Dark Bonds бесплатное чтение

Глава 1

Две серебристые косы взметнулись и на мгновение повисли в воздухе, невесомые, как перья, увлечённые порывом ветра от удара. В следующее мгновение сталь встретила сталь – мои лёгкие кинжалы скрежетнули, приняв на себя сокрушительный удар огромного меча. Противник, могучий эльф-воитель, всей своей мощью жаждал буквально рассечь меня пополам. Я не принимала силу – я её перенаправляла. Каждый его размашистый удар я встречала не в лоб, а под углом, заставляя клинок соскальзывать. Мои ноги, привыкшие к танцу на лезвии, не стояли на месте – они вели меня по кругу, изматывая его. Я была тенью, уколом, постоянным раздражением. Со звенящим визгом его клинок соскользнул по острию моего кинжала и глухо вонзился в песок, в двух шагах от моей стопы.

– Время вышло! – раздался властный голос позади моего противника. Мужчина в струящихся длинных одеждах сделал шаг вперёд. – Победа за Элеей! – Он торжествующе воздел руку, раз и навсегда пресекая поединок. – Элея, подойди, деточка.

Побеждённый воин со звериным рыком швырнул свой меч оземь. Его взгляд, раскалённый докрасна от бессильной ярости, на мгновение припечатал меня к месту. По его напряжённому, блестящему от пота торсу стекали солёные ручейки. Не удостоив меня ни словом, ни взглядом, он резко развернулся и зашагал прочь – плечи его были напряжены от обиды.

С привычным движением я вложила кинжалы в ножны у спины и направилась к судье. Верховный жрец Фелекин. Седая, будто припорошённая инеем, грива, острые, как и полагается нашему роду, уши и длинные, ухоженные ногти. Его мантия, тяжёлая от парчи, почти волочилась по пыли арены. Рукава переливались золотыми пластинами, а подол был вышит причудливыми золотыми цветами – он любил демонстрировать своё богатство, и это ему удавалось. Легенда гласила, что в молодости именно он повёл наши полки в ту адскую битву с орками, после которой граница затихла на долгие годы. Перед живой легендой трепетал каждый.

Приблизившись, я опустилась на одно колено, склонив голову. Жрец стоял, опираясь на посох, занимая центр импровизированной сцены. По обе стороны от него, будто два обрамления к портрету, восседали двое других вельмож.

Справа – Меренул Фалсон. Глава армии и богатейшего рода в королевстве, кастелян Лолерма. Его доспехи сияли, как зеркало, а на нагруднике были вычеканены жар-птицы. Не чета моим, протёртым до блеска в сгибах и носящим следы давних пробоин, – свидетельствам долгих тренировок. Небольшая, аккуратная бородка и короткая стрижка, не скрывавшая залысин, придавали ему вид строгого, делового человека. Он получил пост по наследству, в зрелом возрасте, и ни разу не нюхал крови в настоящей битве. Всё его воинство – это безупречный блеск стали. И эта надменная, чуть кривая усмешка, будто он знает про меня какую-то постыдную тайну, приводила в бешенство. Но я не показывала ни капли эмоций на лице.

Слева – принц, младший из королевских братьев. Серебро волос, холодный взгляд. Его пурпурная мантия была расшита фиолетовым шёлком: вздыбленный дракон, пронзённый мечом. Говорили, его сослали сюда в детстве, на самый край земли, но не в нищету, а с возможностями. Он выбрал науку и магию, став главным учёным города. Власть, казалось, его не интересовала вовсе. И уж точно я не вызывала в нём ни малейшего интереса – его взгляд смотрел сквозь меня, будто я была частью пейзажа.

– Проворная, – суховато начал жрец. – Ловкая. Мишени – все десять. Копьё – дальше сына мельника. А с этими… кинжалами – и вовсе цирковой номер. – Он бросил взгляд на мои простые, потёртые клинки.

Справа Меренул Фалсон, кастелян, скривил губы в привычной усмешке.

– Красиво. Для плаца. Но армия – не бродячий балаган, Фелекин. У нас есть устав, есть строй, есть тяжёлая пехота. Что она будет делать в строю? Прыгать между ног?

– Она переиграла ветерана, – спокойно парировал жрец.

– Ветерана, который привык биться с орками, а не с юркой девочкой-блохой! – Меренул ударил ладонью по подлокотнику. – И что она знает о дисциплине? О послушании? Выращена в трущобах у стены, отец – рыбак, утонул в реке. Мы что, притон для сирот открываем?

В его словах была та самая ядовитая правда, от которой сжалось сердце. Я стояла, не смея пошевелиться, чувствуя, как на щеках разливается жар.

Жрец Фелекин медленно покачал головой.

– Затишье – лучшая пора для экспериментов, Меренул. Пятьдесят лет мира расслабили наш гарнизон. Её стиль… необычен. Но он работает. А дисциплине – научим. – Он повернулся ко мне. – Правила есть для всех. Испытательный срок. Капрал на три цикла, с половинным окладом. Первое назначение – в патруль по городу. На стену – позже, когда покажешь, что умеешь слушать.

Он слегка склонился ко мне – жест, исполненный скорее формальности, чем истинного почтения.

– Благодарю вас, жрец Фелекин. Службу королю несу и нести буду с честью, – отчеканила я, поднимаясь.

Ещё один глубокий поклон – уже всему совету – и я быстро зашагала к выходу. Дорогу мне преграждали идущие на смотр новобранцы. Их взгляды, тяжёлые и враждебные, были полны не просто неприязни, а оскорблённой мужской гордости.

– Ползарплаты, полвоина! – крикнул кто-то, прячась в толпе. – Иди, блоха, город от мусора охраняй!

– Скажи, а кинжалы – это чтобы рыбу потрошить, как папка учил? – раздался другой голос, и вокруг захихикали.

Они не боялись орков. Они боялись, что «их» место, «их» шанс на карьеру и почёт ускользает к нищей девчонке с неправильным оружием. Я ускорила шаг, пробиваясь сквозь этот строй насмешек и ненависти. Их слова жгли больнее будущих ран. Но я держала голову высоко. Патруль по городу. Это не стена, не слава. Но это – начало. И половинка золота – всё равно золото. Для мамы. Для Эмиля. Для нас.

Я ускорила шаг, стараясь проскочить сквозь этот частокол глаз, и наконец вырвалась на улицу, под открытое вечернее небо.

На улице царил ясный, безоблачный вечер. Солнце, огромный расплавленный шар, неспешно катилось к зубцам городской стены, окрашивая небо в тёплые тона мёда и вина. Я шла домой, и внутри всё пело от счастья. Воитель. Я – воитель эльфийской армии. Девушки редко выбирают этот путь, но мой выбор был не пустой бравадой. Он зрел годами с тех самых пор, как старый Келан, отставной сержант с одной рукой, живший по соседству, взял меня в ученицы «за миску похлёбки и компанию», как он говорил. Он-то и выбил из меня весь «девичий» стиль, научив не фехтовать, а выживать. Десять лет до рассвета – луки и мишени из коры. Вечера – деревянные ножи и его бесконечные уроки о балансе, импульсе и «танце на лезвии бритвы». Эти уроки, оплаченные мамиными щами, сегодня окупились с лихвой.

На рынке я, не раздумывая, потратила несколько медяков на аргейшские персики. Они пахли летом и дальними странами. Эмиль их обожал, а сегодня у нас был праздник: не каждый же день сбываются заветные мечты.

Я шла по мостовой, выложенной светлым камнем, мимо домов с резными деревянными фасадами и остроконечными крышами, покрытыми синей черепицей. Из открытых окон лилась музыка, пахло дорогими специями и ладаном. Этот город был красив, как драгоценная шкатулка. И так же холоден для тех, у кого нет ключа.

Наш дом был прост, даже беден – небольшое деревянное строеньице, притулившееся почти у самой городской стены, за которой начинались дикие земли. Наш город называли Приграничьем, и он был лишь бледной тенью столичного великолепия, о котором ходили легенды.

Для меня – крепость, наполненная теплом и светом.

Внутри пахло жизнью, а не бедностью: старым, добротным деревом, вобравшим в себя годы; воском и дымом от очага, что топился каждый день; сушёными травами, свисавшими пучками с потолочной балки.

Каждая вещь здесь имела свою историю. Массивный дубовый стол, покрытый сетью царапин и пятен, – он помнил и мои детские каракули, и бесконечные вечера за починкой снаряжения. Две грубо сколоченные лавки, на которых от долгого сидения образовались лунки. Резной деревянный сундук в углу – семейная реликвия, покрытая потёртыми рунами, которые уже никто не мог прочитать.

Каждая щель в полу, каждый скрип определённой половицы под ногой были мне знакомы с детства. Это был язык дома, который предупреждал о приближении мамы или о том, что Эмиль крадётся на кухню.

Прикосновение к грубой, неотёсанной поверхности двери, отполированной лишь прикосновениями множества рук, успокоило мой учащённый пульс. Это был шершавый, но безошибочный якорь реальности.

Дверь открылась, выпустив на улицу новую, победоносную волну благоухания – густой, сытный запах тушёных корнеплодов с диким луком и чабрецом, в котором угадывалась щедрая ложка сливочного масла. Этот запах был гимном заботе и любви.

И в самом центре этого тепла, у очага, была Лоя. Моя мама. Её лицо, в морщинках, которые лучились не старостью, а безостановочной, счастливой суетой, светилось от хлопот. Она накрывала на троих, и в каждом её движении была тихая, торжественная радость.

– Солнышко моё! Наконец-то! – Её лицо озарилось такой яркой радостью, что, казалось, затмило закат за окном. Она бросилась ко мне, и я утонула в её объятиях, знакомых до боли, в запахе тёплого хлеба и сушёной мяты, что всегда витал на её платье. – Мы с Эмилем места себе не находим! Весь день только и говорили! Ну, давай же, рассказывай всё, как было! Прямо с самого начала!

Она отстранилась, держа меня за плечи на расстоянии вытянутых рук, и её ладони, шершавые от работы, были нежны. В её глазах, цвета тёплого старого ореха, светились любопытство и тревога.

Глубокий вдох. Широкая, глупая улыбка, которой я не в силах была управлять, растянула мои губы.

– Меня приняли.

– Приняли?! – Она аж подпрыгнула на месте, не выпуская моих плеч. – Ох, сердце моё! Но как? Расскажи! С чего началось? Тебя не обидели?

– Сначала – мишени, – затараторила я, наконец отпуская на волю восторг. – Выставили соломенные щиты на дальнем конце плаца. Я все десять выбила, мам, все! Даже с учётом ветра. Потом – метание копья. Тут Миран, сын мельника, думал, он первый, но я его на пол-аршина перебросила! А потом… – я на секунду замялась, вспоминая тот пристальный взгляд судей, – потом вышел он. Огромный. Эльф-ветеран с двуручником, что напоминал осколок грозового облака, отлитый в сталь.

– Божечки! – мама прикрыла рот ладонью. – И что же?

– И мы сошлись. Он – с грубой силой, а я – с кинжалами. Он пытался рассечь меня пополам, а я… я просто уворачивалась. Использовала его же инерцию. В итоге он так вложился в удар, что его меч воткнулся в песок по самую гарду, в двух шагах от меня! Время вышло. И… и верховный жрец Фелекин сам объявил мою победу. Он сказал, что я проворная и ловкая, и что из меня выйдет толковый воин.

В её глазах, цвета тёплого ореха, тут же заблестели слёзы, смешавшись с отражением огня из очага. Она моргнула, сгоняя их, но голос дрогнул, став тихим и прерывистым.

– Доченька моя… Горжусь тобой. Так горжусь. Столько лет… столько ты трудилась… – Она не смогла больше говорить, лишь снова притянула меня к себе, крепко обняв, и я почувствовала, как дрожит её тонкое плечо. Потом она отстранилась, быстро вытерла ладонью уголки глаз. – Ну всё, всё, хватит реветь, такой день! Садись, садись, я сейчас, позову Эмиля, пусть поздравит сестру-воительницу!

И, поправив фартук, она скрылась в соседней комнате, оставив меня наедине с ароматом рагу и переполнявшим душу теплом.

Скинув доспехи и ножны в угол с тихим лязгом, я устроилась за столом. Аромат рагу щекотал ноздри и заставлял желудок предательски урчать. Я наложила соб е полную чашку и отломила ломоть ещё тёплого хлеба, хрустящий снаружи и мягкий внутри.

Из другой комнаты, словно вихрь, ворвался Эмиль. Тринадцать лет, вечно в царапинах и синяках, с парой свежих ссадин на коленках и улыбкой до ушей, которая освещала всю кухню ярче любого светильника. Он подскочил сзади и обвил меня руками так крепко, что в груди похрустело.

– Сестрён! Правда приняли? Всё-всё расскажи! – он отпустил меня и запрыгал на месте, не в силах усидеть. – Кого ты победила? Какой приём показала? Они дали тебе щит? А может, уже назначили в какой-нибудь отряд?

Я не успела открыть рот, как он, выпалив вопросы, схватил со стола ложку и принялся размахивать ею, как клинком.

– Я бы так! – он сделал выпад в сторону невидимого противника. – Бам! А потом в уклон, и – царап по ногам! Ты же учила! А с луком? Стреляла?

– Эмиль, дай сестре дыхание перевести, – мягко упрекнула мама, но в её глазах светилась та же улыбка.

– Всё расскажу, обещаю, – рассмеялась я, ловя его за шиворот и усаживая на лавку. – Но сначала – ужин. Персики на десерт купила.

– Персики?! – его глаза округлились, но воинственный пыл не угас. – Ладно… А потом расскажешь? И… – он понизил голос до доверительного шёпота, – а ты меня будешь учить? По-настоящему? Не на деревяшках, а… ну, ты поняла. Чтобы я тоже мог, когда вырасту… – в его голосе прозвучала такая твёрдая, недетская мечтательность, что у меня в груди тепло смешалось с лёгкой, сжимающей душу тревогой.

Я представила его не с деревянной палкой, а с настоящим мечом, на том же плацу, под прицельными взглядами судей… и острых клинков противников. Мысль о том, что этот весёлый сорванец может получить не ссадину, а настоящую, опасную рану, заставила моё сердце на миг замереть.

Но я поймала его полный надежды взгляд и прогнала мрачные мысли прочь. Если уж он решил – моя задача не удерживать его в душной комнате, а сделать ловким, умным и неуязвимым. Чтобы любая царапина на нём была лишь знаком усердия, а не беды.

– Каждую свободную минуту, – сказала я твёрдо, глядя ему прямо в глаза. – Начиная с завтрашнего утра. Но сначала ты доедаешь этот хлеб. Воин должен быть сыт.

– Ура! – он, подпрыгнув на месте, плюхнулся обратно и набросился на еду с таким аппетитом, будто голодал не неделю, а целую вечность, уже видя перед собой не тарелку, а поле будущих побед.

В такие мгновения я чувствовала себя счастливой. Не у каждого есть такой тыл, такая любовь. Но едва я подумала об этом, как в душу закралась холодная, ничем не обоснованная грусть. Может, от той же расслабленности, что витала в воздухе города? От смеха стражи у казарм, когда я бежала домой? Тоска, пришедшая невесть откуда.

Мама только присела, взяв в руки ложку, как с улицы ворвался звон. Не мелодичный перезвон, а гулкий, тяжёлый, набатный бой. Башня стражи была рядом, и каждый удар молота по меди бил прямо в виски, отдаваясь в костях. Сердце рванулось вскачь, дико заколотившись. Колокола звонили так лишь по двум поводам: королевская свадьба… или враг у ворот. Свадьбы сегодня не было.

Ледяная волна адреналина ударила в голову. Я вскочила, опрокинув лавку.

– В подвал! Быстро! – мой голос прозвучал железно, заглушая и набат, и собственный страх, сжимавший горло.

Мысли отключились, остались одни рефлексы. Я налетела на стойку с доспехами. Кольчуга – вот она. Схватила, и тысячи колец звякнули, протестуя против спешки. Занесла над головой – холодный металл скользнул по спине, зацепившись за ткань рубахи. Рывок – и тяжесть легла на плечи, непривычно перекошенная. Кольчуга – не казённая подачка. Я копила на неё три долгих года, отрывая от еды и работая без сна. Каждое кольцо было оплачено моим трудом.

Рука сама потянулась к стене. Меч. Лезвие в ножнах упало в ладонь с привычным, успокаивающим весом. Перчатки с гребня упали на пол; я подхватила их на лету, не останавливаясь.

И вперёд. Выскакивая на улицу, я оглохла от звона – теперь он бил прямо в барабанные перепонки.

И вдруг… тишина. Гробовая, неестественная тишина, наступившая разом. Я подняла взгляд и увидела это: тёмный ком, отделившийся от силуэта башни и стремительно несущийся вниз. Хлюп. Негромкий, влажный звук. И алая лужица, медленно, нехотя растекающаяся вокруг искалеченного тела. В горле встал ком, мир поплыл перед глазами.

Тихо. Я воин. Страх – не для меня.

Сделав глубокий, дрожащий вдох, я заставила ноги двигаться. Шаг. Ещё шаг. И вот я уже бежала к тому, что ещё недавно было стражником. С его плеча я стащила лук.

– Колчан, дай колчан… – бормотала я, шаря руками по его поясу, по земле вокруг. Пусто. Совсем пусто. – Да как же так, черт возьми?! – мысль взвыла от бессилия. – Ты что, на дежурство вышел, как на прогулку?!

В его глазу, остекленевшем от ужаса, торчало зелёное оперение оркской стрелы… Единственное, что у него было. Время застыло. Без тени сомнения я обхватила древко. Раздался короткий, влажный, отвратительный звук – будто кто-то вытаскивает пробку из бутылки, наполненной желе. Стрела, облепленная кровавой кашицей, со скрипом отделилась от кости. Лук – в левую руку. Единственная стрела с оркским оперением – в правую. И бегом, не теряя ни секунды, к воротам.

С соседней улицы доносился мерный, зловещий гул – лязг стали, топот, сдержанные команды. Это шла наша гвардия. Но звуки были ещё далеко. А передо мной уже высилась городская стена, серая и неприступная. Я выдохнула с облегчением, увидев, что тяжёлые дубовые ворота пока на месте. Значит, не всё потеряно. Но если враг не прорвался через них, то как он оказался наверху?

Подбежав вплотную, я всё поняла. На самом гребне стены кипела яростная схватка. Горстка наших отчаянно отбивалась от орков. Чудовища были выше на голову, а их ярость была не солдатской дисциплиной, а дикой, природной силой. Наша тяжёлая пехота ещё только подходила, гремя доспехами. Мне, лёгкой и быстрой, надо было действовать сейчас.

Дрожащими от адреналина пальцами я натянула тетиву, вложив единственную стрелу. Выбрала цель – самого свирепого, с разинутой в немом рыке пастью. Прицел в голову. Плавный выдох… Швырь! Стрела, посвистывая, вонзилась в цель. Но не в голову.

– Чёрт, – прошипела я, видя, как орк, оскалившись, выдёргивает стрелу из своего мясистого плеча. – Трясутся, сволочи, трясутся непослушные руки…

Перекинув лук через плечо, я выхватила меч, а пустые ножны отбросила прочь. Собрав в кулак всю свою волю, всю ярость и страх, я рванула к узкой, крутой лестнице, ведущей на стену. За моей спиной нарастал грохот подходящего подкрепления, но они опаздывали. Если орки успеют спустить ворота изнутри…

С диким, не своим криком я полезла вверх по скользким от мха и крови ступеням. На самом верху, в проёме, уже ждал один. Исполин, заслонивший собой багровое закатное небо. Длинные, смоляные волосы были заплетены в грубые косички, из-под отвисшей губы торчали жёлтые клыки. Его кожа отливала ядовито-зелёным, и каждая бугристая мышца на ней играла при движении. Но самым страшным были глаза – чёрные, пустые, как бездонные колодцы. От одного взгляда мир поплыл, а ноги стали ватными. Но меч в руке я держала крепко. Мой долг. За свой дом. За своих.

Мой выпад он парировал своей массивной секирой так легко, будто отмахивался от надоедливой мухи. Сталь звеняще встретила сталь. Я ринулась снова – он ловко отпрыгнул в сторону, и мой клинок рассёк лишь воздух. Он играл со мной.

Занося меч для отчаянного удара наотмашь, я не успела среагировать. Его секира обрушилась сверху прямо на мою гарду. Оглушительный лязг – и всю руку, от плеча до кончиков пальцев, пронзило ледяным онемением. Меч вывалился из безвольной хватки. Описал в воздухе блестящую дугу и исчез за парапетом.

Его ручища, толстая, как ветвь дерева, впилась мне в горло и швырнула о каменный пол, будто тряпичную куклу. Весь воздух вылетел из лёгких с хриплым всхлипом. В колене и локтях, ударившихся о плиты, вспыхнула острая, ослепляющая боль. Он навис надо мной, его громадная тень поглотила весь свет, весь мир, оставив только утробный мрак и запах звериной шкуры. Его пальцы, грубые и липкие от пота, впились в мои волосы у самых корней и с нечеловеческой силой притянули лицо к его вонючей пасти.

– Красивые волоски… – прохрипел он, и его шёпот был страшнее любого крика. – А мне нравятся беловолосые эльфийские сучки. Ты у меня первая будешь.

Его хохот, пропитанный злобой и похотью, оглушил меня. Он приближался, и отвратительный запах его дыхания ударил в ноздри. Но в этом мраке что-то блеснуло у него на поясе. Клинок. Мой последний шанс.

Моя рука молнией метнулась к его поясу. Пальцы нащупали рукоять. И прежде чем его мозг успел обработать движение, я изо всех сил, со звериным, не своим рыком, всадила короткий клинок ему в шею, прямо под челюсть.

Всё замерло на одно, растянутое мгновение.

Его глаза, чёрные и пустые, вдруг наполнились не яростью, а диким, животным изумлением. Широко раскрылись. Губы, обнажавшие жёлтые клыки, беззвучно дрогнули, будто пытаясь сформулировать вопрос. Из его горла вырвался не рев, а короткий, хлюпающий бульк.

А потом… хлынуло.

Горячая, почти кипящая струя ударила мне в лицо с такой силой, будто мне плюнули в глаза расплавленным свинцом. Она ослепила, залила рот и нос, пробилась под доспехи, к коже. Я чувствовала, как мои светлые волосы моментально пропитались липкой, тяжёлой алостью. На языке встал противный, густой, сладковато-медный привкус чужой жизни.

А он всё ещё смотрел на меня. Его тело, потеряв опору, медленно, почти нежно осело на колени, а массивная рука, всё ещё впившаяся в мои волосы, безвольно разжалась и скользнула вниз по моему плечу, оставляя жирный, кровавый след. Его взгляд медленно стекленел, но в нём всё ещё читалось то самое недоумение.

И только тут до меня дошло.

Я не ранила. Не отбилась.

Я убила.

Из живого, дышавшего, хохотавшего чудовища я сделала вот это – тяжёлую, быстро холодеющую плоть. И самое страшное: где-то в глубине, под всеми слоями ужаса, плескалось жгучее, постыдное облегчение. Я выжила. Ценой его жизни. Мысль ударила в виски, не острая, а тупая, оглушающая.

Желудок, не в силах сдержать ужас, отвращение и первобытную вину, судорожно вывернуло наизнанку. Меня рвало, давясь смесью собственной желчи и его крови, а его тело, наконец потеряв последнюю искру, рухнуло на меня, придавив к полу своей невероятной, окончательной тяжестью.

Но это уже не имело значения. Потому что на стену наконец ворвались наши. Звон стали, крики ярости, хрипы умирающих – всё это слилось в один оглушительный гул. Мир поплыл, края зрения стали заволакиваться чёрной, бархатной пеленой. Веки налились свинцом. Последнее, что я услышала, прежде чем тьма поглотила меня без остатка, – победный клич эльфов и предсмертный рёв орка. И я, не в силах больше бороться, отпустила себя в небытие.

Глава 2

Первым пришло ощущение. Не мысль, не образ – чистая, нефильтрованная боль. Она пульсировала в висках тяжёлым, глухим молотом, заставляя сердце колотиться в разбитой грудной клетке. Именно этот стук – хаотичный, испуганный – и вытащил меня из небытия. Я открыла глаза.

Мир предстал в перевёрнутом ракурсе: под щекой – шершавый, холодный камень стены, над головой – небо, залитое прощальным пожаром заката. Последние алые лучи цеплялись за зубцы башен, словно не желая уходить. А прямо напротив, огромная, почти неестественная, полая луна уже вступала в свои владения. Она висела в темнеющей лазури, холодная, загадочная и до невозможности прекрасная. В детстве я слышала легенду, что солнце и луна – не просто светила, а темницы для двух влюблённых, Полы и Руны. Они, сотворившие магию и подарившие её миру, полюбили друг друга против воли богов. В наказание их разлучили навеки, заточив на разных небесных телах, чтобы вечно видеть друг друга издалека, но никогда не коснуться. Лишь на миг, вот в эти самые мгновения, когда день встречается с ночью, они могли обменяться взглядами. И говорят, именно от этой безнадёжной любви и родилась вся магия…

– Очухалась? И слава ветрам. Топай-ка быстрее домой, пока совсем стемнело.

Голос – бархатный, с лёгкой, насмешливой хрипотцой – прозвучал прямо над ухом. Я вздрогнула, мифы разлетелись, как дым. С трудом оторвав голову от камня, я попыталась опереться на локти.

Передо мной стоял мужчина в доспехах. Нет, не просто мужчина. И не парадный павлин вроде Меренула.

Это был воин, закалённый в настоящих стычках, а не на плацах. Его доспехи – практичный, лишённый вычурности комплект из темнёной стали. Нагрудник и наплечники были покрыты глубокими царапинами и вмятинами, которые не пытались отполировать до блеска, а лишь смазали маслом, чтобы не ржавели. Под ними виднелась простая, но прочная стёганая куртка, потемневшая от пота. На поясе, помимо ножен, висела практичная связка: точильный брусок, фляга, ключ для затягивания наручей. Ни намёка на золотую насечку или вычеканенных жар-птиц – только функциональность и следы долгой носки.

И там же, у левого бедра, в простых, лишённых украшений ножнах, угадывался привычный вес большого боевого меча – не церемониальной игрушки, а тяжёлого, рубящего оружия, рукоять которого была обмотана потёртой кожей, а навершие – простой стальной шарик.

Я подняла глаза и впервые рассмотрела его по-настоящему. Высокий, с плечами, которым бы позавидовал кузнец, и тёмными, как лесная глушь, волосами. Он стоял, слегка расставив ноги, вес тела равномерно распределён, одна рука лежала на рукояти меча – поза человека, для которого боевая стойка так же естественна, как дыхание.

А глаза. Тёмные, глубокие, и сейчас в них читалось откровенное любопытство, приправленное долей беспокойства. Его бархатный голос был будто создан для приказов, от которых мурашки бегут по спине.

Опасен, – подумала я. – Очень опасен. И смотрит так, будто решает, что со мной делать.

– Удивительное дело, как ты вообще жива осталась, – протянул он, медленно обходя меня, словно рассматривая диковинный экспонат. Остановился спереди, слегка наклонился, и его взгляд стал пристальным, почти физически ощутимым. Взяв меня под плечи, поднял во весь рост и поставил на ноги. – Девочкам, знаешь ли, на боевой стене не место. Как ты тут оказалась?

– Я не просто девочка, – выпалила я, поднимая подбородок, хотя внутренне сгорала от стыда за свои ватные колени.

– Да ну? – На его губах расползлась та самая противная, самоуверенная ухмылка, но в глазах, вопреки всему, мелькнула искорка чего-то похожего на заботу. – А кто же ты тогда, если не просто удачливая дурочка, полезшая на рожон за славой?

– Я воитель армии! – голос, к моему удивлению, не дрогнул. Внутри всё сжалось в комок, но я подняла подбородок, бросая вызов его ухмылке. – И, чтобы вы знали, лучшая среди новобранцев!

Скрестив руки на груди в попытке казаться больше и внушительнее, я сделала шаг, намереваясь обойти его и уйти. И только тут, подняв взгляд, увидела всё.

Картина, открывшаяся мне, вытеснила всю браваду. Пять массивных, зелёных тел орков и, чуть поодаль, аккуратный, жуткий рядок из семи наших – эльфов. Кругом – лужи. Не воды, а густой, уже темнеющей крови, вязкой и липкой. И части тел. Отрубленная кисть, сжимающая обломок меча. Чья-то нога в разбитых поножах. Когда они лежали рядом, разница была чудовищной, ошеломляющей. Орки – громадные, мускулистые, с лицами, исковерканными вечной свирепостью. Клыки, торчащие из-под отвисших губ, делали их похожими на разъярённых кабанов. Но один из них лежал на боку, с распоротым брюхом. И это зрелище было самым жутким – внутри они оказались такими же. Те же органы, те же кишки, того же грязно-багрового цвета. Просто… больше.

– Ах, новобранец! – командир рассмеялся, и в его смехе прозвучало что-то похожее на одобрение. – Как мило. Молодец, что выжила. Завтра являйся в казармы, что у восточной стены замка. Не опаздывай.

Не дожидаясь ответа, он развернулся и зашагал прочь. Его походка была грациозной, хищной – каждый шаг отмерял уверенность и власть. Меня это заинтриговало, но мысли уже бежали по другой колее, сбиваясь в тревожный, навязчивый рой. В голове, словно на разборе неудачного учения, строились и рушились версии. Что делали здесь орки? Почему только горстка? Слишком мало для штурма. Слишком шумно для разведки. Слишком бессмысленно для грабежа.

Это было… глупо. Самоубийственно. Но орки не идут на верную смерть просто так. Значит, была причина. Цель, которую они достигли, даже умирая. Диверсия? Ничего не взорвано. Провокация? Но засады не последовало. Словно их задачей было просто пролить здесь кровь – и свою, и нашу. Эта мысль была леденящей и невыносимой. Зачем?

Весь путь домой я ломала голову, но ответа не находила. Мысли путались, голова гудела, словно после долгого праздника, только вместо веселья – тяжёлый осадок страха и непонимания.

Выспаться как следует не удалось. Утреннее умывание ледяной водой смыло слои засохшей грязи, крови и пота, обнажив пёструю карту побоев – синяки всех оттенков фиолетового и жёлтого, ссадины, одна из которых на локте сочилась сукровицей. Неудивительно: огромная махина швырнула меня, как тряпичную куклу.

Потом был завтрак.

Мама, стараясь не смотреть мне в глаза (а я старалась не видеть в её взгляде тот самый ужас, что был в нём вчера), накрыла на стол. Тарелка передо мной дымилась паром, наполняя кухню вчерашним, таким родным запахом тушёных овощей. Вчера он сводил с ума. Сегодня он казался чужим, приторным, будто пах не едой, а воспоминанием о другой, мирной жизни, к которой я уже не принадлежала.

Рука сама наложила еды – старая привычка тела, ещё не знавшего, что душа уже иная. Я смотрела на эту дымящуюся горку, и в горле вставал ком, плотный и невыносимый. Вместо голода – пустота, настолько глубокая, что туда даже пища не могла провалиться. Мама украдкой поглядывала на меня. Эмиль, непривычно тихий, ковырял ложкой в своей тарелке.

Я не притронулась ни к чему. Просто отодвинула тарелку. Звякнула ложка о керамический край – звук был невероятно громким в наступившей тишине. Мама взглянула – и в её глазах мелькнуло что-то похожее на понимание и глухую, материнскую боль.

– Может, попозже? – тихо предложила она.

Я молча покачала головой, встала и, не глядя ни на кого, вышла из-за стола. Внутри была одна сплошная, звенящая пустота.

Доспехи, снятые накануне, лежали в углу, покрытые бурой коркой – в основном оркской кровью, что было единственным утешением. Я тщательно протёрла каждую пластину, каждое звено кольчуги, будто счищая с них – и с себя – не только грязь, но и этот утренний стыд, эту беспомощность. Затем натянула всё это на себя – холодное, неуютное, но ставшее теперь единственно возможным панцирем – и отправилась в казармы.

Найдя нужное строение – приземистое, сложенное из грубого серого камня, с узкими, похожими на бойницы окнами, – я робко заглянула внутрь.

Первым навстречу ударил воздух. Густой, спёртый, как дыхание спящего дракона. Смесь кислого пота, влажной шерсти мокрых плащей, прогорклого масла для доспехов, дыма дешёвых очагов и вездесущей, въедливой пыли. Настоящее логово.

Осмотревшись, я увидела само «логово» во всём его неприглядном великолепии. Это было просторное, но низкое помещение. Посредине стояли длинные, грубо сколоченные столы, исчерченные ножами и залитые тёмными пятнами – от вина, крови или того и другого. Вдоль стен тянулись двухъярусные нары, заваленные свёртками с пожитками, потрёпанными одеялами и пустыми флягами. Повсюду виднелись следы походного быта: подвешенные для просушки портянки, брошенные на табуреты разобранные элементы лат, связки луков и копий, сваленных в углу, как дрова.

В этой хаотичной, пропахшей тяжёлым «ароматом» мужского труда и безразличия комнате толпились солдаты. Они стояли кучками, сидели на столах, опирались на стены. Их лица, ещё недавно такие надменные на смотре, теперь были озабочены, голоса – хриплыми от недосыпа и яростных споров. Они яростно обсуждали вчерашнее нападение, жестикулируя, стуча кулаками по столам, где прыгали деревянные кружки.

– …просто пролезли, как крысы! На юго-западном участке, я же говорил, там вечно с оцеплением бардак!

– Да брось, это диверсия была, основные силы где-то тут рядом…

– Какого лешего они вообще полезли? Самоликвидация?

– А где, интересно, наш волшебный патруль был? – в сердцах бросил седой ветеран, вытирая потный лоб. – Где эти острокнижные хлыщи с Башенной площади? Сидели бы сейчас на стене – одним взглядом бы всю орду в порошок стёрли!

– В порошок? – фыркнул его молодой напарник, до блеска начищающий пряжку. – Они, дядя, в своих лабораториях пыль в порошок стирают. Или на приёме у королевского двора пудрятся. Пятьдесят лет тишины – они забыли, с какого бока меч держать. Им заклинания для фонтанов в садах читать, а не здесь, в потной вонючей казарме, нашу шкуру беречь.

Ветеран мрачно хмыкнул, но не стал спорить. Это была горькая правда. Маги из Гильдии Пламени и Тени считали службу на границе уделом плебеев и тупиц. Их искусство было для великих дел, дворцовых интриг и вечной жизни – а не для грязной войны, которая, как все были уверены, уже никогда не вернётся. Защита города давно перестала быть «великим делом», превратившись в рутину для солдатской черни.

Никто не обратил на меня внимания. Я была тут невидимкой, пятном на обоях, ещё одним предметом обстановки в этом царстве грубой силы, грязи и тревоги.

Мои ноги стали ватными, в горле пересохло. Собрав волю в кулак, я пробилась сквозь толпу к знакомой фигуре у дальней стены. Командир пятого полка, «Ночная Грёза», стоял, опершись о стол с картой. Но он не смотрел на неё. Его тёмные, глубокие глаза медленно скользили по толпе солдат, будто сверяя лица с невидимым ментальным списком. Они на мгновение зацепились за меня, и в них не было ни удивления, ни гнева. Был холодный, быстрый акт опознания, будто он нашёл в ящике именно ту деталь, которую искал. Потом взгляд отпрыгнул в сторону – дело сделано, учётная единица отмечена.

– Командир, я прибыла по вашему поручению, – прозвучало громче, чем я рассчитывала, но голос всё равно дрожал.

Он обернулся, и на его лице вновь расцвела та самая ухмылка.

– О, новоиспечённая пташка! И такая послушная, – протянул он, и от его тона по спине пробежали мурашки. Была бы моя воля, я бы стёрла эту самодовольную улыбку с его красивого лица. – Приведи-ка остальных, – кивнул он одному из подчинённых, а сам повернулся ко мне.

Остальных? Мысль пронзила мозг, как молния. Осознание начало медленно, неумолимо подкрадываться. Руки предательски задрожали.

Командир заметил это. Его взгляд скользнул вниз, и ухмылка стала шире.

– Птенчику страшно? Может, передумаешь служить?

Я впилась ногтями в ладони, сжала кулаки до боли, напрягла каждую мышцу, лишь бы не выдать страх. Он, будто удовлетворившись, отвернулся. В комнату вошёл его подчинённый, а за ним – четверо парней.

Они были такими же, как я. Новички. Вчерашние мальчишки с плаца, сегодня впервые облачённые в казённые, ещё пахнущие краской и дешёвым маслом доспехи, которые сидели на них неловко, как чужое платье. Их оружие было новым, а в глазах читалась не бывалость, а та же смесь натянутой бравады и не до конца осознанного ужаса, что, наверное, была и в моих.

Первым вошёл коренастый, с лицом, на котором прыщи юности только-только начали сменяться жёсткостью. Он нервно теребил прядь тёмных волос, убранных в хвост. За ним – долговязый, угловатый, как жеребёнок. Его длинные волосы были аккуратно заплетены – видимо, мать или сестра постарались, отправляя в армию. Он смотрел под ноги, избегая чужих взглядов. Третий, с короткой стрижкой и квадратной челюстью, пытался выглядеть суровым, но его руки слишком плотно сжимали ремень меча, выдавая напряжение. И последним – самый молодой, почти мальчик, со светлыми, пушистыми волосами, невесть как уцелевшими после стрижки в казарме. Он нёс арбалет, который казался ему слишком большим и неудобным.

Невысокие, но крепкие – крестьянской, а не воинской крепостью. С тем взглядом, что бывает у людей, которые ещё только готовятся увидеть виды, но уже чувствуют, куда их ведут. Все они, сбивчиво отдав честь, подошли и составили вместе со мной невольную, обречённую пятёрку.

– Вы, – командир указал на нас пальцем, как на вещи. – Ваша задача – пойти по следу оркской крысы, что удрала вчера. Они ездят на бионгах. Твари тяжёлые, следы оставляют отличные, так что найти будет легко. Но вам нужно не просто найти, а взять живьём и доставить сюда. Задание ясно? Тогда в путь.

Один из эльфов с длинными, ухоженными волосами – стройный, с внимательным, оценивающим взглядом, – сделал шаг вперёд. Не робкий, а скорее деловой.

– Командир, – его голос был тихим, но твёрдым. – Можно слово?

Они отошли в сторону, к узкому окну. Командир наклонил голову, выслушивая что-то, что Кельман говорил ему почти шёпотом. Я видела лишь профили: сосредоточенное лицо Кельмана, кивающего в такт своим словам, и каменное, непроницаемое лицо командира. Разговор длился недолго. В конце командир коротко кивнул, хлопнул Кельмана по плечу – жест, полный скрытого смысла, – и тот, не глядя на нас, вернулся в строй.

Что это было? Просьба об уточнении? Или… утверждение плана, о котором мы, остальные, даже не догадывались?

Шок. Чистейший, леденящий шок, усиленный этой странной, тайной сценкой. Ещё вчера я мечтала об этой форме, а сегодня уже проклинала судьбу, бросившую меня в такую мясорубку, в которой кто-то, кажется, уже всё решил за нас. Почему все эти усатые перестарки будут сидеть здесь, в тепле и уюте, попивая вино, а я, не прослужив и дня, должна тащиться бог знает куда с незнакомцами, один из которых что-то знает? Не так я представляла службу.

Мои новые «коллеги», не говоря ни слова, двинулись в оружейную. Я же осталась стоять, словно столб, в вихре панических мыслей. Чтобы вырваться из ступора, я резко взмахнула рукой и звонко шлёпнула себя по щеке. Звук привлёк внимание, несколько голов повернулись, рассматривая краснеющий отпечаток на моём лице. Но это сработало. Я встряхнулась и, стараясь не встречаться ни с чьим взглядом, пошла за остальными.

Оружейная представляла собой длинный, мрачный коридор, заставленный стеллажами. Здесь хранился не боевой арсенал, а откровенный хлам: затупленные мечи с выщербленными лезвиями, клинки с обломанными рукоятями, доспехи, побывавшие, судя по всему, на двадцати войнах подряд. Но правило было простое: бери что хочешь.

Я долго и придирчиво выбирала себе меч и пару кинжалов – такие вещи в лавке стоили бы мешок серебра. Потом двинулась к стеллажам с доспехами. Я не могу носить тяжёлые латы, мой стиль – это скорость, ловкость, а не грубая сила. Ржавые нагрудники, потёртые наплечники… Всё не того размера, всё чужое. Я провела рукой по своей кольчуге, ощущая под пальцами знакомые вмятины и зазубрины. Пальцы нашли глубокую вмятину на стальном наруче левой руки – память о тренировочной дубине, которая чуть не сломала мне кость три года назад. Мои вмятины. Мои шрамы.

Нет. Пусть эти увальни таскают на себе чужое, безликое железо. Мои доспехи уже впитали пот и боль десятков тренировок. Они выдержали. Я останусь при своём.

С пустыми руками, но с уверенностью в своём, выстраданном и привычном снаряжении, я покинула оружейку.

С тяжёлым вздохом я вернулась к своим спутникам. Все четверо были мрачны и молчаливы, будто я лично виновата в этом задании. Снаряжение собрали быстро, без лишних слов, и двинулись в конюшню.

Конюшня встретила нас густым, тёплым воздухом, насыщенным запахами – свежего сена, конского пота, кожи сбруи и древесной смолы от старых балок. Это было простое, утилитарное помещение: ряд деревянных денников с решётчатыми дверцами, тускло освещённых редкими фонарями. Из полумрака доносилось размеренное хрустение овса, фырканье и глухое переступание копыт по соломенной подстилке.

И среди этой обыденности он выделялся, как драгоценность в куче булыжников.

Мне достался удивительный жеребец, стоявший в дальнем углу, будто нарочно отгороженный от общей суеты. Его грива переливалась на свету, будто сплетённая из тысяч тончайших золотых нитей. А тело… Оно было как живое грозовое облако – все оттенки серого, от пепельного до почти чёрного, смешивались и перетекали друг в друга. Мышцы под гладкой кожей играли при каждом движении, словно под ней бродила настоящая гроза. Смотря на него, казалось, будто сама природа слепила его по образу буйного шторма, а вместо гривы оставила пучок молний.

Но красота – не значит покорность. При моём приближении он отчётливо повёл ухом и затем фыркнул. Чёрные, умные и насквозь недоверчивые глаза внимательно меня изучали. Когда я протянула руку с уздой, он резко дёрнул головой вверх, заставив меня отпрыгнуть. Со стороны, от стойла, где уже оседлали своих покладистых кобыл, донеслись сдержанные, приглушённые смешки. Было ли это насмешкой над моей неуклюжестью или же мне просто мерещилось из-за собственной неуверенности, я не знала. Знало только жгучее чувство стыда, ползущее по щекам.

В конце концов, с третьей попытки, после того как я твёрдо взяла его за гриву и прошептала что-то бессвязное – то ли угрозу, то ли мольбу, – мне удалось его обуздать. Он смирился, но в его глазах оставался вызов, немой вопрос: «А ты чего стоишь?»

«Грозовая Туча» – так его, оказывается, и звали. Коротко – «Туча». Имя идеально подходило не только внешне, но и по характеру – непредсказуемому, готовому разразиться в любой момент.

Мы медленно выехали за городские ворота. Парни переговаривались между собой о чём-то своём, но я не вклинивалась, предпочитая молча следовать сзади, чувствуя под собой живую, неспокойную мощь, которая в любой момент могла выйти из-под контроля.

У самых ворот нас ждал стражник. Он молча указал на чёткие, глубокие следы, уходящие вдаль. Следы вели от стены. Все, кроме одной тропы. Эти существа, бионги, были настолько массивны, что оставляли на земле идеальные отпечатки. Идти по ним было проще простого. Вот только куда? Надеюсь, беглец не успел добраться до своих. Если их лагерь близко, придётся кого-то отправлять с донесением, а остальным – оставаться в засаде. Странно, что командир не отдал такого приказа заранее… Хотя, может, отдал, но не мне. Подлый красавчик. Ему, наверное, нравится смотреть, как я корчусь от страха.

Прямо за воротами, за рвом и подъёмным мостом, расстилалась мёртвая зона – широкое, выкошенное под корень поле, уходившее на сотни шагов. Ни дерева, ни куста. Идеальный прострел. Здесь врага было видно за версту, а каждый шаг по открытому пространству чувствовался кожей – будто десятки невидимых глаз целятся тебе в спину со стены. Лишь у самого горизонта поле оживало, усеянное жёлтыми одуванчиками, синими васильками и колючим, низким можжевельником.

Но это спокойствие было обманчивым. Уже через полчаса езды поле сменилось не стеной, а океаном зелени. Густой, древний, необъятный лес вставал перед нами, как тёмно-зелёный исполин. Деревья – вековые дубы и ели с мохнатыми лапами – стояли так тесно, что их кроны сплелись в сплошной, непроницаемый для солнца полог. Внутри царил зелёный, влажный полумрак, и даже воздух пахнул иначе: сырой землёй, гнилой хвоей и тайной.

Широкая, но давно забытая и разбитая колёсами телег дорога уходила в самую чащу, едва угадываясь под слоем прошлогодней листвы и бурелома. Лес был нашим естественным щитом – красивым, щедрым, но смертельно опасным для чужаков и, как я начинала подозревать, для тех, кто заблудится в его дебрях с неверной целью.

Я вздохнула, и вздох получился тяжёлым, будто на груди лежал камень. Подняв голову, я увидела, как последние клочки ясного неба быстро затягиваются свинцово-сизыми, тяжёлыми тучами, надвигающимися с запада. Воздух стал влажным, вязким, обволакивающим. Пахло петрикором – предвестником ливня. Дождь был неминуем. И он не просто промочит нас до костей. Он смоет след, за которым мы едем.

Мы углубились в лес, и вскоре зелёный полумрак поглотил последние отсветы неба, а звуки копыт стали глухими, утопая во мху. К моему скакуну приблизился тот самый длинноволосый эльф, что разговаривал с командиром. В казарме он казался просто парнем с косичками. Здесь, в лесу, он двигался иначе – бесшумно, сливаясь с тенью стволов, взгляд постоянно скользил по деревьям, а не по дороге. На нём висело несколько клинков и лук. Разведчик. Пусть и молодой, но с азами ремесла.

– Меня зовут Кельман, – представился он, слегка склонив голову, но не теряя достоинства. – Это не первая моя вылазка. Послушай моего совета – пригодится.

– Элея, – ответила я, нарочито небрежно кивнув в ответ. – Как я понимаю, вы лидер нашего «весёлого» отряда?

Он, казалось, был искренне удивлён, и в его удивлении промелькнула не наигранность, а что-то вроде досады.

– Лидер? Нет. Просто хочу, чтобы мы все вернулись живыми, – его голос стал чуть тише, серьёзнее. – А для этого нужен порядок. Послушай, у кого есть опыт, и будет проще.

Он махнул рукой, призывая остальных ближе, и начал представлять, и в каждой его короткой характеристике сквозила не бравада, а трезвая оценка.

– Это Берн, – он указал на коренастого парня с короткой стрижкой. Тот кивнул, и его движение было прямым, открытым, как и взгляд. Берн поправил воротник своей казённой куртки, стараясь, чтобы тот лежал ровно, и сделал это с такой естественной, немудрёной вежливостью, что стало ясно – благородство для него не поза, а врождённая манера. – Он держит слово. Если что, прикроет спину.

– А это Луи, – Кельман кивнул на долговязого парня с волосами до плеч. Луи лишь молча щёлкнул языком, и из складок его просторного плаща словно по волшебству выскользнул и снова исчез тонкий стилет. – Он не любит шума. И умеет его избегать.

– А это Френсо, его брат, – последний был полной противоположностью: закованный в казённые, но тщательно подогнанные и начищенные доспехи, он казался вдвое шире. Но его лицо, обрамлённое шлемом, было не суровым, а отрешённым. Тёмные глаза смотрели куда-то внутрь себя, полные немой, тяжёлой задумчивости, будто он нёс в себе груз, невидимый для остальных. – Он силён. И надёжен. Молчание – его привычка, не слабость.

Каждый из них, кроме задумчивого Френсо, слегка поклонился мне в седле – жест, в котором было больше солдатской простоты, чем придворного этикета. Я ответила тем же, на этот раз без вызова.

– Я Элея. Рада… надеюсь, вернёмся все, – поправилась я, и в воздухе повисло неловкое молчание, которое тут же развеял пронзительный крик какой-то лесной птицы.

Мы двинулись по следу. Тропинка, которую выбрал орк, была не из лёгких – он явно спешил и не церемонился с зарослями. А потом пошёл дождь. Холодный, назойливый, стирающий следы. Каждые двести шагов Кельман спешивался и, щурясь от воды, искал отпечатки. Шанс потерять след рос с каждой минутой.

Мы шли так несколько часов, промокшие до нитки и ободранные о колючки, когда в просвете деревьев мелькнуло то, что мы искали, – слабая струйка дыма в паре вёрст впереди. Из-за туч стемнело стремительно. Когда мы, оставив лошадей в укромном месте, подползали к опушке на четвереньках, уже сгущались настоящие сумерки. И до нас донеслись голоса. Грубые, хриплые, распевающие нестройную песню под аккомпанемент чокающихся кружек. Орки. Я была права. Их было больше.

Перед нами открылся лагерь, и первое, что ударило нам в нос, – это не запах врага, а запах чужого быта. Резкий, дымный, животный.

Семь потрёпанных шатров из неровно выделанных буйволиных шкур бесформенно нависали над тремя кострами, над которыми вился густой жирный дым. Шесть орков заполняли пространство почти мирской суетой. Один молодой орк старательно нанизывал мясо на вертел, двое играли в кости, хрипло смеясь. Ещё трое мирно о чём-то спорили, чокаясь деревянными кружками. Их голоса были грубыми, но в них не слышалось злобы – только усталость и расслабленность после долгого пути.

А седьмой сидел немного в стороне.

Он не участвовал в играх и спорах. Сидел спиной к самому дальнему, самому слабому костру, неподвижный, как валун. Его кожа была не ядовито-зелёной, а темнее, цвета болотной тины или старого, покрытого мхом камня. Он не пил эль из общей бочки, а медленно перебирал какие-то сухие стебли у себя на коленях, и движения его пальцев были неестественно точными, лишёнными привычной для орков размашистости.

Но самое странное был его взгляд. Благодаря остроте зрения, что дарована нашему роду самой природой, даже с такого расстояния можно было разглядеть нечто неправильное. Когда отблеск пламени на миг высвечивал его лицо из тени, мы видели не дикий азарт или свирепость сородичей. Мы видели пустоту. Глухую, бездонную, как у рыбы, вытащенной из вечной тьмы морских глубин. Даже эльфийские глаза не могли уловить в его зрачках ни отблеска мысли, ни искры жизни – лишь мёртвую, сизую рябь, будто ты смотришь не в живое око, а в закопчённое стекло, затянутое пеплом. Он смотрел на огонь, но казалось, видел сквозь него что-то иное, недоступное никому. От него не исходило угрозы – лишь тихое, леденящее отсутствие всего: интереса, усталости, простого животного тепла. Он был здесь, но в то же время – нет. Как эхо, застрявшее не в том ущелье.

Рядом с главным костром валялись две здоровенные, в рост эльфа, бочки с элем. А посреди этого странно ютящегося лагеря стояли клетки из сырых жердей. В одной, съёжившись, сидел наш стражник – грязный, но не избитый, лишь обездвиженный и ослеплённый. Меры предосторожности, а не пытки.

Везение? Возможно. Но вид этого импровизированного зверинца на фоне почти домашней сцены, да ещё и с той неподвижной, «неживой» фигурой на краю, вызывал не страх, а глухую, тошнотворную тревогу.

Как? – билось в висках. – Как они прошли незамеченными? И зачем эта горстка устроила здесь привал, будто в гостях? И что за молчаливый камень сидит у их костра, чей взгляд, казалось, помнит не лес и не битву, а нечто куда более древнее и холодное?

– Кто-то должен вернуться с донесением, – прошептала я Кельману прямо в ухо. Шёпот утонул в лесной какофонии: в барабанной дроби дождя по листве, в хриплом гоготании орков и в бесконечном, назойливом скрипе насекомых, словно сама ночь разминала затекшие суставы.

Кельман ответил не сразу. Я видела, как его профиль, мокрый и бледный, напрягся в темноте. Он медленно покачал головой.

– Нет. Нам нужны все руки, чтобы взять одного живым.

Я замерла, не веря своим ушам. Холодная струйка дождя затекла за воротник и поползла по позвоночнику.

– Как?! – вырвалось у меня, и даже шёпот прозвучал резко. – Ворваться и перебить всех?

– Не всех, – его глаза, светлые даже в этой тьме, блеснули, отразив тусклый свет костра. – Кто-нибудь да отойдёт. Берём его тихо. Френсо и Луи бьют по голове. Ты связываешь с Берном руки и ноги. Я обеспечиваю тишину.

План был безумным. Другого не было. Мысли метались, как пойманные птицы, но тела ждали приказа – вымуштрованные, послушные. Все молча кивнули. Мокрые капли с козырьков наших капюшонов улетели в темноту, словно слёзы, которые мы не могли себе позволить.

Мы расползлись. Лес принял нас в свою холодную, колючую утробу. Мой «куст» оказался зарослями папоротника под раскидистой елью. Земля под ним была не землёй, а густой, холодной кашей из перегнившей хвои, мха и глины. Пахло остро, грибами, с нотками гнилого дерева. При каждом движении эта жижа хлюпала, и я замирала, затаив дыхание, боясь, что этот звук разнесётся по лесу громче щелчка арбалета. Еловые иголки кололи лицо, капли с ветвей попадали за шиворот, словно пытка.

Орки, как выяснилось, существа компанейские. Даже в туалет они ходили парами, плечом к плечу, как братья. Захватить двоих незаметно было нереально. Пришлось ждать.

Время в засаде течёт иначе. Оно не бежит, а просачивается, как вода сквозь камень. Я чувствовала, как каждая его капля отдаётся в висках – удар, ещё удар, – как горло пересыхает от частого, поверхностного дыхания, как мышцы деревенеют от неподвижности, а разум мутит от каждого шороха, который тут же превращался в шаги врага. Холод проникал под кожу, превращая тело в одеревеневшую, дрожащую оболочку. Мокрый шерстяной плащ с каждой секундой становился всё тяжелее, впиваясь в плечи. Я смотрела на лагерь сквозь частую сетку дождевых струй и колышущихся листьев. Огонь в кострах плясал, отбрасывая на шатры и лица орков длинные, пляшущие тени, делая их ещё более чудовищными и в то же время… обыденными. Их смех доносился приглушённо, отрывками, сквозь шум дождя. Один из них что-то жарил на углях, и до нас доносился запах жареного мяса, дикий и аппетитный, от которого предательски текли слюнки. Это было невыносимо – сидеть в грязи и холоде и вдыхать запах их ужина.

И вот – движение. Один отошёл от круга, потянулся и, покачиваясь, направился в нашу сторону, к опушке. Не к Берну, а чуть левее. Сердце ёкнуло и забилось, как птица в клетке. Он прошёл в двух шагах от моей ели, даже не глядя по сторонам, весь поглощённый естественной потребностью. Его спина, широкая, как дверной косяк, была испещрена старыми шрамами, блестящими в свете костра, словно серебряные нити на зелёном бархате.

Кельман подал сигнал – короткий резкий свист, похожий на крик ночной птицы.

Мир взорвался тишиной. Дождь внезапно стал оглушительным. Мы выскочили из укрытий, и звук наших шагов по хлюпающей земле прозвучал как раскат грома. Берн бросил мне конец верёвки – мокрый, скользкий уж, вырвавшийся из темноты. Френсо и Луи возникли позади орка, как две тени, поднявшие дубины. Их движения были зеркально синхронными, до жути отточенными.

Раздался не лязг, а глухой костяной стук, похожий на удар топором по сырому полену. Чудовище качнулось вперёд, словно споткнувшись. Я, не раздумывая, накинула петлю на его жилистые, толстые, как молодые деревца, лодыжки. Берн в это мгновение вцепился ему в запястья, пытаясь заломить их за спину. Кельман, словно призрак, метнулся вперёд и засунул ком тряпья в его оскаленную пасть.

На секунду всё замерло. В душе вспыхнула надежда – острая, сладкая, пьянящая. Получилось!

И в этот миг открылись глаза.

Не затуманенные болью, не сонные. Дьявольски ясные, залитые багровым отсветом ярости. В них не было ни тени замешательства – только чистая, первозданная ненависть. Он взревел – звук был низким, грудным, рвущимся из самой глубины, и от него задрожали листья на кустах. Он рванулся вперёд.

Верёвки на его руках лопнули с сухим треском, как гнилые лыковые волокна. Берна и Кельмана отбросило в стороны, как тряпичных кукол. Френсо и Луи, не теряя ни секунды, занесли мечи для отчаянного удара. Но…

Из темноты за нашими спинами, из-под сени тех самых елей, что скрывали нас, выросли две новые тени. Они были огромны, бесшумны и быстры, как падающий камень. Ни рыка, ни предупреждения. Только смачный, мокрый щелчок, словно кто-то раздавил под ногой перезрелую ягоду.

Головы Френсо и Луи… просто перестали существовать. Не было ни крика, ни агонии. В одну секунду они были здесь – с решимостью на молодых лицах, а в следующую – их не стало. На плечах остались лишь страшные, брызжущие кровью обрубки. Их тела ещё мгновение стояли, неестественно выпрямившись, словно не понимая, что произошло, а затем рухнули на землю с глухим, безжизненным стуком. Мечи, так и не успевшие опуститься, с жалобным лязгом упали рядом. Из шей вырвались короткие тёмные фонтаны. Воздух, только что напоенный запахом хвои и мокрой земли, вдруг пропитался едким, металлическим смрадом. Тот самый сладковато-железный запах свежей крови, который невозможно ни с чем спутать и от которого сводит желудок.

Ужас. Ледяной, всепоглощающий, превративший внутренности в комок сжатого льда. Дышать стало невозможно. Мозг, отказываясь принимать увиденное, выдавал лишь одну ясную и простую мысль: конец.

Я поползла назад, бессмысленно, как червяк, пятясь от приближающихся грязных исполинских ступней. Прикусила язык до крови – знакомый солёный вкус смешался со вкусом грязи на губах. Слёзы горячими ручьями текли по лицу, мгновенно смываемые холодным дождём.

Но орк, которого мы хотели схватить, уже поднялся. Он заметил моё движение. Его рука – широкая, мозолистая, с грязными обгрызенными ногтями – впилась мне в лодыжку, как стальная ловушка, и дёрнула на себя с такой силой, что я почувствовала себя щепкой. В сантиметре от своего лица я увидела его оскал, жёлтые клыки, застрявшие в дёснах куски мяса, горячее звериное дыхание. А другой его кулак был занесён для удара. Он двигался неспешно, почти лениво, словно забивал кол.

Удар.

Не боль. Яркая, ослепительная вспышка в темноте перед глазами. А потом – тьма. Не просто темнота, а плотная, бархатная, сладкая пустота. В ней не было ни страха, ни холода, ни мыслей. Только тишина и покой. Я бы осталась там навсегда.

Но веки – предательские, непослушные – дрогнули и открылись сами, против моей воли вновь впустив в сознание ледяной дождь, боль, разрывающую череп, и жестокий, беспощадный свет мира, который, увы, не закончился.

Глава 3

Во рту пересохло так, будто его набили пеплом и пылью вытоптанного поля. Руки, вывернутые за спиной и притянутые к шершавому столбу, затекли, отзываясь на каждое неудачное движение адской, тупой болью – будто под кожу насыпали битого стекла, и теперь оно впивалось в мышцы и сухожилия. Пошевелиться было невозможно. Ноги, так же крепко привязанные, онемели до колен, лишь в ступнях мерзко покалывало, будто их кололи тысячами иголок.

Я лежала в луже. Не в луже воды, а в густой, холодной жиже, впитавшей в себя вчерашний дождь, глину, конский навоз и что-то ещё, от чего тянуло сладковатым, тошнотворным запахом гниющей органики. Воздух был таким тяжёлым и влажным, что каждый вдох обжигал лёгкие, словно был насыщен парами кипящей смолы. Дышать почти нечем – густая духота обволакивала лицо, как мокрая тряпка.

Я понемногу открыла глаза. Свет, ослепительный, беспощадный, ударил в зрачки, заставив их судорожно сжаться. Сквозь слипшиеся, засохшие ресницы мир предстал размытым пятном боли. Постепенно, по крупицам, зрение вернулось.

Клетка. Та самая, из сырых, неокорённых жердей. Я была внутри неё, привязанная к центральному столбу, вкопанному в самую низкую точку этого импровизированного загона. Рядом, в двух других таких же клетках, в неестественных, сломанных позах лежали трое мужчин – Кельман, Берн и незнакомый стражник. Все так же привязаны, все в полной, мёртвенной отключке.

Солнце стояло в зените. Оно не светило, а жгло, превращая клетку в каменный мешок без тени. Лужа вокруг меня медленно испарялась, поднимая в стоячий воздух тошнотворное, сладковатое марево – пар от мочи, пота и грязи. Ветра не было. Ни единого дуновения, которое могло бы принести глоток свежести. Казалось, сам воздух застыл, загустел от жары. Так можно было свариться заживо, медленно, в собственном соку.

С трудом повернув голову, я увидела, что лагерь ожил иным, деловым ритмом. Шатры из буйволовых шкур были уже свёрнуты в неуклюжие, громадные рулоны и приторочены к сёдлам бионгов. Костры потушены, и над чёрными, мокрыми от ночного дождя кругами золы вился лишь слабый, прозрачный дрожащий воздух. Орки двигались – не спеша, но и не мешкая, с усталой, будничной целеустремлённостью людей, знающих дорогу и свою работу. Они перебрасывались короткими, хриплыми фразами, звучавшими скорее как констатация, чем как разговор: «Тащи сюда», «Крепче», «Проверь подпруги».

Настроение у них было спокойное, почти деловитое. Ни торжества после вчерашней победы, ни особой злобы к пленникам. Мы были для них грузом, частью задания, которую нужно доставить. Один, тот самый молодой, что жарил мясо, пронёс мимо клетки свёрнутые шкуры, и на его лице я прочла скорее скуку, чем свирепость.

И снова мой взгляд, скользнув по фигурам, нашёл его.

Седьмой. Он стоял чуть в стороне от суеты, возле своего уже оседланного бионга. Сегодня, при ярком свете, его отличие проступало ещё чётче. Кожа действительно была цвета запёкшейся грязи или старого, потускневшего бронзового слитка, без зелёного отлива. Но сейчас я заметила и другое – его одежду. Если остальные орки были одеты в практичные, грубые, но цельные куртки и штаны из толстой кожи или плотного, самодельного полотна, то на нём было нечто иное. Его туника была сшита из кожи более тонкой выделки, почти бархатистой на вид, с потускневшими, но всё ещё угадывающимися вышитыми узорами по краям рукавов и подолу. Узор был геометрическим, строгим, не похожим на грубую оркскую символику. Покрой тоже казался устаревшим, даже немного нелепым – с высоким, плотным воротником и разрезами по бокам, какие носили, если верить старым книгам, оркские военачальники несколько веков назад. На поясе у него висел не обычный оркский тесак, а прямой, узкий кинжал в простых, но изящных ножнах. Он не помогал другим, а стоял неподвижно, смотря куда-то поверх леса, на юг. Его поза была не просто ожиданием – в ней была незыблемая, каменная терпеливость, будто он ждал не конца сборов, а чего-то большего, что должно было случиться согласно давно известному ему расписанию. От него по-прежнему веяло не угрозой, а леденящей пустотой, словно внутри этого тела не было ни усталости от пути, ни нетерпения, ни простого живого тепла.

Он обернулся. Его взгляд – те самые бездонные, мёртвые глаза – скользнул по лагерю, по клеткам и на мгновение остановился на мне. В нём не было ни любопытства, ни ненависти. Только беспристрастная констатация факта, будто он проверял инвентарь. Затем он так же медленно отвернулся, и его внимание снова унеслось куда-то за горизонт.

Их скоро не будет. Они уйдут. И мы поедем с ними. Мысль не вызвала паники – на неё просто не оставалось сил. Было только тяжёлое, гулкое понимание неизбежности и эта всепроникающая, выжигающая всё внутри жара.

Обух топора обрушился на перекладину с коротким, влажным стуком – удар был настолько сильным, что вся клетка закачалась на своих опорах. Скрип расшатанного дерева и лязг наших цепей прозвучали оглушительно в предрассветной тишине. Мои соседи по беспамятству разом очнулись – не от сна, а из глубин шока и боли. Кельман, Берн и третий, незнакомый стражник. Теперь глаза его не были завязаны, и в них, широко открытых, читался дикий, необработанный ужас, ещё не успевший смениться солдатской покорностью. Его рот был свободен, и он беззвучно ловил воздух, как рыба на берегу.

Орки приблизились. Тот, что смердел гнилью и звериным потом, остановился у моей клетки. Резкий скрежет вонзился в уши – он с силой дёрнул скобы, и замок, горячий от солнца, проглотил ключ с глухим щелчком. Грубые, мозолистые руки впились в мои запястья, стянули их новой, грубой верёвкой, которая мгновенно впилась в старые раны. Меня выдернули из вонючего полумрака, и ослепительный свет ударил в лицо, выжигая последние остатки темноты.

– Куда вы нас ведёте? – голос незнакомого эльфа прозвучал первым. Он был сдавленным, прошитым насквозь нервной дрожью, как струна, готовая лопнуть. – Дайте… дайте хоть глоток воды… Пожалуйста… – его мольба превратилась в хриплый шёпот, в котором слышалось накопленное за часы под палящим солнцем отчаяние. Орки игнорировали его, лишь грубо подталкивая вперёд. Его голос сорвался, стал громче, пронзительнее:

– ПОЖАЛУЙСТА, ДАЙТЕ ВОДЫ!

Это был уже не эльфийский голос. Это был вой загнанного зверя, вырвавшийся из самой глубины гортани, полный такой первобытной, животной муки, что у меня по спине пробежали ледяные мурашки.

Мгновение – и его крик оборвался. По виску эльфа, разбитому костяным кулаком нетерпеливого орка, медленно поползла алая, толстая струйка. Она пересекла скулу, затекла в угол рта. Орк даже не взглянул на него – просто двинул его по макушке, чтобы заткнуть, с тем же выражением, с каким отмахиваются от надоедливой мухи. Эльф захлебнулся, пошатнулся, и в его глазах, полных слёз и крови, мелькнуло не столько боли, сколько унизительное, всепоглощающее осознание своего бессилия.

Мы втроём – Кельман, Берн и я – не обменялись ни взглядом. Не было в этом солидарности – был столбняк стыда и страха. Мы покорно опустили головы, взгляд уткнув в пыль у своих ног, и зашагали туда, куда указывали зелёные руки. Никаких возражений. Одно неверное движение, один взгляд – и следующей могла быть я. Или они.

Нас подвели к массивным бионгам. Грубые руки принялись привязывать верёвки к нашим израненным запястьям. Длинные, туго скрученные концы тянулись от наших рук к сёдлам, словно поводья, превращая нас в покорный, живой скот. Я чувствовала, как Берн, стоявший рядом, мелко, часто дрожал. Не от холода – от унижения.

– Вы хотите, чтобы мы шли за вами пешком? До ближайшего вашего логова – три дня пути! – Кельман произнёс это с холодной, отчаянной наглостью. Его голос был ровным, но в нём слышалась хрустальная тонкость – ещё чуть-чуть, и он разобьётся.

– Да, – сухо, будто отрубая топором, ответил один из орков и грузно уселся в седло прямо перед нами, его спина, широкая как щит, заслонила солнце.

– Я понимаю вас, – сказал Берн, делая шаг вперёд. Вся его поза, его расправленные плечи пытались излучать вымученную уверенность переговорщика, но голос предательски дрогнул. – Но разве ваш вождь не захочет в своём услужении красивую эльфийку? Не заставляйте её идти пешком.

Орк ухмыльнулся. Потом, будто шутка дошла до него с опозданием, закатился низким, раскатистым хохотом, от которого дрогнули его широкие плечи и зазвенели кольца в доспехах.

– Вождю не нужны эльфийские шлюхи, – прохрипел он, и его мутные, свиные глазки медленно перевели взгляд на меня. В них вспыхнула искра нездорового, тупого интереса, как у ребёнка, увидевшего блестящую жужелицу. – Хотя идея… неплохая.

Весь воздух вылетел у меня из лёгких. Я увидела, как Кельман резко вдохнул и замер, его пальцы сжались в бессильные кулаки. Берн сделал полшага ко мне, но его остановил взгляд другого орка – предупреждающий и тяжёлый, как дубина.

Неспешно, с театральным удовольствием, орк слез с седла. Из-за спины, из ножен у пояса, он выхватил короткий, кривой нож. Лезвие, тусклое от засохшей крови и грязи, блеснуло слепым, мёртвым светом под солнцем.

– Личико у тебя ничего, – протянул он, и его дыхание, пахнущее гнилым мясом и хмелем, ударило мне в лицо. – Но всё портят эти блядские уши. Давай исправим.

Оскалив жёлтые, кривые клыки, он внезапно впился мне в волосы у самого корня, так что на глазах выступили слёзы боли. Мир опрокинулся. Он с силой прижал меня к земле, а коленом, тяжёлым, как молот, вдавил в шею. Воздух перехватило. Я билась, царапала его руки ногтями, кричала – но звук был хриплым, беззвучным. Он был непоколебим, как скала. Я мельком увидела лица других эльфов. У Берна лицо исказилось от немого ужаса, он зажмурился, отвернув голову, но его тело билось в мелкой, неконтролируемой дрожи. Кельман смотрел. Не отрываясь. Его лицо стало пепельно-серым, глаза – стеклянными, широко открытыми. В них не было ни злобы, ни ярости – только леденящее, абсолютное понимание происходящего кошмара, которое, казалось, выжигало в нём все остальные эмоции. Его взгляд был хуже крика.

Нет. Только не это.

Лезвие прошло по хрящу. Звук – лёгкий, влажный хруст, точь-в-точь как при разделке свежего мяса на кухне. Но в тысячу раз громче. Горячая, почти кипящая кровь мгновенно хлынула, заливая ухо, щёку, шею. Она затекла в глаз, и мир стал багровым. Солёный поток попал в горло, заставив давиться. Боль – не острая, а тупая, оглушительная, как удар колокола внутри черепа – накатила волной.

Он отшвырнул что-то – окровавленный лоскут плоти с пучком моих светлых волос. Тот упал в пыль с глухим, мягким шлепком, подпрыгнул, как мясные отходы, и замер. Затем его рука снова впилась в мои волосы, выворачивая голову, подставляя второе ухо.

И снова этот звук. И моя кровь, брызнувшая на пыль. И мой собственный, уже нечеловеческий, захлёбывающийся вой, которого я сама не узнавала. И боль, которая уже не пульсировала, а полностью выжигала всё внутри, оставляя только белую, ревущую пустоту. Где-то на краю сознания я видела, как незнакомый эльф-стражник упал на колени и его вырвало желчью, тихо, почти беззвучно. А Кельман всё смотрел, и в его застывшем, мертвенном взгляде, казалось, умирала последняя надежда.

Орк, оставив второй окровавленный лоскут прямо перед моими глазами, неспешно поднялся, отряхнул руки. Я лежала, уткнувшись лицом в пыль, и смотрела на эти два куска себя, лежащие в грязи. И ждала, когда придёт боль. Настоящая боль. Но была только пустота. Глухая, бездонная. Будто отрезали не часть меня, а что-то чужое, наносное, как больную ветвь с дерева.

– А теперь выдвигаемся.

Его голос прозвучал буднично. Он уселся в седло, хлопнул скакуна по шее. Движение дёрнуло верёвку на моём запястье, и я, не помня как, встала на ноги. По щекам текли слёзы, смешиваясь с кровью, но я их не чувствовала. Я видела только, как Берн, бледный как смерть, смотрит на меня, и в его глазах стоит неописуемый ужас и жалость, от которых мне захотелось сгореть. А Кельман… Кельман уже смотрел куда-то вдаль, в сторону леса, и его лицо было пустым, как каменная плита. В нём что-то сломалось. И я понимала, что сломано это, возможно, навсегда.

Времени приходить в себя не было. Рывок отозвался огненной молнией в свежих ранах. Верёвка впилась в запястья, и мы потащились за массивными крупами бионгов, как покорный скот.

Каждый шаг отдавался в ушах – вернее, в том, что от них осталось. Боль была тёплой, пульсирующей, всеобъемлющей. Она жила своей жизнью, вздымаясь и опадая в такт ударам сердца, которое колотилось где-то в горле. Свежая кровь, липкая и тёплая, стекала по шее, затекала за воротник и высыхала коркой, которую тут же размачивал новый пот.

Поля встретили нас ослепительной, безжалостной жестокостью. Солнце, которое раньше ласкало, теперь било в макушку, раскаляло металл доспехов и ножом вонзалось в воспалённые раны. Пыль, поднятая копытами и нашими ногами, прилипала к кровавым щекам, смешиваясь со слёзами и потом в грязную, солёную жижу. Мир плыл перед глазами, растворяясь в мареве жара и боли. Я шла, глотая воздух, который казался густым и обжигающим. Всё, что я могла – это смотреть под ноги и пытаться не споткнуться, потому что падение означало бы волочение, пока верёвка не содрала с рук кожу.

Лес стал другим видом пытки. Он встретил мнимой прохладой, которая тут же обернулась влажным, душным удушьем. Ветви, как плети, хлестали по лицу, цеплялись за окровавленные волосы, тыкались в раны. Каждый неловкий поворот отзывался резкой болью. Здесь пахло гнилью, сыростью и чем-то звериным, и этот запах пробивался даже сквозь металлический привкус крови во рту. Глаза, залепленные подсохшей кровью, с трудом различали корни. Мы тонули в этой зелёной чаще, а верёвки на руках казались единственной нитью, связывающей с реальностью – жестокой и неумолимой.

Временами сознание пыталось уплыть в благословенную тьму. Но его возвращал либо новый рывок, врезавшийся в кости запястий, либо хриплый окрик орка, либо внезапная вспышка боли. Тело работало на автомате: шаг, ещё шаг, вдох, выдох. Мыслей не было. Была только животная цель – пережить этот шаг. Потом следующий.

Мы были не воинами и не пленниками. Мы были живым, страдающим грузом, окровавленными тюками, которые тащили на поводках из грубой пеньки, впивавшейся в израненные запястья. Каждый шаг отдавался во всём теле – в свежих ранах, в вывихнутых суставах, в пульсирующих рубцах на ушах. Я шла, опустив голову, и мир сузился до полоски пыльной земли под ногами, до спины бионга впереди и до непрекращающегося жгучего сияния боли, венчавшего мою голову вместо ушей. Я забыла, каково это – не чувствовать, как по твоей коже стекает собственная жизнь, не ощущать липкий щит из грязи, пота и запёкшейся крови на каждом сантиметре тела.

Бионгов нужно было напоить. Орки повели их, могучих и уставших, к реке, даже не отвязав нас. Мы, как привязанные псы, поплелись за ними вниз по склону.

И тогда нас окутал прохладный, живой запах воды. Он ворвался в сознание, как глоток воздуха в душной могиле. Мы спустились к узкой, но быстрой лесной речушке, воды которой играли на солнце тысячами сверкающих блёсток, переливаясь от изумрудно-зелёного на глубине до почти прозрачного янтарного на отмелях. Шум её течения был не грубым рёвом, а многоголосым журчанием, плеском и шёпотом – самым прекрасным звуком, который я слышала за всю эту вечность.

Орки повели животных прямо в воду. Наши поводки ослабли и провисли, и мы по инерции шагнули за ними на мелководье.

Кожа коснулась воды.

Это было не прикосновение, а взрыв. Целебный, пронизывающий холод обрушился на пылающее тело. Он впился в раны не болью, а сладким, почти невыносимым облегчением. Я сдержала стон, но всё моё существо задрожало от контраста – от изнуряющей жары к этой божественной прохладе. Я упала на колени прямо в воду, не в силах держаться. Мягкий, гладкий речной камень подался подо мной. Я зачерпнула ладонями воду и, не в силах ждать, прильнула к ним губами. Вода была ледяной, кристально чистой, с едва уловимым привкусом горных пород и мха. Я пила жадно, захлёбываясь, пока холод не разлился по всему телу, не пропитал каждую клеточку, смывая изнутри вкус крови и пыли.

Потом я просто сидела по пояс в воде и позволяла течению омывать меня. С моей кожи, с волос, с рваных краёв одежды стекали мутные коричнево-розовые потоки – грязь, кровь, воспоминания о боли. Я видела, как Берн, стоя по грудь в воде, закрыл лицо руками, и его плечи задрожали – не от рыданий, а от того же всепоглощающего облегчения. Кельман же методично, с солдатской тщательностью, мыл лицо и шею, но его движения были медленными, словно он пытался смыть с себя не только грязь, но и отпечаток ужаса, застывший в его глазах.

Я собрала волосы – мои некогда гордые серебристые косы теперь превратились в спутанный грязный войлок. Расплела их пальцами, чувствуя, как пряди распрямляются под водой. Опустила голову ниже, позволив течению прополоскать каждый тяжёлый грязный локон. Вода уносила с собой песок, хвою, запёкшиеся капли крови. Это было почти ритуальное очищение.

Затем, затаив дыхание, я поднесла мокрую ладонь к левому виску. Кончики пальцев, дрожа, коснулись рваного воспалённого края раны там, где раньше был изящный изгиб уха. Мгновенная, острая, как удар током, боль пронзила череп. Я содрогнулась, но не отдёрнула руку. Вода омыла рану, и на секунду боль сменилась ледяным, почти наркотическим онемением. Я повторила то же самое с другой стороной, стиснув зубы и чувствуя, как по спине бегут мурашки. Каждое прикосновение было пыткой и благом одновременно – оно напоминало о потере и в то же время очищало, смывая следы насилия.

Я сидела, обхватив колени, и позволяла реке течь вокруг меня. Солнце, пробивавшееся сквозь листву, грело спину, а вода охлаждала тело. В ушах (точнее, в том, что от них осталось) стоял благословенный шум воды – он заглушал всё: и тяжёлое дыхание орков, и хрипы бионгов, и тихие всхлипы незнакомого стражника на берегу. На мгновение, всего на одно мгновение, можно было закрыть глаза и представить, что это просто прогулка по лесу, что боль – это всего лишь усталость, а на берегу тебя ждут не враги, а друзья.

Это были лучшие, самые тихие и самые горькие минуты за все эти бесконечные сутки. Потому что в них было всё: спасение и напоминание, облегчение и осознание того, что это всего лишь передышка. Что скоро поводки натянутся снова, и нам снова придётся идти.

Как же я не ценила свою простую жизнь в уютной старой кровати, под грубым, но чистым одеялом, рядом с любимыми людьми, под звуки их спокойного дыхания. Каждую мелочь, которую я сейчас отдала бы за глоток воды и кусок хлеба.

Как только бионги напились, нас, мокрых и дрожащих, повели обратно к месту ночлега. Орки развели новый костёр – не для нас, а для себя. Ярко вспыхнули языки пламени, затрещали, выжигая сырость из собранных веток. Один из орков, тот, что помоложе, с ещё не обветренным до грубости лицом, подошёл к нам. Без слов, с привычной силой он привязал нас верёвками к толстому корню старого дуба так, чтобы мы могли сидеть, но тепло костра до нас не доходило, оставаясь дразнящим обещанием в двух шагах.

Мы плюхнулись на сырую землю в полном, гнетущем молчании. Разговаривать не было сил, да и не о чем. Но наши взгляды против воли устремились к оркам, собравшимся у огня. Они достали из мешков плоские лепёшки из грубой муки, копчёное мясо, жирные коренья и принялись жарить всё это на раскалённых камнях. Дымный, маслянистый, невероятно сытный запах ударил нам в ноздри. Желудок, забывший о еде в вихре боли и страха, отозвался диким, животным спазмом. Во рту предательски скопилась слюна, смешавшись с остатками горькой крови на губах. Я видела, как Берн сглатывает, отводя взгляд, а Кельман просто смотрит на огонь, плотно сжав челюсти.

Я прислушалась. Сквозь треск пламени и шипение жира доносился их разговор. Хриплые и низкие голоса звучали не как боевые кличи, а как обычный бытовой гул.

– …а она, представь себе, Грот, встала и пошла! – говорил один широкоплечий орк с седой прядью в чёрной гриве. Он жестикулировал куском мяса. – Прямо от печи к порогу, как ни в чём не бывало. Я чуть уху не расплескал от изумления.

– И не упала? – спросил другой, помоложе, тот, что жарил лепёшки.

– Как не упала! В дверной косяк носом тюк! – старый орк засмеялся, и смех его был грубым, но тёплым, откровенно радостным. – Заревела, конечно. Но потом снова поползла, упрямая, как горный козёл. Жена говорит, вся в меня.

– В тебя, – фыркнул третий, чинивший порванный ремень. – Та же квадратная башка. Только стукнется на пару лет позже.

Поднялся добродушный ропот, смешки. Они говорили о дочери. О первых шагах. О бытовых, крошечных, но вселенски важных вещах.

В душе что-то дрогнуло. Не умиление – ошеломление, граничащее с ужасом. Какой-то внутренний фундамент, на котором держался весь мой образ «орка-чудовища», дал трещину. Такие огромные, свирепые на вид существа… говорят о том же, о чём говорил бы мой отец, будь он жив. О детях. О доме. О маленьких семейных победах.

Мне вспомнилось, как мы с Эмилем, ещё совсем маленькими, гонялись по двору с обрезками досок вместо мечей. Я, уже тогда чувствуя ответственность старшей сестры, не поддавалась. Один мой отточенный (как мне тогда казалось) удар – и он грохнулся на спину в лужу. Замолчал на секунду, губы задрожали… а потом стёр кулаком единственную предательскую слезу, поднялся и снова пошёл на меня, сосредоточенный и яростный. «Я ещё вырасту!» – крикнул он тогда. И в эту секунду я так скучаю по нему, что в горле встаёт ком.

Тем временем их разговор перешёл в другое русло.

– Сколько ещё до города? – спросил молодой.

– Ох, чуть больше дня пути, если погода не испортится, – ответил седой. – К последней четверти луны, с божьей помощью, будем дома. Мне ещё забор чинить, он наполовину развалился.

– А мне – новую крышу на сарай ставить, – вздохнул третий. – Протекает, как решето. После таких дождей там, наверное, целое озеро.

– Зато дома, – просто сказал седой, и в его словах прозвучала глубокая, простая удовлетворённость. – Поужинаем нормально, поспим в своей постели. А не на этой проклятой сырой земле.

Они говорили о возвращении домой, о ремонте забора, о протекающей крыше. У них были дома. Семьи. Планы на жизнь после этого похода. Они не были бездушными орудиями войны – они были людьми, пусть и другой расы, с другой кожей и клыками, но с такими же заботами и привязанностями.

И в этот момент меня пронзила мысль, ещё более страшная, чем все предыдущие. А что, если те орки, что пали на стене, тоже оставили где-то там, в своих поселениях, таких же маленьких девочек, которые ждут папу? Или старый забор, который так и не починят? Я убила одного из них. Не чудовище. Не абстрактного «врага». А того, кто мог быть таким же отцом или мужем.

От этой мысли стало физически тошно. Я отвернулась от огня и уткнулась лицом в колени. Запах еды теперь казался не соблазнительным, а отвратительным. Смех орков – не человечным, а чудовищно нормальным, от чего становилось только хуже. Я хотела ненавидеть их просто и чисто, как монстров. А они не давали мне этой простоты. Они разбивали мой чёрно-белый мир на тысячи оттенков серого, кровавого и невыносимо сложного.

И среди всего этого я снова поймала взгляд того, седьмого орка. Он сидел чуть поодаль, не участвуя в разговоре и не притрагиваясь к еде. Он просто смотрел в темнеющий лес. И в его каменном молчании, в его устаревшем, чуждом облике вдруг почудилось нечто даже более пугающее, чем простая жестокость его сородичей. Потому что от него вообще не веяло жизнью. Ни жестокой, ни простой. От него веяло окончанием всех разговоров у костра.

– Эльфийские отродья, полакомитесь, – прикрикнул один орк, тот самый седой, что рассказывал о дочке. Он небрежным жестом швырнул в нашу сторону несколько ломтиков чёрствого, заплесневелого по краям хлеба и пару обглоданных костей с остатками жил. Хлеб упал в грязь, но это не имело значения.

Сначала была тишина. Потом, как будто сработала пружина, незнакомый стражник и Кельман рванулись к еде. Не встали – поползли, короткими, жадными рывками, сбиваясь в кучу, хватая и засовывая в рот всё, до чего могли дотянуться. Звуки были животными: хруст, чавканье, сдавленное кряхтенье. Берн смотрел на них с каменным лицом, потом медленно, будто преодолевая отвращение, поднялся и, стараясь сохранить тень достоинства, подобрал упавший в сторону кусок. Он отломил половину и молча протянул мне.

Я взяла. Хлеб был влажным от грязи, безвкусным и жёстким, как древесная кора. Я жевала его медленно, чувствуя, как крошки царапают горло. Голод, скрутившийся в желудке клубком, лишь злобно дёрнулся и затих, не утолённый. Но это было лучше, чем пустота. Лучше, чем воздух.

Ночь наступила быстро, принеся с собой колючий, пронизывающий холод, от которого днём не спасала даже жара. Мы, четверо, инстинктивно прижались друг к другу спинами, пытаясь сохранить крупицы тепла. Не было речи о страже или ранге – было выживание. Я чувствовала, как дрожит за моей спиной Берн, как тяжело и ровно дышит Кельман. Спали урывками, проваливаясь в беспокойное забытье, где кошмары смешивались с реальной болью в конечностях. Просыпались от каждого шороха, от храпа орков, от собственного озноба.

Нас разбудили не свет и не птицы. Грубый пинок под рёбра, заставивший выдохнуть весь воздух. Над нами стоял тот самый молодой орк.

– Подъём, свиньи, – произнёс он без особой злобы, скорее с привычной брезгливостью, как будто поднимал тяжёлый, неприятный груз.

Всё повторилось. Тугие узлы на запястьях, впивающиеся в старые синяки. Длинные верёвки, привязанные к сёдлам. Рывок – и мы снова зашагали, волоча ноги по уже знакомой, ненавистной земле.

Второй день пути стал размытием боли. Он не был похож на первый, с его шоком и острой агонией. Это было глубокое, тотальное истощение, которое проникало в кости и вымывало из головы всё, кроме самого примитивного ритма: шаг, вдох, боль, шаг. Лес менялся – то густел стеной из мрачных елей, то расступался, открывая каменистые осыпи, по которым было почти невозможно идти привязанным. Солнце снова палило немилосердно, но я уже почти не чувствовала его жара – только липкую, солёную плёнку пота под одеждой и на шее под стягивающей верёвкой.

Я шла, уставившись в землю, и мир сузился до паттерна трещин на высохшей грязи, до корней под ногами, до ритмичного покачивания крупа бионга впереди. Мысли, если они и были, плавали где-то далеко, вязкие и бессвязные. Зачем? Зачем всё это? Почему я? Вопросы не требовали ответа. Они просто висели в пустоте, как пыль в солнечном луче. Иногда в голову пробивался образ: мамины руки, разминающие тесто. Эмиль, смеющийся с полным ртом персика. Но эти картинки были призрачными, нереальными, как сон о другой жизни, которую кто-то рассказал, но я не жила. Настоящим была только тяжесть в ногах, жжение в лёгких и та огненная корона пульсирующего дискомфорта на голове, которая теперь казалась почти частью меня.

В какой-то момент на крутом подъёме незнакомый стражник споткнулся. Он упал вперёд, не успев выставить руки, и грузно шлёпнулся на камни. Верёвка на его запястье натянулась, дёрнув седло бионга. Животное фыркнуло и остановилось, что вызвало раздражённый окрик впереди идущего орка.

Я автоматически замерла, ожидая удара. Так всегда было в казармах – упал, поднялся, получил за задержку. Но орк, что шёл сзади (тот самый седой, «дедушка»), только тяжко вздохнул. Он подошёл, не спеша, и не пнул лежащего, а наклонился. Его огромная, зелёная рука обхватила плечо эльфа.

– Давай, вставай, – пробурчал он без доброты, но и без злобы – с усталым терпением человека, которому некогда возиться. – Ноги-то есть? Поднимай.

Он не дёрнул, а скорее поддержал, помогая тому встать на колени, а потом и на ноги. Стражник, весь бледный и дрожащий, лишь кивнул, не поднимая глаз. Орк проверил узлы на его запястьях, убедился, что не развязались, и хлопнул его по спине так, что тот чуть не упал снова.

– Шагай внимательней. Не растягивай строй.

И всё. Никакой жестокости. Просто устранение помехи. Как поправили бы сбрую на лошади. В этом жесте не было человечности – но не было и особой бесчеловечности. Была потрясающая, леденящая обыденность. Мы были для них не объектами ненависти, а ценным, но хлопотным имуществом, которое нужно доставить в целости. И это, возможно, было унизительнее любой ненависти.

Я смотрела на спину впереди идущего орка и больше не видела в ней чудовища. Видела существо, усталое от долгого пути, думающее о доме, выполняющее приказ. И от этого понимания внутри росла не ненависть, а глухая, беспомощная ярость, смешанная с таким же беспомощным недоумением. Весь мир перевернулся с ног на голову, и я не знала, как в нём теперь жить. Как ненавидеть того, кто только что помог подняться твоему товарищу? Но как забыть того, кто с холодным любопытством отрезал тебе уши?

К вечеру второго дня, когда мы снова остановились у очередного ручья, я уже почти ничего не чувствовала. Только пустоту. И бесконечную, утомительную дорогу впереди.

Сон в ту ночь был не сном, а полупрозрачной пеленой, сквозь которую проступали реальные ощущения: ломота в каждом суставе, холод земли под боком, тихие стоны Берна или Кельмана. Я проваливалась в беспамятство и тут же выныривала из него от острой боли в ранах или от спазма в пустом желудке.

И сквозь эту дремотную муть, сквозь размеренное посапывание бионгов и треск затухающего костра до меня донеслись голоса. Негромкие, усталые. Двое орков, оставленных на страже, сидели у огня и не спали.

– …и зачем ты ей уши подрезал, Дорн? – спросил молодой голос с ленивым любопытством. – Ради забавы?

Наступила пауза. Только шипение влажного полена в огне.

– Не ради забавы, – ответил второй голос. Он был ниже, хриплее, и в нём звучала тяжёлая, застарелая усталость, как у камня, который слишком долго пролежал на одном месте. – Видишь её, бледную, с этими… с острыми кончиками? Такие же были у той, что в Ржавой Долине.

– В Долине? – молодой, кажется, нахмурился.

– Эльфы, – проскрипел Дорн, и в его голосе впервые прозвучало что-то помимо усталости – тупой, глухой огонёк ненависти. – Год назад. Напали исподтишка, на рассвете. Не войско, а банда каких-то… рейдеров. Жгли дома, резали скот. Мою Грэну… – он замолчал, и в тишине было слышно, как он с силой выдохнул. – Мою Грэну нашли у ручья. С ножом в спине. И уши… уши той, что это сделала, торчали, как два проклятых лезвия. Такая же беловолосая стерва.

Я лежала, не шевелясь, застыв в ледяном параличе между сном и явью. Его слова вонзались в сознание, как те самые лезвия.

– И что, ты её… – начал молодой.

– Нет, – отрезал Дорн. – Убежала, крыса. А когда увидел эту… – он, видимо, кивнул в мою сторону, – всё вспомнилось. Как Грэна лежала. Как кровь на траве растекалась. И эти уши. Руки сами собой. Погорячился, да. Вождь потом всыпет за порчу товара… Но смотреть на эти острые кончики… Не могу.

Он снова замолчал. Молодой орк что-то пробормотал, не то в утешение, не то в осуждение. Потом они заговорили о чём-то другом – о продовольствии, о том, сколько ещё идти.

А я лежала, глядя в потёмки сквозь прикрытые ресницы. Внутри всё перевернулось, застыло в странном, болезненном онемении. Он не был садистом. Он был вдовцом. Его жестокость была не беспричинной злобой, а вывернутой наизнанку болью, шрамом на душе, который загноился при виде знакомого символа.

Это не оправдывало его. Ничего не оправдывало. Но это лишало ненависть её простоты. Я теперь была для него не просто эльфийкой, не просто пленницей. Я была живым воплощением его кошмара, ходячим напоминанием о самой страшной потере в его жизни. И он, в своём горе и ярости, сделал из меня уродливый сувенир, уродливый ответ на ту, старую рану.

А что, если та эльфийка из Ржавой Долины тоже считала, что поступает правильно? Мстила за что-то своё? Мысль была чудовищной и неизбежной.

Я смотрела в темноту, и образы смешивались: улыбающаяся мама Лоя и неизвестная оркская женщина Грена, убитая у ручья. Маленький Эмиль с деревянным мечом и дочка седого орка, которая только учится ходить. Я, с кинжалами в руках на стене, и та, другая, беловолосая эльфийка с ножом, занесённым над спиной.

Где здесь правые? Где виноватые? Круг вражды и боли закручивался в бесконечную, кровавую спираль, в которую нас всех затянуло. А я, с моими обрубками ушей, была теперь и жертвой, и невольным символом чужой вины, и живым доказательством того, что ад – это не преисподняя. Ад – это здесь, на земле, и его творят сами эльфы. И орки.

От этой мысли стало так холодно, что даже леденящая земля под боком показалась тёплой. Я зажмурилась, пытаясь вернуться в пустоту беспамятства, но она больше не принимала меня. Я была обречена бодрствовать в этом новом знании. Знании, которое не приносило облегчения, а лишь усугубляло тьму.

Третий день начался не с пинка, а с тишины. Тишины такой глубокой, что она разбудила сама. Орки уже были на ногах, сворачивали последний ночной лагерь с усталой, автоматической эффективностью. Нас подняли тем же безликим движением – верёвки, рывок, шаг. Но в воздухе висело что-то новое: напряжённое, почти осязаемое ожидание. Даже орки, обычно такие разговорчивые у костра, шли молча, их взгляды чаще устремлялись вперёд, на юг, чем по сторонам.

Моё собственное тело больше не принадлежало мне. Оно было механизмом из боли и инерции. Ноги двигались сами, повинуясь натяжению верёвки, а не воле. Каждый шаг отдавался глухим гулом в пустой голове. Голод и жажда превратились в фоновый шум, далёкий и неважный, как шум ветра. Даже боль в ушах притупилась, став ровным, тлеющим жжением, частью общего пейзажа страдания. Я шла, уставившись в спину впереди идущего бионга, в запёкшуюся грязь на его шерсти, и мир сузился до этой точки. Мысли, если они и были, тонули в густом, мутном сиропе отрешённости. Кельман, Берн, незнакомый стражник – они были просто тенями по краям зрения, такими же измождёнными и безликими, как я.

Леса поредели, сменившись холмистыми, выжженными солнцем лугами. Идти по каменистой земле, когда каждое движение отдаётся болью в вывихнутых суставах и свежих ранах, было отдельной, изощрённой пыткой. Каждый камень под ногами казался последней каплей в чаше страданий. Солнце, как и в предыдущие дни, жарило без пощады, выжигая последние следы влаги из кожи, из губ, из глаз. Я шла, и мне казалось, что я таю, как восковая свеча, оставляя за собой на тропе лишь тень и чувство невероятной, вселенской усталости.

И когда сил уже совсем не осталось, когда сознание готово было отключиться окончательно, горизонт дрогнул.

Сначала это была просто блестящая черта в мареве зноя, как мираж. Потом черта стала шире, обрела объём. Я подняла голову, движение далось с невероятным трудом, будто шею залили свинцом.

На горизонте заблестели здания.

Не халупы, не деревушка. Город. Удивительно большой и, даже с этого расстояния, поражающий своей… тяжёлой, незыблемой красотой.

Он не был защищён стеной. Никаких башен, зубчатых парапетов, подъёмных мостов. Граница между дикой землёй и поселением была размытой: каменные дома стояли прямо среди лугов, будто вырастая из самой скальной породы. И в этом была его первая, ошеломляющая особенность. Он не прятался. Он был открыт, как ладонь, но в каждой линии, в каждом контуре чувствовалась титаническая, вызывающая уверенность постройка. Ему не нужны были стены. Он сам был крепостью.

По мере приближения детали проступали, и от этого становилось только страшнее и величественнее.

Дома были сложены из массивных, тёмно-серых блоков того же камня, что и почва вокруг. Но это не была грубая кладка. Каждый блок был безупречно отёсан, подогнан к соседнему с ювелирной, пугающей точностью. Швов почти не было видно, отчего здания казались вырубленными из единых глыб гигантами. Крыши – не остроконечные, как у эльфов, а пологие, тяжёлые своды, покрытые тёмной, почти чёрной черепицей или медными листами, покрытыми благородной патиной.

А на фасадах… там был язык. Но не знакомые эльфийские вязи. Это была резьба, глубокий, уверенный рельеф, покрывавший камень от фундамента до карниза. Оркские руны. Я узнала их по старым иллюстрациям в учебниках истории. Древнейший язык, общий для многих рас века, а то и тысячелетия назад, ещё до Великого Раскола, до войн. Язык договоров, магических трактатов и законов. Он считался мёртвым, забытым, достоянием учёных. А здесь он был повсюду: на дверных косяках, на массивных перемычках окон, на цоколях. Инициалы, семейные символы, целые изречения – всё высечено не для красоты, а как заявление, как клеймо, как неоспоримый факт бытия. Этот город не просто стоял здесь. Он заявлял о своём праве на это место на языке, который старше вражды эльфов и орков.

Город был изящен, но его изящество было суровым, мужским, лишённым всякой вычурности. Ни резных балкончиков, ни ажурных решёток. Только мощные арки, глубокие, узкие окна-бойницы, тяжёлые дубовые двери, окованные полосами чёрного металла. Улицы, которые мы теперь пересекали, были вымощены теми же тёмными плитами, широкими и ровными. Повсюду царил порядок, почти стерильная чистота. Не было ни сора, ни хаотичных рыночных лотков. Движение было размеренным, несуетливым. Орки, которых мы встречали теперь чаще, были одеты не в походные рванья, а в качественную, добротную одежду из плотной ткани и кожи. Их взгляды, брошенные на наш жалкий кортеж, были не любопытными, а оценивающими, холодными. Здесь не пахло дымом, навозом и потом, как в лагере. Здесь пахло камнем, металлом, древесным дымом из аккуратных печных труб и чем-то ещё – слабым, но стойким запахом магической стабильности, как в самой старой и тихой эльфийской библиотеке.

Этот город не пытался быть красивым в нашем понимании. Он был фундаментальным. Неприступным. Вечным. И его открытость была не уязвимостью, а высшей степенью высокомерия – уверенности в своей неуязвимости. Он говорил на языке, который мы забыли, и стоял на земле, которую мы считали дикой. И вид его, величественный и абсолютно чуждый, добивал во мне последние остатки понимания мира. Всё, что я знала о силе, о цивилизации, о врагах – всё это было неправдой, детской сказкой. Настоящая сила выглядела вот так. И она принадлежала не нам.

Несколько стражей, полностью облачённых в доспехи, встретили своих собратьев. Каждый косо смотрел на пленников, но при этом – с огромным любопытством. Посреди дороги орки отвязали нас, отдав «поводок» стражникам.

Нас повели по закоулкам между высокими каменными домами. В один из них мы зашли, как непослушные псы, подгоняемые дёрганьем верёвки. Это была тюрьма. Но не обычная – более холодная и мерзкая. Повсюду следы засохшей крови и даже куски плоти. Нервы были на пределе, я беспрерывно стучала пальцами по ноге.

Тошнота усилилась, как только орк открыл дверь в просторную комнату – оттуда шло марево от смрада и крови. Я почти опорожнила желудок, но через силу сдержалась. Бросив нас гнить в комнате без окон, орки покинули нас. Я упала от бессилия, ноги дрожали и вибрировали. Не могла пошевелиться.

Через некоторое время один орк вернулся, бросил еды и с неприязнью плюнул прямо перед блюдцем, после чего вышел, заперев дверь.

Голод убивал, и я, преодолевая отвращение, запихивала в себя эту мерзость. Сомневаюсь, что отличало эту пытку от медленной смерти. Мы потеряли счёт времени в этой комнате. Еду – если это можно было так назвать – нам приносили редко и молча, не глядя в глаза. А в один из дней орк, не говоря ни слова, вцепился в шиворот того эльфа-стражника со стены и выволок его прочь, оставив нас в леденящей душу догадке о его судьбе.

Ждать ответа долго не пришлось. Спустя несколько минут мы услышали истошный крик из соседней комнаты. Это вопил бедный эльф. Такой яростный, пропитанный всем ужасом вопль врезался в мои изуродованные уши. Я заткнула их руками, лишь бы не слышать его мучения. Вопль прекратился спустя продолжительное время. Тишина показалась ещё страшнее.

И тут же открывается дверь в нашу комнату. Орк с окровавленным торсом и руками приближается ко мне. Я начинаю пятиться, хватаясь пальцами за хоть что-нибудь. Но всё тщетно. Он с лёгкостью хватает меня за шкирку и вышвыривает из комнаты. Холодная дрожь будоражила каждый сантиметр тела. Глаза метались по сторонам в надежде отыскать выход, хоть что-нибудь. Были лишь голые каменные стены, покрытые мхом и плесенью.

Меня заводят в небольшое помещение. Стоит один стул, а под ним – лужа свежей алой крови. Это было неудивительно. Я прекрасно понимала, что меня ждёт, но тело… было в агонии от предвкушения всего ужасного.

Усадив и привязав меня к стулу, орк вышел. В комнату зашёл другой. Он выглядел чуть иначе, чем те, что я видела. Чуть человечнее. Одет в простые штаны и рубашку. На руках – браслеты, на пальцах – кольца, волосы каштанового цвета аккуратно заплетены.

Когда он заговорил, в его бархатном голосе слышалась неподдельная, глубокая усталость и… сожаление.

– Прошу прощения за обстановку, – он жестом обвёл грязную, кровавую камеру. – Меня зовут Гарз. В иных обстоятельствах я бы предложил тебе чаю и мы бы поговорили о… поэзии, что ли. Но обстоятельства таковы, какие есть. Мне нужно задать тебе несколько вопросов. Чем честнее ты ответишь, тем… быстрее это закончится. Для нас обоих.

Он задавал вопросы, слушая мой лепет, и я видела, как в его глазах медленно гаснут последние искры надежды что-то узнать. Когда я закончила, он долго смотрел в пол.

– Я верю тебе, – тихо сказал он. – И мне от этого лишь хуже. Потому что теперь я должен передать тебя ему.

Он посмотрел на палача у двери, и в его взгляде была не ненависть, а стыд. Он подошёл к нему и сказал, отвернувшись:

– Она чиста. Ничего не знает. Но приказ есть приказ. Сделай это… по-быстрому. Не издевайся.

Последнее было сказано уже не как приказ, а как мольба. И от этой мольбы становилось втрое страшнее.

Договорив, он вышел из комнаты.

Оставшийся орк подошёл ко мне с ужасающей улыбкой и достал свой кривой нож. Он медленно ввёл его под самый край нагрудника. Сталь входила в плоть. Крик застрял в горле, я не могла произнести ни звука.

…Сталь входила в плоть, вонзаясь всё глубже и глубже. Сначала – холод. Потом – жар, растекающийся по жилам вместо крови. Крик застрял в горле и умер там, так и не родившись.

Вот и всё? – пронеслось обрывком. Не в бою. Не на стене. А здесь, как животное…

Звуки отплыли первыми. Хрип палача, скрежет замка – всё потонуло в нарастающем, ватном гуле. Потом поплыл свет. Суровое пламя факела растеклось по стене золотой лужей, померкло.

Осталось только ощущение падения. Не в яму, а из себя. Будто я – песочные часы, и последние зёрна самой себя стремительно сыплются в никуда.

Последним, прежде чем тьма накрыла с головой, мелькнул образ: солнечный зайчик на полу нашей кухни. Эмиль гоняется за ним, а я смеюсь. Как же это было давно… и как близко.

И не стало.

Я знаю, что умерла.

Глава 4

Сознание вернулось внезапно. Без пробуждения, без тумана – щелчком, будто кто-то вколотил меня обратно в реальность.

Я стояла. На ногах. Руки… были свободны. Первое чувство – дикая, животная надежда. Сон? Спасение?

Оно умерло в следующее мгновение.

Я стояла в строю. Ряд за рядом, плечом к плечу, двигались эльфы. Их лица были пусты, глаза смотрели в никуда, в них не было ни мысли, ни страха – только покорность выдохшейся свечи. На всех – простые серые рубища. И цепи. Не на запястьях. Тонкие, почти невесомые оковы из чёрного металла вились вокруг шеи каждого, мягко позванивая, и тянулись куда-то вперёд, в невидимую точку, ведя нас, как поводья.

Я посмотрела вниз – на себе такая же тряпка. На шее – холодная, живая тяжесть. Я рванулась, схватилась за обруч пальцами. Металл был тёплым, как кожа, и пульсировал в такт чужому, медленному сердцебиению.

– Не надо рваться. Бесполезно, – тихий, безжизненный голос слева. Молодой эльф-воин с лицом, на котором застыла вечная усталость. – Они только сильнее сожмутся. Идём.

Рассеянность была всепоглощающей. Мысли не могли зацепиться. Где я? Что это? Почему я жива? Вопросы отскакивали, как горох от стены. Вместо них – лишь ощущения, яркие до боли. И они были… неправильными.

Вокруг не было ни тьмы, ни котлов с кипятком из проповедей. Это было… величественно.

Мы шли по бесконечной, отполированной до зеркального блеска мостовой из чёрного обсидиана. Под ногами отражались наши бледные, оборванные фигуры и пылающее небо. А небо… Оно было огромным, сводчатым потолком этого мира. Там не было ни солнца, ни звёзд. По багрово-чёрной тверди, будто по мрамору, ползли жидкие реки магического пламени. Синего, фиолетового, ядовито-зелёного. Они медленно перетекали друг в друга, мерцая, отбрасывая на всё вокруг призрачные, движущиеся тени. Это заменяло свет. Это заменяло всё.

По сторонам дороги вздымались исполинские, стройные пилястры из того же тёмного камня, но не грубые. Они были покрыты идеальной, чудовищной резьбой. Там изгибались сцены войн, падений городов, страданий – но изображённые с таким ледяным, математическим совершенством, что они вызывали не ужас, а оцепенение. Это была не ярость хаоса. Это была документация. Каталог страданий, возведённый в абсолют.

Воздух был прохладным, стерильным и имел сладковатый привкус, как от перезрелых плодов и… пепла. Им было легко дышать, но каждый вдох наполнял лёгкие тоской.

А ещё – тишина. Ни стонов, ни криков. Только мерный, покорный шорох сотен ног по зеркальному камню, лёгкий звон цепей и далёкий, похожий на органный гул, исходящий от самих стен.

Это было красиво. Нечеловечески, божественно красиво. И от этой красоты хотелось выть, потому что в каждой идеальной линии, в каждом переливе пламени читалась одна простая истина: здесь нет места надежде. Здесь всё – навсегда.

Я шла, не в силах осознать. Я была пустым сосудом, в который медленно, по капле, вливается новый, чужой ужас. Ужас не от боли, а от беспредельного, упорядоченного равнодушия этого места. Здесь не мучили. Здесь обрабатывали.

И в этом безмолвном, пылающем марше к неведомой цели я наконец поняла.

Это не сон. Это не плен.

Это – после.

Путь казался вечным и в то же время закончился за мгновение. Впереди, в стене из чёрного обсидиана, зияли невысокие, арочные врата, похожие на вход в склеп. Возле них, в позе изваяния, стояло существо.

У него было человеческое тело в безупречно сшитом камзоле, бледная, почти фарфоровая кожа и… рога. Не козлиные, а изящные, будто выточенные из чёрного дерева, они вились от висков, повторяя линию черепа. Но самое страшное были глаза – чёрные, без единого просвета, словно отверстия в саму пустоту.

– Элея, дочь Фирель и Келеборна. Проходи дальше, – произнёс он спокойно, с такой же скукой, с какой читают список провизии, и жестом указал за ворота.

Холод пробежал по спине. Это не было вопросом. Это было констатацией.

– Я… дочь Лои, – выпалила я, и голос прозвучал неуверенно, детски-тонко.

Чёрные глаза медленно повернулись ко мне. Ничто в них не дрогнуло.

– Нет, милочка. У нас здесь ошибок не бывает. Проходи, не задерживай поток. – Его голос оставался ровным, но в нём послышалось ледяное раздражение, словно он поправлял назойливого щенка.

Сдавшись под тяжестью этого безразличия, я прошла внутрь. Но разум отказывался принимать услышанное.

Келеборн. Король эльфов. А Фирель… его жена. Погибшая двадцать лет назад при загадочных обстоятельствах…

В голове поднялась буря. Это немыслимо. Я всю жизнь прожила с теми, кого звала семьёй. Меня любили как дочь – пусть в бедности, но искренне. Им бы не было смысла молчать… Или было?

Нет. Это ошибка. Просто чудовищная путаница в их адских канцеляриях. Я не поверю. Не хочу верить.

Погружённая в этот внутренний ураган, я не заметила, как поток безликих душ вынес меня в другое место. Резкая смена атмосферы заставила вздрогнуть. Я стояла не в коридоре, а в колоссальном зале.

Это было не похоже на бальную галерею. Это был собор, но выстроенный не во славу богов, а в честь самой вечности и власти. Потолок терялся где-то в вышине, в дымчато-багровой мгле, из которой спускались, будто сталактиты, тяжёлые балки из чёрного, отполированного дерева, инкрустированные мерцающими вкраплениями самоцветов, похожих на застывшие звёзды. Стены были из того же тёмного обсидиана, но здесь они были оживлены: по ним медленно, как по живому телу, ползли светящиеся прожилки – золотые, малиновые, изумрудные, – пульсируя в такт невидимому, мощному ритму.

Вместо люстр с потолка свисали гигантские, свободно парящие кристаллы аметиста и чёрного кварца. Внутри них, будто в ловушках, бились и переливались сгустки магического пламени – не огня, а скорее сгущённого света. Они отбрасывали на зал призрачное, постоянно меняющееся сияние: то фиолетово-синее, глубокое, как океанская бездна, то кроваво-красное, то ядовито-зелёное. Свет играл на лицах, на одежде, скользил по полу, создавая ощущение, что сам зал дышит и живёт своей, чужой жизнью.

Мебель лишь подчёркивала масштаб. Вдоль стен стояли длинные, низкие лавки из чёрного мрамора, обтянутые кожей неведомых существ – то ли тёмно-бордовой, то ли чёрной, она переливалась, как крыло жука. Посреди зала были расставлены массивные столы из цельных плит сланца, на которых уже стояли золотые и обсидиановые бра, кубки из витой роговины и блюда из фарфора столь тонкого, что сквозь него просвечивало пламя. Всё было грандиозно, подавляюще и безупречно чисто. Здесь не было ни пылинки, ни намёка на беспорядок – только ледяное, выверенное до микрон совершенство.

И это совершенство было наполнено демонами. Калейдоскоп ужаса и красоты, от которого разбегались глаза. Прямо передо мной, шаркая маленькими копытцами, прошагал демон ростом с ребёнка, с кожей цвета запёкшейся смолы, острыми, как шило, ушами и глазами – кусками голубого, абсолютно прозрачного льда, в которых не читалось ничего, кроме вечного, безмысленного холода. За ним, едва касаясь пола кончиками когтистых пальцев ног, парил другой – исполин с кожей оттенка запёкшейся венозной крови. За его спиной шелестели кожистые крылья, а пальцы рук заканчивались изогнутыми, саблевидными когтями. Я видела существ с змеиными головами и шёлковыми мантиями, тварей, чьи тела были сотканы из тени и дыма, и таких, что походили на ожившие статуи из соляных кристаллов. Это было живое собрание кошмаров, но выставленное с таким вкусом и в таком обрамлении, что вызывало не отторжение, а ошеломлённое, почти эстетическое потрясение.

Стук по затылку был не больным, а резким, сухим, как удар костяшками пальцев по дереву. Я инстинктивно отпрыгнула, приняв боевую стойку, но тут же опустила руки, осознав бесполезность жеста.

Передо мной стоял демон, который казался чужеродным элементом в этом царстве грандиозного ужаса. Он был одет безукоризненно, с убийственной аккуратностью: хрустящий белоснежный фартук без единого пятна, строгие чёрные брюки со стрелками, отточенными, как лезвия, и простая, но безупречно отглаженная рубашка. Его лицо было узким, вытянутым, с острым подбородком и впалыми щеками. Волосы – седые, почти прозрачные, цвета пепла – были зачёсаны назад столь идеально, что, казалось, каждый волосок знал своё место. Но самое гипнотическое были его глаза. Они были цвета тусклого свинца и двигались рывками, с суетливой, невероятной скоростью, выхватывая детали, оценивая, вычисляя. В одной руке, с длинными, бледными пальцами, он держал небольшие песочные часы. Песок в них был не золотым, а густо-чёрным, как молотый обсидиан, и струился вниз с пугающей, неестественной скоростью, будто время здесь было в дефиците и его безжалостно экономили.

– Эльфийка, – произнёс он, и его голос был высоким, сухим, лишённым тембра, как скрип пера по пергаменту. – Это не место для ротозейства. – Он резким движением швырнул часы в складки фартука, где те бесследно исчезли. – Ступай в комнату для прислуги и переоденься. Сегодня бал у нашего господина. Торопись. Время истекает. – Он отчётливо выделил последние слова, и его свинцовый взгляд на мгновение стал ещё острее, почти болезненным. Затем он отрывисто ткнул длинным пальцем в сторону неприметной двери в глубине зала. – Переоденешься – найди Люми. Демоница с чёрными лебедиными крыльями. Её не спутаешь. Она распределит твои обязанности.

Не дожидаясь ни ответа, ни кивка, он развернулся на каблуках, которые чётко щёлкнули по зеркальному полу, и зашагал прочь. Его походка была механической, отмеряющей точные, равные промежутки, а спина – идеально прямой. Он растворялся в толпе демонов, но казалось, что вокруг него всегда есть невидимый пузырь суеты и деловитости, чужеродный для праздной, величественной атмосферы бала. Он был адским управляющим, и его эффективность пугала больше, чем когти кровяного исполина.

Мне ничего не оставалось, как последовать его указаниям. Я прошла к указанной двери, чувствуя на спине тяжёлые, любопытные взгляды существ, для которых я была всего лишь новой, странной диковинкой в их вечном празднике.

Открыв со скрипом тяжёлую, но неприметную дверь, я обнаружила за ней обыденную, почти уютную гардеробную. Контраст был поразительным. Здесь пахло деревянным воском и сухой тканью. На стеллажах и вешалках висели аккуратные ряды одежды: и платья простого покроя, и практичные штаны с рубашками из мягкой, немаркой ткани. Здесь не было великолепия, зато был порядок. Мой выбор пал на практичность: раз уж работать в аду, пусть будет удобно. Скинув отвратное, пропахшее смертью и страхом тряпьё, я натянула мягкие тёмные брюки и просторную рубашку из серого льна. Ткань была грубоватой, но чистой, и это само по себе было благом.

Волосы, распущенные по спине влажными, тяжёлыми прядями, для работы не годились. По привычке я уже собрала пряди у висков, чтобы заплести две привычные, девичьи, эльфийские косы – часть того старого «я», что, казалось, умерло в оркской тюрьме… Но пальцы замерли. Нет. Резким, почти болезненным движением я закрутила все волосы в тугой, высокий, бездушный пучок у затылка. Без кос. Без намёка на изящество. Без эльфийского. Просто функционально. Как узлы на верёвке. Как всё остальное в этом новом существовании.

Я вышла обратно в зал, уже немного менее заметная в своей серой униформе, готовая искать демоницу с крыльями чёрного лебедя и неизвестно что ждущая от этой вечности, которая только началась.

– Простите, вы Люми? – осмелилась я спросить.

– Да, милочка, – демоница обернулась, и её лицо, утончённое и странно миловидное, озарила улыбка. – Ты моя новая помощница. Славно. Твоя задача – накрыть на стол, а после следить, чтобы пищи и вина хватало всем. Иди в ту комнату – это кухня. Тебе будут давать блюда, а ты приносишь их сюда, в главный зал.

Она объясняла, мягко жестикулируя, и её голос был на удивление нежным, материнским. Легко коснувшись моего плеча, она добавила:

– Ступай, милая. Если что-то будет непонятно – найди меня.

И растворилась в суете, лавируя между слугами.

Заправив непослушный локон за ухо (и наткнувшись пальцами на грубый, болезненный шрам вместо нежной округлости хряща), я направилась к кухне. Запах, будивший в животе дикий, забытый голод, достиг меня раньше, чем я открыла дверь.

Просторная кухня кипела. Существа всех мастей бегали, суетились, готовили. Прямо передо мной – длинный стол, усыпанный яствами невероятных видов и оттенков: мясо с золотистой корочкой, рыба, переливавшаяся всеми цветами радуги, фрукты, нарезанные и сложенные в живые, дышащие узоры.

Я поправила рубашку, чувствуя себя чужой.

– Извините… это всё – в главный зал? – неуверенно указала я на стол.

– Да, да, именно! Неси скорее, а то совсем не успеваем! Спасибо тебе, родная! – бросила одна из кухарок, старшая, с добрыми морщинками у глаз и тёплым взглядом.

Я была поражена. Где я? В аду или в каком-то странном раю? При жизни не все обращались со мной так… по-человечески. А тут, среди демонов, – почти ангелы.

Опомнившись, я схватила несколько блюд и понесла в зал.

Прошло несколько часов. Или минут. Время здесь не текло, а висело в воздухе, как запах. Тело не уставало, раны не болели. В суматохе я забыла, где нахожусь. Забыла про пытку и смерть. Забыла даже про свои изувеченные уши. Я помогала всем подряд, а люди улыбались и благодарили. Это была какая-то сладкая, убаюкивающая иллюзия.