Гнездово – иной взгляд на известные факты. бесплатное чтение

Вместо введения.

Что достоверно известно о комплексе Гнёздово?

Первое письменное упоминание топонима «Гнёздово» относится к 1648 году. Оно связано с тяжбой между крестьянами и католическим епископом Петром Парчевским из-за угодий (луга вокруг Гнёздово в то время уже были собственностью Смоленска).

Еще одно достоверное сообщение – сообщение о первом кладе в окрестностях деревни Гнёздово в 1867 году. Этот клад является первой археологической находкой в этой местности. Как показали дальнейшие археологические изыскания, которые продолжаются уже полтора столетия, поселение Гнёздово имеет более раннюю историю.

Это все, что известно достоверно.

Все остальные сообщения об археологическом комплексе Гнёздово получены из археологических изысканий. Из отчетов раскопок известно, кто и сколько курганов раскопал. Согласно подсчетам А.Н. Лявданского [99], в начале 20-х гг. ХХ в. во всех курганных группах Гнёздова – Лесная, Центральная, Левобережная, Днепровская, Ольшанская, Заольшанская (по правому берегу р. Ольша) и Нивлянская – насчитывалось 3 862 кургана. Число уничтоженных насыпей он оценивал примерно в 950 курганов, что позволяет полагать общее количество курганов в пределах 4 800 насыпей.

По приблизительной оценке, к 2021 году в Гнёздове раскопано не менее 1 300 курганных насыпей. По ориентировочным данным на 2023 год, в Гнёздовском археологическом комплексе сохранилось около 1500 курганов. В результате полевых работ 2023 года удалось подтвердить наличие уничтоженных в Х веке курганов в северо-восточной части поселения. Согласно [70]: «Насыпи были снивелированы, ровики засыпаны.» Следует заметить, что не все курганы содержали погребения. Согласно данным археологов на 2016 год [48]: «Трупосожжения – доминирующая форма погребального обряда гнёздовских курганов (52%); трупоположения составляют около трети (31%) от исследованных погребений, «пустые» курганы – 17%.»

В течение всего 150-летнего периода исследований Гнездово выдвигались разные версии об этом комплексе. Относительно таких версий археолог Е.А. Шмидт [173], разделяя мнение археолога П.Н. Третьякова, писал – «история древних племен в освещении археологических материалов – по сути, есть область гипотез, обычно недолговечных и постоянно вызывающих сомнения.»

Поэтому у археологов и историков до сих пор остаются дискуссионными вопросы – когда появилось Гнездово, как оно изначально называлось и многие другие.

Когда появилось это поселение?

В том виде, как сформулирован первый вопрос, корректным будет ответ – люди жили здесь и в железном, и в каменном веках. Об этом свидетельствуют археологические находки тех времен. Но вероятно, археологов и историков интересует вопрос в несколько иной постановке – «Когда появилось поселение Гнёздово со смешанным населением?»

Ответ на такой вопрос обязывает взглянуть в глубь истории и уточнить период, когда население в этом районе еще было этнически однородным, с кем и когда произошло смешение этносов.

Согласно А.Н. Лявданскому [99], древности Смоленского Поднепровья и Белорусского Подвинья относятся к одному этнокультурному массиву, принадлежавшему прибалтийским племенам, и охватывали не узкий хронологический отрезок, а целую эпоху до IX века. Археолог П.Н. Третьяков [158], изучая древние городища Смоленщины, пришел к выводу, что весь комплекс признаков культуры смоленских городищ доказывает их балтийскую принадлежность. Согласно раскопкам Е.А. Шмидта и П.Н. Третьякова, в период IV-VII вв. н.э. на территории Смоленского Поднепровья и Подвинья проживали представители тушемлинской (восточно-балтской) археологической культуры.

Но не все археологи разделяют точку зрения о только балтской принадлежности тушемлинской культуры (ТК). В работе Е.А. Шмидта [171] дан подробный анализ существующих в настоящее время точек зрения на происхождение ТК: «в вопросе об этнической принадлежности тушемлинской культуры существуют три разных точки зрения: 1. Эта культура с момента ее формирования в III-IV вв. была славянской (Э.А. Сымонович, Л.Д. Поболь, Р.В. Терпиловский). 2. Культура включает балтские и славянские элементы, в которой происходит процесс ассимиляции балтов славянами (В.В. Седов, Г.В. Штыхов, В.И. Шадыро). 3. Культура в период всего своего существования была балтской (А.Г. Митрофанов, И.П. Русанова, И.И. Ляпушкин, А.М. Медведев, Е.А. Шмидт).»

Этот вопрос до сих пор остается дискуссионным. Автор этих строк относится к сторонникам версии №3, согласно которой – «формирование тушемлинской культуры в III-IV вв. происходило на основе древностей днепро-двинской культуры в последний период ее существования в процессе перемещения населения с укрепленных поселений – городищ на неукрепленные поселения – селища.» В качестве доказательств Е.А. Шмидт приводит «материалы из раскопанных поселений: Микулино, Заозерье, Купринo, Яново и др., на которых древнейший комплекс керамики III-IV вв. был одинаков с таковым из днепро-двинских городищ I-III вв. Это еще подтверждается находками одинаковых типов серпов, ножей и других металлических изделий, а также находками глиняных грузиков «дъякова типа»». Он подчеркивает, что в период формирования ТК «в ее состав были включены некоторые элементы от племен, расселявшихся южнее в Поднепровье, не исключено проникновение небольших групп населения с окраинных территорий племен штрихованной керамики, принесших прием прочерчивания поверхности сосудов гребнем. Однако, это не привело к изменению этноса.» По мнению Е.А. Шмидта «в V-VII вв. сохранились основные элементы местной культуры, балтская принадлежность которых очевидна (Шмидт, 1996, с.33-37), хотя и происходило включение новых элементов, что связано было с переселением народов и перемещением балтских племен внутри своего ареала.» Археолог полагает, что именно с этим перемещением «связано распространение височных колец, браслетов с расширенными концами, шпор и пр.».

Согласно Е.А. Шмидту, «есть достаточно основания считать, что смена этноса в Верхнем Поднепровье и Подвинье произошла после рубежа VII и VIII вв. в результате расселения славян на этой территории и постепенной ассимиляции ими восточных (днепровских) балтов.»

О каких славянах идет речь у Е.А. Шмидта?

Ответ дается в работе [174]: «на правобережье Днепра, восточнее устья р. Свинки (другое название Свинец), на песчаной гряде, представляющей собой древний береговой вал, до начала VIII века существовало поселение (селище) тушемлинской культуры. Оно было открыто и изучено при раскопках курганов, возведенных на этом месте в X веке. … Во время раскопок, проводимых Т.А. Пушкиной, под курганной насыпью X века на песчаном материке были обнаружены борозды – следы обработки земли ралом. … К середине VIII века Смоленское Поднепровье и Подвинье было заселено племенами культуры длинных курганов.»

Т. о., в течение первой половины VIII в. имеем первую «волну» для смешения – прибытие представителей культуры длинных курганов (КДК).

С приходом представителей культуры длинных курганов происходит смена керамических форм (что зафиксировано раскопками поселений и могильников), на которой появляются новые виды орнаментации. Появляются новые типы женских украшений. Эта смена совсем не мирного характера. В пожарах гибнут некоторые тушемлинские поселения, что хронологически совпадает с появлением новых погребальных памятников. Фиксируется нарушение курганами погребальных памятников ТК (бескурганные захоронения), что свидетельствует об отсутствии какой-либо генетической связи между представителями КДК и населением ТК.

Далее Е.А. Шмидт [174] отмечает: «Несколько позднее, после рубежа VIII и IX вв., в Смоленском Поднепровье начали расселяться племена, пришедшие с юга. Это было население культуры круглых курганов, характерной восточных славян.»

Т.е. с рубежа VIII-IX вв. новая «волна» для смешения – представителей культуры круглых курганов.

Согласно П.Н. Третьякову [159], «целостность территории верхнеднепровских балтов повсеместно была нарушена. Балтийское население в северных областях Верхнего Поднепровья сохранялось в виде отдельных, в большинстве случаев изолированных друг от друга “островов”.»

Е.А. Шмидт [174] пишет: «Судя по всему, приток славян с юга быстро усилился … отмечается распространение на значительной площади на обоих берегах речки Свинца керамики нового типа. … Эта керамика по своему облику несколько напоминает глиняную посуду памятников роменской культуры, датируемых VIII-X вв. … Аналогии ей имеются на многочисленных селищах в бассейне реки Десны, в том числе расположенных и в пределах Смоленской области. Близкая по форме и орнаменту керамика есть в смоленских длинных курганах, датируемых также VIII-IX вв. Здесь же в Гнездове подобная керамика в курганах конца IX – середины X вв.»

На схеме размещения древних поселений в Гнездове [170, с. 152] показаны места обнаружения керамики второй и третьей четверти 1 тысячелетия н.э. (обозначены I) и лепной керамики второй половины IX-первой половины X в. (обозначены II). Можно заметить, что места обнаружения керамики типа I и II совпадают и расположены выше оз. Бездонка по обоим берегам р. Свинец, т.е. там, где локализованы селище и городище.

В.И. Сизов [144] в результате исследования гнездовских курганов отметил, что эти захоронения – славянские (роменские) и, возможно, являются самыми древними из изученных им. Он отмечал одну из находок [144]: «найден был горшок с широким отверстием, более приземистый сравнительно с другими горшками Гнёздова и украшенный пояском из вдавленных решетчатых ромбиков. Такой орнамент встретился впервые не только в Гнёздове, но и вообще в наших раскопках, но зато этот орнамент часто встречается в могильниках поморских славян, в Пруссии.»

Славянскую (роменскую) керамику, аналогичную той, которая ранее была найдена В.И. Сизовым, обнаружил Центральном поселении в 1924 г. А.Н. Лявданский. В 1940 г. археолог Н.В. Андреев [16] отметил, что «в нижних слоях городища была найдена посуда грубой лепной формы (частично с орнаментом по краям)», без примеси гончарной и что «гончарная керамика, сделанная на ручном кругу, уступает по количеству лепной, аналогичной посудам из курганов с трупосожжением.»

Со сменой населения (славяне-роменцы) должны были появится изменения в захоронениях. Археолог В.В. Седов [140, с.51-52] отмечал: «В 9-м в. в области расселения смоленско-полоцких кривичей длинные курганы сменяются круглыми (полусферическими), по внешнему виду не отличимыми от синхронных насыпей других восточнославянских земель. … курганные насыпи до-славянского населения не образуют компактных групп, что было характерно для славян, а отстоят друг от друга на значительные расстояния от 30-50 до 300-400 м.»

Т. о., по данным археологии, со второй половины VIII в. на поселении могли сосуществовать балты и славяне. Не отмечено обломков керамики каких-либо других культур (ни с острова Готланд, ни с п-ва Скандинавия).

Важен комментарий Е.А. Шмидта в [170] о перерывах в жизни поселения в устье р. Свинец: «Имеющиеся материалы пока не позволяют сделать вывод, что поселение у устья речки Свинца существовало непрерывно до второй половины IX века.» Из этой фразы следует, что в какой-то период жизнь на поселении прекращалась, а затем вновь возникала. Такой перерыв можно связать с двумя факторами. Первый – приход славян. Второй – ежегодный весенний разлив Днепра. При этом в начале своего пути славяне не рассматривали территорию у оз. Бездонка, как место постоянной дислокации. Вероятнее всего оно было временным – местом причаливания. Еще в 1948 г. Н.В. Андреев опираясь на результаты довоенных раскопок, первым среди исследователей высказал предположение, что у южного склона Центрального городища в старице Днепра (там, где находится оз. Бездонка), в Х в. находилась торговая гавань. Согласно [164], «постоянной стационарной жизни на этих участках не зафиксировано – здесь нет жилых построек, в которых жители Гнездова могли обитать круглый год. Все постройки, раскопанные в «портовых зонах», имеют временный характер.» Стационарные постройки были выше озера.

Археолог Е.А. Шмидт [170] отмечал: «Даже те находки, которые удалось собрать на пашне, убедительно свидетельствуют, что это было поселение торгово-ремесленного характера.»

Археолог В.С. Нефедов [117] отмечает, что Гнездово являлось главным элементом инфраструктуры торговых путей в Смоленском Поднепровье и Подвинье. В эту инфраструктуру входили «комплексы Новосёлки, Рокот и Шишкино … На нижнем уровне иерархии находятся … селища КСДК и относящиеся к ним могильники, доживающие до X в.».

О торговой функции поселения свидетельствуют находки монет на территории Гнездово и ближайшей округи. При этом важно учитывать, в каком слое обнаружена находка. Согласно [46]: «наиболее ранняя – фоллис Юстина I (518–527 гг.), выпущенная в Херсоне, обнаружена в яме второй четверти X на “производственном” участке в пойме Днепра.» Очевидно, что эта монета не может служить свидетельством торговых операций в Гнездово в указанный на монете интервал времени, а попала в яму уже в Х в. Такая же ситуация с одной монетой Василия I Македонянина (867–869) – также найдена в яме, датируемой второй четвертью Х в. Но относительно других одиночно найденных монет таких заключений нет. Это относится к медной хорезмийской монете, чеканенной в 579–590 годах и найденной на Центральном городище; фоллису Ираклия и Константина (631–640 гг.), найденному на восточном участке Центрального селища. В период, указанный на этих монетах, движение преимущественно было по водным путям. Но с наступлением самых засушливых времен (VIII и IX вв. [175; 83]) и падением уровня вод на 3-4 м здесь приоритетными стали сухопутные сообщения. Это отмечено находками отдельно найденных куфических монет: городище Рокот – 741/42 г. (2 экз.); Гнездово – 763/64 г. (1 экз.); Гнездово (Центр. гор.) – 776/77 г. и 777/78 г.; д. Рокот – 786-809 гг. Монеты конца VIII в. найдены в кургане Ц-2 – 796/97 г. И здесь важно замечание археолога А.П. Моця [107]: «мы пришли к выводу, что монеты в погребения на территории Среднего Поднепровья могли попасть не только через 50, но и через 10-20 лет после чеканки.»

Согласно [100], в Гнездове: «из 117 монет, найденных к 1982 г. в культурном слое поселения, наиболее ранняя серия (18%) чеканки VIII – начала IX в., небольшое количество монет африканского чекана свидетельствует об участии Гнездова в восточноевропейском монетном обращении уже на первом его этапе (до 833 г.). … значительную массу находок Гнездова составляют аббасидские дирхемы IX в. – они составляют около 36% среди отдельных находок восточных монет.» Восточнее Смоленска (микрорайон Колодня) «был найден клад восточных раннесредневековых серебряных монет» [95] из 196 целых монет и фрагментов. Младшие монеты датируются 196 г. х. (811/812 г.). Авторы пришли к выводу, что «сокрытие клада следует отнести к первой четверти IX в.». В окрестностях дер. Корытня (Смоленский р-н) найден небольшой клад из 19-ти целых и фрагментов серебряных монет [96]. Младшая из монет – обломок дирхема, датируемый 189 г. х. (804/805 г.). Авторы полагают, что сокрытие клада состоялось на рубеже «1-й и 2-й декад IX в.». В одном из ранних горизонтов Центрального городища найден дирхем ал-Мамуна – 812/13 г.

В IX в. активизируется движение на участках перехода Днепр – Зап. Двина. Клады куфических монет у дер. Кислая на р. Жереспея – 837/38 г. (674 экз.); у дер. Добрино на волоке между р. Узменкой, впадающей в Днепр, и р. Лучесой, впадающей в Зап. Двину – 841/42 г. (527 экз.). Оршанско-Витебский участок перехода дал 6 кладов того времени. В культурном слое Гнездова найдены 3 монеты Феофила (829-842 гг.); в пойменной части Гнездовского поселения (раскоп П-8) найден дирхем халифа ал-Мунтасира – 861/62 г., превращенный в подвеску.

Согласно [169], было две «волны» поступления византийских монет в Гнёздово: «найденные монеты Феофила могли быть изъяты из обращения в Византии не позднее второй трети IX в. Следовательно, можно говорить о двух отдельных волнах поступления византийских фоллисов на поселение. Следует заметить, что нами исключается возможность использования монет Феофила для датировки комплексов Гнёздова.»

Т. о., торговая функция смешанного (балты и славяне) поселения Гнездово в VIII и IX веках не подлежит сомнению.

Важную информацию находим у археолога С.Ю. Каинов [67]: «в какой-то момент что-то происходит и население исчезает. Приходит новое население, по всей видимости не связанное какими-то родственными отношениями с предшествующим населением. И уже на территории этого раннего некрополя возникает поселение. Очень хорошо были зафиксированы ямы от построек, от производственных комплексов, которые хорошо по керамике, по вещам датируются второй половиной Х века.» Из слов археолога следует, что где-то во второй четверти или трети Х в. население Гнездова сменилось.

Относительно погребений балто-славянского населения IX в. С.Ю. Каинов [62] отмечает: «современные представления о ранней древнерусской хронологии и возможности датирования не позволяют выделить в Гнёздовском некрополе комплексы, чья датировка IX в. не вызывает сомнения.» Причину такого явления авторы [85] объясняют так: «отсутствие курганов IX в. в сохранившейся части могильника совсем не означает их отсутствия вообще. Ранние курганы IX в. должны были быть уничтожены (!) стремительно росшим центральным гнёздовским селищем X в.»

На более древнем культурном слое формируется городище, относительно которого Е.А. Шмидт [174] писал: «Точная дата сооружения детинца пока не определена.» При этом он отмечал, что в «разрезе юго-восточного участка вала … под насыпью вала был обнаружен культурный слой с лепной керамикой; нижняя часть насыпи также включала лепную керамику, т.е. была насыпана грунтом культурного слоя. Такая же стратиграфия напластований была зафиксирована … на южном краю городища. … Непосредственно вокруг детинца и в других местах у Днепра располагались торгово-ремесленные посады (селища), а за ними – языческие кладбища (курганные могильники). Культурный слой селищ с лепной керамикой, датируемой IX – началом X в., … свидетельствует, что поселение этого времени было сравнительно небольшим.»

Согласно Е.А. Шмидту [174]: «В это время [вторая четверть Х в.– прим. В.П.] центральная часть поселения огораживается мощным валом с глубоким рвом и становится детинцем (этот детинец часто называется городищем), с южной стороны которого старица Днепра была превращена в гавань с деревянными причалами.» Авторы [48] также считают, что оборонительные укрепления «появились не позднее второй четверти X в., частично перекрыв уже образовавшийся здесь культурный слой. Примерно этим или немного более ранним временем датируются обнаруженные раскопками последних лет следы эскарпа и столбовых конструкций вдоль склона ниже края площадки.»

Примерно этим же периодом датируется использование в Гнездово круговой керамики. Согласно Е.В. Каменецкой [72; 74] и О.Л. Шаргановой [167] использование круговой керамики в Гнездово датируется с 930-х годов. Самые ранние напластования центральной части пойменного сектора (раскоп П-8), содержащие круговую керамику, датированы 930-ми годами. Исследования раннекруговой керамики Гнёздова [168] показало «разнообразие ее по морфологическим гончарным традициям и навыкам конструирования сосудов, что, в свою очередь, подтверждает неоднородность населения, делавшего посуду на гончарном круге. И эта технология гончарного круга не была принесена в Гнёздово извне – местные жители самостоятельно ее освоили.»

С этого времени (со второй четверти или трети Х в.) начинается этап жизни Гнездово, связанный с новым населением, которое, согласно [48], «отражает непрерывные контакты с территорией Скандинавии на протяжении X в. и дает основания говорить о миграции на эту территорию населения из Средней Швеции».

Возникает логичный вопрос – «Почему археологи говорят о миграции из Средней Швеции, а не из Дании или Норвегии?»

Ответ есть в интервью В.В. Мурашевой в [139]: «это не значит, что нет каких-то связей с другими частями Скандинавии. Безусловно, они тоже были. Но не всегда легко указать связь с конкретной территорией. На среднюю Швецию прежде всего указывает большое количество найденных железных гривен Тора, которые максимальное распространение имеют именно на территории средней Швеции.»

При этом авторы [48] отмечают: «С ростом поселения связан и рост могильника. Абсолютное большинство исследованных во всех восьми группах курганов было возведено в период «позднего Гнёздова», то есть в середине – второй половине X в.»

Активизируется торговая деятельность поселения. Об этом вновь свидетельствуют находки монет и кладов. Их перечень (с указанием года находки и датировками младших монет) приводится в [32]: 1966 и 1975 гг. (312 г. х. – 924/925 г.); 2010 г. (323 г. х. – 934/935 г.); 1973 г. (332 г. х. – 943/944 г.); 1870 г. (337 г. х. – 948/949 г.); 1993 г. (339 г. х. – 950/951 г.); 1867 г. (342 г. х. – 953/954 г.); 1909 г. (342 г. х. – 953/954 г.); 1885 г. (349 г. х. – 960/961 г.). К указанному перечню надо добавить клад, описанный С.А. Авдусиной [10], в составе которого было «47 монет: 24 целых и 23 представлены фрагментами. … Младшая монета в нем относится к 342 г. х. (953/954 г.). По монетному составу он подобен Гнёздовскому кладу 1993 г. (Фомин, 1996 С. 187-203). … Судя по составу находок, клад был зарыт в третьей четверти X в.»

Согласно О.А. Шевцову [169], вторая волна византийских монет связана с 930-940-ми годами «что отразилось в обильном выпадении на памятнике фоллисов Романа I.»

Но все-таки приоритетным направлением торговой деятельности новой элиты поселения был Восток. «Концентрация значительного объема серебра в руках местной элиты указывает на то, что основное направление торговой активности определяли восточные связи» [48].

Почему именно сюда в это время приходит новое вооруженное население?

Видимо, проблемы на Волго-Балтийском пути (монетный кризис конца IX в.) заставил искать новые пути поступления арабского серебра в Западную и Северную Европу. Для прибывших во второй четверти или трети Х в. не требовалось что-то организовывать с нуля – путь был известен давно (см. монеты). Повышение уровня вод в начале Х в. дало начало активного освоения Днепровского пути к Черному морю и Двинского пути к Балтике. Значит находясь в данной точке, можно контролировать пути как в сторону Волги, так и в сторону Черного и Балтийского морей. Оставалось только это исполнить, что и было сделано.

Возникает логичный вопрос – «Куда девалась элита прежнего (раннего) Гнездово? Правомерно ли говорить об элите того поселения?»

На мой взгляд, такая постановка вопроса вполне правомерна. Элитой открытого торгово-ремесленного поселения, каким было раннее Гнездово, могла быть не только чья-то «княжеская ветвь» (не мирная смена балтийских этносов до Х в. на славянские), но и купцы (поселение на перекрестке торговых путей). Такой же не мирный приход новых поселенцев во второй четверти или трети Х в. естественным образом привел к смене той элиты (хотя бы в части «княжеской ветви»). Куда же могла деваться прежняя элита?

Вариантов ответа два. Первый – представители «княжеской ветви» были ликвидированы (убиты), что было в духе того времени. Второй – бежали из Гнездово. Возникает вопрос – куда бежали?

На мой взгляд, бежали в Смоленск. В указанной ранее работе [85], датируемой 2020 годом, авторы сообщают: ««Аксиома» о том, что в Смоленске нет слоев древнее XI в., стала рушиться в последние годы. … была зафиксирована стратиграфия, очень сходная с той, что ранее была обнаружена на Соборной горе. … Важным аргументом для обоснования датировки находок являются радиоуглеродные даты (табл. 1). … Размер поселения конца I тыс. н.э. на Соборной горе составляет около 3 га, в ближайшей округе вокруг него также имеются «спутники». Таким образом, мы видим два примерно равных по размерам крупных одновременных поселения конца I тыс. н. э. в окружении более мелких – в Гнёздове и Смоленске.» Авторы в табл.1 приводят радиоуглеродные даты из древнейшего слоя Смоленска, которые имеют следующие калибровочные значения (здесь приводится только часть данных):

«– Смоленск 2014, Малая Школьная ул., 7а. Столбовая яма у восточного борта в канавке в материке, древесина – 966–1019 гг.;

– Смоленск 2016, Малая Школьная ул., 20а, шурф 1. Пахотный горизонт погребенной почвы, карбонизированные зерна культурных злаков – 710–820 гг.;

– Смоленск 2017, Б. Советская ул., 7, шурф 1. Поверхность погребенной почвы, обугленные зерна пшеницы – 675–775 гг.»

В более поздней работе [86], датируемой 2025 годом, сообщается, что археологически доказан факт того, что на Соборной горе Смоленска «был обнаружен культурный слой с находками V–VI вв. и особенно в большом количестве материалов VIII–IX вв. Поселение занимало всю верхнюю площадку, верхнюю и среднюю часть северного склона Соборной горы и достигало площади в несколько гектаров. По кромке верхней площадки шел оборонительный вал, датированный радиоуглеродным методом IX в. Облик керамики и вещевых находок из слоя VIII–IX вв. не оставлял сомнения в их идентичности культуре смоленско-полоцких длинных курганов, оставленных кривичами. Таким образом, летописный Смоленск – город кривичей – это Соборная гора (Кренке и др., 2023. С. 281-302).»

Эти данные позволяют допустить бегство элиты раннего Гнездово именно в Смоленск того периода.

Если считать, что Смоленск того времени был «под киевским князем», то новая гнездовская элита со второй четверти или трети Х в. стала Киеву конкурентом. Об этом свидетельствуют и данные нумизматики [169].

Таким образом, можно констатировать следующие вехи в жизни Гнездово.

Люди жили в данном районе еще в древности – с каменного века. В течение первой половины 1-го тысячелетия здесь обитали балтийские народности.

В течение первой половины VIII в. имеем первую «волну» новых поселенцев – представителей КДК, а на рубеже VIII-IX вв. вторая «волна» – представителей культуры круглых курганов. В итоге поселение характеризуется смешанностью этносов уже с середины VIII века. В этот период поселение уже вело торговую и ремесленную деятельность.

Во второй четверти или трети Х в. – новая волна вооруженных переселенцев, «не связанная какими-то родственными отношениями с предшествующим населением», основывающая городище на прежнем месте поселения и расширяющееся, уничтожая прежний некрополь. Первоначальные деревоземляные конструкции городище получило не позднее второй четверти X в.

Более активно торговая деятельность поселения фиксируется со второй трети Х века, т.е. после смены населения и элиты Гнездово.

Как раньше могло называться это поселение?

Отметим тот факт, что никто не знает, как именно назывался археологический памятник ранее. Даже не знают точно, как называется речка, у которой основано поселение – Свинец или Свинка. Используют и первое, и второе. При этом не надо забывать, что эта речка никогда не была судоходной.

Современное название комплексу дано археологами по названию близлежащей деревни – Гнездово. Это следует из высказывания археолога В.В. Мурашевой [112], что «деревня Гнёздово и сейчас там живёт, в её честь памятник так и называется». Т.е. практически все археологические памятники имеют сейчас названия, данные археологами позднее по названию близлежащих селений.

Одной из версий является предположение Е.А. Мельниковой [101] о том, что Гнездово – есть локации верхнеднепровских россов из сообщения императора Льва VI Мудрого. Вот эта фраза: «В самых же верховьях реки Днепр обитают росы, через эту реку отплывающие, [когда] к ромеям отправляются; … В это Меотидское море впадает много больших рек; к северной стороне от него – река Днепр, от которой росы продвигаются и в Черную Булгарию, и в Хазарию, и …». Текстологическое заключение Дж. Ховарда-Джонсона [188] датирует этот текст периодом «между 900 и 910 гг.», что вписывается в период правления Льва VI (ум. в 912 г.). Значит какие-то купцы-росы на рубеже IX–Х вв. или в начале Х в. могли побывать в Византии, от которых императору стало известно о них.

В тексте сообщается о двух маршрутах движения россов: первый – по Днепру вниз; второй – от Днепра в сторону Волги. Относительно движения вниз по Днепру следует учесть данные о климатической ситуации в тот период [58; 175]. Согласно этим данным, «наиболее сухой и теплый период водного минимума падает на VIII и IX века.» Ниже Смоленска по течению Днепра были пороги (Оршанские и Днепровские), а территория по обоим берегам вдоль Днепровских порогов была занята сначала мадьярами (венграми), а с конца IX в. – печенегами. Археолог А.В. Комар относительно уровня Днепра также отмечает [83]: «Согласно данным стратиграфии по геологической шкале, низкая водность реки [Днепр – прим. В.П.] наблюдалась в период 881–912 гг.». Это позволяет обоснованно предположить возможность движения вниз по Днепру в районе порогов (в целом определяющее возможность навигации) исключительно в период весенних разливов (апрель-май). Днепровские пороги даже в советское полноводное время после проведения работ по ликвидации части порогов и образования водохранилищ для подъема уровня воды оставались на первом месте по трудности прохождения. А в то время («в период 881–912 гг.») они были практически непроходимы. Предположения некоторых исследователе об обходе порогов по другим рекам, сталкиваются с проблемой печенегов на всем пространстве от Черного моря до самого первого (верхнего) порога. На это же обращает внимание историк А.С Щавелев [176]: «Торговый «путь из варяг в греки», согласно археологическим данным, складывается только к середине X в.»

Но второй путь – широтный путь Зап. Двина – Днепр – Ока – Волга – был тогда для россов основным путем. Спускаясь по Волге, росы могли идти в Каспий или через переволоку Волга-Дон к Черному морю.

Где именно была локация этих россов император не указывает. Тем не менее, Е.А. Мельникова, на основе большого археологического материала предполагает, что это было в районе современной дер. Гнёздово (в 12 км западнее Смоленска). В ходе археологических работ здесь было найдено много разновременных артефактов, которые достоверно фиксируют локацию древнего крупного центра. Тем не менее, многое остается под вопросом.

Как же назывался этот древний крупный центр?

В настоящее время существуют разные версии.

По одной версии (В.Я. Петрухина) топоним Гнёздово является позднесредневековым производным от славянского слова «гнездо». Впервые он упоминается в документах XVII в. Вот только обоснование, связанное с видом на поселение сверху, не выдерживает никакой критики. Прежде чем назвать поселение, надо было в XVII в. взлететь, чтобы увидеть это «гнездо»?

Другая версия принадлежит Т.Н. Джаксон [37], которая выдвинула предположение, что скандинавское название этого места – Syrnes Gadar – городище на речке Свинец (правый приток Днепра).

В обосновании локации Syrnes Gadar Т.Н. Джаксон использует древние скальдические стихи, рунические надписи, королевские саги и средневековые географические сочинения. Она приводит текст из "Книги Хаука" – средневековый скандинавский манускрипт, на древнеисландском языке, датируемый 1302—1310 гг. В этом тексте дается перечень городов Древней Руси: «I pui riki er pat er Ruzcia heitir. pat kollum ver Gardariki. par ero bessir hofud gardar. Moramar. Rostofa. Surdalar. Holmgardr. Syrnes. Gadar. Palteskia. Kenugardr.»

Джаксон Т.Н. считает, что «Все наименования древнерусских городов в скандинавских источниках представляют собой воспроизведение фонетического облика адекватных им иноязычных (т.е. местных) топонимов.» При этом обоснованно отождествляет Moramar с Муромом, Rostofa с Ростовом, Surdalar через Surdalariki («модель (Х-riki) указывает на то, что речь здесь идет не о городе, а о государственном образовании») с Суздальским княжеством, Palteskia с Полоцком, Holmgardr с Новгородом на Волхове, Kenugardr с Киевом. Отдельно она отмечает: «Оговорюсь все же, что нельзя быть абсолютно уверенным в строгой последовательности развития того или иного топонима.»

С этим выводом Т.Н. Джаксон согласен В.Н. Смирнов [145]. Он напоминает, что наиболее раннее упоминание топонима Хольмгард относится к рунической надписи из Эсты, Швеция, 1-й половины XI в.: «Ингифаст велел высечь камень по Сигвиду, своему отцу. Он пал в Хольмгарде, кормчий со своими корабельщиками». В.Н. Смирнов отмечает: «оказалось, что название Хольмгард является далеко не оригинальным и имеет совсем другую этимологию. … Трудно было предположить, что таких топонимов не один, не два, а почти два десятка. На сегодняшний день в Скандинавии насчитывается 17 топонимов Holmgard (e) (Хольмгард): Дания – 11, Норвегия – 4, Швеция – 1, Финляндия – 1.» Автор делает выводы, что, во-первых, топоним Хольмгард не является островом, происходит «от др. русск., ст. слав. хлъмъ от др. сакс., англос. Holm «высота, холм» и общ.-европ. гард «ограда, защита», в целом «огороженный, укрепленный холм» с общим значением «холм-крепость», и во-вторых, что основная часть топонимов «Holmgard (64,7%) локализуется … в Дании.»

Надо отметить, что Полоцк вошел в состав Древней Руси при князе Владимире (последняя четверть Х в.), а Суздаль стал центром Ростово-Суздальского княжества в 30-х годах XII в. Значит Syrnes и Gadar должны (или должен, если это один центр) быть центрами в указанный промежуток истории. При этом Ладога и Смоленск в приведенном тексте «Книги Хаука» не упоминаются, хотя известно, что в XII-XIV вв. в верховьях рек Днепр, Волга и Западная Двина существовало княжество с центром в Смоленске.

Т.Н. Джаксон отмечает, что Ладога упоминается около сорока раз в скальдических стихах и сагах, но ни разу в географических трактатах. «Маршрут из Новгорода в Швецию через Ладогу совершенно естественен, и, видимо, вследствие этого, он крайне редко фиксируется в сагах.» Допустим, что в сагах это возможно. Но в географических трактатах такое исключается, хотя бы потому, что в Ладоге надо было менять судно с глубокой осадкой на судно, способное ходить по порожистым рекам.

Относительно Смоленска Т.Н. Джаксон замечает: «При подобном знакомстве скандинавских источников с Западнодвинско-Днепровским путем отсутствие в рассматриваемом нами списке древнерусских городов Смоленска, известного другим географическим сочинениям, становится еще более очевидным. … в перечне «Книги Хаука» его место совершенно явно занимают Syrnes и Gadar. … В литературе неоднократно отмечалось, что летописи не знают Гнездова [Сизов 1902, 125], и объяснялось это как незнакомством летописца со Смоленской землей вплоть до 1015 г. [Авдусин 1972, 168], так и тем, что летописи именуют Гнездово Смоленском [Алексеев 1980, 144].»

И здесь не убедительно, т.к. еще в середине Х в. есть упоминание в европейской хронике (трактат императора Константина VII) топонима Милиниски, который связывают именно со Смоленском. И это название (Милиниски) никак не преобразуется в Syrnes и Gadar ни из каких-либо языков.

Как Джаксон приходит к обоснованию локации Syrnes Gadar?

Согласно ее словам, используя «внутреннюю логику «Книги Хаука» … Автор всякий раз начинает с восточной части описываемого им региона, затем переходит к северу западной части и, наконец, – к югу западной части. В таком порядке дается описание стран в "третях земли", да и сами эти "трети" (как на картах типа Т-О) являют собой восточную половину "круга земного" и две части западной половины – северную и южную. То же мы наблюдаем и при перечислении городов в Гардарики (на Руси): "восточную" группу составляют Муром, Ростов, Суздаль, "северо-западную" – Новгород, Syrnes Gadar, Полоцк, "юго-западную" – Киев. Тот факт, что Syrnes и Gadar помещены автором трактата между Новгородом и Полоцком, говорит о существовании между ними территориальной связи. Это указание не следует понимать буквально и искать Syrnes и Gadar непосредственно между названными городами, однако наличие путей сообщения между ними следует учитывать. В таком случае наиболее логичным районом "поисков" оказывается Днепро-Двинское междуречье, поскольку именно здесь находился перекресток торговых и военно-политических магистралей, проходивших и через Новгород, и через Полоцк. Добавлю к этому, что Днепро-Двинское междуречье представляло собой узел торговых путей, связывавших страны Восточной, Северной и Западной Европы с Византией и Востоком [Седов 1982, 251], и соответственно, этот район был хорошо известен скандинавам. … Наиболее вероятным путем продвижения норманнов, отмеченным целым рядом находок, была Западная Двина, с выходящей к Днепру Касплей.»

Т. о., Т.Н. Джаксон считает, что при переписке были сделаны две ошибки, а Syrnes и Gadar означают один топоним – укрепленный свиной мыс, что и отождествляет она с Гнездово. Переводя в плоскость славянского языка, Т.Н. Джаксон называет поселение Свинеческ или Свинечск.

Весьма странным выглядят попытки современных исследователей поправлять источник, но об этом – чуть ниже.

Третья версия выдвинута О.Д. Федченко [163]. Согласно Федченко: «рассматриваемый топоним Немогард может быть представлен балтскими namas (numas) «семейный дом, усадьба» и gardas «ограда, город», что можно определить, как «огражденный, укрепленный дом (замок, родовая усадьба, удел)» [13, с. 164, 328; 14). И здесь стоит обратить внимание на уточнение Багрянородного – город, где сидел сын князя, т.е. резиденция княжича ([12, вып. 13, с. 201-202]). Именно в этом контексте мы можем проследить фонетические и семантические изменения топонима Гнёздово: Княж(и)чев – Князьтов(о) – Гнёздово. Возможен вариант с метатезой старопольско-белорусского акцента … можно говорить, что городище на месте современного Гнёздовского археологического комплекса носило имя Немогард, которое после прекращения своего функционирования сохранило у местного населения название Гнёздово, как память о бывшем местонахождении княжича.» В подтверждение версии якобы свидетельствуют топонимы Княжье, Княжое, Княжья гора, Княжее село, Княжая губа и др.

Проблема этой версии заключается в том, что нет подтверждения тому, что ранее топонимы «Княжье, Княжое, Княжья гора, Княжее село, Княжая губа» хоть как-то соответствовали термину «гнездо», а факт рождения князя Святослава в 942 г., означает, что княжить в Гнездове он не мог, но разгромил Гнездово в начале 960-х годов.

В 2025 г. появилась версия А.Н. Кренке [86], согласно которой начало идет от гидронима «Свинец», который он видит так: «Свинец – это переосмысленное название Свенск, то есть «шведский»». Версия базируется на миграции переселенцев из Средней Швеции в следствие расширения влияния христианства. При этом автор полагает, что «скандинавская прививка» «была сделана именно Гнёздову, и, видимо, во второй половине IX в.» Вот только последнее предположение пока ничем не подкреплено.

Поскольку изложены – версии, то, пользуясь правом автора, предложим свой вариант.

Сначала о странных попытках исследователей поправлять источник. Такое уже наблюдалось при переводах текста Константина VII: вместо Сирия (как в оригинале) вписали Мордия, аргументируя тем, что им (комментаторам текста) неизвестны походы русов в Сирию. А какие походы русов им известны в первой половине Х в. в Мордию?

Весьма сомнительно утверждение, что при переписке были сделаны сразу две ошибки. Первая – точка между словами (что дает Джаксон право на объединение топонимов) и вторая – Gadar вместо gardr.

На мой взгляд, здесь, если и есть ошибка, то только в написании слова Gadar (должно быть Gardr), а точка стоит на своем месте, т.к. после нее полностью сохраняется логика текста. Поэтому считаю, что Syrnes и Gadar это два разных топонима.

Syrnes действительно означает на древнеисландском «свиной мыс» (в древнеисландском языке Syr – «свинья», «свиноматка»), что соответствует названию речки (Свинка) и локации Гнездово. Аналогия Кокнес – известный древнерусский центр на Зап. Двине: Кокнесе означало – мыс Кокны, т.к. русские называли речку не Персе, а Кокна.

Остается топоним Gadar. В скальдических стихах, согласно Т.Н. Джаксон, «Русь упоминается именно в форме Gardr. … Полнозначность древнескандинавского имени Руси Gardar не вызывает сомнения.» Если следовать логике «Книги Хаука», то очередность перечисления соответствует очередности географического расположения топонимов. Тогда после «Свиного мыса» следует Gadar, а далее Полоцк. «Свиной мыс» расположен на Днепре, Полоцк – на Западной Двине. Логично, что Gadar должен обеспечивать связку между реками и должен быть укрепленным местом. И это города присутствия представителей «циркумбалтийского» региона.

Таким укрепленным «городом» могло быть городище рядом с деревней Рокот (в 0,5 км южнее деревни). Именно по близкому расположению с деревней от археологов городище получило название «Рокот», а до того оно было просто Городище, каких много на территории Древней Руси. Согласно [117], Городище имело «ярко выраженную военизированную скандинавскую элиту, а культуру как очень близкую культуре раннего Гнёздова.» Располагалось на берегу реки Клёц и «занимало юго-восточный край волока, соединявшего исток реки Рутавечь (левый приток реки Каспля) с верховьями реки Клёц, по которой путь шёл дальше в направлении Гнёздова. … со второй половины X в. или, вероятнее, с последней трети этого столетия путь по Каспле на всем её протяжении стал одним из основных в регионе.»

Именно так записана последовательность в «Книге Хаука»: Syrnes (Свинечск). Gadar=Gardr (Городище). Palteskia (Полоцк).

Из Гнездово в Зап. Двину можно было попасть несколькими вариантами. А.Н. Лявданский [99, с. 4, 59] указывал два: первый – по рр. Ольшанка и Черныш – волок ок. 2-х км (руч. Бикштабинский) – рр. Молодая – Удра – Каспля – Зап. Двина; второй – рр. Ольшанка – Карабинка – руч. Ольшанка – волок 1.5 км – рр. Пениснарь – Лущенка – Жереспея – Каспля – Зап. Двина.

Третий путь ниже по течению Днепра переход в р. Катынка, по которой до оз. Купринское. Из оз. Купринское по р. Возгорная до дер. Ермаки, откуда волоком до р. Удра. По р. Удра мимо дер. Волоковая в р. Клёц и в оз. Каспля. Из оз. Каспля по р. Каспля в Зап. Двину (в р-не Суража). Этот путь функционировал даже при низком уровне воды (существовал древний волок из р. Каспля в речку Катынь).

На мой взгляд, Gadar=Gardr отождествляется с укрепленным Городищем (по деревне названное позже археологами «Рокот») на пути связки Западной Двины и Днепра.

Современные исследования Гнездово.

В 2001 г., согласно [14], были проведены «полевые комплексные исследования с участием геоморфолога, почвоведа, палеоботаников высокой поймы Днепра в центральной части Гнёздовского археологического комплекса.» Установлено, что 2300-1300 лет назад были два русла Днепра: «в старом русле формировались отложения озёр и болот, а в области между старым и новым руслом реки – развивалась почва.» Позднее, в 2012 году, В.В. Мурашева в [109] отмечает, что: «В Х в. Днепр располагался гораздо ближе к Центральному Городищу, внутреннее озеро Бездонка соединялось с притоком Днепра Свинцом, а территория высокой поймы была сухой, покрытой лесом и пригодной для жизни.»

2015 год в Гнездово связан с новыми находками [19; 36]: «Во время раскопок летом 2015 года археологи обнаружили на площади 16 кв. м в ранних слоях корабельные детали: два весла, два шпангоута и уключину (деталь, которая служит для фиксации весла). Уключина была украшена стилизованной головой водоплавающей птицы и находилась в отличном состоянии.» В.В. Мурашева [111] дополняет: «В ходе этих работ на северо-восточном берегу озера Бездонка в составе напластований были выявлены прослойки древесины … Были расчищены фрагменты двух уровней дощатых настилов. … Но самая интересная находка – неглубокая канава, которая вела от берега озера Бездонка к надпойменной террасе … что-то вроде «сухого дока». В заполнении траншеи была обнаружена единственная деревянная находка – корабельная уключина, край которой украшен резным геометрическим орнаментом, напоминающим меандр.» Это сообщение подтвердило предположение Н.В. Андреева о портовой гавани.

В 2017 году была открыта Полевая курганная группа и в этот сезон впервые с 1987-го года на территории курганного могильника был найден древний меч [70]. «Этот меч называют «мечом Кусцинского» – по фамилии руководителя экспедиции 1874 года. Меч входил в комплекс погребального инвентаря парного погребения по обряду кремации, совершенного в первой половине Х века. Он был найден вонзённым в землю.»

Из дальнейших археологических сообщений [85] известно, что установлены «радиоуглеродные даты из «гнёздовской» погребенной почвы в пойменной части центрального селища, полученных географами (А.В. Панин), а также результаты анализа материала (керамики, бус и бисера) из нижних двух горизонтов раскопа возле пойменного озера Бездонка (Мурашева и др., 2018). Нужно сказать, что радиоуглеродные даты, полученные в 2017 г., совпали с датой, полученной нами ранее при зачистке обнажения берега Днепра вблизи от центрального селища (Александровский и др., 2005. С. 116). В этой зачистке не было встречено археологических находок, но уголь кострища в толще аллювия между двух погребенных почв, вероятнее всего, антропогенного происхождения. Полученная дата 1200±100 (ГИН-11959) при калибровке с наибольшей вероятностью (46 %) указывает на интервал 760–900 гг. н.э.» Это еще раз подтвердило факт существования поселения в более ранний период.

И в тот же год стали известны новые сообщения [113] о том, что в пойменной части памятника на берегу озера Бездонка у подножия Центрального городища в «мокром» слое (раскоп БД-1) «нашли сохранившиеся деревянные сооружения: частокол из 46 столбов и конструкцию из брёвен и досок хвойных и лиственных пород.» Сочетание методов радиоуглеродного и дендрохронологического датирования позволило авторам [113] сузить датировку до 775-825 гг. н.э.

Надо четко понимать, что это даты только времени смерти дерева (порубочная дата), а не время изготовления предмета (объекта), но эти даты могут свидетельствовать о вероятном времени сооружения частокола и конструкции из бревен, что косвенно свидетельствует о жизни в этом месте в то время (с последней четверти VIII в.).

Исследования 2021 г. отражены в [120]: «На Западном селище (западная часть Центрального поселения) обнаружен большой производственный комплекс с огромным количеством ям. Среди находок в изобилии представлены тигли, а также предметов, которые связаны с культурой смоленских длинных курганов. В восточной части Центрального поселения удалось обнаружить также несколько производственных зон. Много находок шлаков, обработанный и необработанный янтарь. Все находки связаны с жизнью на поселении во второй половине 10 века. … самое интересное открытие – ювелирная мастерская, на которой нашли, во-первых, литейные формы, потом, сосуды для отливки латуни, совершенно роскошные накладки, украшения, серебряные, покрытые позолотой накладки поясной гарнитуры. И самое главное – следы этого производства, сопла, маленькие очажки. На П-8 было обнаружено жилище, … это углублённая постройка, где минимум три раза возобновлялась жизнь. … Причём нижние слои заполнены только лепной керамикой, это хороший маркер, что это ранний период гнёздовской жизни до 930-х годов. А потом уже идёт круговая керамика, это маркер того, что это после 930-х годов. … мы вообще считаем, что в Гнёздово жизнь в основном была на поверхности, это наземные постройки. Подземные, углублённые – это вещь очень необычная. Определить до конца, что это, невозможно.»

Раскопки, проведенные в сезоне 2023-2024 гг., дали результаты, которые озадачили археологов. Согласно интервью руководителя раскопок полевой группы курганов В.В. Новикова [121], в Гнёздово существовал курганный могильник, в котором хоронили усопших еще в IX веке. «Удалось обнаружить, что на площади около 2,4 гектара располагалась целая разрушенная курганная группа, которая сейчас датируется в рамках последней четверти IX – середины X века. Количество уничтоженных курганов могло доходить до 100. … Могильник разрушили не потому, что не хватало места для жизни: отдельные участки так и не были освоены поселением. В отдельных случаях погребения из разрушенных курганов аккуратно переносили и перезахоранивали, что делает эту картину еще более загадочной.» На раскопе ЦС-XXIII вскрыли площадку одного из снесенных тогда курганов (погребение по обряду кремации). «В обследованных ровиках, как и в других курганных ровиках этой зоны, был обнаружен значительный объем кремированных костей человека, а также комплекс горелых предметов – поясная накладка, накладка железная на ларец (?), оплавки, фрагмент топора. Эти предметы, по всей видимости, являются частью погребального инвентаря разрушенного кургана.» На соседнем раскопе ЦС-XX обнаружены следы постройки, погибшей в мощном пожаре.

В итоге 150-летних изысканий в курганах и на селище найдено (целых и фрагментированных) [62]: мечей – 32; наконечников ножен мечей – 22; наконечников копий – 32; наконечников стрел – более 650; топоров – 68; кистеней – 3; боевых ножей – 4; обычных ножей – около 1000; луков – 3; колчанов – 15; доспешных пластин – 3; шлемов – 2; бармиц – 2 и фрагменты; щитов – 17; гривен с «молоточками Тора» – более 60; кресаловидных подвесок – 18; подковообразных фибул – 145; фибул Терслев – 2; точильных камней – около 500; бус – более 8000; весов – 32.

О массовости скандинавского элемента.

Археологи, копавшие Гнездово, убеждают всех, что в этом полиэтничном центре элитой были скандинавские воины. Вот только слова археолога Т.А. Пушкиной [133, с. 4-11] это утверждение не подтверждают: «Соотношение знати и простолюдинов в норманнских и славянских погребениях примерно одинаково.» Отметим, что упоминается в т.ч. и славянская знать в погребениях Гнездово и нисколько не меньших количествах (примерно одинаково).

Сколько же было норманнских (скандинавских) воинов?

Относительно вооружения скандинавских воинов шведский историк Эрик Нюлен [124] писал: «Тремя основными видами оружия были меч, топор и копьё.»

Исследовано за 150 лет около 1200 курганов, среди которых 17% – пустые (204 кургана). Т.е. с находками разного рода (в т.ч. оружия) – 996 курганов.

Игнорируя пока данные о регионе производства указанного оружия, посчитаем, сколько же могло быть таких скандинавских воинов при наличии у каждого только одного вида оружия: 32 меча, 68 топоров, 32 копья. Итого 132 экз. Поскольку иногда вместо меча в костер клали только ножны (имитация), то прибавим к полученной цифре еще 22 и получим всего 154 воина на 996 курганов с находками за почти 100 лет!

А теперь учтем регион производства некоторых видов оружия. Оставляем все мечи как каролингские – 32 меча плюс 22 ножны – итого 54 единицы.

Относительно топоров археолог С.Ю. Каинов в [63] отмечает, что в основном найдены топоры только «типов III и IV (по А.Н.К.)» и только один топор – тип VI (по А.Н. Кирпичникову), который относится к топорам скандинавского типа. Т.е. 67 топоров – славянские, они минусуются из ранее указанной цифры. Для сравнения, шведский археолог Т. Арне [185, с. 145-146] писал: «Боевые топоры действительно характерное норманнское оружие, но встречаются они в скандинавских погребениях довольно редко, например, в 1170 могилах в Бирке лишь 20 раз».

Относительно копий С.Ю. Каинов в одном из комментариев [60] пишет о найденном в Гнездово наконечнике копья – «ланцетовидной формы с готической врезкой на втулке и с, возможно, дамаскированным пером». Вариант копий с дамаскировкой на лезвии пера был завезён с берегов Рейна в Скандинавию, Англию и в Русь. Обнаруженное в Гнездове копьё с ланцетовидной формой пера и дамаскировкой, относится примерно к 900 году. Это единственное копье с дамаскировкой пера. Наибольшее количество ланцетовидных копий без украшений на наконечниках – местного производства. Т.е. из 32 копий 31 – не скандинавское. Вновь уменьшается ранее указанная цифра.

Итого, с учетом региона производства отдельных видов оружия, имеем количество возможных скандинавских воинов числом 56.

Допуская, что в оставшихся 1500 курганах те же 17% пустых (255 курганов), а из оставшихся 1245 каждый седьмой с оружием, получим еще возможные 178 бойцов. Даже если все они – скандинавские воины (что маловероятно), то общее число погребенных за почти 100-летний период составит 234 бойца. И это при условии, что все мечи и все ножны к ним – исключительно поступали извне, что противоречит реальным находкам. Значит даже эта цифра – завышена.

Полагая, что состав семьи каждого норманнского воина в Гнездово включал 3-4 человека (что также завышение, т.к. семьи у кого-то могло вообще не быть), получим за 100-летний период около 700-800 человек.

Если учесть разгром Гнездово князем Святославом в начале 960-х годов, то основная масса погребенных воинов должна пасть именно в этот период, т.е. во второй половине Х в. Но ведь никто не исключает естественный характер ухода из жизни. Ведь 100 лет – практически три поколения. Значит какая-то часть могла быть погребена в первой половине Х в. Это провоцирует просмотр находок и их датировку в погребениях Гнездово раннего периода.

Еще один момент, вызывающий сомнения относительно большого числа скандинавских воинов, связан с найденной в погребениях керамикой. Вся керамика – славянская. В первой половине Х в. наблюдается, кроме лепной, еще и керамика, выполненная на круге (погребальные урны) – раннекруговая керамика. Еще А.В. Арциховский [21, с. 36-41] писал: «Шведская керамика разделена Д. Селлинг на четыре группы. К первой группе отнесены сосуды, привозимые из Западной Европы. В Бирке они составляют 2%. В большинстве они сделаны на круге. Вторая группа керамики – «славянская, или возникшая под славянским влиянием». В Бирке она составляет около 13%. … К третьей группе Д. Селлинг относит сосуды финских (западно-финских) типов, в Бирке они составляют около 5%, и все сделаны от руки. Наиболее важна четвертая группа, собственно шведская, только она имеет местные генетические связи. В Бирке эти сосуды составляют около 80%. В подавляющем большинстве они сделаны от руки. Будь в Гнездове шведская колония, там обязательно встретились бы сосуды этой четвертой группы. Однако их там нет (равно как и сосудов первой и третьей групп).»

Факт полного отсутствия шведской керамики в Гнездово породил ряд вопросов, которые сформулировал немецкий историк А. Пауль [128]: «Как объяснить, почему эти … «мега-традиционные скандинавы», у себя на родине варившие в котлах, едва высадившись … сразу и полностью переходили на славянскую керамику? … Что заставляло … вдруг отказываться от привычного ему образа жизни и начинать готовить пищу в горшках, в этих же горшках возить монеты и хранить запасы?»

Посмотрим, сколько же было найдено скандинавских котлов за 150 лет раскопок.

Согласно [123]: «На сегодняшний момент по опубликованным данным находки каменных котлов на территории Древнерусского государства известны всего в четырех пунктах: 2 (?) экземпляра в Киеве и по одному в Гнездово, Ладоге и Владимире. … Находки аналогичны друг другу и представляют собой фрагменты венчиков каменных котлов, изготовленных из твердого серого камня тальковой породы. … диаметр горловины котла … по внешнему краю составляет 15 см, из Владимира – 15,2 см. Стенки обоих сосудов наклонены внутрь и утончаются от края котла к его дну. … В Северной Европе разработки и мастерские по производству каменной посуды в эпоху средневековья существовали на территории юго-западной Швеции и Норвегии. Изделия, происходящие из двух обозначенных географических регионов, различаются по традициям и технологиям их изготовления. Североевропейские каменные мисковидные сосуды и котлы обычно изготавливались с округлым дном, с одной ручкой или без нее. В данной традиции выполнены сосуды, найденные в Гнездово и Ладоге, и датируются они IX–X вв.»

Что ж получается, пропагандируемые Т.А. Пушкиной в Гнездове 800-1000 скандинавов ели из одного небольшого котла? Прям горшок из сказки братьев Гримм «Сладкая каша». Не спасают ситуацию и 3 (три) металлических котла (были, как правило, с треножниками) с костями жертвенных животных, найденные в курганах С.И. Сергеевым.

Т. о., в гнездовских находках всего один каменный и три металлических котла, которые можно отнести к скандинавским предметам. Даже если в оставшихся курганах найдут еще 4 котла (в рамках изложенной статистики), то и это не решает проблему массовости. Они-то и свидетельствуют о незначительном количестве скандинавов в Гнездово.

На сформулированные ранее немецким ученым А. Пауль вопросы получается только один убедительный ответ – речь должна идти о массовости не скандинавов, а например, славян южной Балтики, и все вопросы сразу исчезают.

Археолог Т.А. Пушкина [133] пишет: «Среди славян – выходцы из Центральной Европы, Волыни или Левобережной Украины. … иногда даже трудно определить, кто погребён в том или ином кургане.» Археолог С.Ю. Каинов [62], анализируя вооружение, практически повторяет слова Пушкиной: «рассмотренный комплекс вооружения позволяет предполагать, участие в дружине (военном отряде) Гнездова северных элементов (составляющих основное число), выходцев из южнорусских степей и Великой Моравии (cлавяне). Участие в ней местного балтского населения, а также восточных славян проследить не удалось, хотя вероятность этого не отрицается. … Вопрос о представителях кочевого мира в Гнездове никем, из исследователей специально не рассматривался. В настоящий момент степное происхождение можно предполагать только для погребений в курганах Ц-191 и Ц-255.»

Заметим, что, изложенное выше С.Ю. Каиновым, только ПРЕДПОЛОЖЕНИЯ, т.е. не может быть отнесено к категории достоверных сообщений. Но важно, что он не отрицает даже участие балтского населения в дружине Гнездова.

Итак, в населении Гнездово исследователи видят представителей североевропейской части (без этнической принадлежности), выходцев из центральной Европы (славяне Моравии), славян будущей Руси (Волыни и Левобережной Украины), балтов и представителей кочевого мира.

Отметим, что часто упоминаемое археологами «скандинавское происхождение» не научный термин, а жаргон. Нет и не было такого этноса – скандинав. К скандинавским народам того времени относили норвежцев, датчан, готландцев и шведов. Датчане, проживавшие на южном берегу Балтики, попали в список жителей Скандинавии по причине владения в рассматриваемое время южной частью полуострова с названием Сконе (а значит все, что найдено в Сконе, не шведское, а датское!). Согласно исследовательнице Л. Тунмарк-Нюлен [160], шведы и готландцы – это два разных народа. Периодически они либо воевали между собой, либо заключали мирные договора, либо находились в состоянии нейтралитета. Значит то, что произведено на о. Готланд того времени, тоже не шведское, а готландское!

Поэтому, корректным было бы выражение, что не ясна этническая идентификация населения в погребениях, т.к. ни в одном погребении не указан точно этнос погребенного.

Вот, как писал археолог Д.А. Авдусин [8]: «признаки славянской принадлежности захороненных размыты. … Прояснить вопрос могли бы находки типичных славянских украшений – височных колец … раскопано лишь четыре кургана с женскими захоронениями, в которых найдено несколько общеславянских височных колец с завитком на конце, а также единичные западнославянские кольца. Следует еще указать на спиральное височное кольцо из кургана Л-13, но оно обломано и как этнический признак может быть оспорено.»

Вот здесь появляются сомнения.

Вызывает сомнение возможность достоверно идентифицировать предмет, прошедший погребальный костер. Согласно Б. Грэслунд [190], сожжение тел на погребальном костре происходило при температуре, достигающей 1500 гр. Ц, что значительно выше температуры горения при современной кремации. Такой костёр оставлял лишь несколько обуглившихся костей и расплавленный металл.

Вот как пишет литовский археолог Лауринас Курила [91]: «Поскольку умерших обычно кремировали со всем погребальным инвентарем, некоторые из бронзовых предметов, особенно мелкие артефакты, часто представляют собой неузнаваемые куски расплавленного металла.»

Второй момент – слова Г.Л. Новиковой в [122], но сказанные относительно более массивных вещей – гривен: «не весь материал одинаково информативен: на это влияет и плохая его сохранность или фрагментированность.» Фрагментированность – это то, что осталось от вещи после костра.

Гривны в Скандинавии «делались из железной проволоки квадратного, реже прямоугольного (с малой разницей в длине сторон) сечения, изготовленной путем ковки. Размер сечения проволоки – 2,5-4 мм.» Фибула подковообразная, спиралеконечная, круглого сечения изготавливалась из волоченой проволоки диаметром 2 мм. Игла была довольно тонкая, около 1.2 мм в диаметре. Длина скорлупообразной или черепаховидной фибулы могла быть длиной 8.2 см. Она изготавливалась литьем, но тоже была достаточно тонкой. Из тонкой пластины изготавливались пластинчатые кольцевидные фибулы.

Теперь немного о славянском височном кольце. Размер славянского височного кольца – от 3 до 15 см в диаметре, чаще 5–8 см. Их носили иногда парами, иногда – по 4–6 штук с каждой стороны. У кривичей преобладали семилучевые кольца (часто с зернью и сканью); у вятичей – перстневидные и трёхбусинные кольца (простая техника, минимум декора); у радимичей – семилучевые (но с более округлыми лучами, чем у кривичей, и нередко с шариками на концах лучей); у северян – роговидные и лопастные кольца (часто с гравировкой и насечками). Наиболее часто они изготавливались из бронзового дрота (толстый литой стержень, округлый в сечении) толщиной 3,5 мм.

Теперь подведем маленький итог. Толщина проволоки височного кольца 3.5 мм, у гривны – 2.5-4 мм. При этом гривну сложно идентифицировать после погребального огня, но это практически всегда удается, а славянское височное кольцо (с такими же параметрами) – «признаки славянской принадлежности … размыты».

В таком случае не должно остаться никаких признаков для идентификации подковообразной фибулы круглого сечения, которое почти вдвое тоньше проволоки височного кольца и от фибульных игл, т.к. они в 3 раза тоньше толщины височного кольца.

Но почему-то все обломки фибул обязательно идентифицируются как скандинавские, а не ливские или финские, и никак не местного (гнездовского) или др. производства. А славянские украшения – «признаки славянской принадлежности … размыты».

Так и непонятно, чего же в итоге опасался Д.А. Авдусин.

Не заинтересованному и не ангажированному исследователю ясно, что по оплавленным фрагментам из погребального костра невозможно достоверно установить были вещи привозными (из Скандинавии или как товар с южного побережья Балтики) или изготовлены на месте.

Следующий момент, также вызывающий сомнения в решении археологов, по единственной вещи скандинавского круга признать все погребение скандинавским. При утверждении, что скандинавские женщины носили овальные фибулы только парно, логично заключить, что погребения с одной овальной фибулой скандинавскими не являются. Еще В.В. Седов (Седов В.В. Славяне. М.2002) отмечал тот факт, что в гнёздовских могильниках среди свыше двух десятков исследованных курганных погребений с такими фибулами – в 16-ти погребениях встречено по 1 (одной) фибуле, в одном – 4 экз., в остальных по 2 экз. В указанных 16-ти погребениях с одной овальной фибулой подразумевается крой одежды, отличающийся от скандинавского, что может свидетельствовать о том, что погребена женщина не скандинавского круга. Овальные фибулы найдены в курганах с погребальным ритуалом народности весь. Поэтому В.В. Седов заключал, что находки вещей скандинавского происхождения «не являются этно-определяющими».

Есть только одно исключение в вопросе идентификации предметов из погребения с сожжением. Это когда обряд сожжения производится на стороне, а затем собственно захоронение сожженных остатков. В этом случае в место установки погребальных урн с прахом клались и дары. Именно дары не были в погребальном кострище, а также целый ряд найденных мечей. Дары делались другими людьми, этнос и обряды которых могли отличаться от погребенных. Аналогично с оружием. Единственный сломанный или согнутый меч, не бывший в огне, не может свидетельствовать о принадлежности погребенному. Это могли сделать те, кто его хоронил. Именно поэтому С.Ю. Каинов в [67] высказался осторожно: «в принципе, мы можем предполагать, что погребены были или скандинавы, или те люди, которые хоронили, были скандинавами.»

Поэтому для корректного исследования предметы в погребениях с сожжением, не бывшие в погребальном кострище, не должны были участвовать в определении этноса или региона рождения погребенных или относится к категории «трудно определяемые». Но увы, археологи игнорируют данный факт.

Так насколько верным является утверждение некоторых исследователей Гнездово о превалирующей роли в нем представителей североевропейского круга?

Попытаемся разобраться в этом.

Наш взгляд на находки в Гнездово.

Приступая к исследованию, будем помнить слова П. Сойера [146]: «Необходимо держать в памяти предостережение, сформулированное выдающимся ирландским филологом Томасом О'Рэйли: «Археологические факты часто скучны, но это покрывается тем достоинством, что они обладают непреходящей ценностью; заключения археологов, напротив, нередко интересны, но сомнительны и эфемерны». … Стилистическая и типологическая эволюция, сама по себе, не является удовлетворительным критерием датировки. …Таким образом, установить абсолютную археологическую дату путем изучения стилей нельзя практически никогда, разве что в очень широких пределах, и такая возможность открывается крайне редко как результат обнаружения предметов, поддающихся датировке. … Обнаружение мечей или брошей скандинавского производства в захоронениях на территории России или Ирландии, очевидно, не может служить доказательством того, что люди, погребенные в этих могилах, были скандинавами или имели скандинавских предков. Предметы такого рода могут переходить из рук в руки, нередко оказываясь очень далеко от народа, который их изготовил или пользовался ими первым. Это может показаться ясным как день, но, очевидно, об этом порой забывают. Некоторые ученые воспринимают обнаружение скандинавских предметов, особенно в России, как доказательство тесных связей со Скандинавией. … В полемике по поводу крупного кладбища эпохи викингов в Гнездово вблизи Смоленска заявление о том, что присутствие в захоронении скандинавских предметов доказывает скандинавские корни усопшего, привело к крайне плачевным последствиям. … Среди находок из этого археологического пункта имеются и некоторые предметы скандинавского производства, есть также и другие, скандинавского типа, но, вероятно, изготовленные в России. … в целом доля скандинавского элемента была сильно преувеличена. … обнаруженного скандинавского материала недостаточно, чтобы подтвердить заявление Арбмана о том, что это шведское кладбище, последнее пристанище представителей шведской колонии. Право слово, лучше бы признать, что это место служило кладбищем для русских. Контраст между Скандинавией и Россией с их многочисленными захоронениями эпохи викингов и Западной Европой разителен. … Историк эпохи викингов должен остерегаться принятия на веру бездоказательных, а иногда и безосновательных домыслов, и использования их таким образом, как будто они являются непреложным фактом, не вызывающим сомнения.» Заметьте, это слова не противника норманнской теории, а зарубежного ученого.

Известно, что быт человека, прежде всего, определяют не оружие и украшения, а обычные бытовые вещи и предметы, с которыми человек сталкивается ежедневно. Эти вещи и предметы могут быть наиболее близки по этнической составляющей. К таким предметам, прежде всего, относится повседневная одежда, посуда, из которой человек ест и пьет, гребни, которыми расчесывает волосы (и мужчины, и женщины). Украшения и оружие – это уже вторично, т.к. дома редко носят украшения (кроме тех, что выполняют функции пуговиц) или опоясывают себя оружием. Здесь надо заметить, что некоторые фибулы скандинавского костюма (овальные, подковообразные и др.) были не украшением, а принадлежностью костюма как петли и пуговицы. Поэтому им будет уделено внимание при рассмотрении одежды.

Костюм погребенных.

Важно отметить замечание немецкого историка А. Пауля [128], который обращает внимание на факт, что «прежде чем утверждать, что что-то не могло входить в «славянский костюм», нужно уточнить множество вещей – … и самое главное – а каким, собственно, был этот самый пресловутый «славянский костюм» в это время? … Наиболее достоверными в этом случае были бы письменные источники. Но для данного периода таких нет ни о костюме славян северо-западной Руси, ни о костюме славян юга Балтики, ни даже для скандинавов не найти сколько-нибудь достоверных, подробных и, главное, современных событиям источников. Судить в этом случае приходится только на основании археологии и “общих соображений”. … Ситуация такова, что о том, что и кто конкретно носил в определённый период, что могли носить только славяне, а что – только скандинавы, никто достоверно не знает. Археологический материал при этом показывает, что идентичные вещи с идентичными датировками встречаются как в Скандинавии, так и в северо-западной Руси, и на юге Балтики