Я существую внутри Бога – тем более уж осознанно выбрав для себя это существование в Нем и попросив Его подарить мне такую возможность уже по моей воле. И все, что родится когда-либо дальше во мне – будь то рассказы, мысли, чувства – все принадлежит всецело Богу. Я сам говорил сотни раз в своих молитвах о том – что хочу всю свою жизнь и все, что в ней есть, отдать Богу – пусть Он управляет ею и руководит. Так значит – ценнее Него нет совсем ничего в моей жизни. И мне, может быть, даже стоило этот рассказ потерять так сегодня, чтобы понять наконец: все не так драгоценно, как Он – как Его присутствие в моей жизни. Возможно мне стоило потерять теперь самое ценное, как я считал раньше, чтобы открылась мне в этот рождественский день самая главная истина – о том, насколько же важен, на самом деле, мне Бог. И… чтобы я по достоинству поблагодарил Его теперь за то, что Он в жизни моей есть. Ведь для этого – Праздник, который сегодня настал, мы и празднуем: чтобы порадоваться тому что Бог пришел в наш мир во всех смыслах, и поблагодарить его по-настоящему искренне за это. Значит – все точно к лучшему. А рассказ, если будет на то Божья воля – быть может я перепишу, и получится он, может быть, ещё только лучше…"

Так, с миром в душе, Даня потихоньку отправился снова домой по торжественно тихим белеющим улицам, и внутри себя благодарил Бога за все, что Он для него сделал… и даже за утерянный рассказ в том числе. Ведь Бог знает о том что он был?.. А значит – пусть это будет рассказ для них для двоих – праздничная радость, которая была подарена только Дане на свете, и если даже никто больше из людей его не прочтет – этот опыт его написания с Богом в соавторстве – сам по себе не менее ценен, чем готовое произведение. А ведь духовный свой опыт не всякий выносишь на суд общественности?.. Не расскажешь ведь всем и каждому о таинстве молитвы и о чуде общения своего с Богом, которое каждую минуту твоей жизни становится новым, таким, каким раньше, до этого ещё не было?..

***

Что ж, утром восьмого наш Даня зашел – любопытства ради – на сайт той литературной редакции, где должно было уж к этому времени и его произведение оказаться по плану… Ну, хоть решил посмотреть – не опубликованы ли результаты?.. Ведь интересно кто победил. Прочесть лучший рассказ и сравнить его хоть со своим – тем что исчез день назад в телефоне, замену которому Даня ещё не нашел и пока что просто пользовался домашним компьютером – намного ли лучше?.. А может быть хуже?.. Тогда Даня реальнее сможет то оценить, какой шанс потерял. Сайт грузился достаточно долго. А Даня смиренно помешивал утренний кофе, и даже момент пропустил, когда страничка уже оказалась загружена. Когда твое бы произведение участвовало – ты бы точно следил: глаз бы с экрана тогда не спускал – волновался… А как же спокойно это, все-таки, когда не участвуешь и не беспокоишься… Да, уже опубликовали результаты. Ну?.. Что там, кто победил…

Даня замер без движения с чашкой кофе в руке: победитель – Даниил Черменко… Это ведь его имя?.. Рассказ "Кража"… Это ведь его рассказ?.. Как это может быть?.. Неужели был полный тезка, да ещё с точно таким же названием рассказа?.. Что здесь ещё из информации?.. Список финалистов, пометка: "Всем финалистам не позднее девятого числа мы отправим печатное издание, в которое включены будут их произведения…", и так далее… Только техническая всяческая информация и все… Не может быть?.. Даня принялся судорожно искать ещё по сайту – где можно прочесть материалы победителя, финалистов… Нашел. Наконец-то нашел – переход к чтению ведь конечно же должен был здесь где-то быть!.. Начал тут же, дрожащей рукой, открывать файл "Кражи"… Тот тоже грузился до-оолго… слишком долго… невыносимо… Первая же строчка заставила Даню совсем прекратить читать, и замереть перед экраном в полнейшем изумлении. Это, правда, его рассказ. Правда…

" Господи!.. Как это может быть?.. – про себя, с безмерной радостью, говорит Даня, пролистывая ещё и ещё текст рассказа и отмечая в нем сотни уже знакомых, родных, драгоценных слов, – Как это?!. Но… Но, в любом случае, спасибо! Спасибо огромное!.."

Даня рад выше всяческой меры… Но даже не столько своей победе – а тому, что оно… вот оно… наконец-то… его драгоценное чудо – опять перед ним!..

Как это, и правда, могло получиться?.. Даня, конечно же передумал сто тысяч разных мыслей и предположил в них сто сотен различнейших вариантов… Но настоящая причина объяснилась спустя пару дней – когда наконец он нашел в своем ящике долгожданный журнал, где (вот чудо!) впервые увидит он скоро свое первое произведение напечатанное на бумаге – в том виде, где буквы его впечатаны уже намертво будут в бумагу, а значит – оно не поддастся уже изменениям и переработкам – оно увидело свет… Вместе с этим заветным журналом, нашел Даня ещё и коробочку в ящике. До нее не дошло дело сразу – сначала он с трепетом долго глядел на знакомые строки, которые теперь можно было подержать по-настоящему в руках… Но все-таки и для коробки пришло наконец-то время. Внутри нее было ещё две коробочки – небольших, обернутых в пленку-пупырку, а сверху – письмо. Вначале, конечно же, принялся Даня читать письмо – а вдруг это все не ему, а случайно попало в его ящик? Зачем же он будет, тогда, раскрывать сразу вещи? В письме говорилось вот что:

"Здравствуйте, Даниил!

Вы не знаете меня, поэтому не представляюсь. Скажу о себе лишь одно – что, наверное, лучше всего меня характеризует: я грешник. Такой же, как в Вашем рассказе. Спасибо Вам за него – эта история, правда, изменила одну жизнь – мою. Мне 54 года – а это ровно в три раза больше, чем Вам. И даже к этим годам я ещё не достиг того понимания жизни, что Вы – такой молодой – смогли передать мне на днях Вашими строками. Все последние годы я, как и герой Вашего рождественского рассказа – промышляю кражами. Правда мелкими – карманными. И вот, шестого числа вечером – простите пожалуйста мне это, если сможете – я обокрал Вас, пока Вы стояли возле витрины с игрушками. Я не думал что Ваш телефон не окажется ценным – обычно у молодых людей дорогие хорошие устройства, а грабить мне никогда не было их жалко, потому что родители смогут купить им ещё. Теперь же я знаю – как был глуп. И понял я это не потому только что Ваш телефон оказался старым и не имел для меня никакой ценности, но и потому что, как раз из-за этого, я решил хоть порыться в памяти Вашего мобильного устройства – тотчас же, ночью… И то что я в нем нашел – навсегда изменило мое понимание мира. Я от корки до корки прочел все заметки, и весь Ваш рассказ, все больше и больше осознавая бессмысленность своего жизненного пути. Вы подарили мне смысл словами о Боге, и о том, как Он может любить даже грешников – вот таких же воров, как и я. И я тоже как вор из истории, теперь, правда, хочу измениться. Я сразу же сделал что мог – выслал Ваше письмо вместе с файлом на почту, которую Вы указали в заметке – ведь написано было "отправить до восьмого", и я понял, что, видимо это очень для Вас важно, судя по рассуждениям на эту тему из Вашей другой записи. Пока время не истекло – нужно было отправить за Вас. Сам телефон же решил я отдать Вам обратно, но только не смог ещё сразу решиться: прийти к Вам, как в Вашем рассказе тот вор – самому – или оставить Вам просто устройство в почтовом ящике. И, как видите – я не решился пока приходить лично. Если Вы захотите ещё пообщаться со мной и помочь мне в моем новом сложном духовном пути – я бы Вам очень был благодарен. Поэтому я оставлю Вам свой телефон. Позвоните пожалуйста, или напишите, если Вы будете так добры – я бы хотел пообщаться с тем человеком, что знает о Боге куда больше, явно, чем я. Сам же – я тоже работаю над собой. Устроился сразу же на подработку – впервые за множество лет. И теперь, вместе с Вашим старым устройством, которое Вам, конечно же, возвращаю – оставляю ещё и другое – новое. Пусть пригодится в работе над новою Вашей прозой. Но только этот телефон – будьте уверены – я уже не украл. На него я сам в эти дни заработал."

Первый пилот

Какое же это наслаждение – класть на бумагу самую первую линию! Наслаждение это сравнить можно, разве что, только с тем как пройтись в первый раз по свежевыпавшему снегу и медленно, с липким хрустом, оставить на нём свои тёмные влажные следы. С той только лишь разницей – что по снегу пройдёшь и испортишь его – замараешь искристое белое пушистое полотно – а на бумаге – есть шанс сотворить что-то новое и прекрасное. Шанс очень, конечно же, мал в Дашином случае – так она, лично, считает – но он, всё-таки, есть. И даже, вот, Дима в него верит. А значит – пытаться надо и раз за разом, снова и снова, ещё и ещё раз, пробовать. Хотя бы ради него…

Класть на бумагу свою самую первую линию – это чувство неслыханной нежности и блаженства. Класть на бумагу свою первую линию – это как в первый раз коснуться чьего-то сердца своим. Даше достаточно было бы одной этой первой линии для того чтобы жить, если бы только не нужно было, по мнению большинства людей на земле, не исключая и её – Дашу – уметь рисовать ещё и остальное, чтобы называться художником. Художником ей называться и не хотелось бы – она спокойненько просто себе рисовала бы, да и всё. Но он считал что абсолютно точно она должна носить такое звание, раз рисование в жизни приносит ей наибольшее удовольствие. Раз это – её, то она только этим теперь и должна заниматься. На том – точка. И сколько бы Даша ни сопротивлялась – он не уступал. Она могла бы, допустим, схитрить и сказать что ей вовсе не нравится никакое художество, но врать ему она не могла. Ему – точно нет. Она не могла, а если бы даже и хотела и попыталась однажды – так тотчас же потерпела бы неудачу. Ему не соврешь. Он как живой детектор лжи – всегда видит правду, видит тебя настоящую. Даша и сама очень многое о себе от него узнавала, хотя раньше и предположить некоторых вещей не могла. Он открыл ей её и всё ещё, с каждым днём, продолжал открывать. С ним живёшь как на обследовании у врача – он посылает тебя на рентген, на флюорографию, на КТ и МРТ, а потом смотрит все результаты и говорит тебе о болезнях, которых ты даже у себя и не подозревал. Вот так и на картинки Дашины он смотрит иногда и видит её всю – насквозь. Как врач по рентгеновскому снимку. Да и без всяких картинок – её видно Диме до самых костей. Она с ним – как полупрозрачное существо. Она – прозрачнее для него, чем для самой себя даже. Она прозрачна… И потому она рисует. Он знает что ей этого хочется и не хочет слышать ни о чем больше, кроме того чтобы она занималась только этим – делом, которое по душе. Да – ипотека. Да – некоторые финансовые трудности. Но он, всё-таки, должен бы и сам уметь обеспечивать семью. Он мужчина. И если не очень-то получается – то это, значит, только его собственные проблемы – так Дима говорит. А если она, всё-таки, хочет кем-то работать – так пожалуйста. Но только тем, кем ей и правда хотелось бы. Одно только радует Дашу – что хоть от покупки для неё каких-нибудь курсов повышения художественной квалификации она его смогла отговорить. Сейчас это было бы слишком затратно. Хотя и то время, что проводит она безо всякой толковой работы – лишь занимаясь своим развитием, да ещё и под собственным же неумелым руководством – им тоже чего-нибудь стоит. И стоит, возможно, ещё даже больше чем курсы. Поэтому Даша старается изо всех сил не терять времени зря. Ей очень и очень теперь дорога ее каждая минута. В ней – в каждой – его труд, его переживания за то – хватит ли им на всё, его вера, его любовь. Она не может просто так брать и упускать хоть одну. Она должна рисовать, раз уж её поставили перед фактом что это единственное ей разрешенное действие. Поэтому-то руки сегодня уже почти что полностью застыли от холода, и пальцы с трудом сгибаются чтобы держать хрупкую палочку масляной пастели надлежащим образом. Хорошо что об этом, наверное, Дима совсем никогда не узнает… Но даже и так – в этих суровых условиях – чудо самой первой линии не теряет своего очарования. Она ведёт мелком по кремовой бумаге и всё внутри замирает от восторга. Конечно же эта неумелая линия никогда не сравнится, наверное, с очертаниями настоящей реальности. Никогда она не сумеет так передать чувство рождественской радости, чуда и счастья, как этот морозный вечерний воздух, как эти огоньки, рассыпанные всюду по Театральной площади, как смех и говор людей, как гул машин на дороге, как сами колонны Большого театра, хотя они к Рождеству или даже хоть Новому году, как таковые, совсем не имеют никакого прямого отношения, но всё же – дарят что ни на есть самое праздничное настроение… как всё это – всё что сейчас Даша видит вокруг. Никогда ни одна её линия не смогла бы другим передать всей-всей чудной полноты реальности. Никогда. Но реальность удваивает свою силу для Даши тогда, когда она имеет возможность ещё и выразить её хоть как-нибудь через искусство, а не только лишь воспринять. Реальность настолько прекрасна – всегда и везде – что её слишком мало лишь ощущать. Этого слишком, слишком мало!.. Даше ужно взамен дать хоть что-нибудь ещё – вернуть этой дивной реальности – хоть чем-то отблагодарить Бога за то что Он дал ей всё это вокруг. В благодарной душе чудеса рождают желание петь хвалу и воздавать за подаренное ей счастье. Творить чудеса в ответ. Даша знает что может не многое в мире подарить Богу. Вернее – совсем ничего. Ничто материальное, а значит – уже существующее в мире – не может стать никогда по-настоящему ценным даром Богу – ведь Бог всё это создал и владеет всем этим и без нее. Но вот нематериальные вещи – дарить можно. Хотя бы в какой-то мере. Хотя бы, пусть даже и только тем что ты чувства, подаренные тебе Им же – перенаправляешь отсюда, из обыденной своей жизни – опять к Богу. Ты даришь их, но уже не одни. Ты в них оборачиваешь свою благодарность за всё, что имеешь, как новогодний подарок в упаковочную бумагу, и отдаёшь их Богу. И наверняка Он таким дарам всегда очень рад. Старается Даша рисовать ещё и для Него. Ведь Он тоже поверил в неё – не меньше чем Дима. И Дима – так удивителен для неё до сих пор, ведь он – странный до невозможности – способен оказался любить её: такую её, какая есть – неумеху, растяпу, разиню и разгильдяйку, как Даша считает, ну самую настоящую!.. А Бог?.. Как же сильно, тогда, Он её любит, раз до сих пор терпит и, более того – дарит ей столько прекрасного на Земле?.. Даша рисует и, хоть ей и хочется часто всё бросить, порвать все рисунки, переломать все мелки и карандаши или уж хоть просто рассыпать по дороге, да и уйти с концами куда-нибудь на край света, чтоб и следа от неё не осталось в мире нормальных людей – но большая любовь этих двоих – такая невероятная, такая странная и непонятная для неё, но такая огромная – её заставляет пристыженно брать в руки карандашик и снова царапать им ни в чём не повинную бумагу как самый прилежный ученик. Особенно совестно ей не трудиться над собственным творчеством тогда, когда Дима работает. Пока он находится рядом с ней – так ещё ничего. Но когда жизнь всё чётко пречётко вдруг разграничивает и ставит прямо перед ней на свои места: когда муж улетает, а она остаётся сидеть дома без дела – ей невозможно становится стыдно терять попусту бесценные минуты подаренные ей на любимое дело и купленные для неё большим этим и опасным трудом. Сложным трудом, тяжелым, рискованным и ответственным. Хотя и тоже любимым. Ведь Дима всегда мечтал летать – мечтал и шёл твёрдо, уверенно и настойчиво к своей этой цели, и вот – сегодня у него – где-то там, невозможно от неё далеко – должен быть первый, самый долгожданный полёт в качестве первого, а не второго пилота. Дима смог. А значит – и она должна пытаться и достигать тоже чего-нибудь и в своём любимом деле. Пока Дима в рейсе – она каждый день приезжает в центр города и усиленно зарисовывает новогодние декорации и прохожих, дома и машины, цвета и свет, фактуры и едва уловимые оттенки ощущений, вызываемых царящей в городе праздничной атмосферой. На днях ей пришла очень-очень хорошая, вроде бы, новая толковая идея о том, как можно на творчестве попытаться ещё и подзаработать. Её вообще ведь всё время не оставляют, конечно же, мысли о том, как бы выручить деньги за это своё праздное времяпровождение и хоть тем как-нибудь, хоть слегка, загладить свою вину перед Димой, который работает за двоих. Её эти мысли преследуют и донимают как самые что ни на есть настоящие злобные, противные, да ещё и зеленые до жути мультяшные эльфы из какой-нибудь сказочной новогодней истории. И вот, буквально в последние дни – она, кажется, наконец-то нашла им в себе подходящий, достойный ответ. Она может пытаться нарисовать новогодние открытки и как-то продать их… кому-нибудь… где-нибудь… может быть… Её долгожданный ответ злобным эльфам звучит, пока что, не очень-то убедительно и определённо, да и звучит, нужно сказать, в целом – всё тише и тише с каждым днём с тех самых пор, как она его впервые отыскала внутри – в своей куче мыслей. Ответ был блестящим и новым, когда только-только ещё появился – искрился сказочными блестками и пестрел праздничными красками – он сулил ей так много всего замечательного! Так легко, ей казалось, всё будет устроить, так просто всё будет отрисовать, и даже все покупатели – тоже легко как-нибудь, да и найдутся сами. Но с каждым днём в сказочную мечту пускала корни, проростала всё больше и больше реальность. Реальность твердила ей что не так уж все просто. Что руки у Даши рисуют куда, пока что, хуже её сознания, а просмотров даже и у того объявления на сайте с различными товарами, в которое девушка вместила все лучшие, с горем пополам получившиеся у нее хоть капельку приемлемыми, открыточки (всё равно не идущие в сравнение с воображаемыми) – совсем мало. Ведь, будь даже эти открытки намного красивее – навряд ли большое количество людей захотело бы так вот, наобум в Интернете, искать зачем-то открытки ручной работы. Реальность уже отняла у Даши львиную долю энтузиазма с её первыми же попытками осуществить мечту. Но всё же… Работать надо – и Даша пытается. Тем более что сегодня без этого будет совсем тяжело. Вокруг праздник – красота, радость, веселье, смех, блеск и сверкание, сказка и музыка… Всему этому невозможно не радоваться. И конечно она рада. Но чем больше в ней радости – тем больше и грусти из-за того что всё это прямо сейчас не может она разделить с Димой. И, более того – где-то там, далеко, сегодня начнётся его самый важный полёт. Самый-самый желанный и долгожданный, волнительный и ответственный. Ещё никогда не летал он на настоящем пассажирском рейсе первым пилотом – всегда раньше только вторым. На учебных полётах и на тренажерах – летал, конечно же, и не раз. Но вот теперь – это всё наконец-таки по-настоящему. Она очень сильно волнуется. Даша знает – во сколько полёт. Знала ещё заранее, да и сегодня они не раз уже говорили об этом как по телефону, так и в мессенджерах. Всё состоится буквально сейчас… уже прямо сейчас… Даша водит мелком по бумаге, пытаясь поймать им кусочек реальности – юркий и верткий – и перенести на листок. Но реальность всё хуже и хуже ловится замерзающими даже в теплых перчатках руками. Пора, однозначно, идти греться… Работать, конечно же, надо, но скоро физически станет это уже невозможно. Поэтому Таня, захлопнув скетчбук и убрав в сумочку, а мелок поместив аккуратно в ему принадлежащий отсек пенала, и руки скорее спрятав греться в карманы, а нос как только можно глубже зарыв в воротник, шагает быстрее к ЦУМу. Это ближайшее место, где можно тепло отыскать в изобилии. В дверь вертящуюся стеклянную Даша вошла с таким чувством, что вот бы ещё чуть-чуть и уже не дожила бы до долгожданного этого момента, когда начнет отогреваться. В дверях стало теплее и скорый-скорый шаг пришлось сменить на медленный из-за темпа вальсирующей тройной двери, а иначе – так Даша ещё и шагала бы дальше быстро-быстро, пока не почувствовала бы что отогрелась совсем.Не так уж скоро теперь зашагала она и по залу, все больше согреваясь. Но все же – ещё на хорошей скорости. Вокруг пролетают прилавки и стенды элитных каких-то парфюмерных брендов, люди в немыслимо дорогих для Даши вещах, ветви хвои, которыми декорированы витрины тут и там… Даша снова, во время движения этого – быстрого, четкого, по прямой, думает о своем Диме… Как он там сейчас? Точно так же, наверное, движется по взлетной полосе?..

***

А на взлетной полосе – сегодня зимней, с белыми бортиками – в кабине пилота, Дима, и правда, готовится в этот момент к началу такого важного и ответственного полета. Только что он вернулся на место после некоторого времени, потраченного на рассматривание салона из-за шторки. Какие там люди сегодня готовятся, тоже, к полету вместе с ним?.. С каким настроением они полетят?.. Какие это, вообще, жизни – те что сейчас, на это краткое время полета, объединены будут так неразрывно с его жизнью собственной, что станут чуть ли не ближе самых родных?.. Сегодня – в ответе он за эти жизни. Сегодня – во многом зависят они от него. Сегодня – если он недостаточно ответственно отнесется к своей задаче, если недостаточно позаботится о них, если не будет думать о них так же, как думал бы о самых любимых на свете – эти жизни могут оборваться. Сегодня они – эти чудесные люди – доверили ему самое ценное, что на этой земле у них есть – жизни свои, а некоторые – и своих близких. Дима долго стоял и глядел на них – на незнакомых ему больших и маленьких, радостных и грустных, спокойных и несколько тревожных прекрасных людей. Сегодня канун Рождества. И так бы хотелось в этот светлый день чтобы все эти люди, да и все вообще люди на земле, кем бы они ни были – были счастливы! Дима всегда особенно сильно ощущал свою общность с другими именно в такие праздники – когда знаешь, что прямо сейчас все близкие тебе по духу люди на свете, вместе с тобою возносят к Богу молитвы и чувствуют то же, что и ты. Что светлое, чистое, новое стремление в эти праздничные минуты уносит ввысь не только тебя, но и многих других прекрасных незнакомцев. Они, так же как и ты, сейчас идут на взлет. В такие дни понимаешь, что сейчас ты по-настоящему един с миллиардами незнакомых тебе душ, которые так же восторженно, трепетно где-то встречают этот же чудесный христианский праздник. Сегодня же этот день преподнес Диме сознание нового, ранее неизвестного для него единства с другими людьми – единства такого, когда люди эти находятся в зоне твоей ответственности и всецело тебе доверяют. Когда ты не можешь позволить себе подвести их и не оправдать их доверия. Когда их все – сейчас в твоих трепетных руках. И это очень лестно, волнительно и страшно. Пожалуй что только однажды ещё в жизни Дима оказывался в таком положении, такие же чувства испытывал – только всего один раз, который длился вот уже почти что два года: всего один раз когда Даша пришла в его мир, и когда эта странная, хрупкая тихая жизнь оказалась, во многом (наподобие этого самолета, переполненного людьми), в его руках. Она доверила ему то, что не доверяла ещё никому из людей – возможность сесть за штурвал и направить её жизнь – как захочет: на взлет, если будет к ней бережно относиться – дать старт, унести в облака и подарить плавный, мирный, спокойный полет – или, если уж вздумается ему, взять и скинуть её жизнь с невиданных ранее высот вниз, на полном ходу бросив управление. Она доверилась ему, она позволила ему знать что любит, позволила понимать что зависит от него, как и всякий любящий человек – от того, к кому испытывает это дивное чувство, позволила чувствовать что в его власти строить её и рушить. И теперь он не мог допустить в этом важном полете их общей жизни ни единой ошибки. Он сам на борту, и она на борту, он сам стал зависим от этой, другой, тихой жизни, и Даша, конечно же, тоже. Но Даша – он чувствовал это – сильнее. Они оба летят, и двоим разбиваться в том случае если что-нибудь вдруг пойдет не так… Но все-таки – за штурвалом он. Она слишком слаба даже в своей собственной жизни по сравнению с ним. Она его любит сильнее,чем себя – а значит: он первый пилот в этой жизни, а Даша – вторая. Она не способна его оставлять только в кресле второго пилота – нет, никогда. И, может быть, хорошо что ей встретился тот, кто хотя бы старается не спикировать вниз, а держаться повыше – кто осознает насколько хрупка эта жизнь, и кто боится её потерять. Точно так же, как и эти люди в салоне сегодня доверили ему управление самолетом, в котором они летят – Даша ему отдала если не всю себя, то по крайней мере главную часть, следующую после той что отдана Богу. Или вернее – всю себя внутри той себя, что всецело принадлежит Богу. Это одно утешает Диму – что есть и ещё один – ещё более главный, первый из первых, Пилот в её жизни – Тот, кто поддержит её и не даст разбиться, даже если он сам, так или иначе, не справится с управлением. Но если в случае с Дашей, он не имел совсем времени подготовиться, и изучить предварительно эту маленькую жизнь, как устройство самолета, на многократных тренировках и лекциях, а потому приходилось всегда идти на риск, и уже прямо в полете разбираться в системе (выхода не было, ведь иначе она так бы и не взлетела сама, а взлетать обязательно надо – без этого нет жизни) – то здесь у него за плечами длительный срок подготовки и полное знание своего дела. Поэтому волноваться, наверное, нечего?.. Он прекрасно всё знает, он тщательно подготовлен, он точно не отнесется недостаточно осторожно к людям, которых не только лишь уважает и ценит как человек, но и любит по-настоящему как христианин, но… Есть вещи, которые кажутся неизбежными, которых всегда ожидаешь, готовишься к ним, и всегда их имеешь ввиду. Они не выходят из головы и все время преследуют, как назойливые надоеды, но всегда нужно помнить, что если они наконец произойдут, и ты, после долгих лет ожидания, все же окажешься к ним не готов – то ответственность, что ты почувствуешь за случившееся, ляжет всем грузом своим на тебя, и ты с нею не сможешь спокойно справляться без больших ещё мучений, которые точно тебе принесут преследующие, теперь уже, тебя тени прошлого – настолько более густые и темные, чем надоедавшие ранее отблески будущего. И у Димы такая вещь – катастрофа. Её он боится всю жизнь – все то время, которое он мечтает о небе, и, может быть – даже и то, в которое ещё не мечтал. Ему сотни раз уже снились кошмары о том что его самолет разбивается, а он просто не в силах оказывается что-нибудь сделать. Что люди, оказавшиеся там – за его спиной – погибнут скоро по его вине, а он вот-вот уже почувствует всю ту боль, что придется им пережить, и всю боль их близких, когда решающая секунда наступит… Всегда просыпался он раньше, чем непоправимое случалось. Но сон этот, с открытым концом, возвращался и возвращался опять и опять, а значит – финал мог однажды все-таки наступить в реальности. Много лет это длилось: много лет он мечтал об ответственной, сложной, рискованной этой работе, и много лет он боялся её получить. Наяву он бредил взлетами, а во сне – мучился падениями. И вот теперь, когда его мечта уже как никогда близко – уже буквально стоит у двери так, как и сам Дима стоит у шторки при входе в кабину – его страх тоже близок как никогда ещё раньше. Теперь он входит в ту эпоху своей жизни, когда может наконец оказаться в мире прекрасного, столь желанного будущего, но может шагнуть и в будущее ужасное, столь нежеланное и пугающее.

Что ж?.. Он боялся и Дашу разбить. Но все же взял в руки штурвал – ведь иначе она бы стояла на месте, в своем гараже закрытом на сотню замков – неуверенности, самоуничижения, застенчивости, робости и скромности – и никогда бы не двинулась с места сама, не отправила бы на взлетную полосу свою жизнь, либо кто-то другой бы с размаху плюхнулся в кресло пилота и увел самолет этот тихий, растерянный, в первый же попавшийся кювет. Он осмелился, хотя ничего и не знал, хотя ни коим образом не был подготовлен, хотя тоже страшно боялся… Осмелиться должен он, значит, наверное, и сейчас.

Одно есть умение у него, которому не учат ни на скамье летного вуза, ни на учебных полетах. Одно есть умение – понимать, что есть в мире ещё один, главный Пилот – в руках которого не только вся система воздушного судна и все малейшие её составляющие – но вс; мироздание. Дима этого, главного, Пилота в душе своей признает. И, значит – он может, в отличие от многих других, быть может, пилотов, отдать управление Богу в том случае даже, если сам не сумеет справиться. Он отдает и заранее – заранее знает что первым пилотом он может быть только лишь здесь – для людей, на бумаге и юридически – но сам он, в душе, никогда таковым не станет: он будет всегда вторым – место первое только за Богом. Всегда можно в мире всецело надеяться только лишь на Него. И люди в салоне, что будут надеяться, может быть, только на Диму и человеческих его коллег – сегодня, и в будущие его рейсы, если таковым суждено быть – конечно же будут неправы. Как и те, что будут всецело надеяться лишь на врача или на государство, допустим… Но Дима, сам, может просто попробовать их это доверие передать Богу – теперь уже от себя подарить: они отдают, вот, ему, а он, вместе ещё со своим – передает в руки Христа. Дима знает – что это его преимущество перед другими пилотами. Он сможет прибегнуть к невидимой помощи, что по силе своей – немыслима, но которую люди, создавшие созданными Богом руками и мозгом машины, и понадеявшимися на них – очень часто не признают. Дима только поэтому может позволить себе стать тем, кем и называется с сегодняшнего дня – потому что он знает: таким дерзновением он не отрицает и не отодвигает Бога на второй план – а, как раз-таки, наоборот признает. Пусть и не вслух, и негласно – но признает от всей души.

Сейчас, вернувшись на место после стояния у шторки, проверив приборы и наконец надев наушники для связи с диспетчерами – он берет микро-паузу на то чтобы закрыть глаза и связаться с Тем, кто ещё важнее диспетчерской – Тем, кто видит не только как люди с земли по приборам все то, что он, здесь, в небе, может вокруг себя не заметить – но и все то, что никто на земле никогда бы не смог разглядеть: то что вокруг него прямо сейчас – в его прошлом и будущем.

"Господи… Помоги пожалуйста. – говорит про себя Дима, сквозь жуткие древние предчувствия пытаясь разглядеть лучи светлой надежды, – Хотя бы не мне… Этим людям. Ведь сегодня Твой праздник. Пусть они будут, в любом случае, с Тобой – это главное… Что бы ни случилось… Пожалуйста. Но пусть ничего и не случится. Я постараюсь… Очень, очень постараюсь. Помоги мне пожалуйста… Аминь."

И Дима, открыв глаза, кивает второму пилоту, который и не догадывается о том, что сегодня он – третий. По белому взлетному пути самолет начинает разгоняться…

***

Она спешным шагом прошла уже чуть ни весь ЦУМ по периметру, но теперь, когда наконец-то ей стало тепло, а ещё – в этой части большого магазина, где она теперь оказалась, особенно как-то тихо и не суетливо, не так уже дорого и элитно, а по-простому немножечко как-то… остановилась. Здесь был один из нескольких входов на небольшой новогодний базар, который как торговая галерея в торговой галерее помещался внутри основного зала. Здесь было совсем по-другому все как-то. Наверное от того что базар елочных украшений, какими бы дорогими они ни были – все же в сердце не пафосные ощущения порождает, а тихие, теплые, семейные… Даша какое-то время колебалась: зайти или не зайти?.. Казалось что вход во все двери отдельных маленьких бутиков здесь для нее закрыт – не по карману уж слишком ей вся эта роскошь, чтоб на нее иметь право даже просто смотреть. Но вот – праздничный базар, вроде бы, более свободное место. Там ходят люди, и по большому довольно пространству, в отличие от крошек-бутиков, а продавцы за ними не следуют по пятам – просто раскладвают товар и стоят на кассах. А значит – не столь уж завышены требования к посетителям на этом маленьком рыночке новогодних вещей. И Катя решила зайти – походить-побродить просто, полюбоваться на дорогие игрушки и, может быть, вдохновиться идеями для рисунков. Здесь много игрушек, как вскоре она поняла, было даже и тех, что она бы свободно осилила приобрести и сейчас, не будь стоимость денег, лежащих в кармане, в сто тысяч раз выше по курсу стараний, вложенных в их получение Димой. Когда-нибудь, может быть, если станет она зарабатывать – то и купит здесь что-нибудь для себя, и для Димы… Хотя и в обычных-то магазинах игрушки бывают не хуже, да и по цене, при том, значительно меньшей… Но ведь сама атмосфера такого места придаст игрушке особые краски! Игрушки тут разные – каких только нет: всех сортов, и цветов, и фактур. Что только собой они не изображают: и фрукты, и овощи, и грибы, и зверят, и конфетки-вкусняшки всякие, и транспорт, и технику, и растения… Чего только нет! Все это – хороший ведь материал для идей! Можно эту игрушку нарисовать в обрамлении праздничных узоров, или ту вот – на фоне красивого города… А можно изобразить счастливого розовощекого ребенка, который разглядывает елочный шарик, что вон на той полке лежит. Все это – прекраснейший материал для создания Дашиных заветных открыток. Поэтому отдых, конечно же, получился полезный. Она ходит и смотрит на разные украшения, и усиленно запоминает. Кое-что – даже фотографирует – что особенно показалось ей подходящим, и что не хотелось бы точно забыть. Но вот… Неожиданно Даша увидела ту игрушку – на ниточке свисает она со стеллажа прямо перед ней – которая заставила остановиться перед нею на долгое время. Это был самолет – очень искусно расписанный, красивый, и задекорированный рождественскими листьями и ягодками падуба. Просто чудесный! Так Даше понравилась эта вещица, что просто до ужаса захотелось ее взять домой – вот был бы чудесный подарок Диме!.. И действительно – ведь на память о его первом полете в таком важном качестве – стоило бы подарить ему что-нибудь приятное – чтобы осталось как сувенир. Даша взглянула на ценник… Нет. Цена слишком крупная для нее. Будь деньги, которыми она сейчас располагает, заработанными самостоятельно – так она ни секунды не медлила бы и тотчас же купила бы Диме. Но… За его деньги – об этом и речи, конечно же, не может быть. Даша не в силах будет "дарить" ему дорогостоящий подарок за его же счет. Но… Она достала из кармана телефон, чтобы хотя бы сфотографировать фигурку, а потом может быть нарисовать… Так зачем же потом? Даша вернула на место мобильное устройство. Она сейчас же должна постараться игрушку эту зарисовать, ведь с натуры – всегда это легче – и после вручить Диме в качестве памятной теплой открытки. Раз хочет она рисовать таковые для незнакомых людей – то отчего же ей не нарисовать и для самого-самого любимого?.. Даша достала пенал и один листик кремовой плотной бумаги – одной из тех, что себе покупала лишь в крайне редких случаях, да и то – по огромнейшей акции – чтобы только попробовать, быть может, однажды порисовать на такой. Хранила эту бумагу она для особенных случаев. И случай такой прямо сейчас наступил.

***

Владимир Андреевич – бывший пилот высшего класса, который теперь уже преподает и сотрудничает в качестве консультанта с крупной авиакомпанией, рейсом которой сегодня и сам летит, разговаривает сейчас, в первые секунды полета, со своей семнадцатилетней дочкой, которая сидит в кресле рядом, и как обычно страшно боится лететь – в отличие от своего отца, даже полеты в качестве простого пассажира она всегда переживает с огромным стрессом. Папа как может подбадривает девушку и старается отвлеченным разговором хоть немножко вселить ей спокойствие, и даже чуточку посмеивается – как можно такой быть трусихой?! Помнит он даже и самые опасные ситуации, которые случались с ним в полете, но и они не закончились катастрофой – а все, может быть, потому что в решающие моменты он не поддался страху. Правда было один раз то происшествие, в которое ужас, и правда, объял все его существо. Буквально в первые минуты полета после встречи с птицами отказали все двигатели, и сажать судно пришлось вновь на взлетную полосу – до нее удалось благополучно дотянуть на RAT, но угол глиссады уже на очень низкой высоте стал критическим из-за сильного ветра и неисправности системы, и ничего не оставалось, кроме как садиться в абсолютно неподходящих условиях, и только надеяться на лучшее. Это, пожалуй, был единственный случай во всей его карьере, когда сошлись воедино сразу десятки факторов – и неисправность, и птицы, и ветер, и много ещё чего, что в деталях ещё до сих пор как сейчас перед глазами стоит у Владимира Андреевича – и все это, в конечном итоге, полностью лишило его любого возможного контроля за ситуацией. Управление было окончательно потеряно, и впервые Владимир Андреевич оказался совершенно не способен уже ни на что повлиять. Это было страшно. По-настоящему страшно. И до сих пор ещё, он невольно вздрагивает при воспоминании об этом жутком взлете, когда все в итоге, только каким-то чудом, правда, обошлось хорошо. Самолет тогда жестко приземлился – так жестко, как только и можно было – но каким-то дивным образом не случилось возгорания и иных критических поломок, и никто из пассажиров не пострадал. Но все же этот день Владимир Андреевич вспоминает как страшный сон. И если честно, на взлете всегда с тех пор тоже немного тревожно замирает в кресле, даже когда и летит среди обычных пассажиров как сегодня. И если бы не спокойствие дочери, ради которого он постарался сегодня быть веселым – то лицо его было бы собранным, сосредоточенным и напряженным в эти первые минуты, ведь не может он больше их переносить спокойно. Поэтому и ушел Владимир Андреевич из большой авиации. О настоящей причине никто не знает. Но она именно такова. И только ради Анечки – он поддразнивает её и зовет трусишкой, а сам мысленно уже несколько раз за сегодня назвал так и себя самого. Ещё один человек на борту – знает он – сегодня боится не меньше его и дочери. Он видел до взлета одного молодого парнишку пилота, который украдкой выглядывал в салон из кабины тревожными как красные индикаторы на PFD глазами. Но чем больше боится пилот до полета – тем, может быть, это и лучше – по крайней мере не будет к задачам своим легкомысленно относиться и об ответственности своей будет помнить. Владимир Андреевич прекрасно знает что худшие офицеры – это те, кто расслаблен настолько что забывает о том что он, все же, земной человек, а машина – всего лишь набор проводочков и железяк, которые в любое мгновение могут себя повести непредсказуемо не смотря на все тесты и проверки, а значит – за всем нужно следить пристально, чтобы не проморгать нужный момент. Ведь если в былые годы большинство катастроф случалось из-за неисправности техники, и только лишь малая часть – по вине пилотов – то в последние годы статистика повторяется с точностью да наоборот. Техника стала лучше, а вот люди… А люди остались все теми же. В итоге… Спокойствие нервов, конечно же нужно – но нужно уже непосредственно во время полета. А до – тревожность, пожалуй одно из лучших чувств что только и могут пилота наполнять. Поэтому страх этого мальчика, выглядывающего из-за шторки, ни чуть не испугал сегодня Владимира Андреевича, а даже наоборот – чуточку успокоил. По крайней мере – он с дочерью в заботливых руках, а это уже важно. Поэтому мальчишке он внутренне улыбнулся и только пожелал удачи, а потом и вовсе забыл о том что он существует. Ведь вспоминать о пилоте – почти то же самое, что вспоминать о себе на его месте… А это тоскливо и больно теперь, когда сам он уже не летает. Что-то немыслимо ноет в сердце при мысли о небе – так снова хотелось бы взять в свои руки штурвал и повести судно на взлет… Виктор Андреевич знает, что с того страшного дня – это стало невыносимо для нервов, а значит – вернуться он просто не может да и возраст уже не тот… Но любовь к полету ещё никуда из души его совершенно не делась. И теперь, когда они наконец-то взлетают – внутри замирает сердце от двух сильных чувств – восторга от того что ещё раз, хотя бы так – в пассажирском кресле – он отправляется в полет, и от страха что снова пойти может что-нибудь не так…

***

Даша рисует старательно самолет. И, как ни странно – он у нее хорошо получается. Может быть потому что теперь она не спешит и не думает о деньгах, а ещё… А ещё потому что рисует не только руками, глазами и мозгом – но самой душой: не только пастельный мелок оставляет следы на бумаге, но и любовь, с которой она думает о том, кому вручит скоро эту открытку. Вот и получается у нее чуть ли не как никогда хорошо, не смотря на то что навесу и в походных условиях. Она рисует и мысленно сейчас там – вместе с ним. Сказать как она переживает каждый раз, когда Дима летит – ничего не сказать. И поэтому, может быть, убежала сегодня от лишних волнений в город из пустой квартиры, чтобы не поддаваться панике. Но может быть и лучше быть с ним, там, мысленно?.. Может быть от нее, как раз, тоже что-нибудь, да зависит?.. Она говорит про себя с Богом и просит помочь… И кладет на бумагу штрихи так мягко, так тихо, как хотелось бы чтобы через пару часов сел Димин самолет на полосу в пункте назначения. Она рисует, а душой сейчас с ним и с Богом на связи – как невидимый диспетчер, который переживает и помогает незримо, но с такой любовью…

***

– И тогда, знаешь, что мы сделали?.. – шутливо задает дочке вопрос Владимир Андреевич посреди рассказа об одном, вроде бы и страшном, но довольно забавном давнем происшествии из его летного опыта. Он эту историю рассказывает, чтобы успокоить Аню и показать как все просто, смешно и нестрашно бывает, на самом деле, даже в самые сложные для пилотов моменты. Девушка улыбаясь мотает головой отрицательно. – Мы тогда взяли и…

Внезапно Владимир Андреевич сильно изменился в лице. Благо что Анечка точно этого не увидела – ведь в салоне погас полностью свет. И стало тихо как-то… Слишком. Владимир Андреевич очень хорошо знает эту тишину. В такой тишине слышишь стук собственного сердца, и даже, кажется – сердец вокруг… Даже и из кабины пилота ты слышишь сердца пассажиров, и начинаешь отчаянно бороться за то чтобы сегодня их стук не прекратился.

Владимир Андреевич быстро, как только мог, снял ремень и молча рванулся по темному салону к кабине пилотов мимо встревоженно призывающих к порядку стюардесс и начинающих уже паниковать пассажиров…

***

Даша вздрогнула. Ни с того ни с сего блокнот, на который она положила свою драгоценную кремовую бумагу, выскользнул как-то, совершенно непонятно как, из рук и шлепнулся об пол, перевернувшись в полете. Она испуганно нагнулась за ним поскорей, чтобы как можно быстрее поднять и посмотреть – не испачкался ли рисунок, оказавшийся внизу, о пол по которому топчутся покупатели в уличных сапогах… Нет, каким-то чудом остался он сухим и не грязным, в отличие от одного из краешков блокнота. Она скорее обтерла салфеткой пострадавший край и, снова собрав мысли в кучку, продолжила рисовать. Но сердце с момента этого колотилось со страшной силой. Она усиленней начала молиться и даже беззвучно проговаривать губами слова: "Господи, пусть все, пожалуйста, будет хорошо…"

***

Владимир Андреевич влетел за шторку, сказав пару резонных доводов, которые являлись его летными званиями, преградившему ему сперва путь стюарду, и поскорее, из-за плеч пилотов, впился глазами в приборную панель, которая только что снова зажглась от аварийки.

– Птицы?.. – сходу спросил Владимир Андреевич.

– Нет. Неисправность… Не знаю. – сообщил Дима быстро и тут же отдал пару необходимых распоряжений команде.

Владимир Андреевич кивнул сам себе – все правильно мальчик делает. Он прибежал на всякий случай – мешать не будет, ведь советами можно только отвлечь – просто будет смотреть и изучать ситуацию молча. Но если вдруг что-то мальчик и его коллеги не смогут сейчас сами решить, или, может быть, не заметят – то лишняя голова и глаза здесь точно не помешают – тем более опытные. Пока все нормально. Если можно, конечно, об аварийном отключении обоих двигателей так сказать. Но это не так ещё страшно – он сам с таким пару раз уже благополучно садился. Сработал бы только в этот раз абсолютно исправно RAT и все электронные системы – и все удалось бы решить без особых последствий. Но, конечно ещё очень малая высота, и это все сильно осложняет… По спине Владимира Андреевича забегали мурашки, а по сознанию – флэшбэки того страшного, почти так же вот начинавшегося, полета… RAT заработал, в кабине все чуточку выдохнули, но только на долю секунды – ведь это ещё ничего не решает. Впереди долгий напряженный труд, который, может быть и продлится всего несколько минут, что у них ещё есть в запасе, но казаться будет, уж точно, одной прожитой жизнью, в которой десятки других, в эти мгновения стоящих на кону, жизней, и Владимир Андреевич знает прекрасно – как сложно прожить эту жизнь…

***

Даша рисует и молится, а самолет на бумаге все больше и больше становится похож на тот, что видит она перед собой. Штрих за штрихом ложатся на кремовую поверхность и наполняют изображение глубиной, светом, тенью и жизнью. Она могла бы уже остановиться: и так уж вышла хорошенькая зарисовка – упрощенное чуть, стилизованное изображение, которое для открытки прекрасно подойдет… Но что-то не отпускает ее отсюда – она продолжает дарить самолету все больше жизни – все больше и больше делая его реалистичным и правдоподобным. Как будто бы если сейчас прекратит – случится что-нибудь страшное. И это очень странное чувство… Руки тянет к бумаге как будто магнитом, а мысли – к Диме, а душу – к Богу…

***

Дима с командой успешно уже развернулись обратно, хотя и это чуть было не сорвалось из-за сложности такого маневра и сейчас постараются сесть обратно на взлетную полосу – других вариантов сейчас нет: вокруг густо населенные районы и мест для посадки совсем нет подходящих. До следующего же аэропорта они теперь точно не дотянут. Взлетная полоса – это последний шанс. Владимир Андреевич, пристально глядя на PFD из-за спины Димы, про себя проверяет все его решения и находит их единственно верными пока что, а поэтому и не встревает ни коим образом. Сейчас лучше не отвлекать. Приборы периодически выдают небольшие, но все-таки, сбои, а связь с диспетчерской очень прерывистая и иногда вообще пропадает, что самое страшное в такие моменты. Здесь остро нужна предельная концентрация, и на лице Димы она видна как нельзя явно. Поэтому Владимир Андреевич молчит. Он только мысленно подстраховывает, и не более. Уже заходят почти на посадку. Сейчас – самое важное время. Пока что Дима ведет самолет почти идеально – по самой мягкой и безопасной траектории, в которую удалось ввести судно немалым потом, и кажется что уже все будет теперь совсем хорошо… Но Владимир Андреевич, все же, в эти решающие моменты замирает напряженно за спинами экипажа… Он помнит тот случай, когда все шло вот так же спокойно до самых последних секунд… А потом… Глаза его становятся резко большими настолько, насколько всего один раз только ещё в его жизни становились… Внезапный мощный порыв ветра, судно кренится и немного шатается, Дима, твердо держась за штурвал, выводит его, опять, в нужное положение, что до конца теперь уже не удается – лишь частично… Но все-таки. Более или менее ещё можно спокойно сесть. Ещё один порыв ветра… Дима со всей силы ложится на руль, но в этот момент и приборная панель гаснет, а аварийная турбина заводит свою самую страшную похоронную песнь – полное молчание. Приборы никак не удается включить – они полностью вышли из строя. И с диспетческой связь тоже утеряна. Дима и остальные пытаются безрезультатно привести в чувства систему, а приближающаяся на огромной скорости PAPI зловеще сверкает на них своими тремя красными глазками… Остаются последние секунды… Владимир Андреевич по прежнему молчит, но теперь по-другому – теперь он, в любом случае, уже ничем бы не смог помочь. Он только может, как и тогда – в первый раз – молиться… В тот раз чудо свершилось. Возможно оно произойдет и теперь?.. А Дима, отчаянно тыкая в неработающие кнопки, про себя говорит с замиранием: "Господи… Пожалуйста… Теперь – только Ты…"

***

Даша тоже закрыла глаза над рисунком и сказала почти те же самые слова. Она любит часто в своем деле целиком и полностью доверяться Богу – ведь Он первый художник во всем мире, и уж точно знает об этом деле куда больше её. Поэтому часто она доверяет Ему водить своей рукой, и результат получается даже во много раз лучше обычно, чем мог бы выйти у нее одной. Вот и теперь – когда рисунок почти готов – она вспомнила вдруг о том, что на этой картинке совсем нет ещё ничего, нарисованного с Его непосредственным участием. А ведь в картине, которая будет принадлежать её самому любимому человеку – абсолютно обязательно должно быть! Поэтому теперь, когда уж решила она сделать ещё и на фоне вокруг основного рисунка несколько разнокалиберных пятен цвета – для атмосферы – так хоть это дело она поскорее поспешила доверить любимому своему Сотворцу.

"Господи!.. Пусть теперь будет все только по-Твоему дальше! Теперь – Ты…"

И она, закрыв глаза, наносит штрихи на бумагу, душой устремляясь к Небу…

***

Удар… Сильнейшая перегрузка… Судно проскрежетало по взлетной полосе ещё энное количество метров, не загоревшись сразу, и остановилось. Тишина. Наступила вокруг тишина, если не считать только гам из салона, где пассажиры, конечно же, паниковали, но… значит были живы. Дима на секунду замер, закрыл глаза, но тут же скинул наушники, вскочил с места и бросился давать указания стюардам поскорее без паники выводить людей, и даже крикнул сам эту же информацию в салон, попросив людей не паниковать и постараться как можно быстрее но спокойнее покидать самолет. И сам кинулся разворачивать один из ближайших аварийных трапов. Владимир Андреевич смотрел на него, отходя постепенно от шока, который вот, только что ещё, пережил во второй, даже более страшный чем первый, раз в жизни и недоумевал – как он может сейчас ещё что-нибудь делать?.. Найдя глазами Аню в толпе людей, он ободрительно ей помахал, а сердце с неимоверной силой сжалось при мысли о том что уже мог её никогда не увидеть… К Диме же, заметил он, кто-то из техников подошел и отчитался о том что возгораний нет. Все хорошо. Можно не слишком спешить. После этого только первый пилот чуть замедлил свое холерическое движение и потихоньку вернулся в кабину, никого по пути не замечая, сел вяло в свое кресло и закрыл глаза абсолютно обессиленно.

"Спасибо… Спасибо… Спасибо…" – звучало внутри раз за разом. На большее сил даже не оставалось. Одно только, тысячи раз готовое повториться, слово звучит и звучит без перерыва у Димы внутри…

На плече у себя он почувствовал чью-то руку. Открыл глаза кое-как и увидел мужчину, ему незнакомого, лет шестидесяти, который стоит над креслом первого пилота и глядит на него влажными глазами.

– Молодец… – дрожащим голосом сказал мужчина. – Спасибо за дочь…

– Это… – Дима чуть выдохнул и на секундочку даже стало ещё как-то легче, – Это Богу спасибо. Я ничего бы… я ничего бы сейчас… не смог бы… – Дима разревелся внезапно как маленький и долго ещё не мог прекратить, пока Владимир Андреевич звонил, тут же, в кабине, руководству, с которым имел прямые контакты, и объяснял все обстоятельства аварийной посадки, коих стал свидетелем, после чего настоятельно попросил поскорее прислать в аэропорт специалистов психологической помощи – для пассажиров, и главное – для пилотов. Он знает не понаслышке – как это сейчас сильно нужно. И после написал жене, пытаясь одновременно и с Димой, который то плакал, то просто сидел обессиленно, как-то поговорить – сообщил что их с дочерью возвращение в Москву несколько откладывается и попросил купить, по возможности, что-нибудь особенное на память пилоту, который сегодня сделал все для того чтобы их Аня осталась жива.

***

К Даше, которая уже наносила последние штрихи на рисунок, со спины подошла незнакомая взрослая женщина и спросила, совсем неожиданно, о том – нельзя ли будет приобрести эту открытку, которую девушка рисует прямо сейчас. Даша очень, конечно же, растерялась и некоторое время колебалась между тем – выбрать ли исполнение мечты зарабатывать наконец на искусстве, или все же оставить для Димы открытку, сделанную специально для него с таким теплом?.. Но женщина очень просила и предложила большую сумму, сказав что ей очень важно найти какой-нибудь памятный рождественский подарок для человека, как раз-таки связанного с авиацией – желательно ручной работы и сделанный с душой. Открытка же Дашина показалась ей сразу, как только ее женщина увидела, самым подходящим вариантом. И Даша наконец согласилась – в конце концов Диме она и ещё успеет может быть нарисовать… Хотя, вот уже через несколько часов он должен будет оказаться здесь, в Москве, если все у него будет хорошо – но и эти несколько часов ведь большой срок?.. Да и… Зато теперь – она сможет купить для него и саму эту, настоящую, елочную игрушку! Она, все-таки, больше подходит, сама по себе, в качестве памятного сувенира. Незнакомая женщина ушла с открыткой в руках, а Даша осталась стоять у стеллажа со своим первым в жизни художественным гонораром. Чуть-чуть поосозновав всю чудесность ситуации и запечатлев хорошенечко этот момент в памяти, Даша с трепетом сняла с крючка игрушечный самолетик и направилась вместе с ним к кассе. Расплатившись она наконец-то взяла из кармана телефон и увидела голосовое от Димы, в котором он слабым глухим голосом говорил:

"Дашь, слушай… Я чуть попозже буду. Сегодня не… Может быть и сегодня… но позже. Ты извини, ладно?.. Неожиданно задержался. Ты как? Все нормально? С Праздником тебя наступающим. Надеюсь что скоро увидимся. Давай, целую…"

Даша чуточку испугалась ещё раз – неужели, все-таки, что-то пошло не так во время полета?.. Или его, все-таки, отменили? Она тут же оставила встревоженное ответное сообщение Диме и стала ждать ответа, шагая поскорее на улицу…

Конечно же, к моменту его прилета в Москву она все уже знала, но только не все целиком – так, в общих чертах – только самую главную суть, которую Дима не смог замолчать, потому что ей врать тоже вовсе не мог. Он прилетал на другом рейсе – пока что уже как простой пассажир, и все тем же рейсом, с ним вместе летел и Владимр Андреевич. С дочкой конечно же. Только дочке он взял теперь отдельное место – пусть учится самостоятельно справляться со страхом, который после реальной и ощутимой опасности, как сказала она ему сама, у нее даже почти что пропал – а сам полетел вместе с Димой, с которым уже поговорили психологи, а теперь ещё он сам хотел побеседовать чуть подольше. Владимир Андреевич рассказал в первый раз откровенно о том, почему сам ушел из авиации и постарался предостеречь от этого же сценария молодого пилота, который, впрочем, никуда уходить и не собирался. Да и вообще – поболтали о разных вещах. Дима ещё не совсем до конца вышел из состояния шока, что и немудрено – с самим-то Владимиром Андреевичем оно оставалось ещё долгое время после того, первого, страшного дня. Но все же молодой человек мыслил ясно и в состоянии был поддерживать весьма оживленный разговор со своим собеседником и заверил Владимира Андреевича в том, что из авиации он уходить и не думает – если, конечно, его допустят к полетам после всего…

– Даже не сомневайся – допустят. Я там уже поговорил… Да и с чего бы не допускать, когда ты ни в чем не виноват? Я говорю тебе – даже не думай о том что отстранят, Дим. Это исключено. Абсолютно исключено! Ты пилот хороший – я бы даже сказал высшего класса… Если бы вправе был выдавать категории. Я, вообще, знаешь, в парочке тех моментов, когда ты сегодня отдал распоряжения сразу – в своем случае до-оолго ещё соображал! – смеется Владимир Андреевич. – А ты молодец – не растерялся. Вот только и случай это был посложнее чем у меня… Гораздо сложнее. Хотя и похож тоже очень. Ты хороший пилот, Дима. Очень. Так что считай что свой первый полет в качестве первого – ты провел со знаком плюс. Это я тебе как опытный человек заявляю.

– Спасибо. Только… Я не первый… И не моя это даже заслуга. Владимир Андреевич, знаете… Я знал это раньше, и знаю теперь ещё лучше – я никогда, никогда не смогу быть первым…

– Ну почему же, Дим?.. Ты всё отлично…

– Нет… Я не в том смысле – обычном, а… Я никогда не смогу распоряжаться сам, за главного. Никогда. Всегда только… Бог. Понимаете – Он всегда главный. Он – первый пилот. И никто больше. Только с Ним я смогу летать, если вообще смогу. Только… Иначе – нельзя. Без Бога – я и все мои решения – ничто. И это счастье – что Он есть… Я, сам по себе, никогда бы не смог быть главным. И если бы сейчас… Не знаю… Я бы с ума сошел, если б все это было только в моих руках и…

– Я понимаю… – задумался Владимир Андреевич. – Понимаю.

***

Когда они прилетели – а это было уже в ночь на Рождество – в аэропорту встречала Владимира Александровича с дочерью жена, а Диму – Даша. Они не видели друг друга в зале ожидания, ведь обеим сейчас ни до кого не было дела – только скорей бы увидеть родных, пока они ещё живы, если, конечно, и этот полет не закончится как-нибудь нехорошо. После того как на миг потеряешь, хотя бы лишь в воображении, думая о том, что могло случиться, дорогих тебе близких – то после – мгновение даже их жизни ты ценишь как самую драгоценную вещь. И пока ещё в памяти свежи страшные сценарии, которые вот-вот могли воплотиться в реальность – ты ждешь и жаждешь даже первой встречи так сильно, как жаждал бы, наверное, и в случае их воплощения.

Даша тотчас же, лишь только завидев Диму с его спутниками, кинулась к нему через весь зал и повисла на шее так, будто уже никогда больше в жизни не думает отпускать. А жена Владимира Андреевича рядом расцеловала мужа и дочь, после чего отдала ему небольшой подарочный пакет с выбранными для Димы к Рождеству подарками.

Когда Даша его наконец отпустила и принялась поскорее с трепетом вручать свой подарок – коробочку с той самой игрушкой – жена Владимира Андреевича первой узнала девушку, немало удивившись. А следом – и Даша узнала в ней ту незнакомую женщину, что купила открытку сегодня. И эта открытка была вручена, тоже, Диме, который стал улыбаться уже наконец, заразившись улыбкой от всех этих чудесных и таких добрых людей, и даже повеселел хоть немножко, когда они, все вместе, отправились вызывать такси и разъезжаться по домам, чтобы завтра, как договорились, встретиться ещё раз и вместе отметить Рождество. А это – как знал уже по опыту Владимир Андреевич – очень хороший знак…

Игрушка из ЦУМа, подаренная Дашей – крохотный глиняный самолетик, украшенный листьями падуба, в эту торжественную праздничную ночь был повешен на веточку их домашней красавицы-елки, а открытка – поставлена в шкаф на почетное место за стеклянной дверцей. Их Дима всегда теперь будет хранить так же бережно, как и жизни людей, что доверятся ему ещё не раз однажды, как и свою хрупкую тихую Дашу, которая прижалась к нему так испуганно сегодня и долго ещё не могла спать, будто сейчас его, заснув, потеряет, как и свою твердую веру, которая стала ещё чуть-чуть крепче сегодня. Как и свою любовь к жизни, к миру, к людям, к ней – Даше – и к своему главному, всегда первому Пилоту.

Поэт, болезнь и муза

Коля – с виду простой человек. Вот Вы встретите его где-нибудь в жизни на улице и подумаете – ну, обычнейший юноша. Может быть, в лучшем случае только, заметите что он ещё очень приятный довольно-таки молодой человек и весьма симпатичный, но возможно решите что он, ну ни рыба ни мясо. И будете правы. Ведь он – нечто большее. Как и всякий, кто хоть душою стремится возвыситься над обыденностью, над привычной нам, ограниченной лишь тремя доступными восприятию измерениями реальностью. Он умеет возноситься в мир искусства, где хоть только на чувственном уровне, но все-таки можно коснуться и измерений других – многочисленных. Когда Коля, обыкновеннейший Коля в котором особенного ничего нет, начинает творить – он становится тотчас же необычным. Такие люди как он в минуты его необычности зовутся в нашем мире поэтами. Но только их представляют себе зачастую такими серьезными взрослыми дядями с суровым взглядом, или наоборот – пылкими красавцами юношами с глазами переполненными печалью и отстраненностью, похожей на волны туманных озер, встревоженных ветерком легкой болезненной влюбленности – но никак, почему-то, не обычными, вот такими как Коля, людьми. А ведь между тем – мимо Вас легко может пройти в этом мире поэт, что ужасно сутулится, поэт что неловко всегда запинается когда говорит, поэт что отличнейше шмыгает носом. Поэты бывают, скажу я Вам, разными. И от внешности их – очень мало чего в этом деле зависит. Ведь не наружностью ты сочиняешь стихи, и не харизмой своей подбираешь ты рифмы. Порой даже случается так, что самые чистые, трепетные и полные красоты строки рождаются у людей, что в реальной, обыденной жизни смешны и нелепы отчасти. Они и находят, быть может, порою желание творить красоту в самой несуразности собственной жизни – тогда как красивый и без всяких стихов человек (то есть знающий что он красив – а я твердо убеждена в том что все мы на свете красивы по-своему, но вот только по разным причинам одни из нас чувствуют это с рождения всеми фибрами, а другие – усиленно отрицают) и так уж доволен собой и своим существованием – не хочется ему больше совсем ничего в существовании этом своем улучшать.

Но Коля, скажу я Вам, в эти последние дни, стал уж даже и внешне особенно сильно похож на поэта – такого, каким Вы, возможно, себе его и представляете: болезненно пламенный взгляд, задумчивая бледность и четко очерченные скулы, обтянутые задумчиво бледной этой самой кожей, а волосы – слегка взлохмаченные, вьющиеся – отросшие, одним словом, чуточку больше, чем это считается культурным в современном мире, но вот для образа возвышенного, отреченного всего земного, печального и пылкого служителя муз – как раз-таки самые что ни на есть подходящие. Вот только ещё пера у него нет – того огромного, пышного – словно выпавшего из нежного крыла музы – какое обычно в сознании нашем сопровождает собой идеальнейший образ поэта. Только несколько есть в арсенале дешевеньких шариковых ручек. А так – в остальном – ну типичный же байронический юноша! Но, виновато теперь в этом его изменении образа – с привычного абсолютно и будничного на такой вот, немыслимо поэтический – не только одно лишь искусство. Во многом вмешалась в его внешний вид и простуда. Хотя эти двое в последние дни его жизни шли, можно сказать, рука в руку. Он заболел – ещё где-то числа двадцать восьмого, а так как сейчас один в городе, куда лишь недавно приехал учиться и чуть подрабатывать – то и сидит себе дома спокойно все дни аж до самого до шестого, которое у нас с Вами на этих страницах как раз-таки наступило уже именно сегодня. К числу этому, больше совсем по болезни своей не имея возможности выйти куда-нибудь подработать, студент и поэт Николай почти полностью наконец-то остался без пропитания. В шкафу ещё есть чай и сахар, а в холодильнике – чуточка меда, что был ещё в самые первые дни простуды его приобретен. Да, в общем-то, это и все. Есть, собственно, и не хочется в эти дни в основном – потому что простуда лютует, не оставляя и аппетиту в его организме свободного места. Но и исскуство лишает желания есть сейчас тоже не меньше. Ведь так оставшись на несколько дней дома без всякого обязательного к исполнению дела, да к тому же ещё находясь и на зимних каникулах, когда обучение в ВУЗе поставлено временно на стоп – Коля с ранее незнакомой ему страстью и самозабвением бросился в раскрытые объятия творчества и отдал себя ему лишь одному всецело. Его поглотила как раз в эти дни блестящая идея поэмы о девушке, что никогда раньше не существовала на свете, но все же, вдруг появившись под Новый год в его мыслях – теперь жила, и нужно сказать, полноценной своей жизнью, в больном, но способном как раньше – ещё до болезни – и даже теперь ещё чуточку более образно мыслить, воспаленном сознании. Она родилась и уже прожила внутри целую жизнь – так похожую чем-то на жизнь его собственную. Он знал – кто она и как выглядит, какие у нее волосы и взгляд, какой характер, мысли, судьба и даже имя. Он, кстати, нарисовал на тетрадке весьма даже точный портрет её цветными карандашами, и сам много раз уже удивлялся тому – насколько же он хорошо получился! Так раньше не мог он изображать и реальных людей, которых множество раз в жизни перед собою видел, а уж тем более – человека, что появлялся лишь в воображении. О ней он рассказывал и в стихах – словами поэмы он тоже пытался нарисовать ее точный портрет, да ещё куда более глубокий чем на обычном рисунке – тот, что отображает не только лишь внешние, осязаемые черты, но и чувства. Он, в появлявшейся на свет из под пера (шарикового, конечно же) так быстро и пылко поэме, писал эту новую жизнь с таким чувством и рвением, словно сам ее проживал. Он любил эту новую жизнь как свою и даже чуточку больше, ведь в нее он вложил только лучшие самые из своих качеств.

Поэма его, если вкратце, рассказывала будущему читателю о девушке по имени Кира. (Иначе ее просто никак не могли звать, ведь лишь это чудесное имя прекрасно рифмуется со столь необходимыми Коле для описания этой прекраснейшей новой литературной жизни словами как мира, квартира, зефира и лира.) И девушка эта, как повествуется на страницах его нового поэтического произведения, работает ветеринаром, а ещё волонтером становится в нерабочее время. Она, если сказать сразу о главном – безмерно добрая, милая и наивная, ранимая и тихая, забавная и одинокая – вот то, что, в целом, о ней он знал. И ещё очень много чего знал хорошего. Он знал также то, что живет она в мире одна – совершенно одна на съемной маленькой городской квартирке (о чем свидетельствуют и следующие строки поэмы:

"…Лишь одинокая квартира,

Тебя встречает вечерами,

И ты здороваешься, Кира,

В прихожей только с зеркалами")

Она – владелица пышных, в кудряшку – мельчайшую завитушку такую ванильную, светленькую – волос (о чем, в свою очередь свидетельствует строфа:

"И кудри пышные златые,

Как будто облако зефира,

Кудряшкой мелкой завитые

Ты над собою носишь, Кира…").

А ещё – она обладательница чудеснейшего глубокого синего, но и прозрачного между тем цвета глаз (о чем мы с Вами можем судить из следующего отрывка:

" Глаза – что два больших сапфира -

Так часто плачут по ночам…

Я так хотел за них бы, Кира,

Отплакать все на свете сам!..")

А самое главное что он знал о своей героине – так это то что так любит теперь эту вооброжаемую девушку, как никогда, никого из людей на свете ещё не любил – даже себя. Об этом он чуть не сказал было в строках, что я приведу для Вас следующими:

"И это имя, знаешь, Кира,

Так, как ничье, как никогда,

Моей души волнует лиру

В такие злые холода…"

Но все же о собственных чувствах он постарался в произведении своем умолчать, и только лишь передать их читателю по возможности через создание образа героини, насколько это только можно более прекрасного и жалобного. Его выдуманная девушка Кира страдала и превозмогала свои страдания, любила других, что ее никогда и не думали любить, терпела лишения как физические, так и душевные, ради того только чтобы хоть кому-нибудь сделать добро, а сама оставалась совсем никому не нужна и до ужаса одинока. Над образом этим за дни своей зимней болезни пролил уже Коля не мало слез, да и крови, которою сердце его обливалось внутри раз за разом, при работе над каждою новой строфой – сперва за письменным столом, а после – когда уже сил оставалось все меньше – под одеялом и на подушке. Ведь сильная температура нагрянула уже вот буквально вчера, и с последними строками поэмы пришлось ему уйти из-за стола и лечь в постель, размышляя над рифмой уже из-под теплого одеяла. Безумно болело в груди у него в эти последние пару дней как от мыслей про девушку, её судьбу и её беды, так уж и просто, наверное, от простуды как таковой – самой по себе. Но простуды вмешательства Коля не признавал в себе, прямо-таки, до последнего – ему казалось что все это: только о ней. И озноб – про нее, и все нарастающий жар, и давящая боль в груди, и его романтичная бледность, и даже, наверное, кашель. Ее жизнь, существующая лишь на бумаге – в отдельном блокнотике не пружинке – теперь стала Коле роднее всех жизней на свете, и наконец он оставил ее, эту жизнь, на открытом финале: готовую к счастью и к горю, но так и не решившись ей собственноручно определить на бумаге ни одного ни другого. Он мог бы ей подарить-написать человека в конце, что ее бы любил и оберегал – заботливого, чуткого, понимающего – одним словом настоящего принца на белом коне, с которым она больше и бед бы не знала, но… Чувствовал Коля, что если напишет такого ей принца – то после ведь все-равно изорвет сам же в клочья бумагу: ведь страшно же будет он к ней ревновать. Поэтому лучше уж было оставить открытым финал и теперь уже дальше подумать о том, как бы выжить в сложившихся трудных условиях самому. Ведь ситуация, кажется уж, теперь становилась критической. Поесть было нечего, а лекарств дома тоже совсем никаких. С постели встаешь – голова страшно кружится и все тело горит. До ближайшей ведь даже аптеки и магазина в таком состоянии не дойдешь. А если бы даже и дошел – то не купишь там ничего: деньги кончились. Он ещё несколько дней, зимних, долгих, назад закупился на все остававшиеся тогда средства продуктами, и дома сидел с тех пор, полностью и всецело захваченный сложной судьбою своей героини, окунаясь со всем сердцем в детали которой, совсем забывал о деталях судьбы собственной. Теперь же, когда эта литературная сложная судьба была, вроде бы, как бы, дописана до того самого момента, где он и планировал завершить ее описание – своя собственная вновь возвратилась в сознание и сразу же забила там тревогу. С волнением Коля заметил что состояние его хуже некуда и что, может быть, не придумай сейчас он чего-нибудь – так его строки найдет под подушкой уже кто-нибудь тот, кто придет после долгих дней отсутсвия от него вестей вскрывать квартиру. Он хотел было что-то придумать, сообразить, предпринять… Но усилившийся к этому времени жар и слабость ему не давали уже и на то достаточных шансов – он то и дело опять из насущных практических мыслей о жизни своей и ее сохранении – переносился в чудесные думы о Кире и о ее выдуманной истории, а также о всех своих выдуманных к ней чувствах, да так и лежал, улыбаясь, в постели, и думал о том, что она для него, вероятно, была в этой жизни последним лучом ясного света, что озарил его, эти, финальные дни. Такой сильной стала к вечеру шестого температура, что Коля уже и не думал о том как идти в магазины и как позвонить в скорую – а только о том – что же в жизни своей он успел, вообще, ценного сделать, а чего не успел… и достоино ли он, вообще, свое время здесь, на земле этой, в целом, истратил?.. Сейчас, уже часам где-то к пяти, внутренне мужественно он готовился к худшему и смиренно прощался с судьбой, хотя все же и оставлял ещё где-то внутри себя маленькую надежду на то что и без средств к существованию, и без единого знакомого человека в этом городе, ему способного помочь – он все же выберется каким-нибудь чудесным образом, и, опять встав на ноги, донесет, все же, самостоятельно свое выстраданное зимнее творение хоть до какого-нибудь достойного издательства. Случилось в последние эти часы чудо (без всяких там шуток: действительно чудо) с душой Николая. Когда больше средств для решения проблем его в мире совсем никаких не осталось – он начал молиться, хотя не был, в общем-то, религиозным человеком – чем многие из поэтов грешат – но все же, решил наконец-то попробовать. И состояние его духа в моменты последние эти таким было странно возвышенным и поэтичным, когда осознал он себя на пороге другого, куда более совершенного мира, что воззвание к высшим силам в нем родилось так же искренне, откровенно и пламенно, как только до этого строки о Кире рождались ещё в его сердце, болезненным нашептанные вдохновением. Он никогда раньше толком не верил в Бога, но вот теперь – когда и в существование девушки, коию сам на бумаге ещё только что изобрел, смог поверить так, словно где-то она существует и правда – то уж и в существование Бога, о котором не только он сам в мире знал, и которого вовсе не сам ведь придумал – поверить казалось совсем не таким уж и бредом. Душа Николая впервые приблизилась к Богу в тот час, когда, показалось ему, уж уходит совсем от людей… И, открывшись уже Небесам, душа эта так радостно и так чисто в минуты полнейшего телесного истощения и болезни молилась о счастье – своем и других (тех людей, например, что, возможно прочтут его строки, которым порадуются, если все же он выживет и дойдет до издательства) – что казалось: совсем это новый теперь человек. Уже не обычный совсем человек, не поэт даже вовсе – а душа, что открылась для новой, чудесной, возвышенной жизни. Не сразу, однако, уже и после этого вспомнил наш Коля, не будучи в прошлом религиозным человеком, что ведь Рождество наступает теперь – но уж вот когда вспомнил – так стал ещё чище, светлее радоваться, и по-детски открытая в эти "последние", как он думал, минуты его душа, затрепетала от счастья внезапного этого открытия – казалось теперь что все-все не случайно. Теперь в его жизни родился Христос – для него именно, в нем именно впервые – и вот: Его Рождество в этой именно жизни, совпало, оказывается, и с тем Рождеством что встречают столь многие в мире. Если Кира пришла в его жизнь сладкой болью, сама будучи выдуманным персонажем – то Бог, будучи абсолютно реальным, пришел в его жизнь чистым счастьем. И Коля, как плохо ему бы сейчас ни было – ощутил что ещё никогда раньше так не был счастлив, спокоен и чист, как нынче – найдя эту новую для себя возможность: к Богу обращаться. В этом чудесном новом состоянии духа – в самом здоровом из всех, что только были в его жизни когда-либо, и в этом ужасном состоянии здоровья – самом болезненном из всех, что с ним только случались – Коля наш и услышал внезапный звонок в дверь. Он не поверил в звонок этот вовсе сперва – ведь никто к нему точно не мог бы прийти в этот час. Но звонок повторился. Потом зазвенел в третий раз. А уже после этого, в понимании театрального мира последнего точно, звонка – повторился ещё и в четвертый. После пятого Коля уже все-таки принялся кое-как, через силу, вставать и идти потихонечку к двери. Возможно что все это просто ему сейчас кажется?.. Конечно – ведь состояние здоровья тяжелое, а при большой температуре, известно – случаются глюки. Но… Даже и в этом ведь случае стоит из вежливости хоть подойти и открыть? Глюкам ведь тоже негоже стоять у двери и трезвонить – как будто бы там, в его стареньком тусклом подъезде, зимою не холодно. Пускай уж зайдут и погреются хоть. Коля поплелся по комнате кое-как, а она все плыла и плыла вокруг, словно в летнем расплавленном воздухе наблюдаемая над водоемом. Звонки, между тем, продолжались и продолжались, а значит – к нему либо, правда уж, кто-то пришел из людей, либо просто галлюцинации, все же, попались настойчивые. Наконец дотащив себя кое-как до двери Коля открыл ее и…

"Ну конечно. Все ясно… – подумал он. – Это, видимо, острая стадия. Я совсем никуда не ходил, а лежу сейчас дальше, по-прежнему, под одеялом, а все это мне только видится… кажется… Ну конечно…"

В дверях перед ним, с пакетами полными продуктов, стояла девушка. И кто бы Вы думали?.. Кира конечно же. Таких жутких галлюцинаций Коля, каким бы он мнительным ни был, и сам не ожидал от себя. Нет, он думал, конечно же, что умирает – но чтобы настолько?!. Что ж… Эти предсмертные странные видения… если подумать… то все же они… очень даже… весьма и весьма они… даже приятные. Самые-самые даже, наверное, из возможных приятных. Он никогда и не думал что может вот так, краем сознания – тем, что ему самому неизвестен – так сильно себя уважать и ценить, да ещё и баловать эдакими дивными видениями, как то что стоит сейчас прямо перед ним в дверях квартиры. Он о таком-то и в мыслях подумать не мог!.. Чтобы пришла к нему девушка из мечты, да ещё и продукты, которых теперь совсем нет, в изобилии притащила!

"Как же ты, Коля, собака такая, оказывается, себя любишь!.. – поражаясь искренне сам себе и своей собственной фантазии сказал он, рассмеявшись мысленно, – Ну ты и жук!.. Да и не удивительно теперь что стихи ещё пишешь. Фантазии – хоть отбавляй! Нет, я слышал, конечно, что может какой-то искусственный интеллект генерировать изображения реалистичные – но чтобы вот так вот – мой собственный?!. Ээ-ээх ты!.. Красота! Она даже лучше, чем раньше мне представлялась… Очаровательная-аа!.. Ну безумно!.."

Меж тем, пока Коля стоял, улыбаясь во весь рот, и разглядывал девушку с неподдельным любованием – его дивное видение в большой вязаной шапке, на которой ещё таял снег – розовощекое с мороза, немножко растрепанное и запыхавшееся – растерянно тоже глядело на автора своего из дверного проема.

– Здравствуйте… – неуверенно спросила ожившая муза поэта.

– Здравствуйте!.. – улыбаясь немыслимо радостно ей кивнул Коля, и дальше продолжил ею любоваться – оглядывая с головы до ног.

– Простите пожалуйста… А-аааа Николай?.. – заглянула она с сомнением в комнату мимо Коли. – Здесь живет? Вы не могли бы позвать?

– Да! Конечно! – радостно кивнул Коля и засиял ещё больше, довольный до ужаса: она ещё и говорит! Да таким сладким, миленьким голосом!.. Чудо! – Чудесно! – так и сказал он даже вслух, – Просто чудесно! Вам Николая, да? Это я.

– Вы Николай?.. – очень сильно тогда удивилась муза, а глаза у нее от этого стали ещё чуточку больше, и от того – ещё чуточку даже красивее.

– Да. – ещё раз, довольный сверх меры, кивнул Коля, – А Вы – дайте я угадаю… Кира… Да? – улыбается ей молодой человек абсолютно радушно. И даже чуть-чуть рассмеялся в конце.

– Да… – кивнула Кира. – Да, извините, значит я не ошиблась. – отмерла девушка и поскорее прикрыла за собой дверь, – Просто… Вы извините – я растерялась немного, потому что… Ну… Вы такой молодой… – она поставила аккуратненько сумки на пол и дальше продолжила объяснять, – Но Вы, наверное, сильно больны, да?.. – с жалостью наклонило хорошенькую головку видение. – Поэтому в магазин сам не можете даже сходить?

– Да! Конечно! – отчитался, довольный до ужаса Коля. – Я очень, очень сейчас болен! – заявил он торжественно, – Поэтому-то и вижу здесь Вас! Здорово!..

– Оо-оой… Надо же… – покачало видение головой, – А я тут ещё и мешкаю, извините… Вот, здесь Ваши продукты… Смотрите – здесь фрукты, тут рыба и творог… – принялась заботливая муза проводить ему экскурсию по пакетам, – Это яйца, кефир… Картошка здесь… Вот… А это – вот, это те пирожные я взяла, которые Вы, вроде бы, просили. Это же они?.. Все правильно? – встревоженно уточнила девушка.

А Коля вдруг от души рассмеялся – чуть ни до слез: сознание сгенерировало ему ещё и любимые его самые в мире корзиночки с кремом до кучи!

– Д… Да!.. – через смех наконец подтвердил он, не переставая с блаженной улыбкой разглядывать Киру. – Спасибо большое! Вы чудо!

– Я… – смешалась и покраснела муза, – Я… Спасибо большое. Я старалась. Мне… Что-нибудь нужно ещё? Вам, может быть, чем-то помочь, пока я не ушла?.. Вы говорите – не стесняйтесь… Я могу. Может быть нужно в аптеку сходить, раз Вы?..

– Нет-нет!.. Не надо пока уходить! – заверил ее Коля, – Останетесь пожалуйста хоть на чуть-чуть! Вдруг мне станет совсем плохо – а тут хотя бы Вы… С Вами… не так страшно… Побудьте чуть-чуть, ладно?.. Ведь Вам же спешить совсем некуда?

– Ну… Вообще-то, конечно, да… – испуганно кивнула муза, – Я не спешу – Вы последний сегодня… Но… Вам, что, очень сильно, прямо, плохо?.. Да?.. Может быть тогда скорую вызвать?

– Да нет – не трудитесь! – расплылся, опять же, в блаженной улыбке Коля, – Не тратьте то время, что Вы существуете, на такие банальные бытовые мелочи!.. Ваше существование та-ко-е чудесное!.. Как жаль что я скоро уже Вас совсем не увижу… Пойдемте, пожалуйста, просто на свет – там он у меня в комнате чуточку ярче, и сядете, просто со мной посидите ещё, хорошо?..

– Ну… – растерянно и обеспокоенно глядя на своего автора кивнуло видение по имени Кира. – Да… Хорошо.

– Спасибо! Сейчас мне это будет так нужно!..– разулыбался ещё больше Коля, сам потихонечку продвигаясь уже к себе в комнату и глядя ещё, при этом, не отрываясь на девушку, чтобы она вдруг, ещё чего доброго, не пропала, как только он отвернется. – Вы просто моя отдушина в эти последние часы… Как здорово что Вы появились!.. Так – уходить будет легче… Намного.

– Куда уходить?.. – перепугалась муза сильнее прежнего, оторвалась от сапог, молнию на которых до этого расстегивала, все ещё стоя на коврике, и глаза у нее стали такими большими, какими ещё за сегодня ни разу у нее не были.

– Эх!.. – со светлой грустью вздохнул Николай, – Не будем сейчас о плохом!..

– Сейчас… – в огромном шоке принялась поскорее расстегивать вновь свои зимние сапожки муза Кира и сдергивать их как можно быстрей со своих дивных воображаемых ног, – Я, сейчас… только разуюсь и… Проходите, ложитесь пока… чтобы… Чтоб Вам ещё хуже не стало. А я сейчас… Сейчас вызову скорую… – торопилось видение.

– Оставьте же Вы наконец эти мысли о земном!.. – опять радостно засмеялся Коля, – Вы созданы не для этого! Я просто сейчас, видимо, все ещё продолжаю про скорую думать… Да?.. Частью сознания… Но это ничего… Это ничего… Это совсем не имеет смысла… – пожал плечами автор, – У меня ведь нет полиса. А значит – пора, уж видимо, оставить все эти мысли о тленном, и лучше уж сосредоточиться на прекрасном! А лечь – да, я лягу. Я все-равно ведь лежу?.. Так это совсем ничего не изменит… Так будет, зато, даже чуточку ближе к реальности. Но… надеюсь что Вы не исчезнете тогда, когда я к ней таким образом приближусь?.. – рассуждает Коля и пошатываясь шагает к кровати, – Вот – Вы садитесь на стул. – поставил Коля свой личный, из-за письменного стола, перед кроватью, а сам, прямо напротив него, сел на постель. – Садитесь-садитесь!.. Я чуть получше здесь Вас рассмотрю. – улыбается Коля, пока его муза за ним торопливо, взволнованно следом в носочках шагает. – Ой!.. Какие на Вас носочки! – умиляется Николай, всплеснув даже руками от радости, а видение в носочках с мультяшными кошечками опять очень сильно краснеет и, красное уже такое, неловко садится на стул. – Именно!.. Именно такие вот носки такая как Вы только и может носить!.. Именно… Ка-аак все в Вас гармонично…

– Ка… Какая… такая как я?.. – с некоторым недопониманием переспрашивает иллюзорная Кира. – Простите я…

– Такая… Добрая, милая, светлая… Та-ка-я чудесная!.. Очаровательная такая, нежная…

Муза прямо-таки вспыхнула.

– Вы… Вы, извините… Спасибо конечно… – немного возмущенно, но все ещё обеспокоенно попыталась ему возразить вооброжаемая девушка, – Я… Вы, как будто бы… Вы так уж это уверенно все… говорите… Но… Вы меня совершенно не знаете. Не надо пожалуйста… так вот… Сразу.

– Уж я-то Вас знаю!.. – кивает, со светлою грустью поэт, – Конечно же знаю! Я знаю о Вас все… Все-все-все… Всю Вас знаю насквозь…

– Что… все?.. Как насквозь?

– Все… Все, от внешнего и до внутреннего. Вы хотите чтоб снова я все рассказал?.. Да?.. – улыбается Коля, – Давайте… Это прекрасно!.. Мне самому жутко жаль что так быстро закончилось это чудесное время, когда я описывал Вас. Я не хотел бы совсем чтоб оно вот так скоро кончалось. Но, увы, если хочешь рассказать миру историю – прими и то, что однажды она должна быть рассказана до конца!.. – задумчиво качает головой Николай, а глаза девушки растут как гелевые шарики, что в воде набухают. – Но, что ж, я расскажу и ещё раз… Вы очень добры, раз даете мне этот второй шанс. Он бесценен. Вы – Кира. Вам двадцать лет. Вы родились в далеком городке, но сейчас живете здесь, отучившись четыре года. – с азартом принялся рассказывать Коля, и глаза его зажглись опять болезненным творческим огоньком, – Вы работаете ветеринарном, очень любите маленьких беззащитных пушистых, вот этих вот самых… зверушек… которые к Вам приезжают за помощью… со своими хозяевами… Верно?.. Вы чудо!..Вы чудо… А Вы ещё волонтер, да, в свободное время?.. Вы помогаете людям… и, тоже, животным ещё иногда… Вы… Сама доброта!.. Просто ангел! – любовался творением поэт, – Но… Ка-аак же Вы одиноки… – исказилось лицо Николая глубокою болью, – Немыслимо!.. Вы живете одна… Совершенно одна… И у Вас никого в мире нет. – так горько покачал головой Коля, словно это как раз у него самого никого в мире не было, и это он сам был в нем так одинок. Хотя, в общем-то, дело, во многом, действительно, так и обстояло. Из собственного ведь одиночества родилась одинокая муза, что, как оторванная от него и взрощенная отдельно, уже на некотором расстоянии, часть души, стала новою жизнью?.. – Вы страдаете… От этого одиночества, от нелюбви мира вокруг, от обид, что наносят Вам люди, не зная… не подозревая даже – с каким чудом они имеют дело!.. – продолжал сам страдать Коля вслух так счастливо и горько, как раньше мог только лишь на бумаге, – Вы чудо… Не плачьте… – девушка вспыхнула было опять, потому что не плакала она сейчас и вовсе, и даже не думала… но вовремя Николай успел, все же, продолжить свою мысль, до того как смогла она что-нибудь возразить, – Не плачьте больше по ночам. Я буду теперь всегда плакать за Вас… – чуть уж не начал было сразу же исполнять обещанное Коля, грустно всматриваясь в более чем изумленное лицо своего дивного видения.

– Вы… Вы… Не знаю, откуда Вы все это знаете обо мне, но… Спасибо большое… – растерянно кивнула ему муза и внезапно глазами забегала по полу.

– Не за что!.. – расплылся в улыбке опять Николай, умиляясь её, такой милой, реакции.

– Но только… Я не такая уж… прямо… Прекрасная. – поясняет муза, – Мне очень хотелось бы… быть такою, конечно же, но… Но я, понимаете… и Вы должны это знать… куда, куда хуже… Не думайте так пожалуйста, что…

– Ну конечно!.. Конечно! Вы именно так и должны были отвечать!.. Точно! Иначе ведь – были бы это уже и не Вы… Вы прямо как настоящая!.. – улыбается молодой человек, с такой светлой радостью любуясь ею, как маленький ребенок любуется бабочкой, трепещущей на цветке в золотом солнечном свете – разглядывает ее и умиляется.

– Почему как настоящая? – кажется недопоняла муза, – Я и есть настоящая.

– Да-да!.. – в блаженном созерцании кивает Коля, – Конечно! Вы в точности как на рисунке!.. Просто… До самой последней черты!

– Как… на каком рисунке?..

– Вот… – Коля достал свой блокнотик из-под подушки, – Здесь. Вы же знаете!.. – засмеялся поэт, – Ну-ка, возьмите пожалуйста в руки?.. И поднесите к лицу? Я очень хочу Вас сравнить… Воо-оот… Чудесно!..

– Я… Я не знаю, откуда вообще Вы меня знаете, но… – заглядывает с недоумением муза сбоку на свой собственный портрет, который уже держит послушно рядом с лицом, – Но, правда похоже. Только чуточку более красиво здесь… нарисовано… чем в реальности. Это Вы… сам… рисовали?

– Да… – кивает Коля в эллегической задумчивости, – Но Вы не правы… В реальности – лучше. Намного лучше… Я не умел изобразить всей красоты, что Вам присуща… И смогу ли когда-либо?.. Нет… Очень вряд ли!.. Тем более уж теперь – когда и осталось мне здесь, на этой земле, так – всего-ничего… Вы неповторимы… И даже стихи не в силах Вас с точностью описать! Нет!.. Никогда…

– Какие стихи?.. – переспросила растерянно Кира, опять испугавшись за автора своего, что сегодня настолько болезненно радостен, торжественен, задумчив, тих и громок одновременно, как будто, и правда, готовится уйти из мира сего уже прямо-таки здесь и сейчас.

– Те, в которых Вы рождены… – со светлой грустью кивнул ей поэт, – Те, где Вы возросли, но что совсем теперь Вас не стоят… Совсем… Вы переросли свою детскую колыбель и уже никогда больше в жизни не быть Вам той юной малышкой, какой я когда-то Вас видел и знал… Нет. Тот возраст прошел. Вы теперь больше… Вы больше теперь и чем Ваш автор. Намного больше!.. Вы рождены внутри меня, но Вы стали настолько огромны, что больше мне не под силу Вас уместить… Вы невероятной величины человек!.. Вас так, та-ак немыслимо много, что Вы не вмещаетесь в сердце… Все счастье, что с Вами связано – никак, никак не вмещается!.. И вся боль…

Муза Кира совсем испугалась и, кажется, ничего не поняла – кроме того только что этот больной, уж и правда, в тяжелом состоянии. Протянув ладошку она потрогала лоб, на который спадали весьма поэтично отросшие кудри, и сделались шире ещё её, и так уж безмерно большие, глаза. – Оой-ой-ооой… Ну все понятно… Бедный мальчик… – испуганно произнесло доброе видение.

– Ка-ки-е у Вас ру-ки… – замерев изумленно промолвил Николай, – Живые… Настоящие. Холодные… Я и не думал что даже смогу однажды почувствовать Ваше прикосновение… Подождите… – он взял опять ее ладонь, которую видение уж было одернуло, и стал разглядывать, как необыкновенную диковинку. – Они прекрасны…

– У Вас давно уже такой жар? – узнало заботливое видение и получило в ответ утвердительный грустно-радостный кивок, – Ну-ка ложитесь!.. Быстро! – прикрикнуло оно тут же так, что поэт даже вздрогнул и сразу же выпустив из рук ее дивную ладонь, начал ложиться. – Сейчас… Я нашим наберу – они врача вызовут. Ложитесь, лежите пока. Нельзя… не лежать… в таком состоянии… – забормотало видение, торопливо набирая номер.