Последняя воля Марии Гринн бесплатное чтение

ГЛАВА 1 Вдохновение

Штат Висконсин, Северная Америка. 2013 год, 22 января.

Голос из приёмника был слишком бодрым для такого часа.

«Сегодняшний день подарит нам спокойную, тёплую погоду. В северной части страны осадков не ожидается. Температура ночью – минус двадцать пять градусов по Цельсию, днём – минус двадцать. Спасибо за внимание. Будьте счастливы. Сорок пятая станция желает вам крепкого здоровья и не забывайте одеваться теплее!»

Алан сидел в единственном мягком кресле комнаты №6 отеля «Скай Ски Хостел» и смотрел на приёмник так, будто тот только что оскорбил его мать. Он не любил этот голос – приторно-сладкий, как дешёвый сироп, которым поливают блины в придорожных закусочных. Не любил слово «подарит» – погода не может ничего дарить, она просто есть. Не любил «минус двадцать пять» и «минус двадцать» – какая, к чёрту, разница, если за окном всё равно белое безмолвие, которое тянется до самого горизонта и, кажется, дальше, до самого края земли, где небо смыкается со снегом и уже невозможно понять, где заканчивается одно и начинается другое.

«Эту чушь я больше не могу слушать», – подумал Алан, хотя знал, что будет слушать. Он всегда слушал. Приёмник был единственным голосом из мира, который остался там, за сугробами, за лесами, за сотнями миль замёрзших дорог. Иногда ему казалось, что если выключить приёмник, то внешний мир перестанет существовать вовсе – растворится, как утренний туман, оставив только отель, снег и его самого, сидящего в кресле с чашкой давно остывшего кофе.

Он переключил канал.

«– Желаете новые волосы?! Длинные и густые, даже в такую суровую погоду…»

Щелчок.

«– Новая зубная паста поможет избавиться от трещин на эмали зубов, даже при минус сорока градусах! Не жди!»

Щелчок.

«– Позвони прямо сейчас, и ты получишь нашу замечательную пуховую куртку…»

Алан резко нажал на кнопку, и голос оборвался. В комнате стало тихо. Тишина здесь была особенной – не пустой, а наполненной. Она имела плотность, текстуру. В ней слышалось, как где-то глубоко под полом гудит генератор, как ветер облизывает стены снаружи, как снежинки ударяются о стекло и тают, превращаясь в капли, которые медленно ползут вниз, оставляя за собой мутные дорожки. Алан знал эти звуки. Он слышал их каждый день вот уже три года. Они стали его музыкой, его радио, его голосами из того мира, который он теперь называл домом.

Он откинулся на спинку кресла. Кожа под ним была старая, потрескавшаяся, но мягкая – она запомнила форму его тела, облегала его, как перчатка. Справа, на расстоянии вытянутой руки, стоял письменный стол.

«Островок счастья» – так Алан называл его про себя, и это имя прилипло к столу так крепко, что он уже почти забыл, как называл его раньше. Стол был лишён каких-либо плотницких изысков: простая столешница из светлого дуба, две тумбы по бокам, выдвижной ящик посередине. Никакой резьбы, никаких инкрустаций, никаких попыток быть красивее, чем он есть. Именно это Алан в нём и ценил. Стол не притворялся. Он был честным, прямым, надёжным. Единственным, кто за три года ни разу его не подвёл.

На столе лежали мятые листы – десятки, сотни листов, исписанных мелким, нервным почерком. Алан перечитывал их иногда по ночам, когда не мог уснуть, и каждый раз находил в них что-то новое. Мысль, которая сегодня казалась гениальной, завтра рассыпалась в прах. Идея, вчера казавшаяся бессмысленной, сегодня открывалась с неожиданной стороны. Он писал о системах. О том, как люди выстраивают их, чтобы защититься от хаоса, и как хаос всё равно прорывается сквозь любые барьеры. О том, что человек – это не продукт, как уверяют учебники социологии, а штучный товар, единственный в своём роде, неповторимый, незаменимый. И о том, что эти красивые слова разбиваются о реальность, как волны о скалы, стоит только выйти на улицу и посмотреть, как люди проходят мимо друг друга, не поднимая глаз.

Иногда ему казалось, что он пишет книгу. Иногда – что он пишет письмо самому себе. Иногда – что он просто чернит бумагу, чтобы не сойти с ума от тишины.

За окном было бело. Бело и плоско. Снег шёл уже третьи сутки, и, казалось, весь мир превратился в один огромный сугроб, в котором отель был единственным тёплым пятнышком. Алан смотрел на облака – тяжёлые, свинцовые, наполненные тоннами снега, которые всё никак не могли высыпаться до конца. Они висели над землёй, как потолок, как крышка, как последняя граница между ним и всем остальным.

Он чувствовал, как где-то в глубине, под рёбрами, начинает зарождаться тоска. Не та острая, которая сжимает горло и выжимает слёзы, а тягучая, вязкая, которая растекается по телу, как холодный сироп, и заставляет всё внутри замереть. Он знал это чувство. Оно приходило всегда, когда он слишком долго сидел без дела, когда мысли начинали ходить по кругу, когда ответы, которые он искал, ускользали, как рыбы в мутной воде.

«Нельзя так», – сказал он себе. – «Нельзя превращаться в мягкую безынициативную губку».

Губку в квадратных штанах. Он усмехнулся от собственной мысли. Эту картинку – мужчину в квадратных штанах, сидящего в кресле и медленно впитывающего в себя тишину, – он видел по телевизору, в одном из тех мультфильмов, которые крутили по вечерам, когда уже ничего лучше не оставалось. Тогда это казалось глупой шуткой. Теперь – почти пророчеством.

Он поднялся. Кресло скрипнуло, выпуская его из своих объятий.

Импровизированная кухня в углу комнаты была его второй гордостью после письменного стола. Маленькая холодильная камера, двухкомфорочная электроплита, раковина, которая вечно засорялась, и несколько полок с посудой. Алан оборудовал её сам, на свои деньги, и даже получил за это нагоняй от Питера Брука, владельца отеля.

«Скоро все захотят по кухне в номер, – говорил тогда Питер, нервно теребя галстук. – Что мне теперь, поваров разогнать?»

Алан не спорил. Он вообще редко спорил с Питером. Это был нервный, обидчивый молодой человек, который появлялся в отеле раз в месяц, чтобы проверить, всё ли на месте, и снова исчезал, оставляя после себя запах дешёвого одеколона и беспокойство. Сейчас Питера не было, и Алан был этому рад.

Он открыл холодильник. Пустота ударила в лицо холодом и запахом застоявшегося воздуха. Алан заглянул внутрь, надеясь, что чудо всё-таки случилось и вчерашний кусок ветчины каким-то образом воскрес из мёртвых, но нет. На полке лежала только пачка масла, начатая ещё в прошлом году, и два яйца, которые, наверное, уже помнили прошлую зиму.

«Ветчина превратилась в древний артефакт», – подумал Алан, вспоминая, как три недели назад уронил её останки под плиту, не в силах выбросить их в мусорное ведро. Он тогда поклялся, что больше никогда не будет питаться одними сухофруктами, но клятвы, как известно, имеют свойство забываться.

Он закрыл холодильник, постоял секунду, глядя на свою жалкую кладовую, и понял, что выхода нет. Нужно идти в магазин.

Одевался он медленно, с той тщательностью, которая в этом климате была не роскошью, а необходимостью. Термобельё, шерстяной свитер, тёплая куртка с капюшоном, ботинки на толстой подошве, которые не скользили на льду. Шарф, который связала ему мать, – слишком длинный, неудобный, но он всё равно носил его, потому что это был единственный кусочек дома, который он взял с собой. Перчатки. Шапка, над которой Грегори однажды пошутил, что она делает Алана похожим на эскимоса.

Он остановился перед маленьким зеркалом на дверце шкафа и посмотрел на своё отражение. Из зеркала на него смотрел человек, которого он не сразу узнал. За три года его лицо изменилось. Не сильно, но заметно. Скулы стали острее, кожа бледнее, под глазами залегла тень, которая не проходила, сколько бы он ни спал. Взгляд стал глубже, тяжелее. Иногда он ловил себя на том, что смотрит на вещи слишком пристально, слишком долго, как будто пытается разглядеть в них что-то, что ускользает от обычного взгляда.

«Это работа», – говорил он себе. – «Это просто работа».

Он думал о своей работе – о том, что он пишет, о том, что ищет, о том, зачем он здесь, в этом снежном плену, в этом добровольном изгнании. Детский вопрос «Кто я?» никогда его не волновал. Он всегда знал, кто он. Его волновал другой вопрос, более сложный, более мучительный: «Кто мы?»

И в этом вопросе была вся его жизнь. Жизнь социолога и писателя.

Он вышел в коридор. Половицы скрипнули под ногами – вторая, седьмая, двенадцатая. Он знал их все наизусть. Коридор тянулся в обе стороны, тускло освещённый бра на стенах. В воздухе пахло воском для полировки и, как всегда, кофе – этот запах проникал сюда из кухни на первом этаже, поднимался по лестнице, растекался по коридорам и оставался здесь навсегда, как память о завтраках, обедах и ужинах, которые съели до него.

Спускаясь по лестнице, Алан машинально наступил на доску, которая пружинила сильнее других. Та самая, которой заменили пролом после того, как в 1992 году Энтони Хаммер провалился под собственной тяжестью. История эта была местной легендой – о ней рассказывали все, от Сильвии до Питера Шарка, и каждый раз с новыми подробностями. Алан любил эту историю. В ней было что-то уютное, домашнее, как старая сказка, которую рассказывают перед сном.

Он спустился в холл. Здесь было пусто. Люстра с электрическими свечами горела тусклым, тёплым светом. В камине не было огня, но от камней всё равно исходило сухое тепло – геотермальный подогрев, который Зак Браун провёл под полом ещё в восьмидесятых. Алан задержался на секунду у колонны с фотографиями, глядя на чёрно-белые снимки гостей, которые приезжали сюда десятилетия назад. На одной из них, в самом углу, он нашёл Марию. Молодую, улыбающуюся, с платком на голове, она стояла рядом с высоким мужчиной с трубкой – Заком Брауном. Алан смотрел на её лицо и пытался понять, что она видела тогда, что чувствовала, о чём думала, глядя в объектив.

Он не нашёл ответа.

Магазин находился в десяти минутах ходьбы от отеля. Дорога туда была самой привычной, самой избитой тропой, которую Алан протоптал за три года. Он шёл медленно, потому что спешить в такую погоду было бессмысленно, и потому что холод обжигал лёгкие, если дышать слишком глубоко.

Снег скрипел под ботинками. Этот звук – сухой, хрустящий – был единственным, что нарушало тишину улицы. Мир вокруг замер. Дома, деревья, машины – всё было укрыто белым одеялом, приплюснуто, придавлено тяжестью снега. Небо висело низко, и казалось, что, если протянуть руку, можно дотронуться до облаков.

Алан думал о том, что он пишет. О системах. О нормальности. О том, что значит быть человеком в мире, где всё разложено по полочкам, где каждому приклеен ярлык, где каждый должен быть понятным, предсказуемым, удобным. Он думал о том, что сам стал частью этой системы, что его жизнь в отеле – это тоже система, с её ритуалами, привычками, повторяющимися днями. И что он, как настоящий социолог, должен был бы радоваться этому, но почему-то вместо радости чувствовал только тяжёлую, давящую пустоту.

Магазин встретил его теплом и светом. Алан снял шапку, провёл рукой по волосам, чувствуя, как они трещат от статического электричества. Взял корзину и пошёл между рядами, почти не глядя по сторонам.

Куриные полуфабрикаты. Хлеб для сэндвичей. Кофе. Молоко. Всё, как всегда. Всё как вчера. Всё как позавчера.

Он уже собирался идти к кассе, когда его взгляд упал на девушку.

Она стояла у витрины с напитками, рассматривая банки зелёного чая. В ней не было ничего примечательного – обычная девушка, каких много, которая следит за модой, но не слишком усердно. Джинсы, тёплый свитер, куртка, расстёгнутая, потому что в магазине было жарко. Лицо слабо припудрено, что подчёркивало её природную бледность. В корзине у неё лежали зелёный чай, мармелад, пара банок консервы и что-то ещё, что Алан не смог рассмотреть, потому что в этот момент она повернулась и их взгляды встретились.

Секунда. Две. Она отвела глаза первой, и Алан сделал то же самое, чувствуя, как к щекам приливает кровь. Он не знал, почему этот короткий взгляд заставил его сердце биться быстрее. Может быть, потому что за три года он отвык от людей, от их лиц, от их взглядов. Может быть, потому что в её глазах было что-то знакомое, что-то, что он уже видел раньше, но не мог вспомнить, где.

Он расплатился и вышел на улицу, чувствуя, как холод обжигает лицо. Девушка осталась в магазине. Он больше не обернулся.

Дорога назад показалась короче. Алан почти бежал, хотя бежать в ботинках на толстой подошве было неудобно. В голове у него крутились мысли, обрывки фраз, которые складывались в предложения, а предложения – в абзацы. Он чувствовал, как где-то внутри, в том месте, которое он называл своим «островком», начинает разгораться огонь. Не тот яркий, который сжигает всё на своём пути, а ровный, спокойный, который даёт тепло и свет.

Девушка в супермаркете стала катализатором. Не потому, что в ней было что-то особенное. А потому, что её лицо, её взгляд, её случайное присутствие в его жизни – всё это напомнило ему о том, что мир существует. Что за пределами отеля, за пределами сугробов и снегопадов, есть люди. Живые, настоящие, со своими историями, своими тайнами, своими вопросами.

Он поднялся на второй этаж, перешагивая через знакомые скрипучие ступени, вошёл в комнату, бросил пакет с продуктами на кухонный стол и рухнул в кресло. Рука сама потянулась к ручке.

«Островок счастья» ждал.

Он писал быстро, почти не задумываясь, давая мыслям течь свободно, как воде, которая прорывает плотину. Слова ложились на бумагу неровными строчками, загибались, обрывались, снова начинали. Он писал о творчестве и любви, об утопии и системе, о нормальности, которая оказалась мифом, о страхах, которые движут людьми, о ярлыках, которые мы вешаем друг на друга, чтобы проще было жить.

«Что такое творчество? Зачем человеку творчество? Есть ли любовь в творчестве? Любовь утопична? Может ли утопия стать проектом развития общества? Всё это вопросы… Или же структуры выживания, сухо и цинично побуждающие нас к действию?»

Он писал о маньяках и праведниках, о предательстве, которое оказалось просто термином, о друзьях, которые могут быть хуже, чем мы о них думаем, и о том, что это говорит о нас самих. Он писал о хаосе, который мы так боимся, но без которого не можем жить. О мотивации, которая стала самым популярным словом в дилетантских кругах. О системе, которая управляет нами, даже когда мы думаем, что управляем собой.

«Страх, зависть, ненависть, коварство, тщеславие, жадность – вот те слагаемые нормального человека в современном обществе. Это то, что всегда будет объединять. Главное – определить, против кого бояться, кому завидовать, кого ненавидеть… Мотивирует? Неправда ли?»

Он остановился. Ручка замерла на полуслове. Мысли, которые ещё секунду назад текли свободно, вдруг застыли, превратились в лёд, который не могли растопить никакие усилия. Алан смотрел на последнюю фразу, и она казалась ему фальшивой. Натянутой. Неправильной.

Он ещё несколько минут держал ручку в руке, надеясь, что вдохновение вернётся, что он найдёт ту самую искрящуюся истину, которая делала его текст живым. Но нет. Вулкан, который извергал фразы и предложения, затих, покрывшись густым и тяжёлым дымом.

Алан отложил ручку, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

«На этот раз я отчаиваться не собираюсь», – подумал он, и в этой мысли было больше надежды, чем уверенности.

Он открыл глаза, посмотрел на исписанные листы, и ему показалось, что вся его работа – это всего лишь попытка неумелого творца прыгнуть выше головы. Но даже эта мысль не смогла испортить ему настроение. Он писал. Он снова писал. И это было важнее всего.

Он поднялся и побрёл на свою маленькую кухню. В голове всё ещё гуляло лёгкое возбуждение – то самое, которое всегда оставалось после хорошей работы. Он открыл пакет с продуктами, достал хлеб, куриные полуфабрикаты, кофе. Поставил чайник на плиту.

В углу комнаты стоял сундук.

Алан замер, глядя на него. Он точно помнил, что этого сундука здесь не было, когда он уходил в магазин. Не было вчера. Не было позавчера. Он появился только сейчас, за те полчаса, что Алан отсутствовал.

«Наверное, кто-то из персонала не донёс его до чулана», – подумал Алан, но мысль прозвучала неубедительно даже для него самого.

Он подошёл к сундуку, наклонился, рассматривая его. Бежевый, прямоугольный, без замков, без петель, без каких-либо признаков того, что его можно открыть. На передней стороне – надписи на непонятном языке. Верхняя часть была рассечена прорезью, которая шла по всем сторонам, и Алан подумал, что выше этой прорези должна быть крышка. Но как бы он ни старался, как бы ни тянул, крышка не поддавалась.

«Ладно, – сказал он себе. – Разберусь потом».

Он вернулся к плите, соорудил башню из купленных продуктов на столе, съел ужин, почти не чувствуя вкуса. Мысли его были далеко – в тех словах, что он написал, в тех, что ещё только предстояло написать. Он представлял, как его произведение будет стоять на полках книжных магазинов, как люди будут брать его в руки, читать, думать, спорить.

Он допил молоко, поставил чашку на стол и рухнул на кровать. Глаза закрылись сами собой. В голове всё ещё крутились обрывки фраз, но они становились всё тише, всё дальше, пока не растворились в темноте.

Сундук в углу комнаты стоял неподвижно.

И в этой неподвижности было что-то от ожидания.

ГЛАВА 2 Резкий поворот

Вдохновение покинуло его так же внезапно, как и пришло. Сначала Алан чувствовал только лёгкую пульсацию в висках – ту самую, которая всегда появлялась, когда он слишком долго сидел в одной позе, сгорбившись над бумагой. Потом к пульсации добавилась тяжесть, медленно расползающаяся от затылка к глазам, и он понял, что пора остановиться. Но остановиться было трудно. Мысли текли, обгоняя друг друга, и ему казалось, что если он сейчас оторвётся от стола, то потеряет что-то важное, что-то, что больше никогда не вернётся.

Он ошибся.

Мысли исчезли сами, растворились, как дым в открытом окне, оставив после себя только пустоту и усталость. Алан отложил ручку, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. В комнате пахло бумагой, чернилами и холодом, который просачивался сквозь оконные рамы несмотря на то, что батареи работали на полную мощность.

Он сидел так несколько минут, может быть, полчаса – он потерял счёт времени. Голова была тяжёлой, мысли – вязкими, и единственное, чего ему хотелось, это лечь и провалиться в сон, который не приносил снов. Он поднялся, шатаясь, добрался до кровати и рухнул на неё, даже не раздеваясь.

Сон пришёл не сразу. Он лежал, глядя в потолок, на котором плясали тени от уличных фонарей, и слушал, как где-то далеко, возможно, в подвале, гудит генератор. Этот звук стал частью его жизни, как дыхание или биение сердца. Он уже не замечал его днём, но по ночам, в тишине, гул становился громче, плотнее, и иногда Алану казалось, что он слышит в нём не просто работу машины, а что-то ещё – ритм, который не подчинялся законам физики, пульсацию, которая шла не от двигателя, а от чего-то более глубокого, скрытого в самом фундаменте отеля.

Он уснул, когда за окном начал танцевать вальс с уличными фонарями полумрак.

Проснулся он от того, что кто-то тряс его за плечо. Это было странное ощущение – он ещё не вернулся из сна, но уже чувствовал чужое присутствие, чужое дыхание, чужую руку на своём плече. Он открыл глаза и увидел над собой лицо Грегори.

– Алан, – тихо сказал юрист. – Ты опять упал с кровати.

Алан моргнул. Огляделся. Он лежал на полу, свернувшись калачиком, лицом к стене. Рубашка выбилась из брюк, волосы слиплись на лбу. Голова гудела, и на затылке он нащупал твёрдый, болезненный бугор.

– Чёрт, – сказал он, садясь. – Опять.

– Третий раз за этот месяц, – заметил Грегори, протягивая ему руку. – Тебе стоит что-то с этим сделать. Поставить ограждение, например. Или спать на полу специально, чтобы не мучиться.

– Я подумаю об этом, когда вернусь в Нью-Йорк, – пробормотал Алан, принимая помощь. Грегори был крепче, чем казался, – он поднял Алана с пола одним рывком, даже не запыхавшись.

Наступило утро. Это было видно по свету, который падал из окна – золотистому, прозрачному, как молодое вино. Солнце только поднялось, и его лучи скользили по поверхности снега, заставляя его искриться тысячами огней. В комнате пахло кофе.

Алан втянул носом воздух. Кофе был свежемолотый, с лёгкой горчинкой и нотками корицы – так варила только Сильвия. Запах поднимался с первого этажа, просачивался сквозь щели в полу, поднимался по лестнице, растекался по коридорам, и к тому времени, когда достигал комнаты №6, становился уже не просто запахом, а обещанием нового дня.

– Сильвия уже встала, – сказал Грегори, поправляя галстук. Сегодня на нём был фиолетовый с ярко-зелёными ромбами – Алан не помнил, чтобы видел этот раньше. – Я заехал пораньше, чтобы застать тебя до завтрака. Нам нужно поговорить.

Алан кивнул, хотя голова всё ещё гудела, а мысли путались. Он прошёл в уборную – она была в конце коридора, и путь к ней был выверен до миллиметра: двадцать три шага, поворот налево, ещё двенадцать, дверь, которая всегда скрипит, если не приподнять её за ручку. Он умылся, пригладил волосы, посмотрел на себя в зеркало. Лицо было бледным, под глазами залегли тени, но в целом он выглядел неплохо – по крайней мере, для человека, который провёл ночь на полу.

Когда он вернулся, Грегори уже сидел в кресле, разложив на столе какие-то бумаги. Очки он надел на самый кончик носа, и это придавало ему вид строгого профессора, который вот-вот начнёт лекцию. Но Алан знал, что за этой строгостью скрывается человек, способный на искреннюю заботу. Грегори был из тех, кто не говорит лишних слов, но всегда приезжает, когда нужно. Всегда звонит. Всегда помнит.

– Ты голоден? – спросил Алан, застёгивая рубашку. – Сильвия наверняка уже наготовила.

– Голоден, – признался Грегори. – Но сначала дело. Садись.

Алан сел на край кровати, чувствуя, как пружины матраса прогибаются под его весом. Грегори снял очки, протёр их платком, снова надел. Этот жест он повторял всегда, когда собирался сообщить что-то важное. Алан знал это и внутренне приготовился.

– Твоя бабушка, – начал Грегори, перебирая бумаги, – умерла двадцать шестого августа две тысячи девятого года. Ты это знаешь.

Алан кивнул.

– За полгода до смерти она попросила меня зарезервировать для неё ячейку в городском банке. Назвала её… – он заглянул в бумаги, – «Искренность зимнего поцелуя».

Алан почувствовал, как что-то кольнуло в груди. Не боль, а скорее предчувствие, смутное и тревожное. Он не знал, что бабушка брала ячейку в банке. Она никогда не говорила об этом.

– Ячейку? – переспросил он. – Зачем?

– Не знаю, – признался Грегори. – Но она велела мне навестить эту ячейку ровно за месяц до того, как истечёт срок твоего пребывания здесь. То есть два дня назад.

Он замолчал, глядя на Алана поверх очков. В его глазах было что-то, чего Алан не мог прочитать: то ли сожаление, то ли растерянность.

– И что? – спросил Алан, хотя уже знал ответ.

– Ячейка была пуста, – сказал Грегори. – Совершенно пуста.

В комнате стало тихо. Алан слышал, как тикают часы на стене – они всегда тикали чуть быстрее, чем следовало, и это сводило его с ума в первые месяцы, а потом он перестал замечать. Сейчас он слышал их снова. Тик-так. Тик-так. Каждый удар отдавался в висках.

– Пуста? – повторил он. – Как пуста?

– Я тоже не поверил, – сказал Грегори. – Попросил администратора проверить записи. Он сказал, что никакая Мария Гринн ничего не клала в эту ячейку. Но ячейка ежемесячно оплачивалась на протяжении всего этого времени. Кем – неизвестно.

Алан встал. Прошёлся по комнате, чувствуя, как под ногами скрипят половицы. Он знал каждую из них. Знал, куда наступить, чтобы не шуметь, и куда – чтобы, наоборот, разбудить соседей. Сейчас он наступал не глядя, и каждая пятая половица издавала жалобный, пронзительный звук, как будто дом жаловался на его тяжесть.

– То есть, – сказал он, останавливаясь у окна, – она меня обманула? Заставила жить здесь три года ради пустой ячейки?

– Я не думаю, что она тебя обманывала, – мягко сказал Грегори. – Мария была не из тех, кто поступает бессмысленно. Если она просила меня навестить ячейку именно за месяц до окончания срока, значит, она хотела, чтобы я сообщил тебе о том, что она пуста. Это часть её замысла.

Алан повернулся к нему. Солнце светило прямо в глаза, и он прищурился.

– Какого замысла?

– Не знаю, – честно ответил Грегори. – Но я обещал ей, что прослежу за выполнением условий. И я прослежу. А ты – ты должен успокоиться и не делать поспешных выводов. Я сейчас еду в город, попробую найти ещё какую-нибудь информацию. Администратор сказал, что после смерти Марии какой-то мужчина приходил и интересовался ею. Может быть, это ключ.

– Какой мужчина?

– Он не записал имя. Но я попробую найти.

Грегори поднялся, собрал бумаги, сунул их обратно в портфель. Алан смотрел на его руки – крупные, с узловатыми пальцами, но аккуратные. Руки человека, который умеет и писать, и забивать гвозди, и держать за плечо того, кто упал с кровати посреди ночи.

– Перечитай завещание, – сказал Грегори, протягивая ему копию. – Я привёз тебе её. Может быть, ты найдёшь в нём то, что мы упустили. И, Алан… не уезжай отсюда до двадцатого февраля. Ты понял?

– Понял, – тихо сказал Алан.

Они вышли в коридор. Грегори надел куртку, застегнулся до самого подбородка, натянул шапку. Он всегда одевался так, словно собирался в экспедицию на Северный полюс, и Алан каждый раз улыбался этому, но сейчас ему было не до улыбок.

– Передавай привет родителям, – сказал он, когда Грегори уже взялся за перила. – Скоро увидимся.

– Обязательно, – ответил Грегори. – И не переживай. Мы разберёмся.

Он спустился по лестнице, и его шаги – тяжёлые, уверенные – затихли внизу. Алан постоял ещё минуту, глядя на закрытую дверь, потом повернулся и пошёл обратно в комнату.

В коридоре было тихо. Слишком тихо. Даже часы, которые всегда тикали в холле на первом этаже, казалось, замерли. Алан остановился у своей двери и прислушался. Ничего. Только кровь шумит в ушах, только сердце стучит где-то в горле, только где-то далеко, на самом пределе слышимости, звенит что-то тонкое, высокое, похожее на…

Колокольчик.

Алан замер. Звук был едва уловимым, как воспоминание, как звук, который ты слышал во сне и теперь не уверен, был ли он наяву. Но он был. Алан знал это. Он слышал его вчера, когда поднимался по лестнице, и сегодня, когда стоял в коридоре. Колокольчик звенел где-то на первом этаже, может быть, в подвале, может быть, за стенами, в тех пустотах, которые были проложены для лифтов Зака.

Он вошёл в комнату, закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Сердце всё ещё колотилось. Он не знал, почему этот звук так действует на него. Может быть, потому что он напоминал ему что-то из детства, что-то забытое, что-то, что было связано с бабушкой. Может быть, потому что в этом звуке было что-то неправильное, что-то, что не вписывалось в привычный ритм отеля.

Он подошёл к «островку счастья», положил завещание на стол, сел в кресло. Бумаги Грегори были сложены аккуратно, скреплены скрепкой. Алан разогнул её, развернул листы и начал читать.

Завещание было написано красивым, старомодным почерком, с завитушками, с нажимом, который оставлял глубокие следы на бумаге. Мария писала так всегда – даже список продуктов у неё выглядел как стихотворение. Алан читал знакомые строки, те, что слышал три года назад, когда Грегори зачитывал их вслух в душной комнате адвокатской конторы.

«…Я многое повидала на этом свете, родные мои, но это место подарило мне душевное спокойствие и умиротворение. Там постоянно идёт снег, но, когда погода дарит солнечные дни, всё вокруг словно расцветает! А этот замечательный и весьма галантный Зак Браун, его улыбка всегда поднимала мне настроение. «Скай Ски Хостел» – это маленький зимний рай. Там никогда не бывает шумно, но всегда найдётся с кем поговорить. Я очень люблю этот отель, его тёплое помещение и уют, словно объятия матери заставляют забыть о проблемах и поверить в сказку. Я очень хочу, чтобы Алан прочувствовал это и отправился туда сразу же после моей смерти и пожил там. Я завещаю тебе, Алан Гринн, «Искренность зимнего поцелуя», но забрать его сможешь, только когда пройдут твои три года в этом отеле. Грегори присмотрит за тем, чтобы ты не скучал…»

Он перечитал эти строки трижды, но не нашёл в них ничего, кроме красивых слов. Ни намёка, ни скрытого смысла, ни тайного послания. Только воспоминания, только чувства, только желание, чтобы он оказался здесь, в этом отеле, в этом снегу, в этой тишине.

Но зачем? Зачем она отправила его сюда, если в ячейке ничего не было? Зачем заставила ждать три года, если ждать было нечего?

Он отложил бумаги, подошёл к окну. Солнце уже поднялось выше, и снег за окном сверкал так ярко, что глазам было больно. На парковке стояла машина Грегори – серая, неприметная, она медленно выезжала на дорогу, оставляя за собой две тёмные колеи на белом поле. Алан смотрел, как она исчезает за поворотом, и чувствовал, как внутри него растёт что-то тёмное, тяжёлое, что-то, что он не мог назвать ни гневом, ни отчаянием.

Он отошёл от окна, взял с «островка счастья» завещание, свернул его и сунул в карман брюк. Потом надел куртку и вышел в коридор.

Он спустился на первый этаж, прошёл мимо стойки регистрации, за которой никого не было, и направился к кухне. В холле было пусто, только камин тихо гудел, поддерживая тепло. Колонна с фотографиями в углу казалась сегодня больше, чем обычно, её тень падала на пол, и в этой тени Алану почудились очертания человека. Он моргнул – тень исчезла.

На кухне было жарко и пахло свежим хлебом. Сильвия стояла у плиты, помешивая что-то в большой кастрюле. Услышав шаги, она обернулась, и Алан увидел на её лице выражение, которое не мог сразу прочитать. Грусть? Нет, скорее сожаление.

– Алан, – сказала она, вытирая руки о фартук. – Ты завтракать?

– Не сейчас, – ответил он. – Сильвия, вы не видели… не слышали колокольчик? Где-то здесь, в отеле?

Она удивлённо подняла брови.

– Колокольчик? Нет, милый. Здесь нет колокольчиков. Только на входной двери, но он давно сломан.

Алан кивнул, хотя знал, что слышал его. Он взял со стола чайник кофе, который Сильвия приготовила для Грегори, и направился к выходу.

– Алан, – окликнула его Сильвия. – Мистер Грегори Палмер… он не будет завтракать?

Алан обернулся. Она стояла у стола, теребя край фартука, и в её глазах была такая надежда, что у него сжалось сердце.

– Он уехал, Сильвия, – мягко сказал он. – Срочные дела. Но он обязательно вернётся.

Она кивнула, отвернулась к плите, и Алан увидел, как её плечи опустились. Он хотел сказать что-то ещё, что-то утешительное, но не нашёл слов. Иногда молчание было лучшим ответом.

Он поднялся к себе, вошёл в комнату, поставил чайник на «островок счастья» и уже хотел сесть в кресло, как услышал звук.

Колокольчик.

Теперь он был ближе. Не в подвале, не на первом этаже, а здесь, в коридоре, прямо за его дверью. Звон был ритмичным, мягким, он напоминал вальс – три четверти, три четверти, три четверти. Кто-то шёл по коридору, и колокольчик покачивался в такт шагам.

Алан подошёл к двери, прижался ухом к холодному дереву. Тишина. Потом – скрип половицы, той самой, двенадцатой, которая всегда скрипела громче всех. Кто-то остановился у его двери. Алан замер, не дыша. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, его стук слышен в коридоре.

И тут дверь вздрогнула от удара.

Три быстрых, громких стука. Алан отшатнулся, задел ногой кресло, потерял равновесие и рухнул на пол. Он сидел на полу, глядя на дверь, не в силах пошевелиться, когда та медленно открылась.

На пороге стояла девушка.

Алан узнал её сразу. Это была та самая девушка из магазина, та, что смотрела на него у витрины с зелёным чаем. Но сейчас она выглядела иначе. На ней был пёстрый сарафан, который резал глаза буйством красок, и тяжёлые армейские сапоги, нелепые, неуместные, словно она готовилась не к чаепитию, а к походу через горы. В руке она держала связку ключей, и на одном из них висел маленький колокольчик – бронзовый, потускневший от времени.

Девушка смотрела на Алана, сидящего на полу, и на её лице было написано смущение. Она явно не ожидала застать его в таком положении.

– Здравствуйте, – сказала она, и голос у неё был тихий, с лёгкой хрипотцой. – Вы Алан, внук Марии Гринн?

Алан кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

– Меня зовут Кэтрин, – сказала девушка. – Кэтрин Шердин. У меня для вас кое-что есть от неё.

Она сделала шаг в комнату, и колокольчик на её ключах тихо звякнул – раз, два, три. Вальс. Три четверти.

Алан поднялся с пола, чувствуя, как дрожат колени.

В этот момент он понял, что день преподнёс ему ещё не все сюрпризы.

ГЛАВА 3 Обращение к Марии

Алан стоял на пороге собственной комнаты, глядя на девушку, которая вошла в его жизнь так же внезапно, как сундук в углу – без стука, без приглашения, без объяснений. Она была здесь, в его пространстве, в его запахах, в его тишине, и от этого мир вокруг словно сдвинулся на полтона, став чуть более настоящим, чем минуту назад.

– Простите за мой вид, – сказал он, отряхивая колени. Голос прозвучал хрипло, и он кашлянул, чтобы прочистить горло. – Я не ждал гостей.

Кэтрин стояла у двери, переминаясь с ноги на ногу. Тяжёлые армейские сапоги смотрелись чужеродно на фоне пёстрого сарафана – такого яркого, что казалось, он вобрал в себя все цвета, которых не хватало зимнему пейзажу за окном. На поясе у неё болталась связка ключей, и на самом длинном из них висел бронзовый колокольчик. Он тихо звякнул, когда она сделала шаг вперёд, и звук этот – чистый, высокий, почти прозрачный – повис в воздухе, как слеза на реснице.

– Я Кэтрин, – повторила она, и теперь её голос звучал увереннее. – Кэтрин Шердин. Я представляю… – она запнулась, будто споткнулась на ровном месте, – организацию юных исследователей в сфере кибернетики и трансгуманизма.

Слова лились слишком быстро, как будто она боялась, что её перебьют, не дадут договорить, не успеют услышать главное. Алан знал эту манеру. Так говорят люди, которые привыкли, что их не слушают.

– Наша организация занимается поиском подходящей материи для создания высокотехнологичных протезов, – продолжала она, и в её голосе появились нотки, которые Алан определил бы как «заученные», если бы не знал, что некоторые истины можно повторять так часто, что они становятся частью тебя. – Мы предоставляем малоимущим гражданам и инвалидам современную и квалифицированную помощь в протезировании конечностей. Мы развиваем идеи внедрения совершенно нового вида протезов в медици…

– Кэтрин, – мягко перебил её Алан. – Я думаю, будет невежливо с моей стороны, если я не предложу вам сесть. Вы прошли долгий путь.

Она замолчала, глядя на него широко открытыми глазами, и в этом взгляде было что-то от ребёнка, которого разбудили посреди интересного сна. Она моргнула, огляделась, будто только сейчас поняла, где находится, и кивнула.

– Да, конечно. Простите. Я… да.

Алан провёл её к дивану – старому, продавленному, но удобному, с пледом, который он накидывал на спинку, чтобы скрыть протёртую обивку. Кэтрин села, положила связку ключей на колени, и колокольчик снова звякнул, тихо, почти стыдливо. Алан заметил, что она вертит его пальцами, неосознанно, как чётки.

– Кофе? – спросил он, уже направляясь к маленькой кухне. – Я только что сварил, эм.. Точнее Сильвия… Но, не важно….

– Да, спасибо.

Он разлил кофе по чашкам – своим, любимым, с отбитой ручкой, и гостьей, которую нашёл в шкафу три года назад и так ни разу не использовал. Белая, с тонким золотым ободком, она была слишком красива для повседневной жизни. Сегодня она казалась уместной.

Кэтрин взяла чашку обеими руками, как греются в холода, и поднесла к лицу, втягивая аромат. На секунду её глаза закрылись, и Алан увидел, как усталость, которую она так старательно скрывала, проступила на её лице тонкими линиями вокруг губ и глаз.

– У вас есть собственная кухня, – сказала она, открывая глаза. – Весьма предусмотрительно.

– Я оборудовал её сам, – ответил Алан, усаживаясь напротив. – Пишу много. Иногда вдохновение успевает рассеяться, пока идёшь от главной кухни до номера.

Он говорил, а сам смотрел на неё, пытаясь понять, что именно в её лице показалось ему знакомым там, в магазине. Не красота – она была не моделью с обложек глянцевых журналов, в привычном смысле, а скорее интересной, с выраженными скулами, тонким носом, бровями, которые сходились к переносице, когда она о чём-то думала. В ней была порода, та самая, которую не купить и не сыграть. И в то же время – что-то надломленное, спрятанное глубоко, под слоями вежливости и заученных фраз.

– Вы новый постоялец? – спросил он.

– Да. Теперь я буду некоторое время здесь жить, – она оглядела комнату, и взгляд её задержался на «островке счастья», на стопках исписанной бумаги, на кофейной чашке без блюдца, на кактусе на подоконнике. – Мне кажется, это место очень спокойное. Но в то же время… интересное.

Она хотела сказать что-то ещё, Алан видел это по тому, как её пальцы сжались на чашке, но вместо этого она вдруг спросила:

– У кого мне нужно спросить о создании кухни в своём номере?

Вопрос был настолько неожиданным, что Алан не сразу нашёлся с ответом. Он смотрел на неё и видел, как её щёки покрываются лёгким румянцем – она поняла, что сказала что-то не то, но отступать не собиралась.

– Увы, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал мягко. – Эту кухню я оборудовал сам. Администрация не слишком жалует такие вольности. Питер Брук, владелец, сказал мне тогда: «Скоро все захотят по кухне в номер, и что мне теперь, поваров разогнать?»

– А кто такой Питер? – спросила Кэтрин, и в её голосе послышалась нотка раздражения. – Завхоз?

– Нет. Тот, кого вы встретили, – завхоз, Питер Шарк. Он тоже был не в восторге от идеи. А Питер Брук – владелец. Молодой, нервный, обидчивый. Появляется редко, только когда что-то ломается или приезжают с проверками.

Кэтрин кивнула, и Алан увидел, как она мысленно записывает эту информацию, раскладывает по полочкам, чтобы использовать потом. В ней была та же привычка, что и у него – анализировать, структурировать, искать связи.

Он вернулся к своему стулу, сел, чувствуя, как старые пружины прогибаются под его весом. Солнце за окном поднялось выше, и его лучи, преломляясь в морозных узорах на стекле, ложились на пол цветными пятнами, похожими на витраж. В комнате было тепло, почти жарко, и запах кофе смешивался с запахом старого дерева, бумаги и чего-то ещё, чего Алан не мог определить.

– Вы говорили, – начал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, – что у вас есть что-то для меня. От моей бабушки.

Кэтрин поставила чашку на стол, и её пальцы – длинные, с аккуратно остриженными ногтями – легли на связку ключей, как на клавиши.

– Да, – сказала она. – В 2008 году ваша бабушка посетила нашу конференцию. Посвящённую новым технологиям в области протезирования. Она сказала, что её интересует возможность заменить коленные суставы своей собаке.

Алан почувствовал, как что-то внутри него дёрнулось.

– Собаке? – переспросил он. – У неё не было собаки. У неё была аллергия на собачью шерсть.

Кэтрин уставилась на него, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на испуг.

– У неё не было собаки? – тихо переспросила она.

– Нет. Никогда.

Кэтрин откинулась на спинку дивана, и её пальцы, которые до этого гладили колокольчик, замерли. Она смотрела куда-то в сторону, на кактус, на окно, на свои сапоги, но Алан видел, что она не видит ничего из этого. Она видела что-то другое, что-то, что происходило пять лет назад.

– Мне показалось это странным, – сказала она наконец. – Наша организация никогда не занималась животными. Но она так долго и так подробно описывала состояние своей собаки, что я почти поверила. Мы уже были готовы заключить договор, но в последний момент она передумала. Сказала, что мне, как специалисту, нужно приехать к ней и осмотреть собаку. Лично. Чтобы выбрать менее болезненное лечение.

Она замолчала. В комнате было тихо. Алан слышал, как за стеной, в номере Рональда, заиграло радио – спортивный канал, кто-то кричал о победном тачдауне. Потом радио смолкло, и тишина стала ещё плотнее.

– Я приехала к ней через несколько дней, – продолжила Кэтрин. – Она была… гостеприимной. Чай, печенье, разговоры о вас, об отеле, о том, как она любила здесь отдыхать. А когда я спросила о собаке, она сказала, что та умерла накануне. И что я, к сожалению, не успела помочь.

– Это ложь, – тихо сказал Алан.

– Да, – согласилась Кэтрин. – Я тогда очень разозлилась. Потратила столько времени, а она просто… использовала меня как сиделку. Я собралась уходить, уже взялась за ручку двери, когда она крикнула мне вслед. Сказала… – Кэтрин замолчала, и Алан увидел, как побелели её костяшки, сжимающие колокольчик. – Она сказала: «Валенсия, клетки не приживаются, потому что в растворе слишком высокая концентрация соли».

Алан нахмурился.

– Валенсия? – переспросил он. – Это вы?

Кэтрин покачала головой. И в этом движении было что-то такое, от чего Алану захотелось отвести взгляд, будто он подсматривал за чем-то слишком личным, слишком болезненным.

– Валенсия – это моя мать, – сказала она тихо. – Ваша бабушка назвала меня её именем. Я не знаю, почему.

Алан заметил, как её пальцы, только что уверенно перебиравшие связку ключей, вдруг замерли. Колокольчик замолчал.

– Вы никогда не спрашивали, почему я занимаюсь протезами, – сказала Кэтрин. Это был не вопрос.

– Я думал, это очевидно. Вы учёный. Вам интересно.

– Интересно, – она усмехнулась, но усмешка вышла невесёлой. – Да, интересно. Но не только.

Она помолчала, глядя на свои руки, на тонкие шрамы на костяшках – следы, которые Алан замечал раньше, но не придавал им значения.

– Я пыталась умереть, когда мне было семнадцать, – сказала она. Голос её был ровным, как будто она читала лекцию. – Передозировка. Меня нашли в ванной. Мать. Она вытащила меня, вызвала скорую. В реанимации меня откачивали сорок минут. Сердце останавливалось трижды.

Алан не нашёл слов. Он просто смотрел на неё, чувствуя, как в груди разрастается холод.

– После этого была психиатрическая клиника. Белые стены, решётки на окнах, тишина, от которой хотелось выть. Мне диагностировали посттравматическое расстройство, депрессию, склонность к суицидальному поведению. Врачи спрашивали: «Почему?». Я не знала. Я просто не хотела быть. Я не понимала, зачем я здесь. Зачем вообще кто-то здесь.

Она наконец подняла глаза на Алана.

– В клинике я начала читать. Сначала художественную литературу, потом научно-популярную, потом серьёзные статьи. Я хотела понять: что такое человек? Из чего мы сделаны? Как работает сознание? Где находится та кнопка, которая говорит «жить» или «не жить»? Я поступила в университет, потом в аспирантуру. Я думала, что если разберусь в устройстве человека, то смогу починить себя. Смогу создать протез для своей собственной сломанной психики. Смогу вставить в себя что-то, что будет работать вместо меня.

Она посмотрела на колокольчик, который снова начала вертеть в пальцах.

– Я научилась создавать клетки-посредники. Искусственные нейроны, которые могли бы заменить повреждённые участки мозга. Я думала, что смогу вырезать ту часть себя, которая хотела умереть. Но когда я начала ставить эксперименты на животных, я поняла, что это не работает. Клетки приживались, но организм всё равно отторгал их. Не физически. На уровне… чего-то, что нельзя измерить. Как будто тело знало, что это чужое. Как будто в нас есть что-то, что нельзя заменить. Ваша бабушка назвала это «солью». Слишком высокая концентрация соли в растворе. А я поняла это как «слишком много меня в том, что я пытаюсь создать».

Она замолчала. В комнате было тихо. Только за стеной, в номере Рональда, играло радио.

– Я не хочу умирать, – сказала она наконец. – Я хочу понять, зачем я здесь. И я думаю, ваша бабушка знала ответ. Поэтому я здесь.

Она помолчала, и Алан не торопил её. Он знал, что есть вещи, которые нельзя вытаскивать наружу силой. Они приходят сами или не приходят никогда.

– Откуда она узнала о моих экспериментах? – спросила Кэтрин, и в её голосе послышалось что-то, похожее на боль. – Я никому не рассказывала. Никому. Проблема обратной связи, раствор, клетки-посредники – всё это было моим, только моим. А она назвала точную причину, по которой всё шло не так. Как будто… как будто она была там. В лаборатории. Рядом со мной.

Алан молчал. Он смотрел на девушку, которая сидела на его диване, сжимала в руках колокольчик и рассказывала историю, которая звучала как бред, но была правдой. Он знал, что это правда. Потому что он знал свою бабушку.

– Я была на пороге открытия, – продолжала Кэтрин, и теперь слова лились свободно, без заминок, как вода, которая наконец прорвала плотину. – Я получила искусственные клетки, на девяносто восемь процентов идентичные натуральным. Они работали в протезе, реагировали на импульсы, сокращались. Но когда я внедрила их в живой организм… – она замолчала, и её лицо исказилось. – Мышь потеряла лапку. Иммунитет отторг клетки, уничтожил всё вокруг. Я не знала, что делать. Перебирала формулы, меняла концентрации, но всё было бесполезно. А она сказала – соль. Просто соль.

– И вы изменили раствор?

– Да. И клетки перестали отторгаться. Но появилась другая проблема, – она посмотрела на Алана, и в её взгляде была такая усталость, что ему захотелось сказать ей: «Хватит, не надо, отдохните». Но он промолчал. – Первичная нервная система работает в два раза эффективнее вторичной. Синтетической. Организм тратит шестьдесят процентов энергии на стабилизацию работы клеток-посредников. И не успевает… регенерировать.

– Протез убивает, – тихо сказал Алан.

– Да, – Кэтрин опустила голову. – Протез убивает. Очень быстро.

В комнате снова стало тихо. Алан смотрел на свои руки, лежащие на коленях, и думал о том, сколько же всего она вложила в эту работу. Сколько ночей, сколько слёз, сколько надежд. И как всё это разбилось об одну фразу, которая пришла от женщины, которую она даже не знала.

– После того как Мария сказала мне про раствор, – Кэтрин подняла голову, и в её глазах снова появилась та решимость, которую Алан заметил в ней с первой минуты, – она предложила мне вернуться в кресло. Сказала, что я не просто так появилась в её жизни. Что её внук – вы – дадите мне ту информацию, которую я буду считать недостающей. Что мне нужно приехать сюда, в этот отель, двадцать второго января две тысячи тринадцатого года. Что вы будете меня ждать, даже если не будете знать об этом. И что через месяц после моего приезда вы получите завещание, но только если я отвечу на ваши вопросы.

Алан почувствовал, как холодок пробежал по спине. Двадцать второе января. Сегодня. Она приехала именно сегодня, потому что бабушка сказала ей приехать сегодня. Три года назад.

– Вы знаете, о каких вопросах идёт речь? – спросил он, хотя уже знал ответ.

– Нет, – Кэтрин покачала головой. – Она не сказала. Сказала только, что вы зададите их, когда придёт время.

Алан откинулся на спинку стула и закрыл глаза. В голове у него было пусто. Не та пустота, которая бывает перед сном, когда мысли медленно тают, как снежинки на ладони, а другая – звонкая, болезненная, как удар колокола. Он слышал этот звон. Он всегда слышал его с тех пор, как Кэтрин вошла в его комнату.

Он открыл глаза. Кэтрин сидела на диване, сжавшись, как будто ожидала удара. Колокольчик на её ключах тихо звякнул, когда она пошевелилась.

– Я не знаю, какие вопросы, – сказал Алан. – Я не знаю, что я могу вам сказать. Я социолог, я пишу о системах, о поведении, о том, что такое нормальность. Я не знаю ничего о клетках, о протезах, о растворах.

– Она сказала, что вы дадите мне информацию, – тихо ответила Кэтрин. – Я не знаю, какую. Но она сказала это.

Они сидели молча. Солнце за окном переместилось, и цветные пятна на полу из золотистых стали красноватыми, как закат. В коридоре кто-то прошёл – Алан узнал шаги Эдгара, тяжёлые, шаркающие, с остановкой у каждой двери, как будто старик прислушивался, нет ли за ней чего-то интересного. Потом шаги затихли, и в комнату вернулась тишина.

– Вы сказали, – Алан нарушил молчание первым, – что через месяц я получу завещание. Но Грегори уже привёз мне копию. Ячейка в банке, где оно должно было храниться, пуста.

Кэтрин посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло удивление.

– Пуста?

– Пуста, – подтвердил Алан. – Моя бабушка ничего туда не положила. Но платила за аренду всё это время. Каждый месяц.

Кэтрин медленно кивнула. Она смотрела на свои руки, на колокольчик, который вертела в пальцах, и Алан видел, как она что-то просчитывает, соединяет точки, которые для него пока оставались невидимыми.

– Значит, – сказала она наконец, – она хотела, чтобы вы знали, что ячейка пуста. Это часть её замысла. Как и мой приезд. Как и эти три года, которые вы здесь провели.

– Но зачем? – спросил Алан, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на отчаяние. – Зачем всё это? Три года в этом снегу, в этом отеле, в этой тишине – ради чего? Ради пустой ячейки? Ради того, чтобы вы приехали и сказали мне, что я должен ответить на вопросы, о которых я ничего не знаю?

Он не кричал, но голос его звучал жёстко, и Кэтрин вздрогнула. Она подняла на него глаза, и в них не было обиды – только понимание.

– Я не знаю, – сказала она. – Я тоже хочу это понять. Но я знаю одно: ваша бабушка не была сумасшедшей. Она знала то, чего не могла знать. Она помогла мне тогда, когда никто другой не мог. И она сказала, что вы поможете мне снова. Я верю ей. Потому что если она ошиблась, то у меня нет ничего.

Она сказала это просто, без пафоса, без надрыва, и от этого слова прозвучали тяжелее, чем если бы она кричала. Алан смотрел на неё и понимал, что перед ним не просто девушка, приехавшая по странному поручению. Перед ним человек, для которого надежда – последнее, что осталось.

Он подошёл к «островку счастья», взял копию завещания, которую оставил Грегори, и протянул Кэтрин.

– Вот. Это всё, что у меня есть. Если вы найдёте в этом что-то, чего не вижу я, скажите.

Кэтрин взяла бумаги, пробежала глазами по первым строкам. Её губы шевелились, читая про себя. Алан стоял у окна, глядя на снег, который снова начинал падать – мелкий, колючий, похожий на сахарную пудру. Ветер гнал его по парковке, заметая следы шин, которые оставила машина Грегори.

– Здесь ничего нет, – сказала Кэтрин через минуту. – Только красивые слова.

– Я знаю, – ответил Алан, не оборачиваясь.

– Но она говорит, что вы получите завещание только через месяц. Может быть, то, что привёз ваш юрист – это не настоящее завещание. Может быть, настоящее появится позже. Двадцатого февраля.

Алан повернулся. Она смотрела на него серьёзно, и в её глазах горел тот самый огонь, который он видел у себя по утрам, когда садился за стол, полный надежды, что сегодня он напишет что-то важное.

– Вы думаете? – спросил он.

– Я думаю, что ваша бабушка всё продумала, – ответила Кэтрин. – И, если она сказала, что вы получите завещание через месяц, значит, вы его получите. А до тех пор… – она замолчала, подбирая слова. – До тех пор мы можем искать ответы вместе.

Алан посмотрел на неё. На её яркий сарафан, нелепый в этом холодном мире. На тяжёлые сапоги, которые, наверное, помнили десятки дорог. На колокольчик, который она всё ещё вертела в пальцах, хотя, кажется, уже не замечала этого.

– Вместе? – переспросил он.

– Вместе, – повторила она. – Если вы не против.

Алан подошёл к столу, сел в кресло, взял ручку. Не для того, чтобы писать – просто чтобы держать в руке что-то знакомое.

– Я не против, – сказал он.

Кэтрин улыбнулась. Улыбка у неё была редкая – она меняла всё лицо, делала его светлее, и Алан вдруг понял, что она, наверное, очень красива, когда не думает о клетках и растворах.

– Тогда, – сказала она, поднимаясь с дивана, – я пойду к себе. Номер четыре, если что. Мне нужно обдумать всё, что вы сказали. И вам нужно отдохнуть. У вас вид человека, который не спал всю ночь.

– Я спал, – возразил Алан. – На полу.

Кэтрин рассмеялась – тихо, но искренне, и колокольчик на её ключах отозвался весёлым звоном.

– Тогда постарайтесь сегодня спать на кровати, – сказала она, направляясь к двери. – Увидимся за завтраком.

Она вышла в коридор, и Алан слышал, как её шаги – лёгкие, быстрые – удаляются по направлению к комнате №4. Колокольчик звенел в такт, и этот звон был похож на вальс – три четверти, три четверти, три четверти.

Потом хлопнула дверь, и всё стихло.

Алан остался один. Он сидел в кресле, глядя на пустую чашку на столе, на копию завещания, которую Кэтрин оставила на диване, на сундук в углу, который, казалось, ждал чего-то. В комнате пахло кофе, духами Кэтрин – чем-то цветочным, нежным, почти неуловимым – и всё той же тишиной, которая стала его единственным собеседником за три года.

Он поднялся, подошёл к сундуку, провёл рукой по его поверхности. Дерево было тёплым – теплее, чем должно быть. Он нажал на крышку, но она не поддалась. Он обошёл сундук кругом, заглянул под него, попытался поддеть край ножом для бумаги. Ничего. Сундук был закрыт навсегда или до тех пор, пока не придёт время открыться.

Алан вернулся к столу, сел, взял ручку. Но писать не стал. Вместо этого он просто сидел и смотрел на исписанные листы, на свои слова, которые ещё вчера казались ему важными, а сегодня – маленькими и ненужными, как песчинки на фоне того, что он узнал.

Бабушка знала. Она знала про клетки, про раствор, про то, что Кэтрин приедет именно сегодня, про то, что ячейка будет пуста. Она знала всё. И она оставила их здесь, в этом отеле, в этом снегу, в этой тишине, чтобы они сами нашли ответы.

Но на какие вопросы?

Алан положил ручку, закрыл глаза и в который раз за сегодня услышал звон колокольчика. Он был далёким, едва различимым, но он был.

В комнате №6, в отеле «Скай Ски Хостел», в штате Висконсин, двадцать второго января две тысячи тринадцатого года, Алан Гринн впервые за три года почувствовал, что одиночество кончилось.

Весь день прошёл, как и все предыдущие. Точнее никак. Ни новых событий, ни старых свершений. Просто прошёл. Однако, последние несколько часов, наверное, были самыми необычными и впечатляющими за три года. Близился вечер и очередные попытки уснуть среди дымки неизвестности и необратимой тревоги.

Впереди было что-то другое.

И это «что-то» пугало его больше, чем тишина.

ГЛАВА 4 Тени в подвале

Сон пришёл не сразу. Алан лежал на кровати, глядя в потолок, и слушал, как в соседней комнате – теперь уже не пустой, а занятой Кэтрин – иногда скрипит половица, иногда тихо звякает колокольчик. Эти звуки были новыми. За три года он привык к тишине, к тому, что стены не издают чужих звуков, что коридор пуст, что мир за дверью принадлежит только ему. Теперь мир стал больше. И в этом «больше» было что-то пугающее и одновременно обнадёживающее.

Он заснул под утро, когда за окном начало сереть, а колокольчик в четвёртом номере наконец затих.

Проснулся он от того, что кто-то стучал в дверь. Стук был тихим, вежливым – три удара, пауза, ещё три. Алан сел на кровати, провёл рукой по лицу, чувствуя, как затекли мышцы. Часы на стене показывали одиннадцать.

– Алан? – голос Кэтрин за дверью звучал неуверенно. – Вы проснулись?

– Да, – сказал он, вставая. – Сейчас.

Он накинул рубашку, поправил волосы, открыл дверь. Кэтрин стояла в коридоре, держа в руках две кружки с кофе. На ней был тот же пёстрый сарафан, но поверх она накинула шерстяную шаль – тёмно-синюю, с длинной бахромой. Шаль пахла лавандой. Алан вдруг подумал, что этот запах – бабушкин. Или ему только казалось?

Алан пригласил её в номер, а сам быстро направился в уборную, чтобы привести себя в порядок. Буквально через пять минут он вернулся в номер и продолжил беседу.

– Сильвия сказала, что вы обычно пьёте кофе по утрам, – сказала Кэтрин, протягивая ему кружку. – Я подумала, что не буду дожидаться, пока вы спуститесь.

– Спасибо, – он взял кружку, и тепло разлилось по ладоням. – Вы уже познакомились с Сильвией?

– Она сама меня нашла. Сказала, что новые постояльцы должны быть накормлены в первый же день, иначе удачи не будет. – Кэтрин улыбнулась, и в этой улыбке было что-то детское, почти беззащитное. – Она очень добрая.

– Она единственная, кто делает этот отель домом, – сказал Алан, отступая вглубь комнаты. – Все остальные – просто живут здесь.

Кэтрин вышагивая по комнате, огляделась. Её взгляд скользнул по письменному столу, по стопкам исписанной бумаги, по кактусу на подоконнике – и остановился на углу комнаты.

– А это? – спросила она. – Это было здесь вчера?

Алан проследил за её взглядом. Сундук стоял на том же месте, что и вчера – бежевый, прямоугольный, с непонятными надписями на передней стенке. Свет из окна падал на него так, что тень тянулась по полу, длинная и острая, как нож.

– Он появляется и исчезает, – сказал Алан. – Я не знаю, откуда он берётся и куда пропадает. Вчера, когда я вернулся из магазина, его не было. Потом он появился. Сегодня утром я его ещё не видел.

– Может быть, его приносит персонал? – предположила Кэтрин, подходя ближе.

– Я думал об этом. Но он слишком тяжёлый, чтобы его носили туда-сюда без причины. И на нём нет следов, – Алан показал на пол вокруг сундука. – Видите? Пыль лежит ровно. Если бы его двигали, остались бы полосы.

Кэтрин опустилась на корточки, рассматривая сундук с близкого расстояния. Её пальцы коснулись деревянной поверхности, провели по прорези, которая шла по всем сторонам.

– Он тёплый, – сказала она, и в её голосе послышалось удивление. – Дерево не должно быть таким тёплым.

– Я заметил, – Алан подошёл, сел рядом с ней на корточки. – Вчера я пытался его открыть. Крышка не поддаётся. Ни замков, ни петель, ни щелей – ничего.

– Может быть, он открывается не физически, – Кэтрин повернулась к нему, и в её глазах зажёгся тот самый огонь, который он видел вчера, когда она рассказывала о своих клетках. – Некоторые вещи реагируют на тепло, на прикосновение, на… присутствие. В моей лаборатории были датчики, которые срабатывали, когда рядом оказывался человек.

– Вы думаете, это что-то вроде сейфа?

– Я думаю, что ваша бабушка не делала ничего просто так, – ответила Кэтрин. – Если она оставила этот сундук здесь, значит, он должен открыться в нужное время. Или в нужном месте. Или в присутствии нужных людей. Вдруг?

Она поднялась, отряхнула колени. Алан остался сидеть на корточках, глядя на сундук. Тёплый. Он помнил это. Вчера, когда он трогал сундук в первый раз, дерево было тёплым. Сегодня оно снова было тёплым. Но разве дерево может быть тёплым само по себе?

– Я хочу посмотреть подвал, – сказал он, поднимаясь. – Вчера я спускался туда, чтобы найти Питера Шарка, завхоза. Хотел спросить его о сундуке. Но не нашёл ни Питера, ни… кое-что другое.

– Что?

– Красную лужу, – сказал Алан, и, увидев её лицо, быстро добавил: – Это не кровь. По крайней мере, я так думаю. Похоже на масло или техническую жидкость. Но пахнет странно. Озоном и… горелым миндалём.

Кэтрин нахмурилась.

– Горелый миндаль? – это, возможно, цианид – смущаясь сказала она. – Или что-то, что содержит цианид. Но в технических жидкостях такого запаха быть не должно, если это не какая-нибудь ароматическая отдушка.

– Вот поэтому я и хочу спуститься ещё раз, – сказал Алан. – Посмотреть, не исчезла ли лужа. И найти Питера.

– Я пойду с вами, – сказала Кэтрин. – Я ничего не знаю об этом отеле. Может быть, замечу то, что вы перестали замечать. Такое случается.

Алан хотел возразить – что-то про то, что подвал может быть опасен, что она здесь всего один день, что лучше подождать, – но слова застряли в горле. Потому что она была права. Он перестал замечать. Три года в одном месте притупляют чувства. Он знал каждый скрип, каждый запах, каждую трещину в стене, но это знание было поверхностным, как карта, которую изучаешь по памяти, не видя, что под ней.

Подвал встречал их холодом и запахом сырости.

Дверь, ведущая вниз, находилась под лестничным пролётом – неприметная, выкрашенная в тот же цвет, что и стены, так что её можно было не заметить, если не знать, где искать. Алан знал. Он открыл дверь, и из проёма пахнуло воздухом, который был тяжелее, чем наверху, насыщенный землёй, металлом и чем-то ещё – неуловимым, химическим.

– Вы часто сюда спускаетесь? – спросила Кэтрин, когда они начали спускаться по деревянным ступеням.

– Редко, – признался Алан. – Здесь работает Питер, он не любит, когда ему мешают. И здесь… странно.

– Странно – это как?

Алан остановился на середине лестницы, прислушиваясь. Сверху, через толщу дерева и бетона, доносился приглушённый гул генератора. Но здесь, внизу, был ещё один звук – тихий, ритмичный, похожий на пульсацию.

– Слышите? – спросил он.

Кэтрин замерла, приподняв голову. Её глаза расширились.

– Это машина, – сказала она. – Какая-то машина. Она работает… как сердце.

– Зак Браун, бывший владелец, построил здесь три генератора, – сказал Алан, продолжая спуск. – Последний, самый сложный, работает до сих пор. Или мне так говорили. В здешней местности часты перебои с электричеством. А бензиновые генераторы требуют топлива. Но если буран или метель, к отелю не проехать. Вот тут и построили какие-то особенные генераторы. Суть этого генератора, как понял, в том, что он конвертирует какую-то геотермальную энергию в электричество, так как отель построен на тектоническом разломе или что-то там… Так в местной газете писали.

– Серьёзно?! Вы его видели? – искренне удивилась Кэтрин.

– Никогда.

Они спустились в подвал. Пространство было огромным – больше, чем казалось снаружи. Бетонные колонны уходили в темноту, теряясь где-то далеко, за пределами света, который давали редкие лампы накаливания, свисающие с потолка на длинных проводах. Лампы раскачивались, и тени двигались вместе с ними, оживая, меняя очертания.

Пол был земляной, местами залитый бетоном. Вдоль стен громоздились старые кресла с вылезшей обивкой, сломанные лыжи, ящики с инструментами, свёрнутые ковры, какие-то коробки, покрытые пылью так плотно, что они казались частью пола. В воздухе висела мелкая взвесь – цементная пыль, сухая земля, озон.

Алан шёл впереди, ведя Кэтрин за собой, хотя сам не был уверен, куда идёт. Вчера он спускался по-другому – импульсивно, не глядя по сторонам, и нашёл лужу случайно. Сегодня он пытался восстановить маршрут, но всё выглядело иначе. Проходы, которые казались знакомыми, уводили в тупики. Ящики, которые он запомнил ориентирами, оказывались на других местах.

– Здесь всё двигается? – спросила Кэтрин, оглядываясь.

– Не должно, – ответил Алан. – Но мне кажется, что да.

Они свернули за угол, и Алан остановился. Лужа была на месте.

Она была больше, чем вчера. Красная, густая, она растекалась по бетонному полу, заполняя трещины, образуя причудливые узоры, похожие на вены. В центре лужи, там, где жидкость была глубже, поднимались мелкие пузырьки, лопаясь с тихим, едва слышным звуком. Запах ударил в нос – острый, металлический, с той самой ноткой горелого миндаля, которую Алан запомнил вчера.

– Это не масло, – сказала Кэтрин, опускаясь на корточки. Она не касалась жидкости, но наклонилась близко, рассматривая. – Масло не пузырится. И не имеет такого цвета.

– Может быть, это какая-то охлаждающая жидкость? – предположил Алан.

– Нет, – Кэтрин покачала головой. – Охлаждающие жидкости обычно голубые или зелёные. И они не пахнут миндалём.

Она выпрямилась, сделала шаг назад, и её нога скользнула по мокрому бетону. Алан успел подхватить её за локоть, удержав от падения. На секунду они оказались близко – так близко, что он почувствовал запах лаванды, смешанный с озоном, и увидел, как расширены её зрачки.

– Спасибо, – сказала она, отстраняясь. – Я… нужно быть осторожнее.

– Вам не кажется, что лужа становится больше? – спросил Алан, отпуская её руку.

– Она растёт, – подтвердила Кэтрин. – Откуда она, видно ли из чего она наполняется?

Алан огляделся. Лужа тянулась вдоль стены, и он заметил, что в стене, на уровне пола, есть узкая щель – почти незаметная, забитая пылью и паутиной. Из щели медленно, капля за каплей, сочилась красная жидкость.

– Оттуда, – сказал он, показывая.

Они подошли ближе. Стена в этом месте была сложена из старого кирпича, и один из кирпичей казался новее остальных – более светлый, без налёта времени. Алан провёл по нему пальцами, и кирпич чуть подался внутрь, словно за ним была пустота.

– Здесь что-то есть, – сказал он.

– За стеной? – переспросила Кэтрин.

Алан нажал сильнее. Кирпич сдвинулся, но не выпал – он был частью какой-то конструкции, механизма, который Алан не мог понять. Из щели, образовавшейся между кирпичами, потянуло холодом и тем же запахом озона, но сильнее, резче. И ещё – светом. Тусклым, пульсирующим, золотистым.

– Там что-то светится, – прошептала Кэтрин.

Алан прислонился ухом к стене. За кирпичами было не молчание – было движение. Глухой, ритмичный шум, похожий на работу большого механизма, но мягче, почти живой. И среди этого шума – голоса. Неразборчивые, далёкие, но определённо человеческие. Кто-то говорил там, за стеной, в пространстве, которого, по идее, не должно было существовать.

– Вы слышите? – спросил он.

Кэтрин прижалась ухом к стене рядом. Её лицо побледнело.

– Там кто-то есть, в стене, – сказала она. – Или… что-то.

Алан попробовал сдвинуть соседний кирпич, потом ещё один. Они не поддавались. Только тот, первый, держался неплотно, словно его специально оставили свободным – как закладку, как метку, как приглашение.

– Мы не сможем пройти, – сказал он, отступая. – Нужно найти другой вход. Или спросить у Питера.

– Где Питер? – спросила Кэтрин. – И вообще, можно ли нам тут находиться и что-либо трогать?

Алан покачал головой. Он не знал. Вчера он спустился в подвал, чтобы найти завхоза, и не нашёл. Сегодня он спустился снова – и снова не нашёл. Питер Шарк, который проводил в подвале больше времени, чем наверху, исчез. Или не хотел, чтобы его нашли.

– Нам нужно вернуться, – сказал он. – Я расскажу вам всё, что знаю об этом отеле. Но здесь… здесь мы вряд ли что-то решим сегодня, однако надо кому-нибудь сообщить о протечке. Вдруг это важно.

Кэтрин кивнула. Она ещё раз посмотрела на щель между кирпичами, откуда сочилась красная жидкость и пробивался золотистый свет, и Алан увидел в её глазах то, что сам чувствовал: любопытство и страх, смешанные в равных пропорциях.

Они пошли обратно, через лабиринт ящиков и старой мебели, через тени, которые плясали под раскачивающимися лампами. Алан старался запомнить дорогу, но проходы, в памяти, снова менялись, и он не был уверен, что они выйдут там, где вошли. Но они вышли. Дверь на лестницу была открыта, и сквозь неё виднелся свет первого этажа – жёлтый, тёплый, безопасный.

Когда они поднялись наверх, Алан закрыл дверь в подвал и оставил её за спиной, чувствуя, как колотится сердце.

– Вам нужно поесть, – сказала Кэтрин, глядя на него. – И мне тоже. Пойдёмте в холл.

Сильвия накрыла для них в маленькой нише за колонной – там, где обычно играл в нарды Эдгар Мунц. Старика сегодня не было, и его место у окна пустовало. На столе появились тарелки с супом, свежий хлеб, масло, сыр, и, конечно, кофе – Сильвия не могла представить приём пищи Алана без кофе.

– Вы видели Питера? – спросила она, вытирая руки о фартук. В её голосе была тревога, которую она пыталась скрыть.

– Нет, – ответил Алан. – Сильвия, он часто пропадает?

– Пропадает? – она нахмурилась. – Нет, он всегда в подвале. Всегда. Я ношу ему еду туда, потому что он не поднимается. Но последние два дня он не открывает. Я стучу, а он молчит.

– В подвале что-то течёт, внизу огромная лужа красного цвета? – сообщил Алан.

– Да, Питер что-то упоминал о рядовой протечке чего-то там? – отмахнулась Сильвия.

– Может быть, он уехал? – предположила Кэтрин.

– У него нет машины, – сказала Сильвия. – И он не выходил. Я спросила у девочек, у горничных. Они говорят, что не видели его со вчерашнего утра.

Алан и Кэтрин переглянулись.

– Мы посмотрим ещё раз, – сказал Алан. – Может быть, он в другой части подвала.

– Там много мест, где можно спрятаться, – согласилась Сильвия, но её лицо оставалось озабоченным. – Только будьте осторожны. Подвал старый. Там можно и заблудиться.

Она ушла на кухню, оставив их одних. Алан ел суп, но почти не чувствовал вкуса. В голове крутились кирпичи, которые двигались, лужа, которая росла, и голоса за стеной. Кэтрин тоже молчала, погружённая в свои мысли.

– Алан, – сказала она, когда тарелки опустели. – Вы живёте здесь три года. Вы знаете всех постояльцев?

– Знаю, – кивнул он. – Эдгара, который играет в нарды. Линду, которая почти не выходит из комнаты. Рональда, который задаёт странные вопросы.

– А комнату номер три? – спросила Кэтрин. – Кто там живёт?

– Никто, – ответил Алан. – Она пустует уже год. С тех пор как съехал последний постоялец.

– Я видела свет в окне этой комнаты прошлой ночью, – сказала Кэтрин тихо. – Когда не могла уснуть. Свет горел недолго, но он горел.

Алан посмотрел в сторону лестницы, где на втором этаже была комната №3. Он никогда не видел в ней света. Но он и не смотрел. За три года он перестал замечать такие вещи.

– Может быть, кто-то из персонала, – предположил он, но голос прозвучал неубедительно.

– Может быть, – согласилась Кэтрин, но в её глазах было что-то, что говорило: «Нет».

Они допили кофе, и Алан уже собирался предложить подняться наверх, когда входная дверь отеля открылась и в холл вошёл мужчина.

Он был высоким, подтянутым, с сединой на висках, аккуратно подстриженной. На нём было тёмное пальто, которое он снял, повесив на вешалку, и под ним оказался костюм – серый, строгий, с идеально завязанным галстуком. В руке он держал небольшой кожаный чемодан.

– Добрый день, – сказал он, обращаясь к ним обоим, и его голос был приятным, с лёгким европейским акцентом. – Я надеюсь, я не опоздал к завтраку?

– Завтрак закончился, – сказал Алан, не вставая.

– Какая жалость, – мужчина улыбнулся, и улыбка у него была открытой, располагающей. – Я Мартин Кроу. Я здесь зарезервировал комнату на месяц. Надеюсь, это не доставит хлопот.

Алан посмотрел на Кэтрин. Её лицо было спокойным, но он заметил, как её пальцы сжались на кружке.

– Комната номер три свободна, – сказал он. – Я скажу Сильвии, чтобы она приготовила ключ.

– Благодарю вас, – Мартин Кроу кивнул, взял чемодан и направился к лестнице. Проходя мимо их столика, он остановился на секунду, взглянул на Алана, потом на Кэтрин. – Вы, наверное, те самые постоянные постояльцы? Мне рассказывали, что здесь живёт социолог, который пишет книгу, и… – он посмотрел на Кэтрин, – молодая учёная из Швейцарии. Какое интересное соседство.

Он улыбнулся ещё раз и поднялся наверх. Алан слышал его шаги на лестнице – уверенные, неторопливые, не скрывающие своего присутствия. Когда дверь на втором этаже закрылась, он повернулся к Кэтрин.

– Вы сказали ему, кто вы? – спросил он.

– Нет, – ответила Кэтрин. – Я никому здесь не говорила, откуда я.

Они сидели молча, глядя на лестницу, по которой только что поднялся человек, который знал о них больше, чем они о нём.

А в комнате Алана, наверху, сундук стоял на своём месте, тёплый и неподвижный, ожидая того часа, когда его наконец откроют.

ГЛАВА 5 Обитатели

Через пару часов, когда Алан вдруг, по неясным причинам, решил навести порядок на своём столе, гармонию процесса нарушил смех.

Он спускался по лестнице растирая затекшую шею (он снова падал ночью с кровати, но на этот раз сумел перекатиться обратно), когда из холла донёсся звонкий, искренний смех. Женский. Кэтрин.

Алан замер на середине лестницы, прислушиваясь. Смех был лёгким, почти девичьим, без той тени, которая лежала на её лице, когда она рассказывала о клетках и растворах. Рядом с ней кто-то говорил – низкий, ворчливый голос Эдгара Мунца, который звучал почти добродушно.

– Молодая леди, вы играете в нарды так, будто собираетесь взять Берлин, – ворчал старик. – Это игра, а не военная кампания.

– А мне кажется, что любая игра – это маленькая война, – ответила Кэтрин, и в её голосе слышалась улыбка. – Иначе зачем в неё играть?

Алан спустился в холл и остановился у колонны с фотографиями, наблюдая.

Кэтрин сидела за столиком у окна, напротив Эдгара. На ней был тот же пёстрый сарафан, но сегодня поверх него была надета простая белая рубашка, рукава которой она закатала до локтей, открывая тонкие запястья. Волосы были собраны в высокий хвост, и это делало её моложе, почти подростком. Она держала в руке игральную кость, прицеливаясь, как дротиком, прежде чем бросить.

Эдгар смотрел на неё с выражением, которое Алан никогда у него не видел: с интересом, без обычной язвительности. Его зелёная рубаха сегодня была застёгнута на все пуговицы, седые волосы приглажены, и даже коричневые вельветовые штаны казались выглаженными.

– Алан! – Кэтрин заметила его первой. – Идите сюда! Мистер Мунц меня обыгрывает, а я не умею проигрывать.

– Это заметно, – проворчал Эдгар, но без обычной злости. – Садись, парень. Посмотрим, как твоя подружка справится с двумя противниками.

Алан почувствовал, как к щекам приливает кровь. «Подружка». Слово прозвучало неожиданно, слишком интимно для того, что было между ними. Он посмотрел на Кэтрин, ожидая увидеть на её лице смущение, но она уже бросила кость и увлечённо считала очки, не обратив внимания на эдгаровскую вольность.

Или, сделав вид, что не обратила.

– Я только за кофе, – сказал Алан, направляясь к кухне. – Сильвия, наверное, уже сварила.

– Сильвия ушла в кладовую, – сказал Эдгар, не отрываясь от доски. – Сказала, что мука закончилась. А кофе вон там, на стойке.

Алан оглянулся. На стойке регистрации действительно стоял поднос с двумя чашками, молочником и сахарницей. Рядом с подносом лежала записка, выведенная круглым, аккуратным почерком Сильвии: «Для молодых людей. Хорошего дня!».

– Она нас за молодых людей считает, – усмехнулся Алан, беря поднос.

– А вы и есть молодые, – сказал Эдгар, и в его голосе вдруг послышалась такая глубокая, давняя грусть, что Алан на секунду забыл, как дышать. – Молодые – это те, кто ещё может куда-то идти. Те, кто не застрял.

Кэтрин подняла голову, посмотрела на старика. Их взгляды встретились, и в этом взгляде было что-то, что Алан не смог прочитать.

– А вы застряли, мистер Мунц? – спросила Кэтрин тихо.

Эдгар не ответил. Он взял кость, бросил, передвинул фишку. Игра продолжилась, но в её ритме появилась новая нота – тяжёлая, похожая на вздох.

Алан поставил поднос на их столик, сел рядом с Кэтрин – достаточно близко, чтобы чувствовать запах лаванды, достаточно далеко, чтобы не смущать её и себя. Она взяла чашку, сделала глоток, и на её лице появилось выражение чистого блаженства.

– Сильвия – волшебница, – сказала она. – Я никогда не пила такой кофе.

– Она говорит, что секрет в том, чтобы никогда не мыть кофейник, – сказал Алан. – За двадцать лет в нём образовался слой, который придаёт вкус.

– Это ужасно, – сказала Кэтрин, но улыбнулась. – И восхитительно одновременно.

Эдгар фыркнул, но ничего не сказал. Его фишки на доске двигались медленно, но уверенно, окружая позицию Кэтрин.

– Вы сегодня не играете, – заметила она, бросив взгляд на Алана.

– Я играю в другие игры, – ответил он. – Словами.

– Социолог? – она прищурилась, и в её глазах появился тот самый огонь, который он видел вчера. – И что же вы узнали, играя в слова?

– Что люди редко говорят то, что думают, – сказал Алан. – Но всегда думают то, что чувствуют.

Эдгар поднял голову, посмотрел на него поверх очков.

– А это умно, – сказал он. – Для парня, который пишет книгу про то, чего не понимает.

– Почему вы решили, что я не понимаю? – спросил Алан, не обижаясь. Он уже привык к эдгаровским выпадам.

– Потому что если бы понимал, то не писал бы, – ответил старик. – Или писал бы не словами.

Кэтрин рассмеялась. Смех её был заразительным – звонким, искренним, и Алан почувствовал, как что-то тёплое разливается у него в груди. Он поймал себя на том, что смотрит на неё, на то, как смех меняет её лицо, делает его открытым, почти беззащитным.

– Вы думаете, мистер Мунц, что истину нельзя выразить словами? – спросила она, отсмеявшись.

– Истину нельзя выразить ничем, – сказал Эдгар. – Её можно только прожить. А потом она становится тобой. Или ты ею.

Он отодвинулся от стола, поднялся. Его движения были медленными, но не дряхлыми – скорее, осторожными, как у человека, который привык, что мир вокруг может измениться в любую секунду.

– Я пойду, – сказал он. – Наигрался на сегодня.

– Вы выиграли, – заметила Кэтрин, глядя на доску.

– Я всегда выигрываю, – ответил Эдгар, и в его голосе не было гордости. Только усталость. – Это моя проблема.

Он направился к лестнице, шаркая тапками по деревянному полу. Алан смотрел ему вслед и думал о том, что за три года ни разу не видел Эдгара улыбающимся. Сегодня он не улыбнулся, но что-то в нём изменилось. Кэтрин.

– Он хороший, – сказала Кэтрин, когда старик скрылся на лестнице. – Просто очень одинокий.

– Мы все здесь одинокие, – сказал Алан, и только произнеся это, понял, что сказал правду. – До недавнего времени.

Она посмотрела на него. Их взгляды встретились, и Алан почувствовал, как что-то дрогнуло у него внутри. Не страх. Не волнение. Что-то другое, более глубокое, похожее на узнавание. Как будто он смотрел в зеркало, которое не отражало лицо, а показывало что-то, спрятанное глубоко внутри.

– Алан, – сказала Кэтрин, и её голос стал тише, – вы вчера сказали, что пишете о системах. О том, что такое нормальность. А сами вы нормальный?

Вопрос застал его врасплох. Он хотел ответить что-то остроумное, социологическое, но вместо этого услышал свой голос:

– Не знаю. А вы?

Кэтрин улыбнулась, но улыбка вышла грустной.

– Я тоже не знаю. Наверное, поэтому мы здесь и оказались.

Она взяла со стола ещё одну кость, повертела её в пальцах. Её руки были красивыми – длинные пальцы, аккуратные ногти, никакого лака. Руки человека, который много работает руками, но не забывает ухаживать за ними.

– Расскажите мне про постояльцев, – сказала она. – Про всех. Я хочу понять, где я оказалась.

Алан откинулся на спинку стула, чувствуя, как утреннее солнце греет спину через окно. Он смотрел на Кэтрин, на её внимательные глаза, на лёгкий румянец, который проступил на скулах, когда она поймала его взгляд, и понял, что хочет рассказать ей всё. Не только про постояльцев. Про себя. Про три года тишины. Про то, как он научился слышать скрип каждой половицы. Про то, как ему казалось, что он забыл, как звучит человеческий голос, сказанный не для того, чтобы сообщить погоду или предложить купить куртку.

Но начал он с другого.

– Эдгара вы уже знаете, – сказал он. – Он здесь дольше всех. Я не знаю, сколько именно. Он говорит, что приехал с женой много лет назад, но жена исчезла. Он не говорит, как. И не говорит, почему остался.

– Он ждёт её, – тихо сказала Кэтрин.

– Наверное. Или ждёт, когда поймёт, что ждать нечего.

Алан сделал глоток кофе. Кофе остыл, но он не заметил.

– Линда Пруэлл, – продолжил он. – Она в восьмом номере. Выходит редко. Если вы её увидите, вы поймёте, почему я говорю о ней с таким… – он запнулся, подбирая слово, – с таким уважением. Она носит платья с кринолином. Корсеты. Туфельки на каблуках. Как будто сошла с фотографии конца девятнадцатого века.

– Может быть, так и есть, – сказала Кэтрин, и Алан не понял, шутит она или говорит серьёзно.

– Она не говорит о прошлом. Никогда. Если спросить, откуда она, она переводит разговор на погоду или на то, как вкусно Сильвия готовит.

– А вы спрашивали?

– Нет, – признался Алан. – Я вообще мало с кем говорил до вашего приезда. Три года я думал, что мне нужна тишина. А оказалось, мне нужен был кто-то, кто задаёт вопросы.

Кэтрин опустила глаза, и Алан увидел, как её ресницы дрогнули. Она смутилась. Это было так неожиданно – эта девушка, которая рассказывала о клетках и растворах с уверенностью профессора, которая приехала в чужой отель по поручению умершей старухи, – сейчас смутилась от его слов.

– А третий? – спросила она, не поднимая глаз. – Рональд?

– Рональд Томпсон, – сказал Алан, радуясь возможности сменить тему. – Второй номер. Любит спорт, азартные игры, и задавать вопросы, на которые невозможно ответить.

– Например?

– Например, – Алан задумался, вспоминая, – однажды он спросил меня, что будет, если человек, который никогда не видел красного цвета, увидит его. Я сказал, что удивится. А он сказал: нет, он не узнает его. Потому что у него нет памяти о красном. Для него это будет просто новый цвет, который ни с чем не связан.

Кэтрин нахмурилась.

– Это странный вопрос для любителя спорта.

– Рональд вообще странный, – сказал Алан. – Но в хорошем смысле. Он не пытается быть умным. Он просто… видит мир иначе. Как будто он из другого места.

– Или из другого времени, – тихо сказала Кэтрин.

Они посмотрели друг на друга. Алан чувствовал, что они стоят на пороге чего-то – не тайны, нет, тайна была где-то в подвале, в сундуке, в пустой ячейке банка. Это было другое. Это было понимание, что они оба думают об одном и том же, но боятся произнести это вслух.

– Вы думаете, что они… – начала Кэтрин.

– Я не знаю, что я думаю, – перебил её Алан. – Три года я писал о системах, о нормальности, о том, как люди вешают ярлыки друг на друга, чтобы мир стал понятнее. А теперь я сам не могу повесить ярлык на то, что вижу.

– Может быть, это и есть нормальность, – сказала Кэтрин. – Не знать. Искать. Сомневаться.

Она улыбнулась, и в этот раз улыбка была светлой, без грусти.

– Знаете, что мне сказал Рональд сегодня утром, когда я вышла из комнаты? – спросила она.

– Что?

– Он спросил, боюсь ли я собак. Я сказала, что нет. А он сказал: «А зря. Собаки чувствуют то, что люди перестали чувствовать. Если собака на вас лает, значит, вы что-то скрываете».

Алан рассмеялся. Он не смеялся так давно, что звук собственного смеха показался ему чужим, неуклюжим.

– И что вы скрываете? – спросил он.

– Я сказала, что если бы знала, то не скрывала бы, – ответила Кэтрин. – А он сказал, что это самый честный ответ, который он слышал за последние… – она запнулась, – за последние очень много лет.

Они замолчали. В холле было тихо, только часы на стене отсчитывали секунды, да где-то на кухне гремела посудой Сильвия. Алан поймал себя на том, что смотрит на руки Кэтрин, лежащие на столе, на тонкие пальцы, которые ещё минуту назад вертели игральную кость. Ему захотелось накрыть эти руки своей ладонью. Просто так. Чтобы почувствовать, что они настоящие, тёплые, живые.

Он не сделал этого. Вместо этого он взял свою чашку, сделал глоток остывшего кофе и спросил:

– Вы сегодня ещё видели Мартина Кроу?

Лицо Кэтрин изменилось. Светлая улыбка исчезла, сменившись сосредоточенным, почти тревожным выражением.

– Нет, – сказала она. – Его дверь закрыта. Я проходила мимо, когда спускалась. Тихо. Ни звука.

– Он говорил, что приехал отдохнуть, – сказал Алан. – Может быть, спит.

– В три дня?

– Некоторые спят.

– Алан, – Кэтрин понизила голос, хотя в холле никого не было, – откуда он знает, кто я? Я никому здесь не говорила, что я из Швейцарии. Ни Сильвии, ни Эдгару, ни Рональду.

Алан почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он вспомнил, когда Мартин Кроу вошёл в холл, улыбнулся им, назвал его социологом, а Кэтрин – «молодой учёной из Швейцарии». Он тогда подумал, что это странно, но списал на обычную наблюдательность. Теперь он понимал, что это было чем-то другим.

– Может быть, он видел вас в городе? – предположил Алан, но сам не поверил своим словам.

– Я приехала вчера утром, – сказала Кэтрин. – Сразу в отель. Никуда не выходила. Он не мог меня видеть.

Они переглянулись. В глазах Кэтрин был страх, но не панический, а тот, который бывает у людей, привыкших решать проблемы: холодный, внимательный, сконцентрированный.

– Мы должны быть осторожны, так, на всякий случай – сказала она. – Я не знаю, кто он и что ему нужно. Но я не верю в совпадения. Не после всего, что случилось.

– Вы думаете, он имеет отношение к…

– К пустой ячейке? К загадкам Марии? К сундуку? К тому, что ваша бабушка знала то, чего не могла знать? – Кэтрин покачала головой. – Я не знаю. Но я знаю одно: он здесь не случайно. Как и я. Как и вы.

Алан хотел что-то сказать, но в этот момент на лестнице послышались шаги. Лёгкие, быстрые. Кто-то спускался со второго этажа, не скрывая своего присутствия.

Мартин Кроу появился в холле в точно таком же костюме, как с утра, только галстук был другого цвета – тёмно-бордовый, почти чёрный. Он выглядел отдохнувшим, свежим, и на его лице играла та же открытая, располагающая улыбка.

– Еще раз здравствуйте, – сказал он, направляясь к их столику. – Надеюсь, я не помешаю.

– Здравствуйте, – ответил Алан, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Кофе?

– С удовольствием, – Мартин сел на свободный стул, и Алан заметил, что он выбрал место, откуда видна вся комната. И вход в подвал.

– Вы хорошо спали? – спросила Кэтрин, и в её голосе не было и следа той тревоги, которую Алан видел минуту назад. Она улыбалась, как улыбаются новому знакомому, с которым хотят поддержать светскую беседу.

– Замечательно, – сказал Мартин. – В этом отеле какая-то особенная тишина. Как будто время здесь течёт иначе. Вы не находите?

Он посмотрел на Алана, и в его взгляде было что-то, что Алан не смог определить. Насмешка? Вызов? Провокация?

– Я здесь три года, – сказал Алан. – Уже привык.

– Три года, – повторил Мартин, и в его голосе послышалось что-то похожее на восхищение. – Это требует терпения. Или… веры. Вы верите, что ваше пребывание здесь имеет смысл?

Алан почувствовал, как Кэтрин под столом коснулась его ноги своей. Лёгкое, едва заметное прикосновение. Осторожное предупреждение.

– Я верю, что у всего есть смысл, – сказал он. – Иногда мы просто не умеем его видеть.

Мартин улыбнулся шире.

– Мудрые слова. Вы, наверное, много размышляли об этом за три года. В тишине. В одиночестве.

– Не совсем в одиночестве, – сказал Алан, и сам удивился тому, как прозвучал его голос. – Теперь уже нет.

Он посмотрел на Кэтрин. Она смотрела на него. И в этот раз она не отвела глаз.

Мартин переводил взгляд с одного на другого, и на его лице появилось выражение вежливого, чуть насмешливого любопытства.

– Понимаю, – сказал он. – Что ж, я не буду вам мешать. Схожу на кухню, попрошу Сильвию приготовить мне обед. Если она найдёт время между… – он сделал паузу, – между тем, что она делает.

Он поднялся, кивнул им обоим и направился к кухне. Алан смотрел ему вслед и чувствовал, как внутри нарастает странное, тяжёлое напряжение. Этот человек был слишком вежлив. Слишком внимателен. Слишком… вовремя появлялся.

– Вы в порядке? – спросила Кэтрин, когда дверь на кухню закрылась.

– Не знаю, – честно ответил Алан. – Я хочу ему верить. Но не могу.

– Не нужно, – сказала Кэтрин. – Верьте мне. Пока.

Она улыбнулась, и в её улыбке было что-то, что заставило Алана забыть о Мартине Кроу, о пустой ячейке, о сундуке, о красной луже. Только она. Только её глаза, которые смотрели на него так, будто он был не просто соседом по отелю, не просто внуком странной женщины, не просто социологом, который пишет книгу. А кем-то большим.

– Идёмте, – сказал он, поднимаясь. – Я покажу вам библиотеку. Там есть кое-что, что вы должны увидеть.

– Что? – спросила Кэтрин, вставая следом.

– Фотографию, – сказал Алан. – Мою бабушку с Заком Брауном. На заднем плане – чертёж. Я раньше не обращал на него внимания. А теперь думаю, что это важно.

Они пошли к библиотеке, и по пути Алан почувствовал, как её рука случайно коснулась его локтя. Или не случайно. Он не стал уточнять. Он просто замедлил шаг, чтобы она шла рядом, и ничего не сказал, когда её пальцы задержались на его рукаве чуть дольше, чем нужно. Они пли по коридору, словно прогуливаясь, замедляя шаг. Говорили о чем-то отстранённом и так вдохновенно, что, в итоге так и не дошли до библиотеки. Видимо, Алан за три года истосковался по живому общению, что теперь абсолютно всё отходило на второй план. Особенно, когда рядом была девушка.

В холле часы пробили четыре. Наверху, в комнате №3, за закрытой дверью, чей-то чемодан был открыт, и на его дне, под аккуратно сложенными рубашками, лежала фотография Марии Гринн. Та самая, что висела на колонне в холле. Только на этой фотографии Мария смотрела не в объектив. Она смотрела куда-то в сторону, и лицо её было серьёзным, почти суровым.

А внизу, в подвале, красная лужа продолжала расти, пузыриться, дышать.

ГЛАВА 6 Колокольчик

Ночь опустилась на отель мягко, как пуховое одеяло, и так же тяжело. Алан лежал на кровати, глядя в потолок, и слушал, как за окном ветер играет со снегом – то прижимал его к стене, то срывал, швыряя в темноту. В такие ночи казалось, что весь мир уменьшился до размеров этой комнаты, а за её пределами осталась только бесконечная белая пустота, в которой ничего нет и никогда не было.

Но сегодня пустота казалась неполной.

Он услышал звук около часа ночи – или около двух, он сбился со счёта. Часы на стене тикали слишком громко, чтобы можно было заснуть, и слишком тихо, чтобы на них можно было положиться.

Колокольчик.

Алан приподнялся на локте, прислушиваясь. Сначала он подумал, что это ветер ударил чем-то о стену, или снег обрушился с крыши, или старые трубы загудели – у них была такая привычка посреди ночи, когда температура падала ниже определённой отметки. Но звук повторился. И ещё раз.

Три удара колокольчика. Ритмичных. Мягких. Словно кто-то шёл по коридору, и колокольчик покачивался в такт шагам.

Алан сел. Сердце колотилось где-то в горле, и он чувствовал каждый удар – тяжёлый, глухой, слишком медленный по сравнению с тем, как быстро билось сердце на самом деле. Он натянул брюки, накинул рубашку, не застёгивая, и на цыпочках подошёл к двери. Под ногами скрипнула половица – пятая, которую он всегда старался обходить, но сейчас забыл. Скрип показался ему оглушительным, как выстрел.

Он замер, прислушиваясь. Тишина.

Потом снова – три удара. Теперь ближе. Казалось, колокольчик звенел прямо за дверью, в каких-нибудь нескольких сантиметрах от его лица. Алан прижался ухом к холодному дереву и затаил дыхание.

Ничего. Только кровь шумит в ушах, только сердце стучит, только где-то в подвале гудит генератор, и этот гул сейчас казался ему голосом самого отеля – низким, ровным, утробным.

Он медленно, стараясь не производить ни звука, повернул ручку и приоткрыл дверь.

Коридор был пуст.

Лампы на стенах горели тусклым, жёлтым светом, который, казалось, не разгонял темноту, а только подчёркивал её, делая тени глубже, углы острее. Ковровая дорожка тянулась вдоль всего коридора, тёмно-бордовая, с вытертым узором, который в этом свете казался не узором, а разводами чего-то старого, засохшего. Воздух был холодным и пахло в нём только воском для полировки – тем самым, которым горничные натирали полы раз в неделю, и запах которого въелся в стены так глубоко, что, казалось, останется здесь навсегда, даже если отель сгорит дотла.

Алан сделал шаг в коридор, огляделся. Двери всех комнат были закрыты. Из-под двери №2 (Рональд) пробивалась тонкая полоска света – телевизор работал, и Алан услышал приглушённые голоса спортивного комментатора, взволнованного, возбуждённого, словно от его слов зависело что-то важное. Из комнаты №4 (Кэтрин) не доносилось ни звука, и свет не горел – она спала. Или делала вид, что спит.

Из комнаты №8 (Линда) тоже было тихо, но Алан знал, что она не спит. Линда никогда не спала по ночам. Он несколько раз слышал, как она ходит по комнате – медленно, взад-вперёд, как маятник, и тихо напевает что-то на языке, которого он не понимал, но который казался ему старым, очень старым, может быть, даже забытым.

А потом он посмотрел на комнату №3.

Дверь была приоткрыта.

Алан замер. Он точно помнил, что днём, когда они с Кэтрин поднимались в библиотеку, дверь в комнату №3 была закрыта. Он даже специально обратил на это внимание – после того, как Мартин Кроу поселился там, он стал замечать эту дверь чаще, чем раньше. Она была закрыта. Наглухо. Сейчас она была открыта ровно настолько, чтобы в щель можно было просунуть руку.

Из щели не пробивалось ни света, ни звука. Только темнота – плотная, густая, как старая смола.

Алан подошёл ближе. Он знал, что не должен этого делать. Внутренний голос, тот самый, который три года назад говорил ему «не оставайся здесь, возвращайся в Нью-Йорк, это безумие», сейчас кричал: «Вернись в комнату, закрой дверь, ложись спать, ничего не было, ты ничего не слышал». Но ноги шли. Не слушались. Или слушались что-то другое – что-то, что было сильнее страха, сильнее здравого смысла, сильнее трёх лет привычной, безопасной тишины.

Он толкнул дверь. Она открылась без скрипа – петли были смазаны, и Алан подумал, что это странно, потому что в отеле всё скрипело. Двери, полы, лестницы, даже стулья в холле, когда на них садился Эдгар. А эта дверь не скрипела. Словно её открывали часто. Словно она была новой.

Комната №3 была такой же, как и все остальные номера на втором этаже, и в то же время совсем другой. Та же планировка – кровать у стены, письменный стол у окна, шкаф в углу. Те же обои – кремовые, с едва заметным цветочным узором, который в темноте казался серым. Тот же пол – старый паркет, тёмный, с потрескавшимся лаком.

Но в этой комнате не было жизни. Не было того беспорядка, который превращает номер в жильё. Не было книг на столе, не было одежды на стуле, не было запаха – ни духов, ни табака, ни кофе. Комната пахла пылью и холодом, как помещение, которое долго не проветривали, но в котором никто не жил.

И всё же кто-то здесь был. Алан это чувствовал. Ноздрями, кожей, тем шестым чувством, которое просыпается, когда ты стоишь в чужом пустом доме и знаешь, что ты здесь не один.

Он подошёл к столу. Столешница была чистой – ни пылинки, ни пятна. И на ней, в самом центре, лежал окурок.

Алан наклонился, рассматривая его. Окурок был свежим – фильтр ещё не успел пожелтеть, табак не рассыпался. Кто-то курил здесь сегодня. Или час назад. Алан оглянулся на дверь – она всё ещё была открыта, и в коридоре никого не было. Он посмотрел на окно. Занавески были задёрнуты, но не полностью – между ними оставалась щель, и в эту щель смотрела улица, чёрная, беззвёздная, снежная.

Он взял окурок. Табак был ещё тёплым.

Сердце ухнуло куда-то вниз, и Алан осмотрел комнату ещё раз. На полу – ни следа. На кровати – бельё аккуратно заправлено, подушки взбиты. В шкафу – пусто, только несколько вешалок тихо звякнули, когда он открыл дверцу. В ванной – полотенца сложены стопкой, мыло нетронуто.

Идеальный номер. Номер, в котором никто не живёт.

Алан вышел в коридор, закрыл за собой дверь и прислушался. Тишина. Он вернулся к себе, запер дверь, прислонился к ней спиной и долго стоял так, чувствуя, как дерево холодит спину через тонкую ткань рубашки. Окурок в кармане грел бедро, хотя был уже холодным.

Он не спал до утра. Сидел в кресле, смотрел на сундук, который сегодня казался меньше, чем обычно, и слушал, как за стеной, в комнате Кэтрин, иногда тихо звякает колокольчик.

Утро пришло серым, без солнца. Небо за окном было тяжёлым, низким, и снег, который шёл всю ночь, наконец прекратился, оставив после себя тишину, которая была плотнее обычной. Алан сидел в кресле, чувствуя, как затекли мышцы, как ноет спина, как слипаются глаза, которые он так и не закрыл.

В дверь постучали. Три удара. Пауза. Три удара.

Он открыл. Кэтрин стояла в коридоре с двумя кружками кофе, и в её глазах было что-то, чего он раньше не видел – тревога, смешанная с облегчением.

– Вы не спали, – сказала она, не спрашивая.

– Откуда вы знаете?

– Я слышала, как вы ходили ночью. И потом – вы не включали свет, – она протянула ему кружку, и он взял её, чувствуя, как тепло разливается по ладоням. – Что случилось?

Алан отступил, пропуская её в комнату. Кэтрин вошла, и он заметил, что сегодня она одета иначе – не сарафан, а тёплые шерстяные брюки, свитер крупной вязки, волосы распущены. Проще. Домашнее. И от этого более настоящая.

– Я слышал колокольчик, – сказал он, закрывая дверь. – Ночью. Он звонил в коридоре. Я вышел посмотреть.

Кэтрин села на диван, поставила кружку на стол. Её пальцы, которые ещё минуту назад держали кофе, теперь лежали на коленях неподвижно.

– Я тоже слышала, – сказала она. – Сначала подумала, что мне показалось. Потом – что это вы. Но потом поняла, что звук идёт не из вашей комнаты. Он шёл… – она замолчала, подбирая слова, – он шёл по коридору. Туда и обратно. Как будто кто-то ходил.

– Дверь в комнату номер три была открыта, – сказал Алан. – Я заглянул. Там никого не было, но на столе лежал окурок. Свежий. Ещё тёплый.

Кэтрин подняла на него глаза. В них не было удивления – только подтверждение. Она знала. Или догадывалась.

– Вы его взяли? – спросила она.

– Нет. Но я обратил внимание на то, что окурок был «свежим», но как будто старым. Как-будто таких сигарет больше не производят. Такие сигареты без фильтра я видел в старинных фильмах.

– Сигареты без фильтра, – сказала она. – Их сейчас редко курят. Или очень старые люди, или… – она запнулась.

– Или?

– Или люди, которые привыкли к другой жизни.

Они посмотрели друг на друга. Алан чувствовал, как между ними нарастает что-то, что он не мог назвать. Не страх. Не подозрение. Общее знание – они оба видели что-то, чего не должно было быть, и теперь это «что-то» связывало их крепче, чем любые слова. Но, со стороны это выглядело очень глупо.

– Нужно посмотреть ещё раз, – сказала Кэтрин, поднимаясь. – Сейчас, при свете. Может быть, мы что-то упустили.

– А если Мартин там? – спросил Алан.

– Тогда мы извинимся и скажем, что ошиблись дверью, – она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то от заговорщицы, от девчонки, которая собирается на проделку. – Вы же социолог. Вы должны уметь выходить из неловких положений.

– Я пишу о системах, – возразил Алан, но уже вставал с кресла. – Не о неловких положениях.

– Это одно и то же, – сказала Кэтрин, направляясь к двери. – Системы и есть самые неловкие положения.

В коридоре было тихо. Часы на первом этаже пробили девять, и звук поднялся наверх, приглушённый, но отчётливый. Дверь в комнату №3 была закрыта. Алан постучал. Тишина. Он постучал ещё раз, громче.

– Мартин? – позвал он. – Извините, что беспокоим.

Никто не ответил.

Алан посмотрел на Кэтрин. Она кивнула. Он повернул ручку – дверь не была заперта – и толкнул её.

Комната выглядела так же, как ночью. Те же обои, тот же паркет, та же идеальная чистота. Но сейчас, при дневном свете, который пробивался сквозь занавески, она казалась не просто пустой, а… нежилой. Как декорация. Как комната в театре, которую построили, чтобы казалось, что здесь кто-то живёт, но забыли добавить главное – дыхание.

Стол был пуст. Окурка не было и не было пепла от него.

Алан подошёл к столу, провёл пальцем по столешнице. Ни пыли. Ни пятен. Ни следа того, что здесь что-то лежало.

– Он был здесь, – сказал он, не оборачиваясь. – Я не выдумал. Он лежал прямо здесь, в центре.

– Я верю, – сказала Кэтрин, и в её голосе не было и тени сомнения. – Но кто-то убрал его. Или…

– Или?

– Или его никогда не было, – она подошла к нему, встала рядом. – Не в том смысле, что вы его выдумали. А в том, что он появился только для того, чтобы вы его увидели. А потом исчез.

Алан повернулся к ней. Они стояли так близко, что он чувствовал её дыхание – тёплое, с запахом кофе. Её глаза смотрели на него серьёзно, без тени той игривости, которая была минуту назад.

– Вы думаете, это было какое-то послание или намёк? – спросил он.

– Я думаю, что в этом отеле ничего не происходит случайно, – ответила Кэтрин. – Ваша бабушка оставила вам сундук, который нельзя открыть. Сундук, который появляется и исчезает. А теперь появляются и исчезают окурки. Как будто кто-то хочет, чтобы вы знали, что он здесь, но не хочет, чтобы вы его нашли, ну или с ума сошли.

– Или она, – тихо сказал Алан. – Может быть, это бабушка. Может быть, она…

Он не договорил. Слово «призрак» застряло в горле, показалось слишком мелодраматичным, слишком дешёвым для того, что он чувствовал. Но Кэтрин как-будто поняла, что он хотел сказать.

– Я не знаю, что происходит, – сказала она. – Но я знаю одно: мы должны быть внимательны. Каждая деталь может иметь значение. Каждый звук. Каждый запах.

Она отошла к окну, раздвинула занавески. Свет хлынул в комнату, и Алан увидел то, чего не заметил ночью. На подоконнике, у самого стекла, стояла маленькая стеклянная ваза – простая, без рисунка. В вазе был цветок. Засохший. Чёрный. Стебель сломан, лепестки осыпались, и только один, самый маленький, держался, как последний свидетель.

– Этого не было, – сказал Алан. – Ночью здесь не было цветка.

Кэтрин наклонилась, рассматривая вазу.

– Его поставили сегодня утром, – сказала она. – Или… он появился сам.

Она протянула руку, чтобы дотронуться до цветка, но Алан перехватил её запястье.

– Не надо, – сказал он. – Не знаю почему, но… не надо.

Она посмотрела на его руку, лежащую на её запястье, потом на его лицо. Её пульс под его пальцами был быстрым, неровным, и Алан вдруг понял, что она боится не меньше его, просто лучше это скрывает.

– Хорошо, – сказала она, опуская руку. – Не буду.

Алан отпустил её. В комнате стало тихо. Слишком тихо. Даже часы на первом этаже, которые били каждые полчаса, сейчас молчали.

– Нам нужно поговорить с постояльцами, – сказал он, отступая от окна. – Со всеми. Может быть, кто-то из них видел или слышал что-то, чего не замечали мы.

– Эдгар? – спросила Кэтрин. – Он же всё время в холле. Он должен был видеть, если кто-то входил или выходил ночью.

– Или Линда. Она не спит по ночам.

– Или Рональд, – добавила Кэтрин. – Он всё замечает. Даже то, что не хочешь показывать.

Они вышли в коридор, и Алан закрыл дверь в комнату №3. На секунду ему показалось, что из-за двери потянуло холодом – не тем, который бывает от сквозняка, а другим, более глубоким, идущим откуда-то изнутри, из самой структуры здания, из его костей и плоти. Но он отогнал это ощущение, как отгоняют сон, когда ещё не проснулся до конца.

– Сначала завтрак, – сказал он, спускаясь по лестнице. – Сильвия будет обижаться, если мы не поедим.

– Сильвия? – переспросила Кэтрин, идя за ним. – Вы думаете, она может что-то знает?

– Сильвия знает всё, что происходит в этом отеле, – ответил Алан. – Вопрос в том, захочет ли она нам это рассказать.

В холле было тепло. Камин горел, и его огонь отбрасывал на стены длинные, пляшущие тени. Эдгар сидел за своим столиком, перед ним стояла шахматная доска, но он не играл – просто смотрел на фигуры, расставленные в начальной позиции, и, казалось, ждал чего-то.

– Мистер Мунц, – сказала Кэтрин, подходя к нему. – Здравствуйте! Можно задать вам вопрос?

Старик поднял голову. Его глаза, всегда такие колючие, сегодня были спокойными, даже мягкими.

– Садитесь, – сказал он, указывая на стул напротив. – Оба садитесь. У вас такой вид, будто вы привидение видели.

Алан и Кэтрин сели. Эдгар смотрел на них, и на его губах появилась улыбка – не насмешливая, как обычно, а почти добрая.

– Вы слышали колокольчик ночью? – спросил Алан прямо.

Эдгар не удивился. Он откинулся на спинку стула, сложил руки на животе и посмотрел куда-то в сторону, на камин, на огонь, на тени, которые плясали по стенам.

– Я всегда его слышу, – сказал он. – Каждую ночь. Уже… – он замолчал, считая, – уже очень много лет.

– И вы никогда не выходили посмотреть? – спросила Кэтрин.

– Выходил, – ответил Эдгар. – В первые годы. Каждый раз выходил. Думал, что это она вернулась. Моя жена. У неё был колокольчик. Маленький, серебряный. Она всегда носила его с собой, когда мы путешествовали. Говорила, что так она никогда не потеряется.

Он замолчал. Алан не торопил его. Он знал, что такие истории нельзя вытаскивать наружу силой.

– Выходил, – повторил Эдгар. – А в коридоре никого не было. Только колокольчик звенит. Туда-сюда. Туда-сюда. Как будто кто-то ходит. А никого нет. Потом я перестал выходить. Понял, что, если это она, она придёт, когда захочет. А если не она, то лучше не знать, кто это.

– Вы думаете, это она? – спросила Кэтрин тихо.

Эдгар посмотрел на неё, и в его глазах блеснуло что-то, похожее на слёзы, но он моргнул, и они исчезли.

– Я думаю, что в этом отеле всё возможно, – сказал он. – Я думаю, что ваша бабушка, – он кивнул Алану, – знала больше, чем говорила. И что этот отель – не просто отель. Вы ведь уже поняли это, да? Иначе не задавали бы таких вопросов.

Алан кивнул.

– Мы видели что-то в комнате номер три, – сказал он. – Ночью там был окурок. Свежий. А утром его не стало.

Эдгар усмехнулся, но усмешка вышла грустной.

– В комнате номер три всегда что-то появляется и исчезает, – сказал он. – Я живу здесь дольше всех. Я видел, как эта комната открывается и закрывается сама по себе. Как в ней зажигается свет посреди ночи, а когда подходишь – темно. Как из-за её двери доносятся голоса, которых никто не произносит. Я перестал обращать на это внимание. Это часть отеля. Как камин. Как лестница. Как…

Он замолчал, подбирая слово.

– Как колокольчик, – закончила за него Кэтрин.

– Как колокольчик, – согласился Эдгар. – Если вы хотите узнать, что происходит в этом отеле, не смотрите на то, что появляется и исчезает. Смотрите на то, что остаётся. То, что не меняется. В этом – правда.

Он взял с доски белую пешку, повертел её в пальцах, поставил на место.

– А теперь оставьте меня, – сказал он. – Мне нужно подумать над партией. Завтра у меня турнир с самим собой. Не хочу проиграть.

Кэтрин улыбнулась, и Алан увидел, как эта улыбка меняет её лицо – делает моложе, светлее.

– Вы не проиграете, мистер Мунц, – сказала она. – Вы же всегда выигрываете.

– Это моя проблема, – ответил Эдгар, но в его голосе не было горечи. Только лёгкая, давняя усталость.

Они поднялись, оставив его наедине с шахматами и тенями, которые плясали на стенах, и направились к кухне. По пути Алан поймал себя на том, что смотрит на Кэтрин, на то, как её распущенные волосы покачиваются в такт шагам, как она поправляет рукав свитера, как её пальцы касаются перил, когда они проходят мимо лестницы.

– Вы на неё смотрите, – раздался голос сбоку.

Алан вздрогнул. Рональд стоял у колонны с фотографиями, прислонившись к ней плечом, и смотрел на них с лёгкой, чуть насмешливой улыбкой. На нём была обтягивающая футболка с надписью на неизвестном языке и синие джинсы, которые, казалось, были единственной неизменной частью его гардероба.

– Я не… – начал Алан.

– Смотрите, – перебил его Рональд. – Это нормально. Она красивая. И умная. И пахнет лавандой. Я заметил.

Кэтрин остановилась, обернулась. На её щеках появился румянец.

– Вы заметили, как я пахну? – спросила она, и в её голосе было удивление, смешанное со смущением.

– Я замечаю всё, – сказал Рональд. – Это моя… особенность. Я вижу то, что другие не видят. Слышу то, что другие не слышат. Чувствую то, что другие…

– Мы поняли, – перебил его Алан, чувствуя, что ещё немного, и он покраснеет, как школьник. – Рональд, ты слышал колокольчик ночью?

Рональд посмотрел на него, и его улыбка стала шире.

– Я слышал много чего, – сказал он. – Колокольчик, шаги, скрип двери номер три. А ещё я слышал, как вы, Алан, вышли в коридор в час ночи и стояли у двери этой девушки, – он кивнул на Кэтрин, – три минуты и двенадцать секунд. Потом передумали и вернулись к себе.

Алан почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он действительно стоял у двери Кэтрин. После того как вышел из комнаты №3. Он хотел постучать. Хотел рассказать ей, что видел. Но передумал. Решил, что не время. Что она спит. Что не стоит её пугать.

Он не знал, что Рональд это слышал.

– Это неправда, – сказал он, но голос прозвучал неубедительно.

– Правда, – сказал Рональд. – Я всегда говорю правду. Это моя проблема. Люди не любят правду. Особенно когда она касается их самих.

Он отлепился от колонны, подошёл к Кэтрин, наклонился к её уху и что-то прошептал. Алан не расслышал, но увидел, как Кэтрин сначала удивилась, потом покраснела, потом улыбнулась.

– Спасибо, – сказала она, и в её голосе было что-то, чего Алан не смог понять.

– Не за что, – ответил Рональд и направился к лестнице, насвистывая что-то весёлое, беззаботное. На полпути он обернулся: – Будьте осторожны с комнатой номер три. Она не любит, когда её беспокоят. Особенно по ночам.

Он поднялся наверх, и его шаги затихли где-то на втором этаже.

Алан и Кэтрин остались стоять в холле, глядя друг на друга. Алан чувствовал, как горит лицо, как колотится сердце, как все слова, которые он знал, куда-то исчезли, оставив только тишину.

– Вы правда стояли у моей двери? – спросила Кэтрин.

Алан кивнул, не поднимая глаз.

– Я хотел постучать, – сказал он. – Но подумал, что будет неловко. Что вы спите. Что…

– В следующий раз стучите, – сказала Кэтрин. – Я не кусаюсь.

Она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то, от чего у Алана перехватило дыхание.

– Идёмте завтракать, – сказала она, беря его за руку. – Сильвия, наверное, уже заждалась.

Её рука была тёплой, сухой, уверенной. Алан позволил вести себя, чувствуя, как её пальцы сжимают его ладонь, и думая о том, что за три года он ни разу не держал никого за руку.

Они вошли на кухню, и Сильвия, увидев их, всплеснула руками.

– А вот и мои голодные птенчики! – воскликнула она, вытирая руки о фартук. – А я уж думала, вы сегодня решили голодать.

– Мы не могли пропустить ваш завтрак, Сильвия, – сказала Кэтрин, отпуская руку Алана и садясь за стол. – Ваш кофе – лучшее, что есть в этом отеле.

– Алан всегда так говорит, – усмехнулась Сильвия, ставя перед ними тарелки. – Но он говорит это только когда хочет получить добавку.

– Я говорю это, потому что это правда, – сказал Алан, садясь рядом с Кэтрин. – Правда – это моя проблема.

Он посмотрел на Кэтрин. Она смотрела на него. И в этот раз ни один из них не отвел глаз.

ГЛАВА 7 Библиотека

После завтрака они не спешили расходиться. Сильвия убрала тарелки, но кофейник оставила – полный, горячий, с густым ароматом, который, казалось, впитался в стены кухни и останется здесь навсегда. Алан сидел, откинувшись на спинку стула, и чувствовал, как впервые за долгое время ему не хочется никуда уходить. Не хочется подниматься к себе, не хочется садиться за «островок счастья», не хочется чернить бумагу своими вечными вопросами о системах и нормальности.

Ему хочется сидеть здесь, рядом с Кэтрин, и смотреть, как она пьёт кофе.

Она пила медленно, маленькими глотками, держа чашку обеими руками – как греются в холода, хотя на кухне было жарко. Её пальцы, длинные, с аккуратным маникюром, обхватывали фарфор, и Алан поймал себя на том, что разглядывает их, запоминает каждую линию, каждую складочку кожи, каждое движение.

– Вы так смотрите, будто я вот-вот растворюсь, – сказала Кэтрин, не поднимая глаз.

Алан почувствовал, как кровь приливает к лицу.

– Извините, – сказал он. – Я не хотел…

– Я не жалуюсь, – она подняла глаза, и в них была лёгкая, дразнящая улыбка. – Просто заметила.

Она поставила чашку на стол, и её пальцы замерли рядом с его рукой. Так близко, что, если бы он чуть-чуть подвинулся, они бы коснулись. Алан не пошевелился. Она тоже. Несколько секунд они сидели так, чувствуя тепло, которое исходило от их рук, от кофе, от утра, от тишины, которая вдруг стала не пустой, а наполненной.

– Кэтрин, вы не видели Мартина Кроу? – спросил он, чтобы сказать хоть что-то. – Он появился и, как-то быстро исчез, где он вообще?

–Не знаю, быть может, отлучился куда по работе? – предположила Кэтрин, хотя этот вопрос, в очередной раз, заставил её задуматься о природе его нахождения здесь. – Может быть он где-нибудь в отеле, на лыжах катается или в библиотеке…

– Библиотека! – воскликнул Алан, вспомнив о незаконченном променаде. – Вы хотели посмотреть библиотеку.

– Да, – она убрала руку, и Алан почувствовал, как что-то внутри него сжалось. – Фотографию, о которой вы говорили.

– Идёмте.

Он поднялся, помог ей встать – просто протянул руку, и она взялась за неё, легко, как будто это было самым естественным движением в мире. Её ладонь была тёплой, сухой, и Алан подумал, что мог бы держать её так вечность. Но он отпустил, когда они вышли из кухни.

Библиотека находилась в отдельном крыле, на первом этаже, за тяжёлой дубовой дверью с матовым стеклом. Алан открыл дверь, и они вошли в полумрак, который здесь был всегда, даже в самые солнечные дни.

Помещение было просторным, с высокими потолками, которые терялись в тени. Стеллажи с книгами поднимались от пола до самого верха, и чтобы достать до верхних полок, нужна была лестница на колёсиках – она стояла в углу, старая, деревянная, с потёртыми ступенями. Воздух в библиотеке был прохладным, сухим, пахло старой бумагой, кожей переплётов и ещё чем-то неуловимым – может быть, временем.

– Здесь как в другом мире, – сказала Кэтрин, оглядываясь. – Как будто за этой дверью останавливаются часы.

– Здесь они и останавливаются, – сказал Алан. – Я проверял. В этой комнате часы всегда показывают одно и то же время. Сильвия говорит, что их давно надо починить, но никто не берётся. А мне кажется, они просто не хотят идти.

Он показал на старые напольные часы в углу – массивные, с медным маятником, который застыл в крайнем положении, как будто время замерло на полпути между одним ударом и другим.

Кэтрин подошла к часам, провела пальцем по стеклу. Под слоем пыли проступили цифры, выгравированные на циферблате: 11:47.

– Одиннадцать сорок семь, – прочитала она. – Утра или вечера?

– Ни то и ни другое, – сказал Алан. – Просто время, которое остановилось.

Она отошла от часов, и Алан повёл её между стеллажами, туда, где хранились старые фотографии и вырезки. Он знал это место – оно было его убежищем в первые месяцы, когда тишина отеля давила так сильно, что он готов был читать всё, что попадётся под руку, лишь бы слышать шёпот страниц.

Фотографии хранились в большой картонной коробке на нижней полке, рядом с подшивками местных газет за много лет. Алан достал коробку, поставил на стол, который стоял у окна – единственное место в библиотеке, куда попадал дневной свет.

– Садитесь, – сказал он, выдвигая для Кэтрин стул. – Это может занять время. Здесь много снимков.

Она села, и Алан сел напротив. Между ними была коробка, полная чужой памяти, чужих жизней, чужих мгновений, застывших на плёнке. Он открыл крышку, и запах старой фотобумаги ударил в нос – резкий, сладковатый, похожий на запах чердака, где хранятся вещи, которые уже никому не нужны, но которые почему-то не выбрасывают.

Первые снимки были самыми старыми – чёрно-белые, с выцветшими краями. Группы людей в лыжных костюмах пятидесятых, женщины в длинных юбках, мужчины в шляпах, дети, которые смотрели в объектив с тем серьёзным выражением, какое бывает у детей, когда их просят не улыбаться. Алан перебирал их медленно, показывая Кэтрин, но она смотрела невнимательно, ждала чего-то.

– Вот, – сказал он, доставая снимок, который искал.

Фотография была сделана в восьмидесятых – это чувствовалось по цвету, по одежде, по тому, как люди держались перед камерой. На ней было всего два человека. Мария Гринн – молодая, с улыбкой, которая делала её похожей на Кэтрин больше, чем Алану хотелось признавать. И мужчина с трубкой, высокий, худой, с глубокими морщинами вокруг глаз, которые появляются у тех, кто много времени проводит на солнце или слишком пристально смотрит на что-то, что другие не видят.

– Зак Браун, – сказал Алан.

Кэтрин взяла фотографию, поднесла ближе к свету. Её пальцы дрожали – чуть-чуть, едва заметно.

– Они стоят перед чем-то, – сказала она. – Это не стена.

Алан наклонился, глядя на снимок через её плечо. За спинами Марии и Зака было что-то, что он раньше принимал за декорацию, за неудачный фон, за пятна, которые проявились при печати. Но сейчас, глядя на фотографию вместе с Кэтрин, он видел иначе.

Это был чертёж.

Огромный, на всю стену, испещрённый линиями, стрелками, формулами. В центре чертежа – круг, рассечённый на сегменты, и вокруг него – кольца, вращающиеся в разных плоскостях. Алан узнал эту конструкцию. Он видел её вчера, в подвале, за стеной, которую не мог открыть.

– Это машина, – сказала Кэтрин. – Та, что в подвале. Ваша бабушка и Зак… они построили её вместе? Это какой-то проект, над которым они работали?

– Или нашли, – сказал Алан, и сам удивился своим словам.

Кэтрин повернулась к нему. Они были так близко, что он чувствовал её дыхание, видел, как расширены её зрачки, как блестят глаза от света, падающего из окна.

– Что вы имеете в виду?

– Я не знаю, – честно ответил Алан. – Но эта машина… она не похожа на то, что строят люди. Слишком сложная. Слишком… не знаю, правильная. Как будто её не придумали, а нашли уже готовой. Или она всегда была здесь, под отелем, и они просто… открыли её.

Они снова посмотрели на фотографию. Мария улыбалась, но в её улыбке Алан теперь видел не радость, а знание. Она знала, что делает. Знала, куда это приведёт. Знала, что когда-нибудь её внук будет сидеть в библиотеке старого отеля и смотреть на эту фотографию, пытаясь понять, что же она скрывает.

– Нам нужно больше информации, – сказала Кэтрин, откладывая снимок. – Газеты, журналы, записи. Всё, что есть о Заке Брауне и об этом отеле.

Они начали перебирать коробки, которые стояли на нижних полках – подшивки газет за десятилетия, сложенные в хронологическом порядке, пожелтевшие, хрупкие. Алан работал осторожно, боясь порвать то, что держал в руках. Кэтрин работала быстрее, но не менее бережно, пробегая глазами заголовки, ища знакомые имена.

Первая статья о Заке Брауне нашлась в подшивке за 1987 год. Газета называлась «Висконсин Геральд», и статья была напечатана на третьей странице, под скромным заголовком: «Местный изобретатель создаёт альтернативный источник энергии».

– Слушайте, – сказала Кэтрин и начала читать вслух:

«Зак Браун, владелец отеля «Скай Ски Хостел», представил общественности новый тип генератора, который, по его словам, способен преобразовывать геотермальную и космическую энергию в электричество без использования традиционного топлива. Генератор, установленный в подвале отеля, уже обеспечивает здание электроэнергией в течение шести месяцев. «Это только начало, – заявил Браун в интервью нашему корреспонденту. – Моя цель – не просто обеспечить отель светом и теплом. Я хочу доказать, что энергия вокруг нас, нужно только научиться её собирать».»

Кэтрин подняла глаза от газеты.

– Геотермальная и космическая энергия, – повторила она. – Вы недавно мне сказали, что отель стоит на разломе?

– Да, – кивнул Алан. – Тектонический разлом. Грегори рассказывал, что Зак выбрал это место именно из-за него.

– И из-за широты, – добавила Кэтрин. – Если отель стоит на нужной долготе и широте, он может собирать не только геотермальную, но и космическую энергию. Солнечное излучение, магнитные поля… Всё, что проходит через эту точку.

– Вы говорите так, будто это не случайность. Мне или неловко, или жутко. Пока не решил. – Попытался пошутить Алан.

– Я говорю так, потому что это не случайность, – Кэтрин отложила газету, взяла следующую. – Ваша бабушка и Зак Браун знали, что делают. Они построили отель не для туристов. Они построили его для… – она замолчала, подбирая слово.

– Для машины, – закончил Алан.

– Для машины, – согласилась она.

Следующая статья была напечатана 17 ноября 1992 года, через пять лет после первой. Заголовок был крупнее, и рядом с текстом была фотография – лестница, проломленная посредине, и толстый мужчина, застрявший в дыре, с красным лицом, которое, казалось, вот-вот лопнет от смеха или от смущения.

– Это Энтони Хаммер, – сказал Алан, показывая на фотографию. – «Фут-Хаммер». Он проломил лестницу, когда поднимался к себе в номер. Говорят, после этого случая Зак и решил построить лифт.

– Какой лифт? – спросила Кэтрин.

– Тот, что соединяет два этажа и подвал. Но он не обычный. Он может двигаться не только вертикально, но и горизонтально – по рельсам, проложенным внутри стен.

Кэтрин посмотрела на него, и в её глазах появилось то выражение, которое Алан уже начинал узнавать – когда она соединяла точки, видела то, что другие не видят.

– Лифт, который движется горизонтально, – сказала она медленно. – Внутри стен. Куда он ведёт?

– Я не знаю, – признался Алан. – Я никогда им не пользовался. Никто из постояльцев им не пользуется. Только персонал.

– И Питер Шарк, – сказала Кэтрин.

– И Питер Шарк, – повторил Алан.

Они замолчали. В библиотеке было тихо – так тихо, что Алан слышал, как скрипит стул под Кэтрин, когда она меняет позу, как шуршат газеты, когда она переворачивает страницы. И за этой тишиной – другой звук, далёкий, ровный, похожий на дыхание.

Генератор. Или машина. Или что-то, что было под ними, в глубине отеля, в тех местах, куда не доходил свет.

– Нам нужно найти Питера, – сказала Кэтрин. – Он знает больше, чем говорит. И он единственный, кто может показать нам, как работает лифт.

– Сильвия сказала, что он не выходит из подвала уже два дня, – напомнил Алан.

– Значит, мы спустимся к нему. Сегодня.

Алан посмотрел на неё. В её лице не было страха – только решимость, которая пугала его больше, чем любой страх. Она была готова идти туда, куда он боялся идти сам. И она ждала, что он пойдёт с ней.

– Сегодня, – повторил он. – Хорошо. Но сначала нужно…

Он не договорил. В дверь библиотеки постучали – тихо, вежливо, два удара.

– Войдите, – сказал Алан.

Дверь открылась, и на пороге появилась девушка. Молодая, лет двадцати, с круглым лицом и светлыми волосами, собранными в тугой пучок. На ней была форменная одежда горничной – тёмно-синее платье, белый фартук, накрахмаленный до хруста. В руках она держала поднос с чайником, чашками и тарелкой печенья.

– Простите, что помешала, – сказала она, и голос у неё был тихий, с лёгкой дрожью. – Сильвия просила передать вам чай. И печенье. Свежее.

– Спасибо, – сказала Кэтрин, вставая. – Вы…

– Джоанн, – представилась девушка, входя в комнату и ставя поднос на край стола. – Джоанн Спирит. Я здесь… я горничная.

Она говорила сбивчиво, и Алан заметил, что её руки дрожат, когда она расставляет чашки. Не от холода – в библиотеке было тепло. От волнения. Или от страха.

– Вы одна сегодня? – спросил он, чтобы сказать что-то. – Обычно вы работаете с сестрой.

Джоанн подняла на него глаза, и в их голубизне Алан увидел что-то, что заставило его внутренне напрячься.

– Лиза сегодня не выходит, – сказала она тихо. – Она… она нездорова.

– Что с ней? – спросила Кэтрин, и в её голосе появилась та участливость, которая, казалось, была её второй натурой.

Джоанн помолчала, перебирая край фартука пальцами. Её ногти были коротко острижены, кожа на костяшках покраснела – то ли от работы, то ли от того, что она их тёрла, нервничая.

– Она спит, – наконец сказала Джоанн. – Уже второй день. Сильвия сказала, что это грипп, что сейчас все болеют. Но она не кашляет. Не чихает. Просто спит. И когда просыпается… она говорит странные вещи.

– Какие? – спросил Алан.

Джоанн посмотрела на него, и в её взгляде было что-то, от чего у Алана похолодело внутри. Не страх – нет, страх он видел и раньше. Это было другое. Это было знание. Знание того, что мир, в котором ты живёшь, не такой, каким кажется.

– Она говорит, что слышит музыку, – сказала Джоанн. – Из стен. Из пола. Из потолка. Говорит, что кто-то играет на колокольчиках. И что этот кто-то зовёт её. Вниз. В подвал.

Алан и Кэтрин переглянулись.

– Вы спускались в подвал? – спросила Кэтрин. – Недавно?

Джоанн покачала головой.

– Я туда не хожу. Там Питер. Он не любит, когда кто-то приходит. Говорит, что это его место. Его работа. Его…

Она замолчала, и Алан понял, что она не договорила. Не потому, что не знала, что сказать. Потому что боялась.

– Его что? – мягко спросил он.

Джоанн опустила глаза.

– Его отель, – сказала она. – Он говорит, что отель – это не здание. Это… живое. Что у него есть сердце. И что сердце нужно кормить.

В комнате стало тихо. Алан слышал, как скрипит стул под Кэтрин, как шуршат газеты, как где-то далеко, в глубине здания, гудит генератор. И за этим гулом – другой звук, высокий, чистый, похожий на звон колокольчика.

– Джоанн, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Вы знаете, где Питер? Мы хотим поговорить с ним.

Девушка подняла голову. Её лицо было бледным, и под глазами залегли тени, которые не появляются от одной бессонной ночи.

– Он в подвале, – сказала она. – Всегда в подвале. Но последние два дня… я не слышу его. Раньше я слышала, как он ходит, как гремит инструментами, как говорит сам с собой. А теперь тихо.

– Может быть, он уехал? – предположила Кэтрин.

– У него нет машины, – сказала Джоанн. – И он не выходил. Я спросила у сестры, у Лизы, но она… она не помнит. Она ничего не помнит со вчерашнего дня.

Алан встал, подошёл к окну. За стеклом был снег – мелкий, колючий, он летел почти горизонтально, гонимый ветром, который поднялся к полудню. Парковка перед отелем была пуста, только машина Мартина Кроу стояла в дальнем углу, серая, неприметная, с замёрзшими стёклами.

– Мы спустимся в подвал, – сказал он, оборачиваясь. – Сегодня вечером. Вы можете показать нам, где обычно находится Питер?

Джоанн посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на облегчение. Как будто она ждала этого – что кто-то придёт, спросит, предложит помощь.

– Я покажу, – сказала она. – Но только не сегодня. Сегодня… сегодня я не могу оставить Лизу. Она одна, а если проснётся, испугается.

– Завтра, – сказала Кэтрин. – Завтра мы спустимся вместе.

Джоанн кивнула, поправила фартук, который и так был безупречен, и направилась к выходу. У двери она остановилась, обернулась.

– Будьте осторожны, – сказала она. – В подвале… там что-то не так. Я не знаю, что. Но что-то изменилось. В воздухе. В запахах. В… – она запнулась, – в тишине.

Она вышла, и дверь за ней закрылась мягко, без стука. Алан и Кэтрин остались одни среди стеллажей, газет и фотографий, на которых улыбалась женщина, знавшая больше, чем должна была знать.

– Вы верите ей? – спросила Кэтрин.

– Верю, – сказал Алан. – Она не умеет лгать. Это видно.

– И вы думаете, что Питер…

– Я думаю, что мы должны спуститься в подвал. Сегодня. Не завтра. Сегодня.

Кэтрин посмотрела на него, и в её глазах не было удивления. Только согласие.

– Хорошо, – сказала она. – Сегодня. Когда все лягут спать.

Она взяла фотографию, на которой были Мария и Зак, и повертела её в руках.

– Ваша бабушка была красивой, – сказала она. – И очень умной. Я чувствую это по тому, как она стоит. Как держит голову. Как смотрит в камеру.

– Она знала, что делает, – сказал Алан. – Вопрос в том, знала ли она, куда это приведёт.

Кэтрин отложила фотографию, взяла его за руку. Её пальцы были холодными, и он сжал их, пытаясь согреть.

– Мы узнаем, – сказала она. – Мы узнаем всё. Вместе.

Они стояли в библиотеке, среди старых книг и остановившихся часов, и за окном падал снег, и где-то в глубине отеля гудела машина, и где-то в комнате №3, может быть, лежал свежий окурок, который исчезнет к утру, и где-то в подвале, в темноте, ждал Питер Шарк, который не выходил уже три дня.

И во всём этом не было случайностей. Алан знал это теперь. Как знала Мария. Как знала Кэтрин. Как знал, наверное, каждый, кто когда-либо переступал порог «Скай Ски Хостел».

Отель был живым. И он, видимо, чего-то ждал.

ГЛАВА 8 Закрытая дверь

Вечер опустился на отель рано – в четыре часа, когда солнце, не успев толком подняться, уже покатилось к горизонту, оставляя после себя не багряный закат, а густые синие сумерки, которые выползали из-за деревьев, из-за сугробов, из-за самой земли, промёрзшей на несколько футов вглубь. Снег перестал, но ветер не утих – он гулял вокруг здания, облизывал стены, завывал в трубах, и этот вой был похож на голос, который пытается что-то сказать, но не может найти слов.

Алан стоял у окна в своей комнате и смотрел, как парковка перед отелем медленно исчезает в темноте. Машина Мартина Кроу всё ещё стояла в дальнем углу – серая, неприметная, с замёрзшими стёклами. Она не двигалась с самого утра. Может быть, он ушёл пешком? Может быть, вообще не покидал отель? А может, сидел в своей комнате, притаившись, и ждал чего-то?