Проблеск бесплатное чтение

Я отправляюсь вслед за фантомами. Там меня снова будут ждать и Лес, и отец. Не знаю, как долго еще продержатся жестянщики – мне всё равно. Я хочу отдохнуть. Я очень устал.

Дни сыпались словно песчинки в часах, но я прекрасно помню, как это началось. Люмос – наше искусственное солнце – поднимался как раскалённая игла, вышивая холодную синюю зарю на изнанке купола нашего корабля. Вместе с его светом пришёл тёплый ветер, и Мюрк, устроившись у меня на плече, подставлял ему свою мордочку, вдыхая редкое тепло.ч

Мы с отцом молчаливо осматривали Лес. Отец говорил, что именно жизненная сила Леса создает невидимый экобарьер, защищающий корабль от Пустоты, которая захватывает и разрушает его снаружи, растворяя обшивку атом за атомом, целыми кусками, словно ржавчина. Поэтому мы – хранители – должны были спасти и защитить его.

Деревья торчали из песка как одинокие стражи. Одни умирали, другие просто не терпели соседей. От них доносился неизменный запах гнилости и озона. Колючие ветви шевелились, а тощи – тонкие лианоподобные отростки – непрерывно шарили вокруг в поисках сгущателей, не разбирая, кто свой, кто чужой. Чтобы они не впивались, приходилось надевать защитные накидки.

Отец выбрал дерево, отмеченное красным флажком. Такие деревья уже умирают. Чтобы восстановить красное, нужно молиться как минимум день, то есть отдать ему десять тысяч выдохов пневмы – своей жизненной силы – но деревьев в лесу сотни, и всем нужна помощь. Мы делали всё, что было в наших силах.

Я пробрался к “синему” и приложил ладони. Кора дрожала под руками, пневмотоки были едва заметны – пора менять флажок на красный. Вдруг ощутил в глубине плотный холодный узел. Пульсация шла не в такт – отдавала в мизинец, а должна была в большой палец. Я сделал крошечный надрез ножичком-шпателем. Внутри прятался клубок серого мха – паразит. Они проедают каналы и питаются утечками пневмы, сшивая их себе. Я достал стальной крюк, запаянный на конце, аккуратно зацепил за клубок и дёрнул. На песок упал комок, похожий на сгусток мокрой проволоки; в нём искрили крошечные капли. Запахло озоном – так пахнет свежая пневма. Я приложил патч-повязку из реген-ткани к дереву – она впитала сочащуюся пневму и закрылась, как мокрая губка.

Сейчас я понимаю: Лес медленно умирал всегда, сколько я себя помню. Но тогда верилось: еще чуть-чуть – и мы с отцом вылечим его, сменим все флажки на зеленые. Он зацветет – и заживем.

Я хотел показать паразита отцу, но он был занят. Первая требовала внимания. Она была самым главным деревом, матерью всех деревьев, и мы заботились о ней больше чем о себе самих. В этот раз тревога на лице отца заставила меня вздрогнуть.

– Лео, – позвал он.

Внутри всё сжалось, и я тут же подбежал.

– Проверь сам, что думаешь?

Я пролез к стволу и поводил руками по поверхности.

– Где-то здесь есть паразит, разреши мне удалить?

Я схватился за ножичек готовый провести операцию. Но отец покачал головой.

– Это не поможет. Разве ты не видишь? – он вздохнул. – Первая погибает.

Я не знал, что ответить. Первая крайне важна. Слишком горячая поддержка – отец разозлится на мою панику. Слишком холодная – на мое равнодушие. Я ждал его приказа в решительности сделать всё, что потребуется. Наконец он сказал:

– На колени. Меняемся каждые тысячу выдохов до конца дня.

– Хорошо, отец.

Он снял защиту, упал перед Первой. Тоща обвила его грудь, найдя и пронзив сгущатель. Отец резко вдохнул, его тело на мгновение окаменело, чтобы сдержать стон. Я увидел, как голубые сгустки пневмы один за другим толчками перемещались по тоще в Первую. Я представил холод, который ощущал сейчас отец, и вспомнил, что было, когда я в последний раз молился до конца дня. Когда я очнулся после, отец сказал, что я спал почти сутки. Каждая клетка моего тела была выжата досуха, опустошена. Тогда я впервые понял, что значит “отдать десять тысяч” – и сколько нужно проспать, чтобы вернуть силы обратно. Да, пневма восстановилась. Но воспоминание о том, как я исчезал с каждым выдохом, никуда не делось.

Мне захотелось пройтись и немного поиграть с Мюрком, чтобы собраться. В трудные минуты хватало одного взгляда этого крошечного друга – ласкового и доверчивого, – чтобы я почувствовал в себе силы. Не представляю, как я жил до него. Тысячи дней-песчинок назад я нашёл его больного и слабого на границе леса и выходил, хотя отец был против. Он говорил, что я зря трачу на него пневму, что Мюрк глупый, потому что не сочувствует страданиям Леса, что единственная его ценность – это мелкая душонка… Но я был уверен – Мюрк очень умный, ведь я каждый день чувствовал его благодарность.

Я вышел из поля зрения отца (хоть он и не мог меня видеть) и подставил ладонь Мюрку. Он послушно прыгнул и потянулся к другой руке, чтобы я его погладил, но вдруг странный звук со стороны лифта заставил его вспыхнуть голубым маревом.

Лифт используют жестянщики, чтобы подняться на поверхность Ковчега и выйти в космос. На корабле много таких лифтов, но в лесу только один. За дальней кромкой опустевшего песка он вздымался: графитовый шест, уходящий сквозь купол туда, где Люмос только что обогнул меридиан. Когда площадка стартовала, это сопровождалось звуком, как будто лопалась струна, и на секунду казалось, будто весь отсек открывает лицо ледяному вакууму Пустоты. Верхние створки купола раскрывались, как жабры, впуская резкий луч абсолютного холода, и закрывались.

Я заметил около лифта человека, лежащего на песке. Наверное, жестянщик. Отец запрещал мне общаться с другими людьми. Месяц назад в заброшенных капсулах соседнего отсека поселился один из жестянщиков, но я не успел с ним еще толком поговорить.

Лежащий меня не видел, и я решил подойти посмотреть – вдруг ему нужна помощь. Это оказался не парень, а молодая девушка, очень худая. Песок вокруг нее был взрыхлен, как будто она упала или ползла. На ней был многоразовый вакуумный комбинезон какие носят жестянщики: снаружи все в микропробоинах заплата на заплате.

Я подумал, что она только что спустилась с поверхности, где чинила обшивку (бесполезное занятие по словам отца) и пострадала там от Пустоты. Почему-то она была одна – может её команда погибла? Мне стало жаль её. Такая хрупкая, она встретилась лицом к лицу с Пустотой. Я не мог себе это представить. Я никогда не поднимался на поверхность…

Она заметила меня и захотела что-то сказать, но я не услышал и подошёл ближе. Она была красива. Пухлые губы казались еще больше на худом лице.

Я наклонился над ней, но так и не услышал её, а скорее прочитал по губам:

– Не могу больше.

У меня по спине пробежал холод. Ей нужно помочь. Вдруг она умрет, если я не помогу. Мало ли что Пустота сделала с ней. Может, она не просто опустошена, может её душа готова покинуть тело. Тем более мне ничего не стоило дать ей пару десятков вдохов. Капля в море, но хватит чтобы удержать её душу.

Я подключил каптор к своему сгущателю и вдохнул. Теперь я не просто дышал – теперь каждую клеточку моего тела, начиная с кончиков пальцев ног, покидала пневма. Она струилась по моим венам голубоватыми ручейками, собираясь за грудиной в тёплый светящийся ком. Его голубоватое сияние проступало сквозь кожу, ткань одежды, даже сквозь металлический корпус сгущателя.

Выдох.

Пневма потекла в каптор, оставив в теле легкую пустоту. С каждым выдохом меня покидала частичка моего желания жить, моя внутренняя энергия. Я старался ни о чем не думать: только вдох – выдох. Еще раз. Ещё несколько раз – и хватит. Я закрыл глаза, потому что устал.

Вдруг – шипение Мюрка, его тихий стон. Потом – словно сквозь толщу воды: что-то холодное коснулось шеи.

Открыл глаза. Жестянщица прижимала меня к стене лифта. Её глаза горели неестественно ярко на все еще бледном лице, черты исказились в злобном торжестве. Это адреналин дал ей силы. Жуткая мысль пронеслась в голове. Я пытался дотянуться рукой до каптора и отцепиться, но её рука – неожиданно крепкая – помешала мне это сделать. Она сковала мои руки – и теперь они тоже были прижаты к стене.

От обиды мне хотелось её убить, но я не мог даже ничего высказать. Гадина! Она заберёт всё, что позволит сгущатель. Отец закончит тысячу выдохов и не найдет меня рядом, а метка скажет ему, что я ушёл. Что он подумает?

Время тянулось, как смола. Каждый выдох выворачивал меня наизнанку – сперва гневом, едким и обжигающим, потом обидой, липкой и тягучей. Я цеплялся за злость, как утопающий за соломинку: знал, стоит ей уйти – и под кожу зальётся ледяная пустота. Так и случилось. Пневма кончилась. В груди осталась только чёрная дыра, высасывающая тепло из кончиков пальцев, из-под рёбер, даже из воспоминаний. Сработал предохранитель, каптор щёлкнул и отвалился, будто стыдясь прикасаться к голой, дрожащей душе, оставшейся без защиты.

Обычно отец разрешал мне оставить для себя тысячу выдохов. Но он рассказывал, что для жестянщиков это обычное дело – сцедить себя без остатка… Зачем жить, когда внутри так холодно? Я провалился в сон и метался между жизнью и небытием. Мне снился отец. Он назвал меня предателем и ушёл. Меня носило по далёким волнам. Тысячи голосов пели и сливались в один. Я был маленькой золотой рыбкой, плывущей в общем потоке, и все мы звенели, как миллионы колокольчиков…

Кто-то дал мне пить. Я открыл глаза. Из темноты мне в лицо выплеснулось пятно теплого света. Человек передо мной отстранился и сказал:

– Все в порядке. Я нашел тебя около лифта. Ты поправишься.

Я узнал жестянщика, который недавно поселился в соседнем отсеке.

– Спасибо.

На моих запястьях висели тяжелые браслеты. Теперь я буду носить их вечно – как клеймо моей глупости. Никто не может сломать сделанное из чужой воли. Если только жестянщица, которая оставила меня, не потеряет свою душу, они так и будут висеть на мне. От слабости я не смог сдерживать слёзы, они потекли по щекам, вытирать было поздно. Парень похлопал меня по плечу, показав такие же браслеты на своей руке.

– Я Рой. Тоже попался когда-то. Обидно. – сказал он. – Но не жалею. Хотел помочь, а не пройти мимо.

Стало теплее внутри. Он добрый. Если бы он хотел зла – связал бы и цедил меня, не приводя в сознание.

– Лео, – ответил я, разглядывая обстановку.

Одна из двухместных капсул, в которых раньше жили люди. Здесь был жуткий беспорядок, почти хаос. Пахло грязным постельным бельем. Рой, видимо, положил меня на свою кровать, а сам спал на клочке пола, освобожденном от горы инструментов, деталей и хлама, сгребенных в угол.

– А где твои родители?

Рой покачал головой.

– Я живу один. Занял эту капсулу – она пустовала. А в соседних фантомы спят.

Меня передёрнуло при упоминании фантомов.

– Один?

– Да, с тех пор как меня изгнали…

– За что?

– Ну… Меня в любой момент могут помиловать, если я вернусь и предложу сделать что-то полезное – например, починить обшивку. Но я не хочу возвращаться…

– А где Мюрк? – спросил я.

– Твой зверек? Тут. Он забавный. Облизывал тебя, когда я нашёл вас.

Надо же, а я и не помнил. Рой показал мне в ноги, и я увидел голубоватое сияние Мюрка, и люминесцентную пыльцу, которую он оставлял повсюду. Он спал, свернувшись клубочком у меня в ногах, и, когда я потянулся к нему, открыл глаза. Я выдохнул с облегчением. Мне стало спокойно.

Рой спросил:

– Есть хочешь?

Я не отказался, и Рой дал мне какие-то капсулы. Они разбухали во рту, и их можно было жевать. Сытные. Мюрк тоже с удовольствием пожевал.

– Чай? – предложил Рой, протягивая кружку с каким-то напитком..

Я попробовал, и на вкус он оказался солено-металлический с оттенком ферментированной пневмы.

– Что это?

– Я собираю пылевые лишайники на стыках обшивки, сушу, заливаю конденсатом, – ну и вот! Не нравится?