Порочный ангел бесплатное чтение

L. J. Shen

THE DAMAGED GOODS

* * *

Посвящаю эту книгу любимому мужу, который не позволил мне назвать Львом ни одного из наших ТРОИХ сыновей. Вы, сэр, ужасный вредина.

Плейлист:

“Rehab” – Amy Winehouse “Falling Apart” – Michael Schulte “The Show Must Go On” – Queen “It Ends Tonight” – The All-American Rejects

“Be Alright” – Dean Lewis

“Him & I” – G-Eazy and Halsey

“Boys of Summer” – The Ataris “Die For You” – The Weeknd & Ariana Grande

“Ceilings” – Lizzy McAlpine “People Pleaser” – Cat Burns “Freak Me” – Silk

“Goodbyes” – Post Malone feat. Young Thug

Однажды где-нибудь – неважно где – ты неизбежно обретешь себя, и этот час, и только он, может стать самым счастливым или самым горьким в твоей жизни.
– Пабло Неруда

Извечно было так, что глубина любви познается лишь в час разлуки.
– Халиль Джебран

Пролог. Лев

Четырнадцать лет

Я стою над могилой матери и задаюсь вопросом, какого черта не плачу.

В церкви не мог даже взглянуть на гроб. Найт сказал, что она хорошо выглядела. Спокойной. Умиротворенной. Но в то же время… совершенно не похожей на себя.

Я все время зажмуривался, совсем как в детстве во время катания на жутких аттракционах в парках развлечений. А теперь психую, потому что, наверно, совершил ошибку, ведь упустил последнюю возможность увидеть ее лицо не на фотографии.

Вот в чем особенность утраты любимого человека: большая потеря складывается из множества маленьких потерь.

Больше не будет объятий в кровати в дождливый день.

Больше не будет фруктов в форме сердечек в моем ланч-боксе.

Больше никаких колыбельных, пока я болею, но делаю вид, словно они меня смущают и раздражают, хотя на самом деле мамины колыбельные – лучшее, что случалось во Вселенной после нарезного хлеба.

Бейли обнимает меня так крепко, что, кажется, мои кости вот-вот рассыплются в пыль. Она сейчас на десять сантиметров выше меня, что глупо и ужасно неловко, но мне вечно не везет. Я стою, уткнувшись лицом ей в волосы, и притворяюсь, будто плачу, потому что, сдается мне, не плакать в такой момент грубо и очень странно. Но, по правде говоря, я не опечален и не подавлен. Я ужасно зол. Рассержен. Вне себя от ярости.

Мамы не стало.

А вдруг ей холодно? Вдруг она боится замкнутого пространства? Или ей тяжело дышать? Или ей страшно? Умом я понимаю, что это не так. Она мертва. Но я сейчас не дружу с логикой. Даже не вожу с ней знакомство. Черт, я вообще сомневаюсь, что в своем нынешнем состоянии смог бы правильно написать это слово. Такое чувство, что Бейли не дает мне развалиться на части. Стоит ей ослабить объятия, и я распадусь на тысячи стеклянных шариков, рассеюсь и сгину в укромных уголках кладбища.

Все возвращаются к своим машинам. Папа опускает дрожащую руку на мое плечо и уводит прочь от могилы. Бейлз неохотно меня отпускает. Я сжимаю кончики ее пальцев. Она – сила притяжения. Она – кислород. В этот миг она для меня – всё.

Почувствовав мою невысказанную потребность в ней, Бейли обращается к моему отцу:

– Можно я поеду с вами, дядя Дин?

Спасибо тебе, Господи.

– Да, конечно, Бейлз, – рассеянно отвечает папа, не сводя глаз со спины Найта. Брат сейчас переживает собственные трудности, и отец пытается приложить все усилия, чтобы не потерять еще одного члена нашей семьи. Обычно меня устраивает роль неприхотливого, «второстепенного» ребенка. Но не сегодня. Я только что остался без матери в четырнадцать лет. Хочу, чтобы планета остановилась, но она, как назло, продолжает вращаться, а мир – существовать дальше, точно моя жизнь вовсе не разрушена.

Пока мы не успели запрыгнуть в машину, я хватаю Бейли за пальцы и притягиваю ее к себе.

– Если скажу, что хочу убежать отсюда куда-нибудь очень далеко, например… не знаю, в Канзас, что ты ответишь?

Она глядит на меня большими голубыми глазами, как будто у меня самого глазные яблоки вот-вот выпадут из глазниц.

– Выезжаем на рассвете, черт побери.

– Правда? – спрашиваю я.

Она кивает.

– А ты проверь, Лев. Ты мой лучший друг. Я никогда не оставлю тебя в беде.

Странно, но только перспектива сбежать от всего вместе с Бейли и помогает мне сейчас держаться. Возможно, для всех вокруг она хорошая девочка, но для меня – как пагубная привычка.

Поездка проходит в тишине. Я напоминаю вырванную из книги страницу. Неприкаянную и бесцельно парящую. У меня не осталось ничего, кроме воспоминаний о былой душевной близости. А потом мы оказываемся перед моим домом. Все спешат внутрь в своих черных нарядах. Они похожи на вурдалаков. Дом без мамы не дом. Всего лишь груда кирпичей и дорогой мебели.

Невидимые плети плюща пригвождают меня к месту, и только Бейли это замечает: мешкает позади всех, и внезапно мне становится тошно от того, что я возлагаю на нее свои надежды и мечты. Ведь завтра ее может не стать. Случится автокатастрофа. Или внезапный сердечный приступ в пятнадцать лет. Или похищение с последующим убийством. Вариантов бесконечное множество, а мне совсем не везет с людьми.

– Канзас? – Бейли берет мою руку и играет с пальцами, как с клавишами пианино.

Я мотаю головой, не в силах ответить вслух из-за кома в горле.

– Нам необязательно заходить в дом. – Она хватает меня за предплечья, помогая устоять на ногах. Как она узнала, что я едва не падаю? – Можем побыть у меня. Я сделаю фондю. Посмотрим «Южный парк». – Ее голубые глаза сверкают, как сапфиры.

Меня вновь захлестывает раздражение. Бейли безумно чуткая, хотя ни черта не понимает. У нее ведь есть мама. Причем здоровая. И папа. И сестра, которая не страдает от зависимости. Ее жизнь безупречна, а моя – череда несчастий.

Бейли – распускающийся цветок, а я всего лишь грязь. Но это нестрашно, ведь цветы как раз растут в грязной почве, поэтому я точно знаю, как от нее отделаться.

Отпрянув, я разворачиваюсь и иду прочь с нашей улицы. Бейли мчится за мной, окликая по имени. Каблуки ее туфель с ремешком настойчиво стучат по земле.

– Лев, прошу! Я что-то не так сказала?

Говоря по справедливости, у нее не было ни единого шанса найти правильные слова. Но к черту справедливость. Мне больно, а она – обуза. Тот человек, которого я люблю, а потом потеряю.

Я ускоряю шаг и срываюсь на бег. Не знаю, куда направляюсь, но мне отчаянно хочется туда попасть. Небо, которое еще несколько секунд назад было ясным, раскалывается, словно яичная скорлупа. Его застилают серые облака, гремит гром, и дождь начинает лить стеной. Сейчас лето, а в это время года в Южной Калифорнии вообще не должно быть дождей. Вселенная злится, но моя злость сильнее.

Всякий раз, когда Бейли удается схватить меня за рукав, я набираю скорость, но даже спустя полчаса бега под дождем, промокнув до нитки, она не сдается. В конечном счете мы оказываемся в лесу на окраине города. Толстые длинные ветки, точно пальцы, сплетаются над нами среди завесы из листьев, создавая подобие зонта. Теперь я лучше вижу то, что нас окружает: место красивое, спокойное и достаточно удаленное от дурацкого кладбища. Я останавливаюсь, как только осознаю, что мне не убежать от этой новой реальности: мама умерла.

Наконец до меня доходит смысл выражения «разбитое сердце». Потому что эта штуковина в моей груди раскололась надвое.

Я оборачиваюсь, легкие горят. Бейли вся бледная и промокшая, черное платье прилипло к ее телу. Губы посинели, а кожа так бела, что под ней видна сетка фиолетовых и красных сосудов.

– Иди домой, – рявкаю я, однако на самом деле не хочу этого. В глубине души мне хочется, чтобы она никогда не уходила.

Бейли подходит ближе, с вызовом приподнимая подбородок.

– Я тебя не оставлю.

– Отвали, Бейли! – Я с криком сгибаюсь пополам. Такое чувство, будто она ударила меня в живот.

Она уйдет. Она предаст тебя. Не ведись на это, Лев.

– Мне очень жаль. – Ее глаза полны слез, и она сжимает ладони, словно собирается меня схватить.

Подари свои объятия.

Уйди.

Черт-черт-черт.

Я снова открываю рот, и из него извергается еще больше гадостей:

– Не жалей меня. Себя пожалей. Ты неудачница, которая вместо сверстников общается с восьмиклассником.

– Хотелось бы мне, чтобы всего этого не было. – Бейли не обращает внимания на мои оскорбления и пытается снова взять меня за пальцы, дабы поиграть ими, как на пианино, что делает всякий раз, когда я расстроен.

В ответ я смеюсь и хриплю:

– А мне бы хотелось, чтобы не было тебя.

– Лучше бы я умерла. – Ее искаженное от боли лицо покрыто слезами и грязью, и я так больше не могу. Неважно, насколько мне сейчас больно, я не в силах разрушить единственное, что осталось хорошего в моей жизни. Бейли дает мне причину бороться, когда каждая клеточка моего тела хочет сдаться.

– Теперь ты просто городишь какой-то бред. – Я сплевываю мокроту на землю между нами.

Она мотает головой, запускает дрожащие пальцы в волосы и массирует кожу. Я верю ей. И мне невыносимо от того, что, даже чувствуя, будто меня рассекли надвое и мои внутренности вываливаются наружу, я все равно не желаю, чтобы Бейли оказалась на месте моей мамы.

– Нет. Я не шучу. Я скорее умру, чем стану добровольно наблюдать, как ты страдаешь.

На мгновение воцаряется тишина. А потом я открываю рот, и из него вырывается самый дикий, страшный и громкий крик, какой я только слышал. Он уносится в небо и отражается от деревьев. С их верхушек взлетает стая ворон.

А затем я погружаюсь в единственное состояние, в котором мне сейчас необходимо быть, – в безумие.

Гнев пронзает кожу. Я пробираюсь сквозь толстую паутину, обхватываю ствол молодого дерева, словно шею, и голыми руками ломаю его пополам. Из ладоней хлещет кровь, я под корень обламываю ноготь. Он падает в жижу под ногами, а я вовсе не ощущаю боли.

Бейли кричит, но как-то издалека. Я колочу дубы, пинаю землю, выдираю цветы с корнями и, подняв их, как отрубленные головы, кидаю в реку в приступе слепой жгучей ярости. Я разрушаю гнезда, вырываю из земли скамью и бросаю ее туда же в реку. Я уничтожаю все на своем пути. Противостою окружающему миру, и в кои-то веки, лишь в этот раз, кажется, что я одерживаю победу.

В какой-то момент сквозь пелену дождя замечаю, что не один поддался безумию. Бейли тоже пустилась во все тяжкие: срывает цветы, сдирает кору с деревьев, кричит навстречу ветру. Ее лицо перепачкано грязью, волосы растрепаны. Не думаю, что когда-нибудь видел ее такой – дикой, свободной и раскованной.

По-моему, мы с ней впервые повели себя небезупречно. Увидев, как Бейли первый раз в жизни уничтожает, а не восстанавливает, я чувствую, что во мне что-то происходит. Она бьет кулаком по дереву, и я понимаю, что у нее идет кровь, а осознание, что ей больно, наконец-то выводит меня из оцепенения. Я останавливаюсь. Оглядываюсь. Дышу. По-настоящему дышу, наполняя легкие кислородом и выдыхая углекислый газ. Ветер стихает. Дождь прекращается. Бейли тоже замирает.

Время идет, но мы застыли. Стоим, как два дерева, и только тихий плеск реки поблизости нарушает тишину. На миг в этом мире существуем только мы. Единственные выжившие в моем психическом апокалипсисе. А потом я слышу его – щебетание птиц. Мы с Бейли глядим на одну и ту же ветку, где друг к другу жмутся два голубя, слегка намокшие от дождя. Один из них клювом чистит другому перья. Второй воркует.

Клянусь, но при этом, щебеча, он наблюдает за нами. Я схожу с ума? Да почему бы и нет, черт возьми? Мое безумие будет удачно сочетаться с прочими событиями отвратительной недели.

– Смотри, Леви, – с горящими глазами Бейли указывает на птиц. – Знаешь, кто это?

– Летающие крысы. – Я хмурюсь, не в настроении слушать лекцию о дикой природе. Моя подруга знает уйму бесполезных фактов о животных. Да и вообще обо всем на свете.

– Горлицы[1], – поправляет она. – Они известны своей преданностью. Символизируют дружбу и вечную любовь.

– Разносчики паразитов. – Я вытираю кровь с кулаков о промокший черный костюм и сплевываю на землю.

– Когда они раздувают грудь, их крылья, сложенные вместе, выглядят точь-в-точь как сердце. Неужели ты не понимаешь? Сердце, Лев.

Я спокойно моргаю.

– Ты под чем-то? – Я сейчас никак не могу переживать из-за очередного наркомана. Найт и так сполна действует мне на нервы.

– Ты правда не понимаешь? – Бейли хватает меня за руки и ведет к дереву, на котором сидят голуби. – Луч надежды в момент трагедии. Послание с небес!

– Послание от моей мамы? – медленно повторяю я, чтобы она в полной мере расслышала глупость собственных слов, хотя мне отчаянно хочется ей верить. Если кому и по силам заставить меня поверить в сверхъестественную чушь, так это Бейли. Она невероятно умная.

Бейли кивает. Ее глаза сияют, напоминая маяк в непроглядной тьме.

– Внезапный дождь? Радуга? Голубки? Рози пытается тебе что-то сказать.

– Что глобальное потепление задаст нам жару?

Бейли неистово мотает головой.

– Что ты не один. Что рядом всегда будут люди, которые тебя любят, – теперь она все же берет меня за пальцы и начинает с ними играть.

– Какие люди? – ворчу я.

– Такие, как я, – шепчет она, крепче сжимая мою ладонь.

– Ага, но в итоге и ты уйдешь. – На моем лице появляется мрачная улыбка. – Я это уже проходил. – Найт переживает то же самое с Луной, а они тоже когда-то были лучшими друзьями. – Ты пойдешь в колледж, а я…

– Даже тогда я все равно буду рядом, только позови. – Бейли перебирает мои пальцы, умоляя поверить ей. – Лев, проверь сам. Возьми трубку и позвони мне посреди семестра. Я все брошу и приеду. Без вопросов.

Я пропускаю ее слова мимо ушей.

– Найдешь себе парн…

– Романтические отношения мимолетны. Дружба неизменна. Я всегда предпочту лучшего друга самому прекрасному бойфренду. – Бейли качает головой. – Ты моя родственная душа.

Сейчас не время говорить ей, что я в нее влюблен. Не время говорить, что сам хочу быть этим предполагаемым парнем. Что она становится для меня неосязаемым оружием самоуничтожения. Что когда мастурбирую, то всегда думаю о ней. А если она смеется, у меня в груди возникает странное чувство. Если плачет, я мечтаю поцелуем впитать всю ее боль и страдать вместо нее.

Я встаю коленями на грязную землю. Бейли опускается вместе со мной, наши пальцы все так же переплетены. Я кладу голову ей на плечо, а после наконец ощущаю их. Слезы. Они текут по щекам горячим стремительным потоком, точно им важно куда-то успеть. Бейли заключает меня в объятия, гладит по голове, спине и рукам. Прижимается губами к моим волосам и нашептывает то, что я жажду сейчас услышать.

Что все будет хорошо. Что я обрету счастье. Что после грозы обязательно появится радуга, потому как Вселенная всегда уравновешивает хорошее и плохое.

Я плачу, плачу и плачу, пока слезы не иссякают. Душевная боль уступает место усталости. Глаза так опухли, что я едва могу их открыть. И все равно не поднимаю голову: хочу еще несколько минут побыть со своей лучшей подругой.

– Мы можем так остаться? – спрашиваю я, скользя губами по ее плечу.

– Навсегда, – подтверждает она, прильнув своими к моему уху. – Мне некуда идти. Разве что, может, в Канзас.

Бейли пытается шутить. Проверяет, готов ли я прекратить вести себя как придурок.

Я все еще прячу лицо в изгибе ее шеи. Мне слишком страшно поднять взгляд.

– Как там небо, Голубка?

Услышав свое новое прозвище, Бейли напрягается. На миг я беспокоюсь: а вдруг она посмеется надо мной. Скажет, какая это банальщина. Начнет переживать, что я обозвал ее пернатой крысой. Но потом она расслабляется, прижавшись ко мне.

Ее голос льется, подобно пению птиц:

– Голубое и ясное, Леви.

Глава 1. Бейли

Девятнадцать лет

– Подру-у-у-у-у-уга. Представляешь, Лорен вывихнула лодыжку, пока трахалась с туристом! Я бы такое не пережила. – Моя соседка Катя проводит стиком для контуринга под скулой вдоль всей челюсти. Скользит языком по верхним зубам, чтобы стереть остатки помады, сияющими глазами рассматривая свое отражение в зеркале.

Наша комната в общежитии Джульярдской школы[2] меньше гардеробной у меня дома и обставлена как попало. Две двухъярусные кровати. Один шаткий письменный стол. Несметное количество бродвейских афиш, декоративных подушек и вдохновляющих цитат, вырезанных в форме сердечек. Дарья говорит, что пытаться придать этому месту достойный проживания вид – все равно что накрасить свинью губной помадой: «Вот только у тебя при этом дюжина свиней и один тюбик дешевой помады».

Но Дарья – школьный психолог-консультант, а не всемирно известная балерина. Она так и не поступила в Джульярд, поэтому, возможно, в ней говорит зависть.

– Ау? Бейли, спустись на землю. Нам отправить за твоим мозгом поисковой отряд? – Катя бросает стик для контуринга на стол и берет кисточку, чтобы растушевать макияж. – Сучка завершила карьеру из-за свидания с парнем из приложения знакомств! Даже позорнее случая с Кайли, которая здорово набрала вес и лишилась места в Большом театре.

– Слушай, у Кайли волчанка. – Я запрокидываю голову. Вот же дрянная девчонка.

– Как и у Селены, а она по-прежнему отлично выглядит. – Катя закатывает карие глаза. – Оправдания всегда найдутся, не правда ли? Если хочешь добиться успеха в нашем деле, надо быть пробивной.

– Ты же знаешь, что мне нравится Лорен. А эта история не подтверждалась надежными источниками. – Я отказываюсь сплетничать, даже если такова любимая забава моих сверстниц.

– Не подтверждалась? – визжит Катя. – У этой стервы гипс и билет в один конец до поганой глуши в Оклахоме. Какие еще подтверждения тебе нужны? Подробная статья в журнале «Атлантик»?

Я прижимаю к груди подушку, устроившись на кровати, и отчаянно хочу сменить тему.

– Ладно, но, может, лучше поговорим о том, как тебе идут эти тени?

– Ты же знаешь, я обожаю напустить драмы. – Катя оборачивается и подмигивает, перекинув копну белокурых волос через плечо. Сев прямо, бросает кисточку в косметичку. На ней мое мини-платье с пайетками от Gucci. Подарок с плеча Дарьи.

Катя учится на стипендии. Восемь лет назад она вместе с матерью переехала в США из Латвии, а потом поступила в Джульярд на полную стипендию. На первом курсе нас поселили в одной комнате общежития, и теперь мы, к ее большому огорчению, стабильно питаемся только раменом, пицца-роллами[3] и мотивацией. Катя пыталась вмешаться, когда я отменила доставку органических продуктов без глютена, которую за меня оформили родители, едва я сюда приехала. Но, как только мне исполнилось восемнадцать, я приняла сознательное решение отказаться от их финансовой поддержки. Пока у меня вполне неплохо получается.

Дело в том, что чем больше купаешься в деньгах, тем скуднее твой творческий потенциал. Искусство рождается из лишений. В творчестве особые привилегии служат недостатком. Суть искусства в страдании. В смерти на сцене. В том, чтобы поведать свою историю с помощью всевозможных средств, будь то краска на холсте, глина, танец или песня. Какова история моей жизни? Пара неудачных маникюров и печальный период ношения брекетов?

Однажды я прочла где-то слова, сказанные Эми Чуа[4]: «Знаете, что такое иностранный акцент? Это признак храбрости». Я никак не могу перестать об этом думать. О том, как искусно и непримечательно я всегда вписывалась в окружающий мир. С моим говором девушки из долины[5], шерстяными свитерами пастельных цветов и солидным трастовым фондом.

До сих пор. До поступления в Джульярд.

– Ох ты господи, Бейлз, перестань занудствовать. Мне тоже нравится Лорен. Хотя она редкостная дрянь, раз переспала с бывшим Джейд. – Катин голос проникает в мой затуманенный разум. Меня мучает невыносимая боль. Я пережила три стрессовых перелома[6]: по одному в обеих большеберцовых костях и один в позвоночнике, и все они болезненно пульсируют, требуя внимания.

– Он просто подвез ее на север штата. – Я морщу нос. – Все это домыс…

– Обидно, ведь она училась последний год, – перебивает Катя. – Между прочим, подписала контракт с театром на Бродвее. Мюзикл «Гамильтон». Стала участницей ансамбля. А теперь ей придется вернуться в Оклахому…

– В Монтану, – поправляю я, задыхаясь от боли.

– Чтобы типа… заниматься свиными бегами на отцовском ранчо…

– Ее семья не держит ферму.

– Да плевать, Бейлз. Честное слово, ты худшая собеседница для обсуждения сплетен. Неужели ты не слышала? Хорошие женщины не попадают в учебники истории. – Катя допивает остатки пива и бросает банку в мусорное ведро.

– Неправда, – ворчу я, понимая, что веду себя, как надоедливая мозговитая ханжа, но все равно не могу сдержаться. – А как же Элеонора Рузвельт? И Гарриет Табмен, Ма…

– Ла-ла-ла-ла-ла. – Катя делает вид, будто заткнула уши, и шагает к двери. – Мы же в университете. Я здесь, чтобы веселиться, а не узнавать что-то новое. – Она берется за дверную ручку, останавливается и оглядывается на меня через плечо. – Точно не хочешь пойти на вечеринку Луиса? Учебники никуда не денутся.

– Знаю. Но все равно не передумала. – Я бросаю телефон на подушку, которую сжимаю в руках, и указываю на свою лодыжку. Она сейчас размером с теннисный мяч. – Наверное, мне пока стоит избегать нагрузок на ноги.

Катя морщится.

– Ты хоть сразила всех своим выступлением?

Скорее уж, выступление сразило меня. А потому ты должна поскорее уйти, чтобы я могла утонуть в обезболивающих, второсортных развлекательных состязаниях на Netflix и жалости к себе.

– Угу. – Я тяну последнюю букву. – А ты повеселись за нас обеих, хорошо?

– Слово скаута. – Катя выставляет два пальца.

– Напиши мне, если почувствуешь себя в опасности, – говорю я, как и всякий раз, когда она идет развлекаться. Такая уж я. Бейли Фоллоуил. Ответственный водитель. Правильная отличница зубрилка. Подвижница благотворительности. Победительница голосования за «Самую вероятную кандидатку на пост первой женщины-президента». Гордость и радость мамы с папой.

Всегда готова завершить брошенные начинания моей старшей, более яркой сестры. Вот кто я. Маленькая мисс Паинька.

– Увидимся утром, детка. – Катя машет пальцем.

Она уходит, оставив меня в облаке паров лака для волос и отчаяния. Я поднимаю взгляд к потолку. Комната расплывается за пеленой непролитых слез. Ноги и спину пронзает такая острая боль, что мне приходится прикусить щеку, пока рот не наполняет кровь. Я знаю, что делать. Делаю это уже несколько недель. Ну ладно, месяцев. Это временное решение, но оно творит чудеса и избавляет меня от боли.

Сделав резкий вдох, я слезаю с кровати и плетусь к своему дневнику с замком, который мама подарила мне в тот день, когда я заселилась в общежитие.

«Записывай все, Бейли. О каждой слезинке. О каждой улыбке. О каждом поражении и победе. И помни: алмазы рождаются под давлением. Сияй всегда, моя родная».

Я открываю дневник ключом, которых храню под цветочным горшком – да, я держу комнатные растения, чтобы мы с Катей дышали чистым воздухом, насыщенным кислородом. Внутри нет ни страниц, ни слов, ни чернил. Мне кажется, это хорошая метафора моей жизни. На третьей неделе учебы в Джульярде я распотрошила дневник в блестящей обложке из розовой кожи и спрятала в нем коробочку размером четырнадцать на двадцать два сантиметра, в которой хранились мои таблетки. У меня нет проблем с рецептурными лекарствами главным образом потому, что мой врач уже несколько месяцев мне их не выписывал. Поэтому я нашла другие способы их достать.

Доктор Хэддок хотел наложить мне гипс на правую лодыжку и назначить четырехнедельный постельный режим с последующей физиотерапией. «Я не могу выписать тебе еще больше сильнодействующих обезболивающих, Бейли. Позволь напомнить, что сейчас наблюдается всплеск наркотической зависимости».

Я просила и умоляла, спорила и торговалась, а потом приводила невероятные факты в поддержку моего стремления раздобыть обезболивающие лекарства. В итоге он выписал мне мотрин в небольшой дозировке, чтобы я смогла пройти сегодняшнее прослушивание. Прослушивание, которое должно было исправить мои неудовлетворительные оценки за хореографию балета и танца. Я выложилась на полную. Отдала все силы. Тянула все мышцы и связки до предела. Но этого оказалось недостаточно.

Я недостаточно хороша.

– Я вижу ваше страстное желание, мисс Фоллоуил. – Одна из старших хореографов ритмично стучала ручкой по планшету, недовольно опустив уголки губ. – Но страсть без мастерства – все равно что топливо без транспортного средства. Вам нужно поработать с техникой Александера[7]. Вновь освоить базовые движения. Пересмотреть выполнение плие и тандю. Вернуться к основам.

Зажмурившись, я мотаю головой, чтобы развеять ее слова. Временами я сама сомневаюсь, хочу ли вообще быть балериной, только ли ею мне всегда суждено было стать. Моя судьба определена с самого моего рождения, и я просто с ней смирилась. Мама увидела во мне потенциал, скауты с ней согласились, а когда мне исполнилось одиннадцать, начали поступать приглашения от балетных школ. И все. Я начала стремительный путь к становлению балериной.

Я сую руку в коробку и ощупываю содержимое. Осталась только одна таблетка мотрина. Ни антидепрессантов, ни сильных обезболивающих, чтобы притупить боль.

– Да что же это? – цежу я. Должно быть, Катя все украла. Каким-то образом достала мой ключ. Я точно знаю, что у меня оставалась пара таблеток антидепрессантов. Я ни за что не могла съесть их все за несколько дней.

Я достаю таблетку и проглатываю ее, не запивая, а потом беру свой так называемый дневник и с криком бросаю его в окно. Он ударяется о стекло и падает на пол. Пустая картонная коробка вылетает и приземляется лицевой стороной на старый ковер, будто прима-балерина в позе умирающего лебедя. Голоса профессоров звучали в моей голове еще несколько минут после того, как я, как они думали, вышла из зала. Но на самом деле я стояла за занавесом, схватившись за лодыжку и стараясь не заплакать от боли.

«Недостаточно гибкая».

«Недостаточно энергичная».

«Она, часом, не дочь Мэлоди Фоллоуил? Тогда все ясно. Я помню ее мать. Не самая одаренная. Как по мне, ей повезло, что она сломала ногу. Зато удачно вышла замуж. Младшая Фоллоуил лучше, но все равно не Анна Павлова»[8].

И все это случилось после того, как я сумела добиться от них разрешения пересдать экзамен и снова выйти на сцену, чтобы закрыть семестр. Ни за что на свете я, Бейли Фоллоуил, исключительная умница, не завалю первый семестр в университете.

Я беру телефон, листаю список контактов и задерживаю палец над одним именем. Пэйден Риз. Танцор балета родом из Индианы, обладатель точеной челюсти и главной роли в «Сильфиде», которую получил без особых усилий. Пэйден зарабатывает на карманные расходы продажей рецептурных обезболивающих и прочих презентов для гостей вечеринок. Он совсем не внушает доверия, и я презираю его всем сердцем, но неожиданным образом провожу с ним все больше и больше времени.

До конца семестра осталась всего пара месяцев, и за пределами танцевальной студии у меня безупречные оценки. Я не могу отправиться домой раньше времени. Не могу показать миру, что мои лучшие результаты – на поверку не самые лучшие. Тем более мне нужно просто пересдать экзамен, получить хорошую оценку, а потом у меня впереди все зимние каникулы на то, чтобы подлечить травмы и избавиться от новообретенного, прекрасно контролируемого пристрастия к таблеткам. Я пишу сообщение Пэйдену.

Бейли: Хочешь повеселиться?

Он прекрасно знает, что я имею в виду.

Пэйден: Насколько сильно?

Перевод: Сколько тебе нужно?

Бейли: Как на весенних каникулах.

Столько, сколько у тебя есть.

Пэйден: Буду через пять минут.

Я прижимаюсь спиной к двери, сползаю на пол и, опустив голову между колен, задыхаюсь от беззвучных рыданий. Мне невыносимо от того, что мое тело не поспевает за моими амбициями, рвением и оценками. А еще тошно потому, что по этой причине кто-то вроде Пэйдена обрел надо мной власть.

Порой мне хочется распуститься, подобно атласным лентам на моих пуантах. Стремительно кружась, сбросить слои смущения и тревоги, пока не раскроюсь полностью. В глубине души я таю обиду на мою старшую сестру Дарью. Ей легко, ведь на нее почти не возлагают ожиданий. Она принимает свои недостатки. Носит их с гордостью, как боевые шрамы. Дарья показала своему мужу, друзьям и нашим родителям свои худшие стороны, и – подумать только – оттого все полюбили ее еще сильнее.

Мне такой вариант недоступен. Я Бейли Фоллоуил, безупречная маленькая балерина. Все задачи решаемы, все горы по плечу.

Проблемы? Спросите Бейли. Она все знает.

Внимание, спойлер: я сейчас понятия не имею, что делаю.

Три минуты спустя раздается стук в дверь, и на пороге комнаты появляется Пэйден с озорным блеском в карих глазах. В качестве приветствия он помогает мне встать на ноги и шлепает по заднице, отчего ее болезненно жжет. Ему свойственна какая-то непреднамеренная злоба, которая всегда меня нервирует.

– Черт, Бейлз. Мне, конечно, нравится просвет между бедер, но это слишком даже для меня. – А еще он приверженный бодинегативу придурок, который гордится тем, что заставляет других стыдиться самих себя.

Ходят слухи, что в прошлом году он испортил отношения с профессорами, когда сказал своей партнерше по танцам, что она слишком тяжелая для исполнения элементов с поддержкой. Девушка весила меньше сорока шести килограммов, а он к тому же сдобрил свое заявление матом.

– Ужасно выглядишь. – Пэйден задирает штанину и достает из дырявого носка пластиковый пакет на молнии. Внутри лежат наполненные таблетками пакетики размером поменьше. – Ты плакала?

– Нет. Просто дурацкие травмы не дают покоя, – вру я, натягивая рукава на кулаки, и вытираю нос. Хочу, чтобы он ушел. Ненавижу его. Но он единственный продавал мне настоящие, рабочие антидепрессанты и обезболивающие.

– Эти красивые ножки снова доставляют тебе беспокойства, Фоллоуил? – Он встряхивает пакетик, полный таблеток, держа его между большим и указательным пальцами и зажав губами сигарету. – Что ж, предложение обернуть их вокруг моей шеи, все еще в силе. Я стану твоим лучшим обезболом.

– Плавали – знаем, – ворчу я, пытаясь прогнать унылые воспоминания о том, как мы были вместе. – Ты не обезбол, Пэй. Даже не половина таблетки.

– Уф. – Он смеется. – Я бы обиделся, будь мне хоть какое-то дело до мнения маленькой избалованной принцессы из Тодос-Сантоса.

– Ты сам хотел со мной переспать, – напоминаю я.

– Разве меня можно винить? Секс с девственницей всегда входил в мой список желаний, которые нужно успеть воплотить в жизни.

Я бесстрастно смотрю на таблетки, гадая, будет ли от них толк. Перед прослушиванием я приняла два мотрина, но все равно не справилась с хореографией. Такое чувство, будто берцовые кости вот-вот лопнут.

– А есть что-то посильнее? – Признаться, я не узнаю саму себя в этом разговоре. Я окончила школу, ни разу ничего не попробовав. Однажды Льву даже пришлось забрать меня с вечеринки, потому что мне показалось, будто я слишком сильно накурилась парами, пока курили другие.

– Сильнее привычного обезбола? – Пэйден в замешательстве замолкает. – Конечно. У меня есть кое-что, если хочешь…

– Да, я попробую.

Его лицо мрачнеет.

– Я собирался сказать «если хочешь расстаться с жизнью». Я не продаю наркоту студентам и уж точно не продам ее такой доходяге, как ты.

– Ты преувеличиваешь. – Я завязываю волосы в тугой пучок, и кожа головы ноет от боли.

– Не-а. Такими темпами ты скоро станешь наркоманкой, а они частенько помирают и втягивают своих дилеров во всевозможные неприятности. – Он проводит рукой по рыжеватым волосам. – Слушай, я знаю, что ты при деньгах, но все равно не стоишь такого риска. – Пэйден окидывает меня оценивающим взглядом с головы до ног. – Уверена, что не хочешь повторить нашу ночь страсти, как в старые добрые времена?

Вежливость не позволяет мне сказать, что навыками в постели он не превосходит дохлого ежа.

– Уверена. Дай мне десять таблеток и иди своей дорогой.

– Десять? Бейли…

– Пэйден. – Я недвусмысленно приподнимаю брови и протягиваю ему раскрытую ладонь. Когда он продолжает стоять как истукан, я достаю из ящика кошелек, вынимаю пачку наличных и размахиваю ими, словно иллюзионист, который показывает карточные фокусы.

Пэйден тяжело сглатывает.

– Дорогуша, речь уже явно не про оздоровительный эффект. У тебя развивается зависимость.

– Зависимость? Не говори ерунды. Я знаю WebMD[9] как свои пять пальцев. Мне просто нужно закончить семестр. Я справлюсь.

Пэйден молчит.

– С каких пор ты обо мне печешься?

– Ни с каких, – бесстрастно отвечает он. – Я пекусь о себе. Я слишком талантлив, молод и сексуален, чтобы оказаться в тюрьме. Знаешь, как там обходятся с такими, как я? – Он заключает свое лицо в рамку, сложенную пальцами.

Избегают, потому что ты ужасно надоедлив?

– Со мной все будет нормально, Пэй.

В конечном счете, инстинкт выживания берет верх над докучливой совестью, и он со вздохом забирает деньги. Сует пакетик с таблетками мне в грудь и выставляет палец в знак предостережения.

– Черт, подруга. Ты мой самый стабильный клиент в кампусе. Такой кульминации я не ожидал.

Да я сама ее не ожидала. Ну серьезно, чем меня вообще прельстила мысль о том, чтобы с ним переспать?

– Большое спасибо. Хорошего вечера. – Я указываю подбородком в сторону двери, до которой ему меньше шага. – Увидимся.

Пэйден качает головой.

– Странная ты девчонка, Фоллоуил. Рад, что мы никогда не встречались всерьез.

Взаимно.

Я выталкиваю его из комнаты, хотя он продолжает неспешно осматриваться и медлить в надежде, что я передумаю насчет предложения переспать.

– Ты что-то сделала с комнатой? Выглядит по-другому…

– Пэйден! – обрываю я. – Выметайся, пока не шарахнула электрошокером.

Когда дверь за ним закрывается, я запрыгиваю на кровать с пакетиком таблеток в руке и делаю медленный, успокаивающий вдох. Я могу принять одну таблетку и терпеть боль и тревогу, пока та не подействует… или могу принять две и сразу же заснуть. Завтра я проснусь готовой покорять мир. Сражать всех выступлением на сцене. Получать безупречные оценки. Пэйден ошибается. У меня нет зависимости. Я просто пытаюсь спасти свою карьеру, как и все прочие танцоры в школе. И… возможно, забыть о том, какой же Нью-Йорк холодный, недружелюбный и отрешенный.

Вытряхнув на ладонь две таблетки, я запиваю их водой. Проведя двадцать минут в метаниях по комнате и корчась от боли, принимаю третью. Наконец, они начинают действовать. Я тяжело опускаюсь на кровать. Вот только чувствую, будто впитываюсь в матрас. Голова утопает в подушке.

Я падаю…

Погружаюсь…

Стремительно проваливаюсь в бездонный мрак, в который не способен пробиться свет.

Туда, где умирают мечты.

* * *

Я просыпаюсь будто в помутнении, меня пробирает дрожь.

В комнате не должно быть так холодно. Обогреватель включен на полную мощность, и на мне безразмерный свитер Дарьи от Valentino. В последний раз мне было так холодно, когда какой-то придурок напал на меня в ноябре этого года и заставил раздеться до белья, чтобы украсть шелковое платье цвета слоновой кости от Vivienne Westwood, которое я взяла у сестры. И как бы случайно забыла рассказать об этом происшествии родителям, чтобы они не волновались. Смотрю на Apple Watch. Я заснула всего двадцать минут назад, но мне едва удается держать глаза открытыми. Дыхание затрудненное, а руки и ноги будто прибиты к кровати. Хорошая новость в том, что я не чувствую боли в ногах. А плохая: я вообще не чувствую ног.

Я прошла предостаточно уроков по противодействию употреблению наркотиков и могу распознать признаки передозировки. Тело сотрясает сильная дрожь. Я опускаю отяжелевшую руку на ковер, где заряжается мой телефон. Равновесие нарушено настолько, что я качусь с кровати и падаю на пол. Не могу пошевелиться. Не могу встать. Мать твою, что же мне делать?

Мне кое-как удается обхватить телефон пальцами. Сдергиваю его с зарядки и подношу экран к лицу, дрожа, обливаясь по́том и заходясь в панике. Проходит целая вечность, прежде чем снимается блокировка. Подумываю позвонить Кате, но понимаю, что нельзя тратить единственный звонок на ту, кому не доверяю. Поэтому я набираю имя первого человека, которому звоню, когда попадаю в неприятности. Или, вернее, которому позвонила бы, если бы в них попала. Неважно, что наши отношения стали странными. Неважно, что я вырвала его сердце из груди, сунула в блендер и включила на полную мощность. Неважно, что он, можно сказать, меня ненавидит.

Неважно, что от нас остались лишь омраченные горечью воспоминания и два поношенных браслета. Неважно даже, что его отсутствие – самое настоящее, что есть в моей жизни, и что-то подсказывает мне: если бы между нами все осталось по-прежнему – по-настоящему – я бы никогда не подсела на таблетки.

Пока я жду его ответа, мир сжимается перед глазами. Словно фотография, которую пожирает огонь, сворачивая ее края внутрь.

– Бейли?

Его голос звучит беспечно, равнодушно, и у него есть на то веские причины. #Бейлев больше нет. Я уничтожила его собственными руками. На заднем плане слышна чувственная музыка, смех и звон пивных бутылок. Он на вечеринке.

– Лев… – Язык едва ворочается во рту. Не могу поверить, что произношу эти слова. – У меня передозировка.

– Что за… – На фоне хлопает дверь, и шум стихает. Он ушел в какое-то тихое место, чтобы меня слышать. В горле встает ком. Чертчертчерт. – Повтори, что ты сказала? – велит он. – Повтори сейчас же, черт возьми.

– У меня передозировка! Лекарствами. Я… кажется, я сейчас умру.

Хотя до этого момента Лев не имел ни малейшего понятия о том, что я когда-либо принимала что-то сильнее детского тайленола, он быстро соображает, что к чему.

– Что ты приняла? – Его голос становится мягким, хриплым.

В нем нет осуждения. Злости. Не могу поверить, что мы отдалились. Не могу поверить, что я нас разлучила. Не могу поверить, что, возможно, говорю с ним в последний раз.

– Вроде бы обезболивающие. Но ощущения… какие-то другие. Не те. – Дыхание становится поверхностным, тело отключается. – Мне нужно, чтобы ты вызвал скорую. – Я пытаюсь сглотнуть. Не получается. – И отправил кого-нибудь из общежития в мою комнату с антидотом. Ну понимаешь… на случай, если…

Кто сказал, что быть ботаником нет никакого прока? Я внимательно слушала на уроках по противодействию употреблению наркотиков.

– Если честно, я ни черта не понимаю, но об этом поговорим потом. – Шум, с которым он в чем-то роется, наполняет мое сердце глупой неоправданной надеждой. – Повиси на линии… черт! Твою мать! Где он? – рявкает Лев. – Я позвоню с телефона Та… с чужого телефона. Сосчитай до десяти.

Типичная Бейли сосчитала бы на латыни задом наперед, чтобы покрасоваться. А нынешняя Бейли даже не пытается. А еще Нынешняя Бейли настолько тупа, что задается вопросом, что это за «Та…». Девушка? Его подружка? Он теперь с кем-то встречается? Сейчас не время ревновать. Кислорода не хватает. Все вокруг темнеет с каждой секундой.

– Лев, мне страшно.

– Не бойся, – рявкает он, но, похоже, напуган сильнее меня.

Я с трудом сглатываю, и он, почувствовав мою панику, спрашивает:

– Когда мы не уберегали друг друга от беды?

– Порой нам не все подвластно.

– Бейли подвластно все, – решительно возражает он. – Повтори.

– Бейли подвластно все, – слабо произношу я.

– Умница. Все чистая правда.

Глаза закрываются. Я слишком устала. Слишком отяжелела. Слишком онемела. Слышу, как Лев разговаривает с диспетчером службы спасения, а потом с администрацией общежития. Он спокоен, собран и ужасно требователен.

Лев – настоящий сердцеед. С широкими плечами, пухлыми губами, сексуальным томным взглядом и телом, на фоне которого Адонис похож на чувака с пивным пузом. Но я влюблена в него не поэтому. А потому, что он – парень, который каждый год таскает меня танцевать босиком под первым зимним дождем с тех пор, как впервые застал за этим занятием, когда мне было шесть. Потому что он целует меня в лоб, когда мне грустно, смотрит со мной слащавые романтические комедии на Netflix, когда у меня ПМС, но при этом гоняет на спортивных машинах и прыгает на канате со скалы.

В нем есть и твердость и мягкость. Он воздух и вода. Он для меня – все и вместе с тем в последнее время ничто. И меня разрывает на части от одной только мысли об этом.

– Я… Лев, я… – Голос звучит хрипло.

– Ты со всем справишься. Помощь уже в пути. А теперь напомни мне, в каком году женщинам разрешили заниматься балетом?

В 1681-м. Он пытается меня отвлечь, и я ценю это, но не могу пошевелить языком.

– Голубка? – Его голос убаюкивает, как колыбельная, обволакивая меня, словно шерстяное одеяло. – Ты там?

Веки опускаются, меня окутывает тьма. Смерть холодна, безмятежна и красива, и она так близка, что я ощущаю ее дыхание на коже. Первая мысль, что приходит мне в голову: как же эгоистично с моей стороны заставлять его слушать, как я умираю, после всего, что ему пришлось пережить.

– Ответь мне, Бейли! – Я слышу звук бьющегося стекла, а за ним череду ругательств. На заднем плане испуганный голос восклицает «какого хрена?». Голос мужской, и не знаю, почему испытываю такое облегчение, ведь вот-вот умру, но зато у Льва есть друг, который о нем позаботится.

Я слышу, как Лев уходит с вечеринки, отмахиваясь от предложений сыграть в пончик на веревочке.

– Погоди, – в отчаянии нашептывает он мне в ухо. – Помощь должна прибыть с минуты на минуту, Голубка. Держись ради меня, ладно?

– Лев… – Я задыхаюсь. – Приедешь? Сюда? В Нююёрк? – невнятно лепечу я.

– Да, – отвечает он, не раздумывая. – Уже еду. Ты только жди, хорошо?

Горло заволакивает пена, от слез ничего не видно. Я сжимаю свой браслет. Черный потрепанный шнурок с серебристой горлицей. У Льва точно такой же, и он никогда его не снимает.

«Неудивительно, что твое имя на иврите означает „сердце“, – хочу сказать ему я. – Ты вцепился в мое зубами и проглотил его целиком».

– Как там небо, Голубка? – Я слышу, как захлопывается дверь его машины.

Последнее, что мне удается произнести перед тем, как я отключаюсь: «Затянуто облаками… возможен дождь».

Глава 2. Бейли

Три дня спустя

Я прижимаюсь щекой к прохладному стеклу папиного «Рендж Ровера». Наблюдаю, как калифорнийская весна расцветает зелеными, желтыми и голубыми красками. Перелет из аэропорта имени Джона Кеннеди до Линдберг-филд проходил в таком молчании, что мы легко могли сойти за незнакомцев. Несколько слов, которыми мы все же обменялись, были пусты, как мой желудок.

Мама: Хочешь перекусить, милая?

Я: Нет, спасибо.

Мама: Ты уже несколько дней нормально не ела.

Я: Я не голодна.

Папа: Уверена, Бейлз? Мама купила тебе суши в аэропорту. Мы знаем, что ты ненавидишь еду, которую подают в самолете.

Я: Дело не в еде, а в окружающей обстановке. Влажность и давление в салоне на высоте в девять тысяч метров меняют восприятие вкуса и запаха.

Папа: Вас понял, Эйнштейн.

Я: Пастерски.

Папа: Что?

Я: «Вас понял, Пастерски». В честь Сабрины Гонсалес Пастерски. Гениальной женщины-физика. Как мы, по-твоему, сможем разрушить стены патриархата, если все достойные упоминания личности в культурных отсылках – мужчины?

Папа: Ну ладно. По крайней мере, ты снова стала похожа на Прежнюю Бейли.

Мама: Как ты, Бейли, болит?

Я: Уже лучше, спасибо.

По-моему, на самом деле боль от переломов и травмы позвоночника нисколько не утихла. Просто притупилась на фоне всего, что произошло за последние три дня. После моего звонка Льву случилось несколько событий. Кто-то ворвался в мою комнату в общежитии и сунул мне в ноздрю антидот. Я пришла в себя – и меня начало рвать повсюду: на пол, на стены, на ковры. Меня положили на каталку и доставили в больницу Маунт-Синай. Студенческое общежитие заполонили любопытные наблюдатели. Меня подключили к аппаратам. Проткнули вены иглами. Провели кучу обследований. Промыли желудок. Мама с папой приехали посреди ночи, похожие на призраков. Первые несколько часов я притворялась, что сплю, лишь бы не смотреть им в глаза. Сказать, что мне было стыдно, – не сказать ничего. Таких выходок, как передозировка, им не устраивала даже Дарья. Химическая зависимость – удел чужих детей. Тех, кто не растет в домах в испанском колониальном стиле с двумя бассейнами, в апартаментах в Хэмптонсе и не ездит каждый месяц на шопинг в Женеву.

К утру я неохотно открыла глаза.

А когда меня атаковали вопросами, соврала. Могу по пальцам одной руки пересчитать, сколько раз я лгала в своей жизни – нетрудно быть честной, если никогда не совершаешь постыдных поступков. Но я поняла, что теперь все изменилось. Теперь у меня есть тайна: мне постоянно нужны расслабляющие вещества и обезболивающее. Без них мне не справиться с ежедневными тревогами и травмами. Так началась моя интрижка с обманом. На самом деле «интрижка» – слишком мягкое слово.

Теперь Бейли Фоллоуил и Обман состоят в устойчивых, всепоглощающих отношениях.

Я сказала родителям, что это случилось в первый и последний раз. Я впервые купила обезболивающее.

– Я думала, что покупаю обычный мотрин, а не мощные обезболивающие с какой-то примесью! – настойчиво объясняла я, стараясь придать себе такой же возмущенный вид. – Мам, ты же знаешь, что я бы никогда не совершила такую глупость.

В ответ она одарила меня взглядом, означавшим: «ты выше этого». Но сказать честно? Сейчас я в этом совсем не уверена.

И вот, по прошествии трех дней, я возвращаюсь в родной Тодос-Сантос. Второй семестр досрочно прервали, и, по словам мамы, попечительский совет пересмотрит вопрос моего зачисления и даст нам ответ до конца учебного года. Посмотрят, готова ли я пересдать экзамен.

Миллион мыслей истерично проносится в голове, налетая друг на друга. А вдруг меня не примут обратно? А как же мой несданный экзамен? И все занятия, которые я пропущу? Как мне смотреть в глаза людям, которые видели, как меня увозят на каталке с остатками рамена и желудочного сока на подбородке? Знает ли Дарья? А дядя Дин? А Найт? Вишес, Милли и Вон?

Одно ясно наверняка: Катя знает и, судя по присланным мне сообщениям, оказалась другом до первой беды.

Катя: Даже не верится, что ты сделала это в нашей КОМНАТЕ.

Катя: Да будет тебе известно, ты заблевала мне всю одежду. Мне пришлось одолжить легинсы у Петры, чтобы дойти до прачечной.

Катя: И какого вообще хрена? Из-за тебя мы обе могли вляпаться в серьезные неприятности.

Катя: Если честно, я УЖАСНО обижена.

Катя: Кто-нибудь приедет поливать твои цветы? У меня сейчас и так хватает забот.

Голова кружится. Меня тошнит, но в животе нет ничего, кроме воды и чувства тревоги. А что же тревога? Она похожа на мифическое существо, которое жадно пожирает мои внутренние органы. Ползет, растет и захватывает все больше пространства.

«Рендж Ровер» плавно въезжает в центр города мимо холмистых полей для гольфа и пальм, колышущихся на ветру. Магазины для серферов, кафе и бледные витрины магазинов кажутся родными и комфортными. Тонкая полоса на стыке океана и неба многообещающе сверкает.

Грудь пронзает чувство беспощадной целеустремленности. Нет. Это не конец. Этот перерыв поможет мне добиться большого прорыва. Я буду тренироваться усерднее и вернусь в Джульярд в лучшей форме. Это далеко не конец. Скорее, только начало. Я не подведу маму. Или саму себя. Я мечтала стать балериной с тех пор, как научилась ходить, и не допущу, чтобы мелкая неудача загубила мою карьеру.

– Бейлз, детка, хочешь апельсин? – спрашивает папа, поглядывая на меня в зеркало заднего вида.

Джейми Фоллоуил – лучший отец на свете. А еще он Капитан Наобум, отчего я обычно прихожу в восторг. Забавно, когда тебе ни с того ни с сего предлагают фрукт, или когда просыпаешься от того, что отец запрыгивает на твою кровать и объявляет: «Сегодня едем в “Леголенд“! Кто последним добежит до обувницы, занимает место в очереди на аттракционы!»

– Нет, спасибо. – Я вынимаю прядь своих светлых волос из-за уха и провожу по ней пальцами, выискивая пушащиеся, поврежденные волоски, чтобы их вырвать. Я плохо отношусь к несовершенствам.

– Итак, я тут нашла кое-что любопытное. – Мама пытается говорить оживленно, но голос звучит фальшиво и взволнованно. – Оздоровительный центр недалеко от Карлсбада. Роскошная обстановка. Шикарные номера. Точь-в-точь курортный отель «Амангири». Шеф-повара, отмеченные звездами Мишлен, массаж, йога, лечение биоэнергией. Если честно, я бы сама туда съездила, если бы могла взять отпуск!

Она хочет упрятать меня в лечебницу? Она что, не в себе?

– Мам, ты, наверное, шутишь. – Я поджимаю губы, сдерживая раздражение. Я никогда не выхожу из себя. Никогда не кричу, не огрызаюсь, не бунтую. У нас с родителями не бывает конфликтов. Только легкие разногласия. – Эта так называемая передозировка – исключительный случай. – Я пальцами изображаю кавычки.

Реабилитационные центры – для наркоманов, а не для тех, кто прибегает к обезболивающим и противотревожным средствам в кратковременные стрессовые периоды. К тому же в Джульярде не станут сидеть сложа руки и ждать, пока я обмениваюсь «намасте»[10] с отчаявшимися домохозяйками, которые слишком сильно пристрастились к алкоголю.

– Ты оказалась в отделении неотложной помощи, где тебе промывали желудок, – резко возражает мама.

– Ага. И ничего из него не вымыли. – Я скрещиваю руки на груди. – Я приняла одну таблетку. – Три, но это незначительное уточнение. – Я не нарик.

– Не надо насмехаться над жертвами химической зависимости, Бейлз. В нашем доме слово «нарик» не употребляется. – В папином голосе слышится резкость. – Уверена, что не хочешь апельсин? Сладкие, как сам грех.

– Судя по минувшим трем дням, твоя дочь и так вдоволь нагрешила на целое десятилетие, – ворчит мама, поворачиваясь ко мне всем телом. – Слушай, я не знаю, как вышло, что у тебя в организме оказался наркотик, но…

– Ты не веришь, что я думала, будто принимаю мотрин? – Не знаю, почему я искренне обижена, учитывая, что в самом деле глотала таблетки, как в песне Post Malone. – Парень, который мне его дал, утверждал, что это европейский бренд. – Вот и третья ложь подряд. Надо куда-нибудь все записать, чтобы придерживаться одной и той же версии событий.

– Ты так и не сказала нам, кто это был. – Мама с прищуром смотрит мне в глаза через зеркало заднего вида. – Он так и убить кого-то может, между прочим.

– Я не знаю его имени! – Четвертая ложь. Ух ты, да я в ударе и безо всяких вспомогательных веществ.

В одном из сообщений Катя сказала, что после случившегося со мной Пэйден сбежал из города и отправился танцевать на круизном лайнере. Наверное, понял, что его скоро настигнут последствия собственных прегрешений, и решил сбежать. А покуда он больше никому не причинит вреда, меня это не касается.

– Я лишь хочу сказать, что… – начинает мама.

– Я подвела тебя впервые за всю свою жизнь. Мой первый прокол…

– Так. – Мама хлопает себя по бедру, будто готова взорваться. – Давай не будем делать вид, что необходимость забирать мою девятнадцатилетнюю дочь из больницы на другом конце страны – это прокол. Нет, это катастрофа. И мы не станем умалять значение случившегося на этой неделе, дорогуша.

– Ты готовилась заранее, прежде чем так далеко зайти? Наркотик подмешали! Я думала, это обезболивающее. – Я взмахиваю руками. – Я же не собираюсь покупать что-то с рук, когда приеду домой.

– А почему бы и нет? – огрызается мама в ответ, а это и впрямь что-то новенькое. Мама никогда не огрызается. Она воркует. Ластится. Бога ради, даже радостно хихикает, когда я дышу в ее сторону! Она заставляет меня чувствовать себя такой любимой, что это дает мне еще больше желания и сил оставаться безупречной. – В Нью-Йорке же ты так и сделала. И прошу, не позорься оправданиями об обезболивающем. Я не узнаю свою дочь. Покупает наркотики на улице. Да и вообще покупает наркотики.

– Я не собиралась брать это в привычку. – Что я несу? Я же развенчаю собственную отговорку. – Мне просто нужно было как-то облегчить боль перед практическим экзаменом.

– Все из-за твоих переломов? – В мамином голосе слышится паника. – Тебе трудно выступать?

– Нет! – Я облизываю губы, накидывая ложь, словно землю на гроб. Я не могу сказать ей, что повержена. Что мы с балетом сошлись в противостоянии, и он одержал победу. – Я нормально выступаю. – Горло сводит. – Отлично.

– Сказать по правде, то, что тебе не дали выступить сольно, просто возмутительно. Мне так и хочется высказать им все, что я об этом думаю. У них всяко нет более талантливой балерины…

– Мэл, – папа прокашливается. – Не в тему.

В этом и кроется моя проблема. Давление настолько велико, что я задыхаюсь и чувствую себя раздавленной под обломками ожиданий, разбитых мечтаний и надежд. Мама забывается, когда мы говорим о балете. Неудачи недопустимы – только успех. И я хочу стать такой, какой не смогла стать Дарья – лучшей балериной, окончившей Джульярд.

Я сижу на заднем сиденье и медленно сдираю сухую корку с колена, словно яблочную кожуру. Длинными, волнистыми полосками рубцовой ткани. Под ней показывается розовая саднящая кожа, и я понимаю, что после этой поездки домой у меня останется шрам.

– У меня целый мешок апельсинов, – говорит папа, ни к кому конкретно не обращаясь и явно желая сменить тему. – Из Флориды. Хранятся не так долго, как калифорнийские, но зато слаще.

– Что ж. – Мама копается в сумочке и закидывает в рот таблетку от головной боли. – Если у тебя нет проблем с наркотиками, то не пойму, почему так сложно на пару месяцев лечь в реабилитационную клинику.

– Я не стану проводить два месяца в лечебнице, лишь бы доказать свою правоту.

– Тогда не рассчитывай на безупречные условия под моей крышей, пока я разбираюсь с твоей ситуацией, дорогуша.

– Точно не хочешь апельсин? – напевает папа.

– Да твою ж мать, не хочу! – От досады бьюсь головой о подголовник кожаного сиденья.

Елки-палки. Неужели я только что выругалась? Я никогда не ругаюсь. Всегда заменяю мат безобидными созвучными словами. В нашей семье действуют непреложные правила в отношении сквернословия. Мы даже имя Бога не упоминаем всуе. Вместо него используем Маркса. Он полная противоположность Богу. Отец атеизма.

Папа смотрит на меня в зеркало заднего вида, будто я отвесила ему пощечину. Колено кровоточит. Мне бы сейчас не помешала таблетка обезболивающего и антидепрессант.

Осознав, что слишком сильно отошла от своего образа, я издаю вздох.

– Простите. Вспылила. Но правда, со мной все нормально. Я понимаю, что вы напуганы и ваши чувства значимы, но и мой опыт тоже. Ты права, мам. Я попросила кое-кого достать обезболивающее и думала, что мне дадут серьезное лекарство, предназначенное для медицинского использования. А оно оказалось куплено с рук. Урок усвоен. Больше это не повторится.

Мне хорошо знакомо последовавшее молчание. Именно таким родители одаривали Дарью всякий раз, когда думали, что она упрямится и ведет себя неразумно. Что случалось постоянно. Девчонка чуть не разрушила жизнь сестры своего нынешнего мужа. Я наблюдала за развитием драмы со стороны.

Но я не Дарья. Я ответственная, умная и уравновешенная. Могла поступить в университет Лиги плюща, если бы захотела.

Я решаю рискнуть.

– Слушай, если вас это успокоит, я согласна пройти амбулаторное лечение, пока не вернусь в Джульярд.

Как и ожидалось, мама давит на то, что я должна сделать это не ради них, а ради себя.

Я первой готова признать, что в последние месяцы немного увлеклась лекарствами, но и учебу ведь не забросила. У меня по-прежнему отличные оценки, я занимаюсь благотворительностью, работая волонтером в бесплатной столовой, и бережно обращаюсь с книгами. В целом, я все тот же цивилизованный человек.

– Я пройду амбулаторное лечение, – повторяю я. – А в оставшееся время буду тренироваться, чтобы пересдать студийный экзамен.

– Ты его завалила? – напрягается мама.

– Нет! – Моя гордость, как и колено, залила кровью пол. Тревога – словно ядовитый ком, застрявший в груди. – Просто… хочу оценку получше, понимаешь?

– К счастью, у тебя будет предостаточно времени для тренировок, потому что без присмотра ты из дома точно не выйдешь, – объявляет папа бескомпромиссным тоном.

– Вы не можете держать меня силой!

– А кто держит тебя силой? – манерно тянет папа. – Ты взрослый человек и вольна идти, куда пожелаешь. Давай обсудим твои варианты? – непринужденно говорит он, выставляет руку и начинает загибать пальцы, перечисляя людей. – Твоя сестра? Жестче военной школы. Закалена в подростковом аду. А еще живет в Сан-Франциско, так что счастливо тебе насладиться туманами. Дин, Барон, Эмилия, Трент и Эди? Отправят тебя прямиком домой, как только узнают, почему ты вернулась в город. Найт, Луна, Вон? – Папа загибает пальцы уже по второму кругу. – У них маленькие дети и, – без обид – они не примут в своих домах наркомана, даже если заплатишь. Что подводит меня к завершающему тезису: ты не можешь заплатить ни им, ни за проживание в отеле, потому что денег у тебя нет.

Он прав, и мне это претит. Новая реальность смыкается вокруг меня, как четыре стены, неустанно надвигающиеся друг на друга.

– С этого момента ты под нашим пристальным наблюдением. Из дома будешь выходить только со мной или с мамой. Но только не одна.

– Или со Львом, – торгуюсь я, затаив дыхание. – Со Львом тоже можно.

Сама не знаю, почему настаиваю, ведь Лев больше не мой принц в Bottega Veneta. Он так и не приехал в больницу, хотя обещал, когда мы говорили по телефону. И пускай в последние три дня он время от времени присылал мне сообщения, их тон казался мне скорее раздраженным, нежели обеспокоенным. Он потерял веру в меня? В нас?

Мама вздыхает.

– Этот парень слишком сильно тебя любит.

– Позволю себе не согласиться, – бормочу я, глядя в окно.

– Лев не дурак и знает, что ему грозит, если Бейли что-то примет под его надзором, – возражает папа. – Он тоже может за ней присматривать.

– Ладно. Лев тоже. – Мама устала трет лицо. – Он ведь спас тебя. О, и Бейли?

– Да? – Я невинно хлопаю ресницами. А вот и Безупречная Бейли. По крайней мере, я пытаюсь вытащить ее, вопящую и брыкающуюся, на свет.

– Перестань чесать колено. Ты вся в крови. Больно же, наверное. Неужели ты не чувствуешь?

Честно говоря, не чувствую. Я вся онемела и вместе с тем испытываю мучительную боль.

– Прости, мам. – Я просовываю ладони под ягодицы, чтобы сдержаться. – И я съем апельсин, пап.

Папа бросает апельсин за плечо и наблюдает в зеркало, как я методично снимаю с него кожуру одним куском, а потом вонзаюсь зубами, словно в яблоко, вместо того чтобы разделить на дольки. Из его груди раздается рокот. Кондиционированный салон машины наполняет смех.

– Люблю тебя, Бейлз.

– Бесконечно, Капитан Наобум.

Глава 3. Лев

Восемнадцать лет

Печальный факт № 2398: в мире ежегодно умирает примерно 67,1 миллиона человек.

– Паршиво сегодня играли в нападении, кэп. – Остин влетает в раздевалку, раздетый по пояс, и выплевывает на пол капу. Я снимаю снаряжение и бросаю его на скамью. Плетусь в душевую совершенно голый, хотя дверь на поле распахнута и кучке десятиклассниц, вероятно, все видно. Я качаю головой, даже не удостоив Остина ответом. Грим, тоже голозадый, присоединяется ко мне на гироскутере.

– Нельзя заезжать на нем в раздевалку, мерзкий ты придурок, – хмурюсь я.

– А что мерзкого в гироскутере? – Он лопает жвачку со вкусом поп-корна и колы – его фирменный запах, похожий на тот, что источает липкий пол в кинотеатре и петтинг в темноте. – Просвети меня, пожалуйста.

– Твои яйца колышутся на ветру, как флаг на круизном лайнере.

– Мы живем в свободной стране.

– Проблема в том, что не только она сейчас на свободе.

Грим спрыгивает с доски и пинком отправляет ее обратно. Та со стуком ударяется о стену.

– Так точно, капитан.

Моя роль капитана футбольной команды Школы Всех Святых постоянно становится предметом наших с ним разногласий. Не потому, что он лучше меня как игрок или лидер, да и вообще хоть в чем-то – все это не про него. Я – Божье дарование и на поле и за его пределами, и это неоспоримо. Грим на втором месте. Все это знают. Но поскольку мне на игру плевать, а он хочет играть в футбол в колледже, я, видите ли, должен уступить и отдать ему всю славу. В его извращенном разуме сильное желание важнее заслуг.

Я включаю кран, подставляю голову под струи воды и тру лицо. От Бейли уже четыре дня нет никаких вестей, а это паршиво, учитывая, как прошел наш последний телефонный разговор. Остин прав. Мыслями я не в игре. Даже не в том же долбаном штате. А в Нью-Йорке.

Передозировка. Да что за хрень? Бейли, которую я знаю, даже не употребляет напитки с кофеином после двух часов дня. А еще я задаюсь вопросом, почему она позвонила мне, если с тех пор, как она уехала в Джульярд, мы стали почти чужими друг другу? Весь год, минувший с ее отъезда, я живу, словно в коме, что вполне меня устраивало – если любишь, отпусти, верно? Но что если ты любишь, а эта идиотка решает вдруг ненароком покончить с собой, а потом звонит тебе? Как полагается вести себя в таком случае?

Грим и Остин присоединяются ко мне в боковых душевых. Вокруг нас собрались Финн, Мак, Антонио, Болси и остальные члены команды. Настоящее имя Болси – Тодд Островский, но у него какое-то странное заболевание, из-за которого яйца становятся громадными. Большими настолько, что это сказывается на времени его разбега.

Я беру кусок мыла, намыливаю тело и волосы, и пена стекает по прессу.

– Лучше б ты не расстраивался из-за того, что не стал капитаном, а беспокоился об игре против команды Святого Иоанна Боско, которая предстоит на следующей неделе.

– Может, займусь и тем, и другим? – Грим Квон – официально признанный умник, необычайно высокий, необычайно мрачный, необычайно красивый – необычайный, мать его, во всем, – выхватывает у меня кусок мыла и трет им себя между ягодиц. – Ты когда-нибудь слышал о многозадачности?

– А ты – о личных границах? – цежу я. – Ты взял мое мыло.

– А ты забрал мое место капитана, – парирует он. – Но даже не выдвигал свою кандидатуру. Тренер сделал это за тебя.

– Может, он посчитал, что ты, бестолочь, не должен стоять во главе, – дразню я. Если не брать в расчет роль капитана, мы хорошие друзья. А вообще, даже лучшие с тех пор, как Бейлз пропала из поля зрения.

Я, мягко говоря, на взводе. Срываюсь с клятого обрыва и стремительно падаю в глубокую, темную пропасть.

Грим протягивает мне мыло, и я, сняв с ноги тапочек от Versace, швыряю в него в отместку.

– Я так понимаю, это значит «нет». – Он пожимает плечами и, бросив мыло Финну, задумчиво потирает подбородок. – Держи, приятель. У меня еще есть.

– Спасибо, братан. – Финн начинает намыливаться.

Все издают рвотные звуки и смеются.

– Что? Что происходит? – Он нервно косится на Грима.

– Да ничего, чувак. – Грим лопает жвачку. – Просто ты сейчас размазал мои телесные выделения по всему телу. Теперь мы связаны на всю жизнь. Близкие по мылу люди.

– Вижу, ты сегодня встал не с той ноги и решил всех доконать, Квон. – Финн бросает мыло и кидается на Грима. Они голышом борются на мокром кафельном полу под струями душа. Жаль, они не сексуальные цыпочки. Но я в любом случае ратую за то, чтобы не обошлось без боевых потерь.

Я понимаю, почему Гриму так важно поступить в хороший колледж на полную стипендию. Он при деньгах, но родители вполне ясно дали понять: они ожидают, что он станет юристом и возглавит семейный бизнес. К сожалению для Грима, ему едва хватает баллов, чтобы окончить школу, что уж говорить о поступлении в хороший университет. Так что либо он пробивается через футбол, либо его имя вычеркнут из завещания деда.

– Завязывай, пока не сломал ему спину, Грим, – безучастно велю я. Пускай я ненавижу футбол, мне все же важно быть хорошим капитаном. А Финну не победить в этой схватке. Грим – нападающий размером с трактор.

– Ой, Леви, ты мне не папаша.

– Это твоя мать так сказала? Я запрошу тест на отцовство. – Все смеются. Грим тоже.

Но он хорошо меня знает, поэтому улавливает раздражение в моем голосе. Грим отпускает Финна и встает обратно под душ рядом со мной. Если не брать во внимание его обиду из-за позиции капитана, которую я увел у него в десятом классе, мы отлично ладим. Мы переходим к следующей теме на повестке дня: на какие вечеринки стоит заглянуть в эти выходные, как вдруг я слышу, как Остин говорит Болси:

– Все точно, приятель. Видел вчера, как ее побитая «Тойота» ехала по Спэниш-Ривер, а на пассажирском кресле сидела ее знойная мамочка.

В городе только один человек водит «Тойоту Королла», которая древнее самой Библии и к тому же баклажанного цвета с неподходящей желтой дверью, – и это Бейли Фоллоуил. В выпускном классе она настойчиво экономила деньги, которые заработала в летних лагерях, и купила собственную машину. Бейли финансово независима с тех пор, как ей исполнилось восемнадцать, и, пожалуй, единственная в округе водит не фешенебельный автомобиль. Дядя Вишес даже однажды пригрозил, что подаст на Джейми в суд за отвратное зрелище, которое представляет собой машина его дочери, припаркованная в нашем глухом переулке.

Но раз Бейли сейчас, по идее, в Нью-Йорке, где ее упрятали в какую-то лечебницу, не может быть, чтобы речь шла о ней. Может, Мэл взяла ее машину, чтобы съездить в магазин?

– Чувак, быть этого не может, – говорит Болси. – Она же поступила в Джульярд или куда там.

Остин резко вдыхает сквозь сжатые зубы.

– Не, приятель. Она вернулась в город. Я собственными глазами видел, как она покупала замороженный йогурт в том местечке возле «Планеты фитнеса». – YoToGo. Любимое место Бейли. Она всегда берет кофе по-ирландски и торт «Красный бархат». Каждый волосок на моем теле встает дыбом. Грим замечает перемену и с внезапным интересом поглядывает на Остина и Болси.

– Я всегда оценивал ее на семерочку из десяти. – Болси намыливает член, грубо за него дергая. – Слишком уж примерная девчонка на мой вкус. Но я бы все равно с ней переспал, потому что она… понимаешь, преемница. Сестра Дарьи Фоллоуил.

Чушь собачья. Она хороша на сотку из десяти, и это знают все, у кого есть зрячая пара глаз.

Бейли – легенда Школы Всех Святых. Оценки. Родословная. Пост президента дискуссионного клуба, что принесло нам победу на чемпионате страны. Она добрая, организованная, дьявольски умная и чрезвычайно привлекательная. Я не знаю ни одного парня, который не хотел бы ее заполучить. А это вызывает у меня желание покромсать половину близких мне людей на микроскопические кусочки.

– Уверен, что она вернулась в город? – любопытствует Финн. Мне тоже интересно.

Остин кивает.

– После передоза, приятель. – Он выключает кран, а у меня во рту пересыхает. Берет полотенце, просовывает между бедер и вытирается, водя им взад-вперед. – Девушка моего двоюродного брата учится в Джульярде. Вот уж грехопадение с высоты долбаного небоскреба, чувак. Ее вывезли из комнаты на каталке, пока она пускала пену изо рта, как бешеная собака.

– Заткнись.

– Об этом во всех соцсетях пишут.

Болси хохочет в недоумении.

– У Бейли Фоллоуил? Передозировка? Тебе можно и снег зимой продать. Кто в это поверит, черт побери?

– Чувак, я пришлю тебе видео в TikTo…

– Хватит, – рявкаю я.

Остин поворачивается ко мне с мерзкой садистской ухмылкой.

– А в чем проблема, кэп? Я же не товарища по команде поливаю грязью. Ты ни черта не можешь мне сделать.

– Я много всего могу сделать. – Я делаю шаг в его сторону.

– Да? И что, например?

– Продолжай валять дурака и узнаешь.

Самодовольно усмехаясь, Остин бросает полотенце на пол, идет к скамейке перед шкафчиками и, взяв свой телефон, проводит пальцем по экрану.

– Вы все должны увидеть, как Бейли Фоллоуил увозит скорая…

Начинается воспроизведение видео, и тут я слетаю с катушек. Мое самообладание вмиг рассеивается. Она моя слепая зона. Моя слабость. Моя ахиллесова пята.

Я подлетаю к нему быстрее, чем истребитель, и резко прижимаю спиной к шкафчикам. Схожусь с ним лицом к лицу так, что мы соприкасаемся носами. Мы оба голые, с нас капает вода. Не лучшие обстоятельства, но я хочу, чтобы он знал: если еще хоть раз заговорит о ней в таком тоне, я сделаю из его внутренностей лазанью. Не спрашивайте почему, но любимое занятие Остина – выводить меня из себя до такой степени, что перед глазами все застилает пелена.

Он, посмеиваясь, отшатывается.

– Виноват. – Остин примирительно поднимает ладони. – Может, это кто-то, кто похож на нее, как две капли воды, учится в Джульярде и ездит на такой же машине.

– Да, возможно. – Я выхватываю телефон у него из рук, навожу экран на его уродливую физиономию, чтобы снять блокировку, и отправляю жалобу на видео. – Держи-ка. – Засовываю телефон ему в рот, намеренно ударяя им по зубам. – Так лучше?

Я оборачиваю полотенце вокруг талии, беру свою спортивную сумку и роюсь в ней в поисках одежды. В отличие от Бейли, я запросто могу нагло врать. Не могу назвать себя хорошим человеком. Просто я хорошо отношусь к людям, которых люблю. Я нестабилен в нравственном отношении и горжусь этим.

– Так у нее была передозировка или нет? – встревает Финн, который, клянусь, соображает медленнее спящего ленивца.

Ложь легко срывается с моего языка.

– Нет, тупица. На прошлой неделе ее увозили в неотложку. Но потому, что она упала в обморок, а не из-за передоза. Она взяла небольшой перерыв из-за спортивных травм.

– Конечно, приятель. Конечно. А у меня перерыв в отношениях с Марго Робби, потому что я не поспеваю за ее сексуальным аппетитом. – Остин со смехом прихватывает свое достоинство. Это уже второй его выпад, и третьего я ждать не стану. Он наклоняется, чтобы взять футболку с металлической скамьи. Я хватаю его за шею и так грубо впечатываю лицом в голубые железные шкафчики, что оставляю вмятину в форме засранца на чертовой дверце.

– Давай попробуем еще раз, – насмехаюсь я ему на ухо. – Давай?

– Ты потрясающе справляешься с ситуацией, – сухо замечает Грим со скамьи, натягивая носки. – Ставлю двенадцать из десяти за самообладание. Первоклассный капитан.

Я не обращаю на него внимания и снова впечатываю Остина башкой в шкафчик. Он сплевывает кровь. Мне все равно. Перед глазами уже не красная пелена. А нечто среднее между бордовой и черной.

– Дай слово, что больше никогда никому не сболтнешь эту чушь.

Остин сопротивляется, размахивает руками, пытаясь вырваться из моего захвата и ударить меня, чтобы сохранить свою гордость.

– Эй, эй! – Антонио и Финн спешат встать между нами в попытке разрядить ситуацию. Только Грим не вмешивается. Он так любит скандалы, что удивительно, почему не захватил попкорн. К тому же, если я вылечу, он следующий в очереди на мое место.

– Ты что творишь, Коул? – визжит Антонио, но даже не пытается меня оттолкнуть. Он знает, что Остин перешел границы.

Остин давится слюной и кровью, пытаясь вырваться из моей мертвой хватки.

– Господи, Коул. Твое эго стало больше тебя самого.

– Прекрати распространять ложь о Бейли, – повторяю я; мой голос звучит ровно, взгляд безразличен.

– То, что ты не можешь принять правду, ничего не меняет.

– Кое-что я все же могу изменить и изменю – твою поганую физиономию, если еще хоть раз о ней заговоришь.

Я хватаю его за шею и швыряю на пол. Он падает с глухим стуком и устремляет на меня пылающие злостью глаза.

Выставив палец, я цежу сквозь зубы:

– Предупреждаю в последний раз. Услышу, как ты упоминаешь ее имя – и ложкой скормлю тебе яйца Болси.

– У меня патология! – Болси со злостью пинает мою спортивную сумку и выбегает за дверь.

– Оттого менее забавно не становится, чувак. – Финн хлопает его по плечу, выходя следом.

И только когда Остин, Финн, Мак, Антонио и Болси уходят, Грим снова дает волю своему острому языку. С самодовольным видом прислоняется к двери и скрещивает руки на груди.

– У меня закончился «Роял Канин».

– Что? – Я надеваю спортивный бомбер с эмблемой команды.

– Твой вариант «Сникерса». Потому что ты сейчас ведешь себя как сучка.

Клянусь, так в его понимании звучит ободряющая речь.

– Засранец сам напросился.

– Он подначивал тебя, чтобы добиться реакции, и ты угодил прямиком в его ловушку. – Грим отталкивается от двери и неторопливо идет ко мне. Знаю, что он сейчас задаст мне трепку, и имеет полное на это право. – Бейли не божество.

– Я никогда этого и не утверждал. – Я закидываю рюкзак на плечо.

– Она даже не сказала тебе, что вернулась в город.

– Ну да, она мне, черт побери, не дочь, и на самом деле меня все это не особо волнует. – Я рад, что ко мне не прикреплен детектор лжи, иначе график подскочил бы до гребаной луны.

Грим проводит рукой по отросшим волосам, словно в рекламе шампуня за восемьдесят баксов.

– Я лишь хочу сказать, что она не твоя забота. Всякий раз, когда она рядом, ты перестаешь быть самим собой.

– И? – усмехаюсь я.

– И сейчас у тебя слишком многое на кону.

Одевшись, я беру сумку и ухожу, не удостоив его взглядом.

Купидон не справился со своей задачей. Он попал только в одного из нас.

А что же стрела? Она пронзила мое сердце насквозь и торчит из спины.

* * *

Несколько часов спустя я захожу в Большой зал. Мы так его называем, потому что в Школе Всех Святых реально лучшая столовая во всей Южной Калифорнии. А может, и на Восточном побережье. И хотя школа государственная, расположена она в самом богатом округе штата. Родители и спонсоры вливают в нее деньги, устраивают тематические балы и благотворительные мероприятия, чтобы профинансировать все, что только пожелают их избалованные привилегированные отпрыски. Как по мне, это идеальный компромисс. Отдать своего ребенка в государственную школу, потому что ты добропорядочный гражданин, который борется за равенство, но при этом платить бешеные деньги, чтобы упомянутая школа была до черта буржуйской.

Раздатчица кладет на мой поднос бургер с говядиной вагю[11] и швейцарским сыром, салат коулслоу[12] и кукурузные чипсы с лаймом и перцем чили. Грим берет кесадилью четыре сыра, картофель фри с трюфелем и фрукты.

Пара тонких рук обхватывает меня со спины и обнимает за талию. Горячие, пахнущие леденцами губы целуют в шею.

– Ммм. Пахнет молодостью.

– По́том, спермой и рушащимися надеждами? – вкрадчиво интересуется Грим, открывая банку воды La Croix, и сдвигает свой поднос по конвейерной ленте на раздаче.

Талия протискивается между нами своим миниатюрным телом, улыбаясь от уха до уха.

– Возможностями, юностью и амбициями!

Я называю Талию своей «типа подружкой», потому что она больше, чем просто подруга, но и до статуса девушки недотягивает. Я встречаюсь с ней между делом, чтобы скоротать время. Между нами действует негласное соглашение о том, что она никогда не завладеет моим сердцем.

А вот членом – совсем другое дело.

Талия снимает резинку, которая удерживает ее небрежный пучок, и распускает свои светлые волосы.

Грим бросает на меня взгляд, который так и говорит: «Я знаю, что ты тоже это видишь, придурок». И это правда. Я вижу. Талия вроде как похожа на Бейли. Ну ладно. Она выглядит точь-в-точь, как Бейли, если смотреть сзади. А так уж вышло, что это моя любимая поза, когда мы оказываемся в постели. В прошлом году, когда Бейли училась в двенадцатом классе[13], а Талия еще в одиннадцатом, их постоянно путали. Но я встречаюсь с Талией не по этой причине. А потому, что она милая, забавная и не прочь вступить в словесную перепалку с Гримом, когда он ведет себя как сволочь. А еще потому, что она единственная девушка, которой хватило упорства не отступить после того, как я отказал ей первую сотню раз.

– Будешь что-нибудь брать? – Я расцепляю наши пальцы, когда она пытается удержать меня за руку, а мысли снова уносятся к Бейли. Бейли. Она даже не догадывается, что у меня есть кто-то вроде подружки. Между нами все странно. А теперь, когда она внезапно вернулась, ее ждет сюрприз.

«Эй, и кстати, я уже два месяца встречаюсь с Талией Малруни. Ага, с твоей ожившей голограммой».

– Нет, спасибо, у меня с собой. – Талия показывает пакет капустных чипсов и банку диетической колы. Подозреваю, что у Талии не так много денег, чтобы каждый день покупать обед в столовой, и не хочу смущать ее предложением заплатить за нее, поэтому несколько раз в неделю кладу ей в шкафчик ее любимые капустные чипсы и газировку.

– А знаешь, твое расстройство пищевого поведения отлично подчеркивает твои глаза, – манерно тянет Грим с фальшивым говором гламурной калифорнийской девицы.

– Вот спасибо. – Талия прижимает ладонь к груди. – Так же хорошо, как твоя затаенная обида сочетается с твоими волосами, которым отчаянно нужна стрижка?

Мы все идем занять себе места. Десятиклассница, сидящая через три скамейки от нас, выкрикивает:

– Мой идеальный вес – Грим Квон вместе с его одеялом!

Ее подружка встает и показывает нам свой лифчик.

– А мой идеальный вес – три Льва Коула верхом на мне!

Вся столовая взрывается смехом. Талия садится ко мне на колени, хохоча вместе со всеми. А затем поворачивается к Гриму со слегка раздраженным видом.

– По средам я ем легкий обед. У меня тренировки с часу до трех.

Талия состоит в школьной сборной по гимнастике, которая в прошлом году принесла нам победу в районном чемпионате и третье место в чемпионате штата.

Грим безучастно на нее смотрит.

– Черт. Ты все еще здесь. – Он зевает. – Я перестал тебя слушать где-то между «обидой» и «волосами».

Талия поворачивается ко мне.

– Ты позволишь ему так со мной разговаривать?

– Ну с тобой он хотя бы разговаривает. Большинство людей он вообще не замечает.

Она со смехом хлопает меня по груди.

– Паршивец. Тебе повезло, что ты сексуальный. И спортсмен.

Я не всегда питал ненависть к футболу. Напротив, когда-то он мне даже нравился. Но потом возникли дух соперничества, ожидания и наклейки на бампер с надписью «Мы верим в Льва Коула», и все вышло из-под контроля. Теперь я играю из чувства долга. Перед семьей. Перед обществом. В результате бесконечного манипулирования моим чувством вины.

Талия берет мой браслет с голубком. Или то, что от него осталось.

– Когда ты дашь мне купить тебе новый шнурок? Голубок может отвалиться в любой момент.

Я осторожно убираю руку. Мне не по себе от того, что она к нему прикасается.

– Я им займусь.

– Ну что, Грим. Уже нашел себе жнеца в пару?[14] – Талия переключает внимание на него, поигрывая бровями. Я посмеиваюсь, поглотив половину бургера за один укус.

– Нет, а что? Знаешь еще одну алчную, честолюбивую гимнастку сомнительной привлекательности, которой нужен богатый парень? – Его глаза насмешливо сверкают. – Всю жизнь только и мечтал о том, чтобы меня полюбили за мой банковский счет.

Я пинаю его под столом.

– Хватит уже.

Талия краснеет, бросая в него капустные чипсы, и Грим, не отрывая взгляда от тарелки, ловит их и отправляет в рот.

– Ммм. Обожаю безвкусное.

Устав от выходок Грима, Талия обращается ко мне.

– Сегодняшние планы в силе, малыш? Ранний ужин у тебя?

Грим резко поднимает взгляд от еды и расплывется в ехидной улыбке.

– Да, малыш, ты еще в деле?

Однажды я сломаю его симпатичный нос. Похоже, мои страдания – его любимый комедийный жанр.

Я провожу рукой по своей бритой голове.

– Извини, Ти. Бейли вернулась в город. Мне нужно с ней увидеться.

Скорее даже, задать ей трепку. Если она вообще здесь. Я полагаюсь на слова Остина, а они заслуживают еще меньше доверия, чем слова нигерийского принца-астронавта, который застрял в космосе с состоянием в пятнадцать миллионов долларов и хочет поделиться им с совершенно незнакомыми людьми.

– Обожемой, правда? – Глаза Талии блестят от возбуждения. – Погоди, с ней все хорошо?

В голове звучат тревожные звоночки.

– А почему должно быть нехорошо?

– Просто… – Она слегка пожимает плечами. – Я тут кое-что слышала.

– От Остина? – Я хмурю брови.

Талия прикусывает нижнюю губу.

– Нет… от Лакшми.

Видео уже разлетелось. Наверное, теперь вся школа знает. Молодец, Бейлз. Испортила безупречную репутацию продолжительностью в девятнадцать лет ради одного загула.

Талия разглаживает рубашку у меня на груди.

– Ты сообщишь мне, как она?

– Зачем? – спрашиваю я. Они и подругами-то не были.

– Затем, что хочет знать, кто ее соперница. – Грим кашляет в кулак.

– Потому что она всегда мне нравилась. – Талия смиряет его сердитым взглядом, качая головой, будто он безнадежен.

– Конечно, – отвечаю я, потому что мне кажется слишком уж поганым поступком разом кинуть ее со встречей и не держать в курсе событий. Тем более что я уже дважды отшивал ее на этой неделе, чтобы заняться винтажной машиной, которую купил папа.

– Нет. Давайте разберемся. С чего это тебе нравится возлюбленная парня, с которым ты спишь, Талия? – Грим закидывает картошку фри в рот, со зловещей ухмылкой бегая между нами взглядом. – Причина в том, что она – это ты, только наделенная индивидуальностью?

– К слову, об индивидуальности: тебе стоит потратить все свои деньги на новую, – огрызается Талия в ответ.

Ее колкость не попадает в цель. Грим не злится. Он даже не отыгрывается. Ему как обычно просто становится скучно.

– Ты вообще способен говорить без сарказма? – цежу я.

– Надеюсь, что нет. Это может привести к полноценному содержательному разговору. – Грим содрогается.

– А хочешь, я пойду с тобой? Повидать Бейли. – Талия кладет руку мне на плечо.

– Да, Лев, хочешь? – Грим хлопает глазами, выжидательно глядя на меня.

Вместо того чтобы бросить в него один кусочек кукурузных чипсов, я швыряю поднос со всем, что на нем лежит. Грим быстро уклоняется, и моя еда прилетает в спину Раулю Ортега. Тяжелоатлету из школьной команды, склонному к всевозможным выходкам.

Он оборачивается с убийственным взглядом.

– Бо-о-о-о-о-й едой!

Глава 4. Лев

Печальный факт № 2993: медуза Turritopsis dohrnii – единственное бессмертное существо в мире.

Я мчу домой, утопив педаль газа спортивной «Бугатти Широн». Люблю мощные двигатели, именно поэтому среди прочего помешан на самолетах.

Мы, Фоллоуилы, Спенсеры и Рексроты, все живем на одной непроезжей улице. Наш тупик размером с поле для гольфа, но все же настолько тесный, что мы постоянно суем нос в дела друг друга. А это и благословение, и проклятие.

Я паркую свою машину, перекрыв проезд папиному «Майбаху», и мчусь на порог дома Бейли. Не стучу и не звоню в дверь. Мы почти одна семья. А это на редкость отвратительная мысль, учитывая, в каком ключе я фантазировал о своей бывшей лучшей подруге последние пять лет.

Я ввожу код от двери, открываю ее и швыряю кеды Nike к стене. Голос Мэл приветствует меня из кухни.

– Лев, милый, есть хочешь?

Должно быть, она увидела, что я иду, по камерам в приложении на телефоне.

– Постоянно. – Я останавливаюсь перед ней с улыбкой пай-мальчика. Мэл оборачивается и подходит ко мне, чтобы обнять, не выпуская из рук кухонную лопатку. Она готовит стир-фрай[15] с острой креветкой и цуккини. Любимое блюдо Бейли. Не став поддаваться нетерпению, я провожу двадцать минут за болтовней с Мэл. Бейли, видимо, знает, что я здесь, и сходит с ума оттого, что не спешу с ней увидеться. И хорошо. Обсудив с Мэл все на свете: погоду, учебу, планы на лето, поступление в колледж, я наконец спрашиваю: – Бейлз наверху?

– Очень на это надеюсь. – Дружелюбная улыбка Мэл сменяется хмурым взглядом. Кажется, будто за последние несколько дней она постарела лет на пять. – Слушай, спасибо тебе еще раз за… – Она с усилием сглатывает, взмахом пальцев обозначая: «сам знаешь». Вот насколько она близка к тому, чтобы разрыдаться.

Я пожимаю плечами.

– Бейли каждый божий день спасала мне жизнь на протяжении двух лет после смерти мамы.

– Она была необыкновенна, – соглашается Мэл. В прошедшем времени. Уф. Бейлз и правда в немилости.

– Такой и остается, – говорю я так тихо, чтобы Бейли не услышала меня наверху. – Думаю, просто несвоевременно переживает переходный возраст.

– Может быть, – шепотом отвечает Мэл. – Знаешь, я не думала, что вы отдалитесь друг от друга.

Только мы друг друга не переросли. Бейли меня переросла. Она изменилась, а я остался прежним. Расправила крылья, которые я хотел подрезать, лишь бы она никогда не улетела. Это вышло мне боком. По-крупному.

– Не буду тебя задерживать. – Мэл отступает, вытирая глаза. – Передай ей, пожалуйста, что еда готова.

Мне жаль Мэл. Она хочет как лучше. Все вечно критикуют ее родительские навыки, но, по правде говоря, ужасно трудно воспитывать двух умных, независимых девочек. А матери всегда и во всем виноваты вдвойне. Никто и слова плохого не сказал о моем отце в ту пору, когда любимыми увлечениями Найта были запрещенные вещества и алкоголь.

Я поднимаюсь по изогнутой мраморной лестнице на второй этаж мимо семейных портретов высотой во всю стену. Дарья лукаво улыбается в платье с золотыми пайетками от Oscar de la Renta. Бейли красуется в темно-синем платье с треугольным вырезом, расшитом цветочками. Она улыбается безмятежно, любезно, сдержанно, а ее глаза – как два прозрачных озера под безоблачным небом.

Сестры настолько разные, что даже смешно. Дарья – настоящая чертовка, которая любит вечеринки и дизайнерские шмотки. Бейли – ангел, любящий книги и благотворительность.

Когда я прохожу в коридор второго этажа дома Фоллоуилов, у меня сводит живот. Слишком многое произошло с тех пор, как я видел Бейли в последний раз. У меня появилась типа подружка, а у нее – судя по всему, проблемы с наркотиками.

Я иду за ароматом ванили и запахом новой книги, что ведут в ее комнату.

Стучу в приоткрытую дверь, а потом напоминаю себе, что она наркоманка, и уединение ей сейчас ни к чему. Я врываюсь в комнату.

– Бейли?

На меня прыгают сзади. Длинные, мускулистые ноги обхватывают со спины, руки обнимают за плечи. Она хихикает мне на ухо, ее дыхание пахнет корицей и ванилью. Она, черт возьми, окутывает меня повсюду, великолепная, живая и теплая, как первый августовский день, и впервые в жизни мне хочется сломить ее, а не исцелять, потому что ПОШЛО. ОНО. ВСЕ. Она разбила мне сердце, а потом чуть не убила девушку, которую я люблю. Кто так поступает с человеком?

– Леви! – Она целует меня в щеку, не замечая моего настроения. Ее светлые волосы застилают мое лицо пеленой желтого и золотого цвета. – Ничего себе! Не видела тебя всего несколько месяцев, а ты уже вымахал размером с особняк.

Она ведет себя, будто мы остались прежними. Наши семьи именовали нас #Бейлев, когда нам не исполнилось и шести, потому что мы были неразлучны. Окружающие считали нас парочкой. Все думали, что мы в итоге будем вместе. Не вышло.

– Прости, мы знакомы? – сухо спрашиваю я, отводя взгляд.

– Умница. Знает все твои самые сокровенные тайны. Помешана на списках. Твоя лучшая подруга. Никого не напоминает? – Она покусывает мочку моего уха, и вот вся кровь вмиг устремляется прямиком к члену, и начинает кружиться голова.

И все же я играю роль пресыщенного мерзавца.

– Мои лучшие друзья – взросление без матери и комплекс бога. Попробуй еще раз.

– Не-а. – Бейли трется гладкой щекой о мою обросшую щетиной щеку. Еще секунда – и член расстегнет молнию моих рваных джинсов от Amiri и выглянет, чтобы поздороваться. – Это лучшие друзья твоего психотерапевта, они же причина тому, что она обзавелась загородным домиком в Канкуне.

У меня нет психотерапевта, хотя, пожалуй, стоит его найти при том, сколько злости мне в последнее время приходится подавлять.

– Отстань, Бейли.

– А то что? – Она ухмыляется и – кто, черт возьми, эта девушка?

Чувствуя, словно дурачусь с одной из своих фанаток, а не с лучшей подругой, я тянусь и щекочу ее под мышками. Она падает на ковер из овчины, хихикая и дрыгая ногами. На ней короткие белые шорты и розовая толстовка с логотипом Nirvana. Сдается мне, купленная по акции в «Волмарт». Ее смех возле моего уха и тело, извивающееся подо мной, дарят чувство, словно я проснулся после долгого летаргического сна. Как кто-то может считать, что Бейли с Талией хоть в чем-то похожи? Талия – маргаритка, а Бейли – роза. Талия – открытая книга, девчонка с душой нараспашку. Я раскусил ее задолго до того, как впервые к ней прикоснулся. А Бейли – тщательно упакованный подарок. Ее бархатистые лепестки плотно прижаты друг к другу, и каждый скрывает очередной ее слой.

Встав на колени, я продолжаю щекотать ее бока, чувствительные места на шее, при этом не выдав даже намека на улыбку. Она ерзает и притворно вырывается, но на самом деле только притягивает меня ближе в поисках большего контакта.

Мы делаем вид, что боремся. Снимаем накопившееся за год напряжение.

Бейли, задыхаясь от смеха, упирается ступнями в носках мне в лицо. Я бы и рад продолжать эту игру, но мой стояк вот-вот прорвется через боксеры и помчится в ее ванную, чтобы принять холодный душ. К тому же на повестке несколько животрепещущих вопросов. Я резко останавливаюсь. Мы встречаемся взглядом. Зеленые глаза пристально смотрят в голубые. Я лежу на ней, пригвоздив своим весом. Она выглядит худее, чем в нашу последнюю встречу, но все равно остается самой красивой девушкой на свете. Я опускаю голову, пока наши лица не оказываются в паре сантиметров друг от друга. Ее горячее дыхание щекочет щетину на моих щеках.

– Черт! – Бейли пытается спихнуть меня, но я сильнее, тяжелее и совершенно нетерпим к выходкам. – У тебя ресницы, как у жирафа, – стонет она. – Парни с длинными завитыми ресницами должны быть вне закона.

– Слышал, в Конгрессе пытаются протолкнуть такой законопроект. Будешь навещать меня в тюрьме? – Я облизываю губы.

Она медленно качает головой.

– Нет. Но если правильно воспользуешься обстоятельствами, буду пополнять твой iPay.

Я не могу удержаться от смеха и прижимаюсь лбом к ее лбу.

– Ты настоящая заноза в заднице, ты в курсе?

Бейли кивает, но ничего не говорит. Она уже успокоилась, и я вижу, что ей хочется спросить, почему не пришел навестить ее в больнице. Но она не станет этого делать, потому что знает. У меня на лице написано: я не пришел, потому что ненавижу ее за то, что перебрала с таблетками, и она, черт возьми, все еще под подозрением.

– Прости, – сипит она. – Все так и есть.

Я смахиваю прядь светлых волос у нее со лба.

– С тобой все хорошо, Голубка?

– Да. – Ее голос звучит хрипло. – Спасибо тебе за… ну знаешь. – Наши губы разделяет всего пара сантиметров. Бейли облизывает губы, опуская взгляд к моему рту. У нее вырывается тихий тоскливый вздох. В какое-то мгновение я задаюсь вопросом, не хочет ли она, чтобы я ее поцеловал. В прошлом случалось немало моментов, когда я думал, будто она хочет моего поцелуя. И, как и во всех подобных случаях, стройная балерина выскальзывает из-под меня и, вмиг оказавшись на ногах, отходит подальше. Идет в свою гардеробную и рассматривает бесконечные ряды летних платьев, развешанных по цветам радуги от стены до стены. – Почему ты так долго?

– Ты даже не написала, когда приехала в город, – ворчу я, вскочив на ноги.

Бейли изображает удивление. Возможно, танцовщица она отличная, но актерские способности у нее на нуле.

– Разве? Мне казалось, я ответила на твое сообщение.

– Нет, не ответила. Я могу смириться с тем, что ты напортачила, но вранье терпеть не стану.

Она собирает волосы в хвост и опускает взгляд под ноги.

– Прости. Последние несколько дней тяжело дались. Я пыталась набраться храбрости, чтобы позвонить тебе. Старалась придумать, что хочу сказать.

– И как, придумала? – спрашиваю я, подойдя ближе.

Бейли мотает головой, прикусив нижнюю губу.

– Ладно. Тогда говорить буду я. У тебя проблемы с наркотиками? – Я упираюсь локтем в дверной косяк, не давая ей выйти из гардеробной.

– Господи, Лев! – Она шлепает себя по бедру кардиганом, который держит в руке. – Почему, стоит мне начать жить и пробовать новое, так все сразу переживают?

– Ты не ответила ни «да», ни «нет». – Мой голос, словно стальное лезвие, звучит резко, холодно и колко.

– Мои проблемы с наркотиками заключается только в том, что все вокруг постоянно говорят со мной о наркотиках.

– У тебя была передозировка.

– Нет, я пробовала новые обезболивающие. Купила что-то с примесью. Прокололась. Я сделала это только для того, чтобы унять боль от травм. Но с этим покончено.

Мне хочется верить ей, потому что в противном случае я сойду с ума. Не хочу контролировать каждый ее шаг, но если ей необходима жесткость из лучших побуждений, то Бейли напрашивается на неприятности, потому что я глаз с нее не спущу и прослежу, чтобы она ничего не употребляла.

– Тогда почему было так сложно придумать, что сказать? – я смеряю ее взглядом.

– Потому что мне стыдно из-за случившегося.

– И все же в тот момент ты позвонила именно мне.

– Прикинь. – Бросает раздраженный взгляд.

– Почему? – не отстаю я.

Она с усилием сглатывает.

– Потому что.

– Дамы и господа, представляю вам президента дискуссионного клуба. – Я медленно хлопаю, глядя на нее с усмешкой.

– Потому что твой номер оказался первым, который я смогла найти! – Она топает, как ребенок. – Это ничего не значит, ясно? Не надо искать скрытый смысл.

Я разрываюсь между желанием вывести ее на чистую воду и уйти отсюда.

Бейли издает вздох.

– Слушай, я уже с ума схожу в четырех стенах. Можно мне прокатиться?

Конечно, можно, Голубка. Да хоть трижды. На моем члене.

Мне правда пора перестать думать в таком ключе, когда я рядом с ней.

– Тебе теперь нужно разрешение? – Я щелкаю костяшками пальцев и присвистываю. – Как низко ты пала.

Она поджимает губы.

– Мама с папой сказали, что мне можно выходить из дома только в их сопровождении или в твоем.

Я цокаю.

– Кто бы мог подумать. Правду говорят, как начнешь, так и кончишь.

В детстве, наоборот, она обращалась со мной, как с тамагочи.

– В нашей с тобой ситуации никто кончать не будет. Я не настолько вне себя. – Она снимает розовую толстовку Nirvana, сминает ее в руках и бросает в меня.

Я ловлю ее, накидываю на лицо и, запрокинув голову, нюхаю, как извращенец.

– Тебе же хуже. А это пойдет в мою коллекцию фантазий для самоудовлетворения. – Я засовываю толстовку в задний карман джинсов – вот настолько я больше этой крохи.

Бейли, стоя в розовом спортивном лифчике, издает раздраженный рык, отчего ее пресс сокращается. Она и правда изменилась. Прежняя Бейли не рычит, не фыркает, не ухмыляется. Она только вежливо улыбается, суетится и сияет.

Я осматриваю верхнюю часть ее тела, пока взгляд не останавливается на пластыре на ее руке с фиолетовыми отметинами после капельницы. А затем замечаю следы по всему ее телу. Оно отмечено фиолетовым, черным и синим. За свою жизнь я повидал множество спортивных травм. Это другое. Хуже. Намного хуже.

Узлы в животе скручиваются все сильнее и туже, становятся больше, как резиновый шарик, и, кажется, вот-вот прорвутся через кожу. Даже если у Бейли нет зависимости от лекарств, она в зоне риска, потому что, должно быть, ужасно больно жить в ее теле. Пока она надевает голубое атласное платье, я говорю:

– Может, и хорошо, что Мэл и Джейми за тобой присматривают. Ты о себе не заботишься.

Бейли закатывает глаза. А Бейли никогда их не закатывает.

– А тебе об этом известно, потому что…

– Я не слепой. Взгляни на себя. Ты вся в синяках и ссадинах.

– Нет, это ты бредишь, – огрызается она. Ого. Ладно. Понятия не имею, кто эта девчонка и что она сделала с моей лучшей подругой.

– Что с тобой случилось? – Я хмурюсь. Да и с кем я вообще, черт возьми, говорю? – Ты была безумно успешной девчонкой. Гордостью Тодос-Сантоса.

– А ты считаешь, раз я работаю в поте лица, и это видно, значит, я уже не та? – выпаливает она. – Что ж, сообщаю: успех в элитной школе дорого обходится. Добро пожаловать в мир за пределами нашего детства, Коул. – Она наигранно разводит руками. – Успех дается кровью. А когда участвуешь в спортивных соревнованиях, случаются травмы. Тебе об этом, конечно, ничего неизвестно. Я ни разу не видела, чтобы квотербек хотя бы вспотел от напряжения. Что самое страшное, что с тобой случалось? Поцарапал коленку?

Охренеть можно. Да это прямо первоклассный нервный срыв. Как в дилетантски смонтированном, погано написанном реалити-шоу на кабельном. Я задумываюсь, не накрыло ли ее что-то вроде абстинентного синдрома.

Кем бы ни была эта девчонка, она все не унимается и смотрит на меня с насмешкой.

– Признай, Лев. Даже если я переборщила с тренировками, то не тебе читать мне нотации. Ты всю жизнь боишься сказать дорогому папочке, что ненавидишь футбол и хочешь поступить в летную школу. Ты трус. Просто хорошо это скрываешь. Кстати, когда ты ему признаешься?

Думаю, «никогда» – самое подходящее время.

Когда я не отвечаю, она морщится.

– Ты ведь скажешь ему?

Я стискиваю челюсти.

– Речь сейчас не обо мне.

Бейли запрокидывает голову и заходится невеселым смехом.

– О. Ух ты.

Для меня футбол – больная тема. Я силен в нем, но терпеть его не могу. А это все равно что быть актером с двадцатипятисантиметровым членом, который жаждет стать священником и дать обет безбрачия. То, что я могу, не значит, что должен. Но дело в том, что в Школе Всех Святых я представитель футбольной элиты во втором поколении. Мой отец играл. Старший брат Найт тоже играл. В прошлом году моя школьная спортивная куртка ушла с молотка за семь тысяч долларов. Сложно отказаться от такой любви. Признаться, я пристрастился к славе. Засудите меня, черт возьми.

– Прости, я на нервах. – Бейли устало потирает лоб.

На чем-то уж точно.

– Ты и правда какая-то… рассеянная, – мягко замечаю я, ведь, признавшись, что совершенно ее не узнаю, мало чего добьюсь. – Тебе что-нибудь нужно?

Она мотает головой.

– Только подышать свежим воздухом. Хочешь перекусить перед уходом?

– Жареными креветками с цуккини и гарниром из твоих выходок? – Я приподнимаю бровь. – Пожалуй, откажусь.

– Я буду хорошо себя вести. – Бейли одаривает меня скромной отчаянной улыбкой. – Пожалуйста? Мне просто нужно…

– Срочно поехать в реабилитационный центр?

Она устало улыбается, и мне кажется, я вижу проблески настоящей Бейли.

– Отдохнуть.

Я со стоном провожу рукой по коротким волосам.

– Черт. Ладно.

Мы спускаемся и едим приготовленную Мэл еду. Вкусно, но лучше всех на свете готовит Бейли. Главным образом потому, что за несколько месяцев до маминой смерти она каждый день навещала ее и записывала все ее рецепты, чтобы я не остался без своих любимых блюд. Она научилась готовить все, что меня радует: вафли (с корицей и финиковым сиропом), куриный суп с лапшой (сельдереем, сушеным луком и желтком), шоколадный торт (с добавлением яиц). Все фирменные блюда Рози Коул. Бейли привозила маму на инвалидном кресле на кухню и под ее присмотром готовила мое любимое блюдо, следуя подсказкам.

«Положи еще желток».

«Побольше соли».

«От щепотки петрушки еще никто не умирал, Бейлз».

Если можно устоять и не влюбиться в свою лучшую подругу, глядя, как она отчаянно спешит освоить рецепты твоих любимых домашних блюд, то не знаю, что еще может этому поспособствовать. Неудивительно, что я помешан на этой девушке. Все мое прошлое, мое становление – полностью в ее руках.

Однажды, когда Бейли уже уехала в Джульярд и формально мы перестали быть друзьями, она сорок минут проговорила со мной по фейстайму в три утра по восточному времени, пока учила готовить мамины вафли просто потому, что на меня нахлынула ностальгия и я не мог заснуть. На следующее утро у нее был важный экзамен, но ее это не остановило. В этом всегда и заключалась наша с Бейлз проблема. У нас ужасно получалось устанавливать границы в общении друг с другом.

Я смотрю через стол на девушку, которая полгода своей жизни ходила тенью за умирающей женщиной, чтобы я мог и впредь наслаждаться мамиными вафлями, и понимаю, что веду себя неразумно. За последние полгода двое ребят из команды очнулись в реанимации после слишком бурной вечеринки, и тренер ничего толком не сказал по этому поводу. Пока показывают результат – они в шоколаде. Бейли приняла ряд неправильных решений, но не могу отрицать, что жить на высоченном пьедестале, должно быть, довольно утомительно, да к тому же одиноко. Мне ли не знать – нас обоих считают «безупречными».

У нее травмы от занятий балетом. Что с того, что она немного переусердствовала с лекарствами? Кто я такой, чтобы судить?

Я протягиваю руку через стол и беру ее ладонь. Сжимаю. Она проводит большим пальцем по моим костяшкам. По спине пробегает дрожь. Вот и негласное перемирие.

Доев, мы едем в YoToGo, где я покупаю нам огромные стаканчики замороженного йогурта, после чего мы отправляемся в наше секретное место в лесу. Наверное, сейчас самое время рассказать ей о Талии, но меня что-то останавливает.

Возможно, как раз то, что и рассказывать особо нечего – Талия просто моя постоянная половая партнерша. А может, все дело в том, что я потеряю толику надежды, если окажется, что Бейли все равно.

Ладно, всю надежду.

Наконец Бейли нарушает молчание.

– Они еще там?

Она имеет в виду двух горлиц, которых мы нашли много лет назад. Я киваю.

– У них на дереве висит жестянка с кормом. Я пополняю ее примерно раз в неделю.

Бейли откидывается на спинку сиденья, покусывая нижнюю губу.

– Как думаешь, почему у них никогда не было птенцов?

– Может, они одного пола. Может, один из них бесплодный. Может, у них платонические отношения. А может, они дорожат своей независимостью и не подчиняются устаревшим общественным нормам. Да и дети к тому же ужасно дорого обходятся.

Бейли хохочет, закрыв лицо ладонями.

– Я и забыла, какой ты забавный.

Я едва заметно улыбаюсь, но не стану показывать ей, как весь свечусь от ее слов.

– Думаю, они обе самки. – Она надувает губы. – Голубки.

– Мой косяк. – Я чешу покрытый щетиной подбородок. – Видимо, я спроецировал. Ну ты поняла.

– Не думала, что ты представишь все настолько буквально.

Мы смеемся, и, возможно, лед между нами еще не растаял, но точно тронулся.

Поразительно, как мы нашли этих голубей. Да в какой день. Это знак. Послание свыше. Обычно горлицы не водятся в Северной Америке, а значит, они откуда-то сбежали. Как и мы в тот день.

Мы паркуемся, а потом идем к нашему участку в лесу. Некоторое время назад я натянул огромный кусок брезента между четырьмя дубами, привязав его к стволам, и теперь у нас с Бейлз есть огромный гамак, на котором можно проводить время. Примерно три с половиной на три с половиной метра. На нем всегда полно листьев и грязи, и это тот исключительный случай, когда Бейли не прочь утратить безупречный вид. Когда мы на природе.

Мы забираемся на брезент.

Бейли облизывает ярко-зеленую ложку.

– Что у тебя нового?

У меня постоянная подружка, и каждый раз, когда трахаю ее, то думаю о тебе, а это, пожалуй, мой самый поганый поступок в жизни. Папа с Найтом подталкивают меня играть в футбол в колледже. А стоит мне подумать, что с тобой что-то не так, то хочется пырнуть того безликого безымянного ублюдка, который продал тебе эти таблетки.

– Да все по-старому. – Я разгрызаю замороженную вишню. – Как Джульярд?

– Невероятно. – Ее глаза – словно два блестящих снежных шара. – Там так много талантов и вдохновения. Город славится своей культурой. Я каждые выходные хожу на разные выставки, а дважды в неделю занимаюсь с одиннадцатиклассником из малообеспеченной семьи в Гарлеме. А еда, Лев! – ахает она. – Нью-Йорк – настоящий рай для гурманов.

– Мама говорила, что Нью-Йорк – ее любимый город, – делюсь я. – Там они с папой начали встречаться. Думаю, они переехали сюда потому, что она хотела быть ближе к тете Эмилии.

Бейли улыбается, и впервые за день я узнаю девчонку, которая учила меня завязывать шнурки и бросать плоские камешки по поверхности реки возле нашего дома.

– Я постоянно об этом думаю, – тихо говорит она. – Помнишь, твоя мама рассказывала, как твой отец скупил для нее все розы во всех цветочных магазинах в районе?

– Да. – Кажется, от улыбки у меня вот-вот треснет лицо. Бейли краснеет, прикусывая нижнюю губу белыми зубами.

– Пару месяцев назад я ходила на ту улицу посмотреть, не закрылись ли еще цветочные магазины. Четыре из пяти работают. Я купила несколько букетов в каждом магазине и отправила маме. Она положила их на могилу Рози.

– Так это была ты? – Я удивленно вскидываю брови. – Папа подумал, что у нее был любовник. Видела бы ты его припадки.

Бейли безумно хохочет.

– Ты же шутишь, да?

– Немножко, – смеюсь я.

– Тьфу! Я думала, что сказала тебе. К девятнадцати мои умственные способности должны были достичь пика.

Бейли совершает приятные поступки, повинуясь искреннему желанию, а не потому, что хочет признания. Еще год назад я бы взорвался конфетти из красных сердечек от ее откровений. Но она уже не та девушка, что год назад.

– Спасибо, Голубка. Это был красивый жест. – Я кулаком подталкиваю ее руку.

Бейли прижимается плечом к моему плечу и крадет ложку моего замороженного йогурта.

– Не будь соплей, Леви.

– Ты хоть знаешь, что это? – Я приподнимаю бровь.

– А то. Временная проводка. Я изучала технику в углубленном курсе информатики, помнишь? – Она стучит себя по виску.

– Зубрила, – шепотом кричу я.

– Тупой качок. – Бейли показывает мне язык.

Мы оба притворно смеемся, хотя я бы предпочел зацеловать ее до потери сознания.

Словно по команде, оба наши голубка слетают с ветки и спускаются к нам. Персей и Андромеда. Имена выбирала Бейли. Как-то там связанные с великой безусловной любовью и совместным преодолением трудностей. Вот уж глупость, потому что эти гады бесплатно живут в гнезде, которое я собственноручно для них соорудил. Привилегированные поганцы.

У Андромеды, у которой, в отличие от Персея, нет синего цвета в оперении, к тому же недостает одной лапки, поэтому их легко отличить. Они садятся на край брезента, но не слишком близко. Птицы узнают и рады нас видеть.

– Я хочу слетать в Нью-Йорк перед поступлением в колледж, – говорю я, обращаясь к Бейли. – Побывать в маминых любимых местах. В ее старой квартире.

– Мы должны сделать это вместе! – Она расцветает, а мне кажется ужасно глупым строить планы с девушкой, которая мне больше не подруга и даже на саму себя уже не похожа. – Отправиться в тур де ЛеБлан. – Она виляет бровями, изображая ужасный французский акцент. – Часовня Святого Павла, Леди Свобода, места Лонг-Айлендского сражения… а здесь, дамы и господа, мадам Рози ЛеБлан задала жару мистеру Дину Коулу!

Я смеюсь, не сдержавшись. Теперь она снова похожа на мою лучшую подругу. Мы всегда были самыми неприметными. Дети-невидимки. Никаких проблем. Никаких скандалов. Безупречные оценки. Сумасшедшие результаты теста на проверку академических способностей: у меня 1560, у Голубки идеальные, блистательные 1600.

– Как ты вообще вышла на наркодилера? – Похоже, я никак не могу оставить эту тему.

Услышав мой вопрос, Бейли резко поворачивается ко мне и сердито раздувает ноздри.

– Разве это важно?

– Ты сейчас серьезно? – Я медленно моргаю. – Этот ублюдок разгуливает и толкает людям обезболивающие с примесью наркотиков. Да, думаю, это важно.

Бейли заметно поеживается.

– Я не расслышала его имени, и вообще дело было не на территории школы.

– А если он продает их другим людям? А если…

– О-мой-Маркс, может заткнешься? – огрызается она, а затем достает из кармана сигарету и закуривает, словно это обычное дело. – Не у меня генетическая предрасположенность к злоупотреблению запрещенными веществами. Хватит проецировать, Коул.

Вот она снова ведет себя как стерва. У меня голова идет кругом, но я начинаю отличать ее новую версию. В один миг она милая и нормальная, а в следующий – настоящая чертовка. Демонстрирует поведение человека, страдающего от зависимости.

К тому же она, черт возьми, всего на год меня старше. А не какая-то тетка тридцати с лишним лет, которая познала все суровые истины во вселенной.

Я стискиваю челюсти.

– В последнее время твое настроение мотает сильнее, чем вялый член во время похода в раздевалку. – Мой взгляд устремляется к горящему кончику сигареты. – И с каких пор ты куришь?

– С таких, когда нашла у Дарьи в комнате сигарету – наверное, Пенна, – и решила немного расслабиться. Что тебя не устраивает? – Она морщится, словно от меня дурно пахнет. – Ты первый предложил мне покурить, когда мы еще учились в школе.

– Так и было. – Я смеряю ее пристальным взглядом. – До того, как ты стала чертовой наркоманкой.

Все. Я сказал это. Озвучил открыто и не стану забирать слова назад. Достаточно всего раз взглянуть на нее, чтобы понять, что она, вне всяких сомнений, совсем другой человек.

Бейли с раздражением засовывает стаканчик из-под йогурта в мусорный пакет.

– Все. Хватит с меня допросов.

– Я хочу, чтобы ты помочилась в стаканчик, – выпаливаю я.

– Что, прости? – Такое чувство, что ее брови готовы взлететь со лба и наброситься на меня.

– Какие-то трудности? – манерно тяну я. – Я делаю это каждые два месяца. Могу даже во сне. И знаю лабораторию, которая выдает результаты анализов в течение шести часов. Докажи мне, что ты не употребляешь. Успокой мой разум.

– Твой разум не моя забота. – Выражение ее лица становится непроницаемым. – Учитывая твою наследственность, может, как раз мне стоит попросить тебя помочиться в стаканчик.

– То, что ты ведешь себя как стерва, не поможет тебе пройти тест на трезвость. – Я качаю головой. Прежняя Бейли никогда не была такой колючей, такой вспыльчивой. И никогда не курила. Называла обычные сигареты «раковыми палочками», а самодельные – «дурацкими палками». Что звучало несколько эротично, но не в этом суть.

– Да и ты, будучи заносчивым засранцем, не сумеешь снова стать моим лучшим другом.

Голубка совсем выжила из ума. Так я и понимаю, что она наркоманка. Моя бывшая лучшая подруга ни за что не стала бы говорить такие гадости. Она знает, что у моего старшего брата случилась передозировка, когда умирала мама. Она стала первым человеком, которому я доверил этот секрет, когда Луна мне обо всем рассказала.

– Если у тебя нет проблем с наркотиками, – цежу я сквозь зубы, – тогда почему ты слетаешь с катушек от каждого моего слова? Почему выглядишь, как истощенная жертва болезни Викторианской эпохи? Почему у тебя зрачки размером с блюдца?

– Да потому что, когда меня выписали, мне дали…

Но я не даю ей договорить.

– У тебя два варианта: либо ты позволишь мне помочь, либо я умываю руки от этого бардака, и мы снова становимся чужими. Потому что смотреть, как ты себя разрушаешь, невозможно. Я видел, как умирает мой самый любимый человек на свете, и у нее не было выбора. Не она себя до этого довела. Я не позволю тебе убивать себя на моих глазах. Поняла?

– Прекрасная речь. – Бейли спрыгивает с брезента, и Андромеда пролетает над ее плечом. Отряхнув колени, она озирается вокруг и задирает нос. – Я готова ехать домой, рядовой Болван.

* * *

Чертовы наркотики. Она просто взяла и достала чертовы наркотики.

Мысли вихрем проносятся в голове. Всю обратную дорогу мы не говорим друг другу ни слова. Высадив Бейли, я иду домой.

Чувствую себя отвратительно. Если с Бейли все в порядке, то я – летчик-истребитель. Которым, к сожалению, никогда не стану, потому что папа с Найтом наседают, чтобы я пошел в профессиональный спорт, и, скажем так, остался в живых.

Избегать чего-то из страха – совсем не в ее духе. Нормальная Бейли помочилась бы даже в кувшин для молока, лишь бы доказать, что я не прав. Я открываю дверь и бросаю спортивную сумку у входа. Папа расхаживает по террасе, плечом прижав к уху телефон. За стеклянным дверями его голос звучит приглушенно.

– Лев пришел. Я тебе перезвоню, Дикс.

Раздвинув двери, он заходит с кухонным полотенцем, перекинутым через мускулистое плечо. В руке у него тарелка с горой сочных стейков. Папа – привлекательный мужчина средних лет. А еще руководитель инвестиционной компании. Он мог бы заполучить любую, кого только захочет. Однако он, судя по всему, хочет до следующего столетия держать во френдзоне биологическую мать Найта – Дикси, и жить как монах. А еще он называет ее Дикс, что звучит не слишком приятно. Я не великий романтик, но никогда не стал бы называть ту, кого хочу трахнуть, Дикс. Да и любыми другими гениталиями.

Может, я ни черта не знаю. Возможно, он поспешил повесить трубку, потому что они занимались сексом по телефону и на самом деле регулярно трахаются. Надеюсь, дело в этом. Но непохоже, что папа готов отпустить прошлое. Когда мама умерла, вместе с ней похоронили и его сердце. Теперь у него в груди огромная дыра. И похоже, единственное, что хоть как-то ее заполняет – мои занятия футболом.

– К чему такая скрытность? – Я беру маринованный огурец из салата и кидаю в рот.

– А к чему такая подозрительность? – Он ставит тарелку со стейками на обеденный стол. – Просто хотел с тобой поздороваться. Разве Талия не должна была прийти на ужин? – Папа идет на оформленную по индивидуальному проекту кухню, где на столе с хрустальной столешницей ждет салат, гавайские булочки и вода San Pellegrino.

Я провожаю его взглядом, пока мою руки в раковине.

– Я все отменил.

Ответом мне служит какой-то гортанный звук.

– Ну надо же. Ни в жизнь такого не ожидал.

– Сарказм – низшая форма остроумия, пап.

– И все же остроумие. Стараюсь одерживать победу всюду, где могу. Как прошла тренировка?

Черт.

– Хорошо.

– Да? – Он сверлит взглядом мою щеку. – Странно, потому что пару часов назад я видел в супермаркете тренера Тейлора, и он сказал, что ты был не в лучшей форме. Если точнее, по его словам, от грубых футбольных жестов бывало больше толку, чем от тебя на сегодняшней тренировке.

Вот же чертов стукач. Он знает моего отца еще со времен расцвета его футбольной карьеры, поэтому вечно делится с ним лишними подробностями.

– Бейли вернулась, – ворчу я.

– Да, слышал. – Папа накладывает нам в тарелки вырезку, салат и булочки.

Я уже поел у Мэл и перекусил замороженным йогуртом, но снова умираю с голоду.

– Как она справляется? – Он поглядывает на меня через стол, когда мы садимся.

Ни для кого не стало неожиданностью, что в доме все осталось неизменным после того, как четыре года назад мама умерла от муковисцидоза. Ни одну фотографию не переставили. Ни одну стену не перекрасили. Мы даже лампочки не меняли, пока не дошло до паранормальной чепухи. Мигающего света, перебоев с электричеством, взрывов бытовых приборов. Папа не отрицает мамину смерть. Он знает, что она умерла. Просто решил с ее уходом уничтожить малейший шанс на любовь или дружеское общение. Прямо как горлица.

В ответ я мычу, уткнувшись в еду.

– А словами не сказать? – Он внимательно изучает меня взглядом.

– Не жадничай. – Мои приборы позвякивают о дорогую тарелку. – Следом начнешь просить, чтобы я строил целые предложения с запятыми и всем прочим.

Папа пригвождает меня взглядом. Я вредничаю. Переживаю из-за Бейлз и хочу, чтобы он рассказал, что происходит у них с Дикси. Если бы у него был кто-то, кроме нас с Найтом… возможно, я бы не чувствовал, что совершу предательство, если подам заявку в Военно-воздушную академию, пока еще не поздно. Часики тикают. У меня осталось мало времени. Мне не по себе от того, что все папины надежды и мечты связаны с мыслью о том, что я стану игроком НФЛ.

– С виду уставшая, но в целом нормально, – говорю я, уступив.

– Присматривай за ней.

– Как раз собираюсь.

– Наркозависимость – жесткая штука.

– Она говорит, что у нее нет зависимости. – Я жую сочный стейк, погрузившись в размышления.

– Я тоже так говорил, – вздыхает он. – И Найт.

– Спасибо, пап, за напоминание о том, что буквально все небезразличные мне люди в какой-то момент пытались себя угробить.

Видимо, мне суждено любить людей, которые играют в русскую рулетку со своей жизнью. Спасибо огромное, карма. Кстати, ты ошиблась адресом.

Я запихиваю булочку в рот и медленно жую.

– Сменим тему? – Отец приподнимает бровь.

– Хорошая мысль.

– Сегодня с почтой тебе прислали брошюру. Военно-воздушной академии. – Он закатывает глаза, будто мне предложили присоединиться к сатанинскому культу. Сердце учащенно бьется. Он ведь даже не догадывается? Вот как плохо он меня знает. – Лично я считаю возмутительным, что они до сих пор рассылают свою пропаганду каждому школьнику, который скоро окончит школу. – Он накалывает мясо на вилку и, указав им на меня, отправляет в рот. – Предпочитаю, чтобы мой ребенок был жив и невредим.

Не все вращается вокруг тебя, пап.

Военно-воздушная академия прислала брошюру, потому что я заполнил форму. Теперь мне придется копаться в мусоре, чтобы ее найти. Меня охватывает и ужас, и приятное волнение. Хочется ее прочесть, даже если из этого ничего не выйдет.

– Все хотят, чтобы их ребенок был цел и невредим. Тебе ли жаловаться, пап.

– Тут не поспоришь.

Наступает молчание. Такого никогда прежде не случалось. Но я соорудил на чердаке усовершенствованный пилотажный тренажер с кабиной пилота, авиапедалями и изогнутым монитором, где проводил порой по пять часов в день, и у них с Найтом стали закрадываться подозрения. А когда устроился волонтером в местном частном аэропорту и подключился к командно-диспетчерскому пункту, им окончательно сорвало крышу. Папа с братом поняли, что я всерьез хочу стать военным летчиком.

Папа не обращает внимания на витающее напряжение.

– Следующая пятница будет непростой. У команды Святого Иоанна Боско отличные результаты. Нервничаешь?

– Когда мы играли с ними в прошлый раз, их тренер наехал на квотербека и подогнал резервного игрока, когда мы еще даже напрячься не успели. – Я пожимаю плечами. Если бы папа хоть секунду подумал головой, то понял бы, что футбол не вызывает у меня интереса и не доставляет удовольствия. В последний раз я смотрел Суперкубок лет в двенадцать. – Будешь булочку? – Я указываю подбородком на его тарелку. Даже не знаю, зачем спрашиваю. Аппетит совсем пропал.

Он мотает головой.

– Ешь на здоровье.

Оставшуюся часть ужина папа раскладывает футбольную статистику и дает мне советы по предстоящей игре. Когда мы заканчиваем, я мою посуду, выуживаю из мусорного ведра брошюру, иду в свою комнату и смотрю на окно Бейли через дорогу. Свет не горит. Как не горели сегодня и ее глаза. Но все же я открываю окно и кричу ей:

– Как там сегодня небо, Голубка?

Бейли не отвечает.

Да и пошла она.

Глава 5. Лев

Четырнадцать лет

– Наверное, пора возвращаться, – наконец произношу я, когда мы с Бейли просидели в этом лесу, кажется, уже не одно столетие.

Сегодня мы похоронили маму. А потом прибежали сюда и устроили войну с природой. Мы оба поранились до крови, ужасно устали и пришли в замешательство.

Бейли закидывает мою руку себе на плечи и ведет меня обратно на нашу непроезжую улочку. Она тащит почти весь мой вес на своих хрупких плечах. Кряхтит от боли на каждом шагу, но я нисколько не облегчаю ей задачу, потому что слишком поглощен жалостью к себе.

Когда мы доходим до нашей улицы, она ведет меня к себе домой, а не ко мне. Уверен, нас все ищут. Наши телефоны так и остались выключены с тех пор, как папа пригрозил, что прикончит нас, если услышит во время церемонии мелодию звонка.

Дома Бейли приносит мне сухую одежду из шкафа своего отца и набирает теплую ванну, бросив туда кучу девчачьих бомбочек, отчего вода становится розовой и пахнет зефиром. Выйдя, я босиком спускаюсь вниз и застаю Бейли на кухне. Ее одежда все еще мокрая, а волосы похожи на солому. Из духовки доносится аппетитный аромат свежей выпечки и мясного рулета со специями. Она приготовила мое любимое блюдо по маминому рецепту. Бурек. Это пирог с мясом, и он ужасно вкусный. Я впервые попробовал его шесть лет назад во время семейной поездки в Турцию. Мама пообещала, что научится его готовить, и в итоге создала свой собственный рецепт – не только с мясом ягненка, а еще с грибами в сливках и плавленым сыром.

Бурек, приготовленный Бейли – только что из духовки, – точная его копия и по виду и по вкусу. Вплоть до кунжута, посыпанного на смазанное желтком тесто, и соуса из картофеля и шпината. Тесто хрустит на зубах. Во рту раскрываются разнообразные вкусы. Я запрокидываю голову и закрываю глаза.

– Как? – стону я. – Это поразительно.

Бейли садится напротив меня, ее лицо и платье все еще перепачканы засохшей грязью.

– Получилось только с седьмого раза. Тесто должно быть очень тонким.

– Открой мне ее секретный ингредиент.

– И утратить свое преимущество? – Она скептически приподнимает бровь. – Размечтался, Коул.

– Ты должна выполнять все мои просьбы. У меня только что мама умерла. – Я доедаю все за один укус и, облизав пальцы, с громким хлопком вынимаю их изо рта.

– Приятель, да ты даже плиту не умеешь включать. И однажды сунул в микроволновку сырую индейку в День благодарения.

– Папе вообще не стоило поручать мне это задание. – Я беру ворох бумажных полотенец и вытираю остатки масла с лица.

– Он и не поручал. А попросил тебя отнести ее Рози! – Бейли готова расхохотаться, но сдерживает смех. Мне кажется, думает, что я разозлюсь, если она однажды снова даст понять, что счастлива.

Я смотрю на часы – и черт, уже десять вечера. Как долго нас не было? Джейми и Мэл все еще у нас дома?

Словно прочтя мои мысли, Бейли прикусывает нижнюю губу.

– Нас, наверное, все ищут.

– Я пока не готов смотреть миру в глаза, – тихо признаюсь я.

– Неправда. Мне же смотришь, – замечает она.

– Ты не весь мир. – Я мотаю головой. – На планете почти восемь миллиардов человек, а ты, Бейли Фоллоуил, несомненно, мой самый любимый из всех.

– Может, я у тебя и любимая. – Бейли ведет ладонью по поверхности стола и переплетает свои пальцы с моими. – А ты для меня единственный. И это пугает, Леви. Очень.

Я как раз собираюсь спросить, что она имеет в виду, как вдруг парадная дверь ее дома распахивается и ударяется о стену. Джейми, Мэл, Дарья и Пенн заходят внутрь, всхлипывая посреди оживленного разговора.

– Бейли? Лев? – Беспокойство Мэл высасывает из комнаты весь кислород еще до того, как она сама успевает войти. – Вы там?

– Мы на кухне, мам. – Бейли вскакивает на ноги, загораживая меня ото всех.

В это мгновение я не могу даже представить, что позволю ей влюбиться в другого. Я буду всегда желать каждую частичку, каждый атом Бейли Фоллоуил. Каждую клеточку и улыбку. Каждый ее чертов вдох принадлежит мне. Меня пугает, на что я способен, чтобы ее удержать. Сомневаюсь, что у меня есть предел. Полноценная совесть. Окажись я перед выбором: она или судьба всего человечества, все равно не задумался бы ни на мгновение. К черту мир. Я выбираю ее.

– О мой Маркс, да я вас прикончу! Вы напугали нас до полусмерти! – Дарья бросается на младшую сестру и трясет ее, вцепившись розовыми наманикюренными ногтями ей в плечи. – Я тебя убью, Бейлз.

– Ого, Дар. Отличный выбор слов. Очень чутко. Тебе бы писать речи для президентов, – ворчит Бейли, изящно вырываясь из рук сестры.

– Я улавливаю в этой комнате сильную энергетику Рыб. – Дарья хмурится, переводя взгляд между нами. – Случилось что-то плохое?

– Да, – сухо отвечаю я. – Моя мама умерла.

– Я имею в виду, помимо этого. – Дарья такая жесткая стерва, что даже не краснеет. – Рози была Рыбы по знаку зодиака?

– Кажется, да. – Черт возьми, Дарья просто чокнутая. Неужели я правда хочу, чтобы моим будущим детям достались ее гены? Черт, да, когда вопрос касается Бейли, похоже, что хочу. – А что?

Дарья, кивая, стучит по своим надутым губам, словно теперь ей все ясно.

– Она сейчас здесь, с нами. Рыбам сложно уйти в мир иной.

– Дарья. – Джейми издает вздох, а потом обращается ко мне. – Извини, Лев, таков защитный механизм ее психики – пытаться поднять настроение, когда все… – Он замолкает.

– Трагично? – заканчиваю за него я.

– Нет, я серьезно. Знаете, что общего у Ричарда Рамиреса, Усамы бен Ладена, Оттиса Тула и Джона Уэйна Гейси? – Дарья прислоняется к кухонному островку.

– Все они ужасные серийные убийцы? – Бейли содрогается.

Дарья мотает головой.

– Они все – Рыбы.

– О. – Бейли кивает с серьезным видом. – Не могу поверить, что наука не изучила этот вопрос. Может, они уже перестанут зря тратить время и деньги на поиск лекарства от рака и как можно скорее займутся этим вопросом?

И вот так просто я чувствую, как в груди зарождается смех. Искренний смех. Бейли заставляет меня смеяться в день похорон моей матери. Невероятно.

Когда все закончили объяснять нам, как безответственно мы себя повели, когда пропали, никому ничего не сказав, Джейми настаивает, чтобы Бейли проводила меня домой. Папа ждет, и, наверное, никто не верит, что я не сбегу снова.

Увидев отца, я извиняюсь и переодеваюсь в спортивные штаны. Бейли все еще у нас, и я иду на кухню за стаканом воды. Включаю свет, а вокруг царит настоящий бардак. Всюду остатки еды, которую принесли присутствовавшие на церемонии, а еще на столе стоит бутылка виски с полупустым бокалом.

С трудом сглотнув, я иду к нему. Я однажды случайно попробовал пиво, но никогда не напивался. Дело в том, что Найт постоянно тянется к выпивке, да и папа с друзьями тоже выпивают, когда им нужна ясная голова. Может, и мне стоит попробовать.

Пальцы будто сами обхватывают бокал, и я подношу его к губам.

Позади меня раздается голос:

– Не смей, Лев Коул. – Бейли.

Я оборачиваюсь и смотрю на нее, не чувствуя ни стыда, ни раздражения. Одну только невыносимую усталость.

– Мне просто нужно унять боль.

– Только не так. – Она делает шаг вперед. – Не разрушая себя. Я тебе не позволю.

Бейли забирает бокал и споласкивает его в раковине, а затем берет бутылку виски за горлышко и уходит бог знает куда, чтобы спрятать ее там, где я не найду.

Потом мы оба идем наверх, и я снова чувствую себя маленьким мальчиком.

Бейли все еще дрожит. До сих пор не приняла душ. Она отворачивается, собираясь уходить. Но я слишком эгоистичен, чтобы ее отпустить. Я хватаю ее за кончики пальцев, пока не ушла, и сжимаю. Она тут же обхватывает ими мои.

– Останься? – хриплю я.

Выражение ее лица становится мягче.

– Я и не думала уходить, глупыш.

Она сидит в моей комнате, пока я не засыпаю. Без преувеличения. Притаскивает кресло-качалку с балкона в комнате родителей и наблюдает, как я поддаюсь усталости. Не только от сегодняшнего дня, а от долгих лет беспокойства и заботы о маме. От того, что каждую ночь ложился спать, молясь и торгуясь с Богом, чтобы, когда проснусь утром, она все еще была жива.

Когда я просыпаюсь на следующее утро, мамы нет, но Бейли рядом. Голова опущена на плечо, рот приоткрыт. Она спит. Меня пронзает чувство вины. Черт. Ей нужно было принять душ. Поесть. Лечь спать в своей постели. Я шевелюсь на кровати, собираясь встать и разбудить ее, но она сама открывает глаза от шороха моих простыней. Улыбается, едва мы встречаемся взглядом.

Черт возьми, я обожаю эту девчонку.

– Эй. – Ее голос звучит томно и хрипло. Она такая сексуальная, а ей всего пятнадцать. С ума сойти, у нас впереди долгие годы полового созревания. – Не утруждайся искать виски, потому что я отлично его спрятала.

Я мотаю головой.

– Больше даже пробовать не буду. Спасибо, что остановила меня.

– Всегда пожалуйста.

– Как думаешь, боль когда-нибудь пройдет? – спрашиваю я.

– Нет, – тихо отвечает она. – Я сожалею.

– Ладно. – Да что за хрень? Она должна была ответить «да», даже если так не думает. Она вообще когда-нибудь читала книгу, смотрела фильм или телешоу? Клише придуманы не просто так, черт возьми.

– Скорбь похожа на монстра. И этот монстр голоден. Он пожирает все, что у тебя внутри. Но однажды ты проснешься… и обнаружишь, что он наелся. Что он сыт.

– Что будет, когда он наестся?

– Он останется тем же монстром, но уже будет не страшным.

– Звучит ужасно. – Я морщу нос.

Бейли откидывается на спинку кресла-качалки, обдумывая мои слова.

– А по мне, это и есть жизнь. Мы неизбежно испытаем боль. Жизнь – это путешествие, а ни одна стоящая дорога не бывает гладкой и плавной. Жизнь – это заем, а не подарок, Леви. Пользуйся ее преимуществами, пока можешь.

Глава 6. Бейли

– Как все прошло? – Мама смотрит на меня сквозь огромные стекла дизайнерских очков, крепко сжимая руль. Я сажусь на пассажирское сиденье и пристегиваю ремень безопасности, опустив голову. Меньше всего мне хочется, чтобы меня увидели на выходе из реабилитационного центра.

– Отлично. Может, уже поедем домой?

– Ладно, ладно. – Она выезжает с парковки, встраиваясь в поток машин, а я сползаю в кресле, отчаянно стараясь остаться незамеченной.

Мой амбулаторный прием в реабилитационном центре был много каким: шокирующим, неутешительным, ужасающим… но никак не отличным. Сначала прошла встреча с психологом-консультантом, который задал кучу личных вопросов о моей жизни. Я снова и снова объясняла ему, что не страдаю от зависимости, ни по определению из словаря «Мириам-Вебстер», ни с клинической точки зрения, но он только кивал и делал пометки. Впервые за последние десять лет меня кто-то не воспринял всерьез, и мне это совершенно не понравилось.

Затем состоялась встреча в группе поддержки. На ней я не проронила ни слова. Нас называли «выжившими». Я чувствовала, словно очутилась в эпизоде «Одни из нас»[16]. И хотя истории некоторых людей вызвали у меня глубокую печаль, я не смогла сопоставить себя ни с кем из них. Все они были настоящими наркоманами. У одной девушки случился выкидыш во время употребления наркотиков. Другой парень сел за руль в состоянии наркотического опьянения, и его мать, которая тоже сидела в машине, в результате аварии лишилась руки. Был еще ветеран, который упился до трехдневной комы. А я? Почти неделю без лекарств, и у меня все в порядке.

То есть травмы сводят с ума, и я бы не советовала закрывать меня в одной комнате с моими врагами и острыми предметами, но в остальном все отлично.

– Давай пройдемся по магазинам! – восклицает мама. – И пока ты ничего не сказала: я нашла отличные распродажи, так что тебе не придется пользоваться моей кредиткой. Клянусь, там все по доступным ценам.

Я смотрю время на наручных часах. Лев должен выйти из школы примерно через час. Наверное, заглянет проведать меня после вчерашнего прокола, а я как раз в настроении посмотреть, как он пресмыкается передо мной за свое лицемерие.

– Спасибо, мам, но я немного устала.

– От чего? Ты весь день просидела дома.

А она что, из полиции времени?

– От учебы в этом семестре.

– Ты загоняла себя до изнеможения… – Мама поджимает губы, на лбу появляется маленькая морщинка.

– К слову об этом, есть новости из Джульярда?

Я знаю, что мама пытается оградить меня от плохих новостей. Да и вообще от любых. Но речь о моей жизни. Во всяком случае, о том, что от нее осталось.

Она поправляет очки от Gucci на изящной переносице.

– Нет, и ты в любом случае пока должна сосредоточиться на восстановлении.

– От чего? От твоей гиперопеки? – Я пытаюсь придать тону непринужденности, но мое раздражение очевидно.

– Это не гиперопека. А бдительность.

– Ты просматриваешь мои сообщения, – парирую я.

– Раз ты ведешь себя как ребенок, то и относиться к тебе будут соответственно. – Она поворачивает голову и одаривает меня неодобрительным взглядом. – Я лишь пытаюсь обеспечить тебе безопасность, хорошо?

Нет. Не хорошо. Как раз наоборот. Именно она привила мне любовь к балету. К сцене. К костюмам. К гибкости человеческого тела. Она внушила мне собственную мечту, и я отдала за нее последние душевные силы, не прочтя примечания мелким шрифтом. Мама возвела меня на пьедестал как талантливую балерину, и с тех пор каждое мгновение своей жизни я пытаюсь доказать ей, что стоила вложений.

Все было прекрасно, пока я приносила победы на конкурсах, почетные звания и медали. А теперь, когда возложенные на меня ожидания начинают сказываться на моем теле, внезапно выясняется, что мне нельзя доверить даже телефон. Какое лицемерие.

– Ты сама вынудила меня выбрать Джульярд. – Я скрещиваю руки на груди. – Буквально выбросила все прочие письма о зачислении, как только нас приняли.

И речь шла о нас. Мой жизненный путь принадлежал ей. У меня не было выбора. Мама хотела, чтобы я воплотила мечту, которая ускользнула от нее, а я была слишком разбита, чтобы совершить пируэт в направлении другой мечты. И если Дарья боролась за возможность раскрыть свою истинную сущность, я довольствовалась тем, что меня формировала мама.

Мне это даже нравилось. Быть избранной. Девчонкой, которая добилась успеха.

– Что ж, мои приоритеты изменились. – Она поджимает губы.

Тревога накатывает на меня волной, пока не норовит захлестнуть с головой. Я тону в собственном страхе, судорожно глотая воздух. Жаждая облегчения. Таблеток. А потом звучат слова, и, к моему ужасу, кажется, произношу их я.

– Похоже, твои приоритеты так же переменчивы, как и моральные принципы. А ты спала со своим учеником, так что это о многом говорит.

Я зажимаю рот ладонью, едва слова срываются с языка. Мама вздрагивает, но ничего не говорит в ответ. Черт возьми, что же я такое сказала? Меня переполняет ужас и отвращение к самой себе. Но, признаться, тревога захлестывает так сильно, что я чувствую, словно заточена в чужом теле и это тело охвачено огнем. Вроде того, как было вчера рядом со Львом.

Когда мы приезжаем домой, я спускаюсь в подвал и закрываю дверь. Он переделан под импровизированную танцевальную студию и тренажерный зал. Мама оборудовала ее, когда устраивала нам с Дарьей частные занятия балетом. Вдоль зеркальной стены тянется балетный станок. Я тренируюсь здесь, но без сильных обезболивающих испытываю мучительную боль во всем теле. Включаю классическую музыку, от которой дрожат стены, и довожу себя до предела, не обращая внимания на разум, логику и собственное тело.

Проверив телефон, замечаю три пропущенных звонка от сестры, а еще несколько сообщений.

Дарья: Привет <3

Дарья: Ответь:/

Дарья: Сучка, не делай вид, будто у тебя есть жизнь вне школы, благотворительности и поддержания своей жуткой безупречности, которая однажды рухнет.

Дарья: Слышала, не успел учебный год закончиться, а ты уже прошла путь от пай-девочки до ходячей катастрофы.

Дарья: Ой, брось, я ШУЧУ.

Дарья: ЗАЯВЛЯЮ ОФИЦИАЛЬНО: ПРЕКРАЩАЮ СЛАТЬ ТЕБЕ МИЛЫЕ ФОТОГРАФИИ СИССИ, ПОКА НЕ ОТВЕТИШЬ.

Сестра без конца названивает, а я упорно ее избегаю. Я не готова к перемене в модели наших отношений, где она становится ответственным взрослым человеком, а я – непутевой дочерью, у которой проблем больше, чем тиражей у Teen Vogue.

В половину четвертого раздается звонок в дверь. Лев не спешил, но я рада, что не написала ему первой. Он был не прав, когда допытывался вчера о произошедшем.

Только открыв входную дверь, я вспоминаю, что Лев никогда не стучит и не звонит. Просто влетает в дом, как спортивная машина, на которой он по выходным участвует в гонках.

Сердце екает. Неужели люди не знают, что невежливо продолжать жить на свете и приходить к кому-то, когда этот кто-то безнадежно влюблен в кое-кого другого и ждет его? Народ, это банальная вежливость.

Сперва мне кажется, что я смотрю в зеркало. Потом вспоминаю, что на мне пижамные штаны со спортивным лифчиком, а под глазами темные круги. Передо мной стоит миниатюрная, необычайно мускулистая и подтянутая блондинка в темно-синем свитере крупной вязки, белой теннисной юбке и кроссовках Nike в тон. Она – вылитая я, по крайней мере, в стиле Прежней Бейли, и кажется знакомой, но я никак не могу ее вспомнить.

– Бейли? – Она лучезарно улыбается, протягивая мне тарелку с овсяным печеньем. – Обожемой, привет! Я Талия. Малруни!

Не желая показаться грубой, я беру тарелку и улыбаюсь в ответ. Черт, почему я ее не узнаю? Мы ведь уже встречались.

– Привет. Спасибо большое. Я… была у тебя наставницей в танцевальном лагере?

Ответом на этот вопрос служит твердое «нет», потому что полное надежды выражение лица Талии рассыпается, как печенье, которое она мне только что вручила.

– Нет. Я училась в одиннадцатом классе, когда ты была выпускницей в Школе Всех Святых. И нас постоянно путали друг с другом. – Она пытается освежить мою память, хихикая с очаровательной неловкостью.

И тут до меня доходит.

– Ну конечно, Талия! Прости, пожалуйста. Проходи.

Я распахиваю дверь шире. Она входит и идет за мной на кухню. Мы никогда не были официально знакомы, но иногда обменивались ухмылками и закатывали глаза в унисон, когда нам говорили, как сильно мы похожи. Не знаю, зачем она пришла, но благодарна за это, потому что родители держат меня под домашним арестом. Честно говоря, я даже не уверена, можно ли мне принимать гостей, но если родители начнут попрекать, прикинусь дурочкой.

– Хочешь холодного кофе? – оживленно предлагаю я.

– Да я бы сейчас убила за порцию кофеина.

– Значит, тройной.

– О, Бейли. Все такой же ангел.

Который сейчас переживает муки ада, но да ладно.

Я начинаю варить кофе, не обращая внимания на стойкое ощущение, что только притворяюсь нормальным, живым, настоящим человеком. Не знаю, что за дела с моей тревогой, но чувствую, будто играю роль в низкопробном шоу о переходном возрасте, а не проживаю этот момент по-настоящему.

Мама сейчас наверху, созванивается с кем-то по Zoom – она состоит в комитете, который предоставляет студентам из малообеспеченных семей стипендии в танцевальные школы, – а папа уехал по работе в Сиэтл. Дарья живет в Сан-Франциско со своим мужем – звездой команды «Форти Найнерс», так что я осталась совсем одна, как несоленый кусочек картошки фри.

– Ну, как дела в школе? – спрашиваю я, вместо того чтобы задать очевидный вопрос: что ты здесь делаешь? Раскладываю лед в форме сердечек в стеклянные баночки с ручкой и включаю кофемашину. Обычно я очень люблю дарить людям чувство комфорта и делать для них что-то приятное. Но сейчас я просто делаю все для галочки. Сварить кофе – есть. Завести праздную беседу – есть.

Талия опирается локтями на разделочный стол и осматривается, надув накрашенные блеском губы.

– Да знаешь, все как всегда. Чирлидерши все такие же злые, спортсмены – тупые, а те, кто не добился успеха в школе – хейтеры. Как ты? Как Джульярд? Мне так завидно.

Я добавляю голубую агаву и корицу в овсяное молоко и поливаю все обезжиренными взбитыми сливками. Понимаю, почему она спрашивает. Я же не идиотка. В моей прежней школе узнали о так называемой передозировке. Слышала, в Сети гуляет ролик, но вроде бы Дарья уже столько раз подала на него жалобу, что его удалили. Сердце пронзает чувство вины. Надо перезвонить сестре.

– Если честно, то просто прекрасно.

– Я и не сомневаюсь! – Талия радостно хлопает в ладоши. – Так я всем и говорила. Наркотики? Бейли? Ну уж нет. Честно говоря, в последнее время народ болтает все, что вздумается.

Я киваю, почувствовав поддержку.

– Все вышло случайно. Вот ты вроде играешь в волейбол? Знаешь, как бывает. Я приняла обезболивающее. И… видимо, в него что-то подмешали.

– Я занимаюсь гимнастикой, – поправляет она, забирая напиток, который я для нее приготовила. Мы обе пьем через розовые бумажные соломинки. Талия хлопает накладными ресницами. – И боже мой, прекрасно тебя понимаю. В прошлом году сама какое-то время пила сильные обезболивающие. Порвала связки и с большим трудом пробилась на чемпионат штата.

Я щелкаю пальцами.

– Ну вот, пожалуйста.

– А глядя на тебя сейчас, не могу согласиться, что у тебя изможденный вид. Как по мне, ты выглядишь совершенно нормально. – Люди думают, что я выгляжу изможденной? Талия взмахивает волосами. – Если честно, в конкурентной учебной среде токсичность просто зашкаливает. Надеюсь, когда они сами потерпят крах – а это непременно случится, потому что мы все его переживаем, – их тоже будут снимать десятки камер.

– Надеюсь, что нет, – говорю я, устало улыбаясь. – Люди – отстой, но это не значит, что мы должны опускаться до их уровня.

– Ты права. – Талия задумчиво покусывает нижнюю губу. – Признаться, я бы тоже очень хотела поступить в Джульярд, но мои родители ни за что не потянут такие суммы. Они не… ну знаешь, не такие, как твои.

– Можно получить полную стипендию по программе Ковнера, – ободряюще замечаю я. – Я знаю многих, кто поступил туда только благодаря своим заслугам.

Она фыркает.

– Биография у меня не слишком убедительная. Да еще и паршивые оценки.

– Всегда есть надежда.

– О, и я надеюсь. Надеюсь удачно выйти замуж. – Талия трясет плечами, и я издаю смешок. А потом она снова становится серьезной и с заговорщической улыбкой наклоняется над кухонным островком. – Слушай, я понимаю, как паршиво, должно быть, застрять здесь, не имея возможности вернуться в колледж. Если захочешь развлечься, я всегда за.

– Спасибо. – Я беру печенье и откусываю кусочек. Теряю бдительность, хотя не вполне понимаю, что собой представляет эта девчонка. – Все вокруг думают, что у меня проблемы с наркотиками.

Она притворно зевает.

– Будь осуждение видом спорта, в этом городе уже собралось бы рекордное количество олимпийских чемпионов.

– Скажи, а? – фыркаю я. Боже, как же приятно наконец-то поговорить с кем-то, кто не смотрит на меня так, словно я сбежала из актерского состава «Эйфории». – Родители душат меня опекой. Спрятали весь алкоголь и лекарства под замком в своей спальне… – Я умалчиваю о том, что в самом деле пыталась до них добраться одной особенно страшной и бессонной ночью. – И не выпускают меня из дома без сопровождения.

– Тебе уже девятнадцать. Можешь делать все, что хочешь, – замечает Талия. – И на мой взгляд, выглядишь совершенно здоровой и нормальной.

– Ты за этим пришла? – спрашиваю я. – Проверить, все ли со мной в порядке? – Обожаю девчонок, которые искренне хотят поправить друг другу корону.

Талия разламывает печенье пополам и кладет кусочек в рот, пожимая плечами.

– Меня больно задело, когда я услышала о случившемся. Я всегда равнялась на тебя в школе. Если уж ты попала в неприятности, то на что надеяться всем остальным?

– Надежды предостаточно. – Я печально улыбаюсь. – Даже самое блестящее яблоко может оказаться сплошь червивым.

Я думаю о парне, с которым у меня был секс. О таблетках. О том, как обращаюсь со своей семьей и Львом с тех пор, как вернулась. Я все пытаюсь исправиться, но чувствую, словно лишилась кожи. Сплошь розовая плоть и оголенные нервы.

– К тому же… – Талия опускает взгляд на колени. – Ты очень важна одному человеку, который очень важен мне. Я хочу, чтобы ты была здорова и процветала.

– А? – Ее слова привлекают мое внимание. Я расправляю плечи. – И кто же это?

– Лев Коул.

Я сгибаюсь, будто она ударила меня в живот.

Она могла с тем же успехом вспороть меня кухонным топориком и облить мои внутренности спиртом. Не знаю даже, почему я так расстроена от ее слов, но это так.

Неужели я ожидала, что Лев будет обходиться без друзей? Просиживать дома после учебы и тосковать по мне? То есть сама я примерно этим и занималась в Джульярде, но мы со Львом в этом не похожи. Он копия своего брата и отца. Невероятно одаренный, безумно спортивный, горячее девятого круга ада, и, честно говоря, совершенно для меня недосягаем. Он способен зажечь весь Вегас одним намеком на свою ухмылку. Девчонки подсовывают ему в шкафчик свои трусики и любовные письма. Он победил в голосовании за «Самого сексапильного спортсмена» в анонимном блоге о сплетнях Школы Всех Святых. У него есть самые настоящие фанаты, Марксом клянусь. О чем я думала? Что он будет обходить вниманием представительниц прекрасного пола до конца времен и даже дольше?

Но неужели обязательно, чтобы она была похожа на меня?

– Лев. Ну конечно. Да. – Кофе попадает не в то горло, и я закашливаюсь. – Очень рада, что вы дружите. Здорово, когда рядом такой хороший парень.

– Вот именно, подруга. А в Школе Всех Святых парни обычно противные.

– Безмерно, – со вздохом соглашаюсь я. – Убийственное сочетание избытка денег и средств для волос. – Зачем я говорю гадости? Почему так себя веду? Кто я теперь вообще такая?

– О, и мы со Львом не друзья. – Талия изображает кавычки на последнем слове.

– Он твой наставник? – с надеждой спрашиваю я.

Она мотает головой.

– Мой парень.

А что же спирт, которым она поливала мои внутренности? О да. Оказывается, это аккумуляторная кислота.

– А-а-а, Лев – твой парень! – Мой голос звучит так пронзительно, что, почти уверена, меня слышали даже на Марсе. – Ух ты. Это… Ого. Так… – Ужасно. Удручающе. Невыносимо. – Замечательно! – Я нечаянно роняю на пол тарелку с печеньем, непроизвольно резко взмахнув рукой.

Тихий голосок в голове рычит: «Ты сама его бросила. Хотя обещала никогда этого не делать».

– Ой-ей! Вот ты неуклюжая. Давай я подниму. – Талия соскальзывает со стула, как эротичное мифическое создание. Встает на колени – уверена, эта поза отлично знакома моему бывшему лучшему другу, – и собирает печенье. Я присоединяюсь к ней.

Она прокашливается.

– Извини, я не хотела, ну, тебя огорошить. Просто…

– Не извиняйся! – У меня вырывается визг вместо смешка. В свете этих новостей я совсем забыла, как быть человеком. Что вообще такое слова? Мои голосовые связки словно сами по себе, и я утратила над ними контроль. – Я не злюсь. Просто немного удивлена, что он о тебе не упоминал.

– О, правда? – Похоже, она вот-вот расплачется, и теперь я чувствую себя дрянью.

Мы собираем крошки печенья обратно на тарелку. Соприкасаемся головами. Волосы у нас совершенно одинакового светлого оттенка. Меня сейчас стошнит.

– Наверное, хотел сказать тебе лично, – говорит Талия. – Именно поэтому мне сейчас дико стыдно.

– Никогда не стыдись говорить правду.

– Я не хочу создавать проблем.

– Поверь, все нормально. Мы со Львом не настолько близки.

– Правда? – Как-то слишком уж она оживляется, услышав об этом. – Почему же?

Скажем так, я разбила ему сердце, а потом игнорировала его, нарушив все данные обещания, потому что не справилась со своими чувствами к нему.

– Да знаешь, ерунда. Жизнь есть жизнь, верно? – посмеиваюсь я.

В голове проносится пять миллионов мыслей. Теперь я думаю о том, что мы с Талией похожи как две капли воды, и о том, как это жутко. И тьфу, тьфу, тьфу, такое чувство, словно Лев занимался со мной сексом, но мне заняться сексом с ним не довелось. Так несправедливо.

Погодите, они точно занимаются сексом?

Конечно, занимаются, Бейлз. Они старшеклассники. Сексуальные. И живые.

Осознавать это почти так же мучительно, как наблюдать за тем, как Вон, мой друг детства, пытается общаться.

Я не могу допустить, чтобы Талия увидела, как мне больно. Не потому, что я слишком гордая, а потому, что бедняжка не виновата в том, что у меня остались закоренелые неразрешенные проблемы с моим бывшим лучшим другом. Не могу поверить, что он ничего мне вчера не сказал.

Я тянусь обнять ее, пока мы обе стоим на коленях. Неловко похлопываю ее по спине.

– Очень за вас рада.

– Ура! Спасибо. Знаешь, он такой идеальный!

Поверь мне, я знаю.

Когда становится ясно, что в ближайшее время я ее отпускать не собираюсь (да что со мной такое?), Талия осторожно высвобождается из моих объятий и ополаскивает тарелку в раковине. Я наблюдаю со стороны, будто это ее дом, а не мой. Талия облизывает губы, вытирая тарелку полотенцем, а затем ставит ее в сушилку.

– Я правда хочу, чтобы мы подружились. Ты очень важна для Льва. И… еще кое-что.

– Что? – Маркс, пожалуйста, только не говорите, что они обручены и планируют пожениться. Я отказываюсь становиться ее подружкой невесты. Клянусь, песня The Show Must Go On группы Queen написана обо мне. Вся моя жизнь состоит из притворства, будто все хорошо. Знаете гифку с собакой, которая сидит в огне под надписью «все нормально»? Привет, это я. Приятно познакомиться.

Талия колеблется на пороге между кухней и коридором, ее лицо морщится, как бумажная салфетка.

– Я иногда за него волнуюсь. Мне кажется… кажется, он занят не тем, чем ему бы хотелось.

Меня переполняет облегчение. Фух. Свадьбы не будет. Пока.

Она права. Лев пытается угодить отцу, соглашаясь играть в футбол в колледже, хотя сам мечтает стать пилотом с тех пор, как ему исполнилось лет пять или шесть. Лев всегда искал острых ощущений.

Означает ли это, что он открылся ей? Рассказал о своих слабостях, о своих тайнах? Хуже ли это, чем то, что они спят вместе?

Я рассыпаюсь, словно карточный домик. Последние несколько лет морально готовила себя к тому, что он будет согревать своим телом другую. Но думала, что его душа принадлежит мне. По крайней мере, принадлежала. Когда он ее забрал? Как я могла не заметить?

– Я не стану делать вид, будто знаю его так, как ты, но это не значит, что не хочу ему помочь. – Талия одаривает меня печальной улыбкой. – Ничего, если я буду иногда к тебе обращаться? Знаю, что в детстве вы с ним были лучшими друзьями, и хочу быть уверена, что мы обе его поддержим.

Мне хочется отказаться. Слишком больно проводить время с девушкой Льва. Если честно, даже находиться с ней в одном штате невыносимо. Но он так ей дорог, что она приходит в гости к совершенно незнакомому человеку. Даже принесла мне печенье. А то, что ситуация поганая, не значит, что и она сама тоже. Талия открывает дверь для новой дружбы, и я не стану захлопывать ее у нее перед носом из-за жалкой ревности.

Выдавив улыбку, от которой возникает ощущение, словно на моем лице натянули резиновую ленту, я говорю:

– Конечно. Можешь обращаться ко мне в любое время.

Если честно, мне сейчас совсем не помешает еще несколько союзников.

В ответ Талия опускает руки мне на плечи и обнимает. От нее пахнет жасмином, черешней и амброй, и внезапно во мне вспыхивает ненависть ко всем цветам и красным фруктам на свете.

Мы так и стоим несколько мгновений, после чего я вырываюсь из ее объятий и иду к двери. Талия улавливает намек и уходит. Попрощавшись, я смотрю из окна гостиной, как она вышагивает к дому Льва. На сей раз боль так сильна, что я не могу дышать.

Лев открывает ей дверь. Высокий, широкоплечий, всюду точеный. Образец эстетического совершенства. Впервые за все время, что мы знакомы, до меня вдруг по-настоящему доходит. Не только само понимание, что он великолепен – я всегда знала, что он красив, – теперь я позволяю себе это осмыслить. Такое чувство, словно я всегда знала, из чего приготовлен вкусный торт, но сейчас впервые вонзаю в него зубы. В нем притягательно все. Его черные как сажа ресницы – густые, завитые и словно по ошибке доставшиеся парню. Его глаза, в которых будто бы заключены целые тропические леса. Тщательно очерченные линии челюсти и скул. Я учусь вместе с самыми талантливыми спортсменами в мире и все же пока не встречала такого же безупречно сложенного парня, как Лев Коул.

Его плечи – мускулистые, загорелые и гладкие, словно после фотошопа, красуются в спортивной майке. Под ней на ребрах виднеется татуировка. Та самая, по которой я множество раз проводила пальцем – изображение розы с шипами вместо лепестков. Напоминание о том, что все самое красивое нужно защищать.

Итак, Бейлз. Ты официально превратилась в вуайериста. Это никуда не годится.

Лев приобнимает Талию, но они не целуются. Улыбается ей, и я чувствую, словно мне дали под дых.

Сейчас же отвернись, психопатка.

Талия заходит в дом.

Это он отправил ее проведать меня? Играет со мной в молчанку, как и я с ним? Они будут заниматься сексом?

Закрывают дверь.

Они точно будут заниматься сексом. Возможно, прямо сейчас. Прямо на первом этаже. Перед Дином. Извращенцы. Ненавижу обоих. Совсем стыд потеряли?

У Льва есть девушка, и он мне об этом не сказал. У него от меня секреты. Более того, и у меня есть секреты от него. Впервые с тех пор, как мы перестали быть лучшими друзьями, я по-настоящему осознаю последствия случившегося.

Мне нужно что-то, отчего я перестану чувствовать. Упаду в воздушные любящие объятия оцепенения и ощущу, словно парю.

Мама у себя в кабинете, а не в комнате. У меня все получится.

Я на цыпочках прокрадываюсь в главную спальню наверху, открываю дверь в ванную и достаю лекарство, спрятанное в самом дальнем углу маминого шкафчика за масками для лица, которыми она никогда не пользуется. Высыпаю на ладонь три таблетки мощного обезболивающего и глотаю, запив водой из-под крана.

Хочешь знать, как там небо, Леви?

Твердит, что ты чертов предатель.

* * *

На этом этапе большинство людей остановились бы и задались вопросом: почему у нас со Львом ничего не вышло.

Он хочет меня. Я хочу его. Это всегда было очевидно. У страданий, которые я причинила и продолжаю причинять нам обоим, должна быть веская причина. И она есть: Лев любит меня, но на самом деле вовсе в меня не влюблен.

Выслушайте меня: Лев никогда не знал никого другого. Я держала его за руку во время самых травмирующих переживаний. Спала с ним в одной кровати на протяжении всего пубертатного периода. В детстве сражалась с его демонами, нянчила его до беспамятства и приучила зависеть от меня до такой степени, что мы буквально не могли заснуть, если не были в объятиях друг друга. У нас была вовсе не нежная дружба, как у Найта с Луной. А всепоглощающая, ревностная, властная, разрушительная созависимость.

Мне потребовалось время, чтобы осознать, какой вред я причинила нам обоим, но в конечном счете я это осознала.

Отчасти именно поэтому я и оказалась в такой ситуации. Не могу без лекарств. Я так долго хотела узнать, кто же я такая без Льва Коула в моей жизни, что даже не учла, что могу оказаться всего лишь слабовольным подростком, которому не хватает таланта стать балериной. Вернуться сейчас ко Льву – все равно что прибегнуть к другому виду наркотиков. Я буду сдерживать его, а ему сейчас и без меня хватает таких людей в жизни. К тому же я склонна без конца о нем заботиться. Одержима стремлением вызывать у него потребность во мне.

А потому, пускай я тоже больше всего на свете хочу быть с ним, все же должна отказаться от этого желания. От нас.

Лев достоин начать с чистого листа. Иметь возможность вступить в здоровые отношения. А не в неполноценные с примесью дурных привычек.

Говорят, если любишь кого-то, отпусти. Если не вернется, значит, никогда твоим и не был.

Льву хватило одного семестра и пары перемен, чтобы найти себе девушку. Казалось, он был счастлив до моего приезда.

Подтолкнув его в объятия Талии, я окажу ему услугу, а я всегда была заботливой.

Потом он поблагодарит меня, а я буду улыбаться, превозмогая боль. В конце концов, так и поступают хорошие балерины.

Глава 7. Лев

Печальный факт № 357: свыше 7000 человек ежегодно умирают из-за неразборчивого почерка своего врача.

Талия: Забыла сообщить, что вчера разговаривала с Бейли и случайно сказала ей, что мы пара. Ха-ха.

Лев:?!

Лев: 1. Зачем ты говорила с Бейли? 2. Как так вышло? 3. Мы не пара.

Талия: 1. Я хотела ее проведать. Она не твоя СОБСТВЕННОСТЬ, Лев. 2. Мы говорили о ШВС. 3. Если мы не объявили об отношениях официально, это еще не значит, что их нет.

Начинается футбольная тренировка, и я, будучи капитаном, провожу разминку на растяжку и выносливость. Все собрались на поле и смотрят, как я переписываюсь со своей типа подружкой вместо того, чтобы готовиться, пока не пришел тренер и не устроил нам трепку.

– Может, будем разминать бицепс бедра, а не пальцы? – манерно тянет Мак, сидя в позе для глубокой растяжки.

– Ага. Он и так дрочит трижды в день. Его пальцам хватает тренировки. – Финн указывает большим пальцем на Мака.

– Не-а. Если только от того, что ласкаю твою мамашу.

– Эй, Болси, а когда ты трахаешь кого-то раком, и твои яйца лупят ее по киске, это считается БДСМ? – хмыкает Мак. Все смеются.

Болси бьет себя в грудь.

– Может, у меня и большие яйца, но и сердце тоже. К тому же какова альтернатива? Изюмины Финна в глазури из йогурта? – Снова смех. Интересно, в Военно-воздушной академии тоже полно идиотов, которые думают, что Эмили Дикинсон[17] – звезда фильма для взрослых? Наверное, нет. Но поскольку я отправлюсь в престижный футбольный колледж, то никогда этого не узнаю.

– Помните, как он побрил их перед тем, как переспать с той девкой из Лас-Хунтас? Выглядело так, будто его член зажало между корейскими булочками, – гогочет Болси.

– Эй-эй! – Финн вырывает пучок травы и бросает его в Болси. – Даже у Давида Микеланджело был маленький в спокойном состоянии. Мой член идеального размера.

– Разве что для хомяка.

– Ладно, засранцы. Пора привести себя в форму. – Я хлопаю в ладоши. – За мной. – И начинаю идти по полю гуськом. Все присоединяются, ворча, что я зануда. Чем меньше я смотрю этим придуркам в глаза, тем лучше могу сосредоточиться на грандиозном бардаке, который Талия уготовила специально для меня.

Лев: Она сейчас переживает серьезные перемены. Ей ни к чему быть в курсе моей сексуальной жизни.

Обратите внимание, я не сказал – личной жизни. Потому что в ней есть только один человек – Бейли.

Лев: Тем более ты знаешь, что к чему. Мы с тобой просто развлекаемся.

Я веду себя как редкостный кретин, но сейчас меня больше волнуют чувства Бейли, а не Талии. Я все прямо обозначил Талии перед тем, как мы переспали. Никогда не врал о том, что между нами.

Талия: Она отнеслась совершенно нормально. Ты зря паникуешь.

Талия: Сказала, что рада за нас.

Талия: К тому же ты говорил, что мы встречаемся только друг с другом. Какого черта??????

Словно по команде, ко мне присоединяется Грим. Можно подумать, что ходьба гуськом придаст ему нелепый вид, как всем нам. Не-а. Поганец грациозен, словно лебедь.

– Талия еще не устала быть временной затычкой? – цокает мой лучший друг.

Я снова смотрю на экран телефона, не удостоив его вниманием.

Лев: Так и есть. Но это не значит, что состоим в серьезных отношениях. Хватит пороть горячку.

Талия: Хватит монипулировать.

Лев: Хватит писать с ошибками.

Талия: ХА-ХА тебе повезло, что ты такой милый.

Добравшись до края поля, я разворачиваюсь и возвращаюсь ползком на четвереньках. Все недовольно стонут, но следуют за мной.

Лев: Мне совсем не хочется вести себя как типичный ублюдок, но я сделаю это, чтобы потом не выйти еще БОЛЬШИМ ублюдком. Я думал, мы договорились, что у нас отношения без обязательств. Остынь. Если тебя это больше не устраивает, возможно, каждому пора пойти своей дорогой.

Она отвечает через несколько минут, когда из раздевалки на поле выходит тренер вместе с помощниками.

Талия: Поверь, Лев, я не рассылаю наши свадебные приглашения, ничего такого. Мне нравится Бейли, и я хочу с ней дружить. Вот и все.

Пожалуй, Бейли не помешает компания, чтобы отвлечься. Хотя меня все же бесит, что она рада моим отношениям. Какого черта? Если бы она встречалась с другим, меня бы осчастливила разве что возможность сунуть этого недоумка головой в унитаз.

Лев: Ладно.

Талия: Люблю тебя.

У меня глаза едва не вылезают из орбит.

Талия: ШУЧУ.

Талия: Боже, ну и лицо.

Лев: Ты не видишь моего лица.

Талия: Но могу чуть позже на него сесть.:*)

Талия: Давай встретимся в раздевалке после тренировки.

Лев: Сегодня много дел.

Но мне очень нужна разрядка. Яйца скоро взорвутся от сексуального напряжения, витавшего между мной и Бейли в начале недели.

Талия: <отправлено вложение>

Во вложении ее селфи голышом. Я удаляю его, пока никто не увидел. По крайней мере, я так думаю.

– Чувак, попроси ее заняться аналом. И заткнуть ей рот кляпом. У нее ужасный голос. – Грим морщится, его голова в паре сантиметров от моего телефона.

Я с рыком бью его по руке.

– Квон, говорю, как друг: ты – ходячее бедствие.

– Оу. – Грим опускает голову мне на плечо и смотрит снизу вверх. – Я тоже тебя люблю.

– Коул! – рявкает тренер, шагая ко мне с толпой ассистентов, спешащих за ним по пятам. Ненавижу Южную Калифорнию и царящий в ней дух соперничества в среде школьного футбола. – Тебя что-то рассмешило?

– Нет, тренер.

– Уверен? А то, как по мне, состояние твоей команды смеху подобно. Команда Святого Иоанна Боско живого места от нас не оставит, если не подойдете ответственно.

– Да, тренер.

Он сходится со мной лицом к лицу, приблизившись своей почти двухметровой фигурой бывшего игрока НФЛ. И почему все плевать хотели на мое личное пространство? Я еще никогда не был так близок к тому, чтобы избить кого-то до полусмерти.

Рада за меня, как же. Наверняка Бейли ревнует. Должна ревновать.

Нос тренера Тейлора касается моего.

– Ты вчера пропустил тренировку.

Я равнодушно пожимаю плечами.

– Пронесло от несварения.

– И пронесет еще больше, когда вышвырну тебя из команды. – Он отступает, осознав, что я даже не вздрагиваю. – Ясная голова необходима, чтобы ноги не подводили. Брось телефон, пока я не выбросил тебя из моей команды.

Отвали, придурок. Я лучший в твоей команде, и мы оба это знаем.

Но, что хуже всего, я хочу, чтобы он меня выгнал. Тогда у меня появится отличный предлог, чтобы подать документы в Военно-воздушную академию. Но, увы, я слишком боюсь разочаровать папу и Найта.

– Да, тренер.

Он разбивает нас на группы для тренировки на ловкость. Я отправляю Бейли сообщение: «Ладно. Твоя взяла. Пообедаем?» и бросаю телефон в сумку.

Я не стану играть в молчанку со своей бывшей лучшей подругой. Даже после катастрофы, которой обернулось наше воссоединение.

Я присоединяюсь к группе, в которую меня определил тренер. В голове такой сумбур, что я падаю плашмя, споткнувшись о собственные ноги. Быстро прихожу в себя и поднимаюсь, но ребята не слепые.

– Вот черт! – вопит Остин. – Земля не пострадала? – По полю разносится смех.

– Хочешь, чтобы мы стали посмешищем повсюду к югу от Хантингтон-Бич? – вопит тренер, топая в мою сторону. – Я уже скучаю по твоему брату. Он был редкостным балбесом и вечно злоупотреблял чем-то, но зато любил играть в мяч.

– Ну тогда можете поиграть с моими мячиками, раз так хочется, – бубню я, вскакивая и присоединяясь к остальным.

– Сделаю вид, что я этого не слышал, парень, – говорит тренер Тейлор.

К концу учебного дня от Бейли так и нет ответа.

Поначалу я мирюсь с бессовестным игнором с ее стороны. Я понимаю. Все заслуживают поблажку. И, строго говоря, она имеет полное право надо мной поиздеваться. Не из-за того, что допытывался по поводу наркотиков. Я бы сделал это снова. А вот ситуация с Талией… должно быть, ее задела. Пока дружили, мы никогда ни с кем не встречались всерьез. Однажды я даже здорово избил парня, который пригласил ее на свидание. Он тогда учился в выпускном классе, а я в девятом. Поэтому сейчас чувствую себя поганым лицемером.

После занятий я иду к Фоллоуилам и прохожу в дом. Бейли, наверное, ждет, когда я зайду за ней, чтобы мы сходили перекусить, как в прежние времена. Не ответив, она просто послала меня куда подальше за то, что назвал ее наркоманкой. Вот только когда я вхожу, Мэл сообщает, что Бейли уехала с отцом в Costco. Она предпочла супермаркет, вместо меня. Costco. Она даже не пробует продукты на стендах с бесплатными образцами. И любит массовую закупку электроники не больше, чем я – дрочить, используя горячее растительное масло в качестве смазки.

– Все нормально, – бормочу я. – Я в любом случае собирался заняться «Широном» во дворе. Перехвачу ее, когда вернется, – выпаливаю я Мэл.

Выхожу на улицу, вывожу темно-синюю хромированную «Бугатти» из гаража и делаю вид, что меняю масло.

Я до капли проглатываю все унижение, которое она мне преподносит.

Довольна, Бейлз?

Наконец, «Ровер» Джейми заезжает в гараж через дорогу, и, вытерев руки грязной тряпкой, я иду к ним. Бейли слезает с пассажирского сиденья. На ней зеленая клетчатая юбка, белые гольфы, туфли с ремешком без каблука и укороченный топ. Я засовываю перепачканную маслом тряпку в задний карман и, остановившись перед ней в гараже Фоллоуилов, смеряю ее взглядом.

– Глянь-ка. Ты все-таки жива.

– Разочарован? – Уголок ее рта приподнимается в дерзкой ухмылке.

Вижу, что сегодня мне перепадет безмерно стервозная сторона ее личности.

– Нисколько. – Я отвечаю очаровательной улыбкой, присущей мужчинам семьи Коул.

– Так, я лучше пойду, – бормочет Джейми, качая головой за коробками с едой и напитками. Бейли выставляет ногу, демонстрируя мне, что ее новая юбка сантиметров на пятнадцать короче тех, что носила Прежняя Бейли. Врать не стану: Новая Бейли – новый, до ужаса сексуальный ночной кошмар.

– Я получила твое сообщение, Леви, – мурчит она. – Извини, очень занята. Давай попробуем встретиться позже на неделе.

Позже на неделе? Эта мелкая мерзавка даже в туалет не может сходить без разрешения родителей.

Я провожу рукой по бритой голове.

– Значит, так мы теперь играем?

– Ох, Леви. – Она запрокидывает голову и хохочет. – Я ни во что не играю. Но если бы играла? Ты был бы пешкой. А теперь давай, пока!

Бейли посылает мне воздушный поцелуй, а затем показывает средний палец и бросается в дом. Ее тон звучит так легко, так непринужденно, так непохоже на нее, что меня подмывает отвернуться и признать поражение. Она красивая, но в то же время просто ужасна. Ни одна девка не стоит того, чтобы ради нее терпеть такие выходки. Но потом я напоминаю себе, что где-то внутри этой идиотки – мой лучший на свете друг.

На обратном пути в гараж я заставляю себя успокоиться. Если бы я узнал, что она в тайне с кем-то встречается, головы полетели бы с плеч. Конечно, я правда в нее влюблен, но это к делу не относится.

Подойдя к «Бугатти», я пинаю ее так сильно, что на переднем бампере остается вмятина.

Твою мать.

Тот, кто придумал любовь – редкостный садистский ублюдок.

* * *

В тот же вечер я отправляю Бейли череду психованных сообщений.

Лев: Если это все из-за Талии, то позволь напомнить, как ты УМОЛЯЛА меня оставить прошлое.

Лев: Стояла на коленях и все такое.

Лев: Кстати, я иначе представлял тебя на коленях. С тебя причитается фантазия.

Лев: Мне что-то подсказывает, что эти сообщения не справляются со своей задачей.

Бейли: И это «что-то» – единственная функционирующая клетка твоего мозга?

Лев: Господи, Бейлз. На что ты подсела? На ведьминское зелье? Ты злая во время ломки.

Бейли: Разговор окончен.

И он правда окончен, потому что через мгновение я слышу шлепок по моему окну и вижу, как по нему стекает яйцо. Она, черт возьми, швыряет яйца в мой дом! Девчонка, которая возмущалась из-за того, что дома забрасывают туалетной бумагой, ведь это опасно для экологии, и белочки могут ею задавиться.

* * *

Как истинный мазохист я прихожу к ней на следующий день. И на следующий. И днем позже тоже. Не потому, что неравнодушен к этой нездоровой ее версии, которую вижу постоянно, а потому, что хочу спасти Прежнюю Бейли от девчонки, завладевшей ее телом.

Голубка сыпет отговорками. И враньем. Один раз она тренируется в подвале, в другой – занимается онлайн с детьми, у которых трудности с математикой. В создавшейся ситуации она скорее съест торт, приготовленный из грязи из-под накладных ногтей семейки Кардашьян, чем уделит мне время.

Мне хочется схватить ее за плечи и встряхнуть. К сожалению, Мэл и Джейми всегда рядом. А еще меня останавливает то обстоятельство, что я не жестокий ублюдок.

Не думаю, что Бейли употребляет, но, по правде говоря, она сама на себя не похожа. Что-то не так. Взгляд остекленевший, кожа серая. Она словно статичный радиосигнал. Телеэкран с помехами. Если сейчас ничего не принимаешь, не значит, что у тебя нет зависимости. Бейли находится в подвешенном состоянии, и я хочу ей помочь, но уже устаю чувствовать себя жалкой собачонкой.

Если честно, я просто устал чувствовать, и точка. Бейли пробуждает во мне чувства. А последние несколько месяцев я жил в комфортном оцепенении.

Проходит игра с командой школы Святого Иоанна Боско, и мы даже одерживаем победу, пусть и благодаря чистому везению. Тренер все еще дико мной недоволен. Я постоянно пропускаю тренировки, запираюсь на чердаке со своим авиационным тренажером или занимаюсь машинами, оставив дверь гаража открытой в попытке хоть мельком увидеть свою соседку через дорогу. Грим пользуется моим отсутствием и, судя по всему, проводит тренировки и берет на себя роль капитана.

Сдается мне, крах Бейли станет и моим крахом, и меня бесит, что она не стала держать себя в руках ради нас обоих.

Спустя четыре дня после того, как Талия рассказала Бейли, что я ее трахаю, я застаю последнюю в компрометирующем положении. К сожалению, частично одетой. Замечаю в окно своей спальни, как она загорает топлес.

Поскольку у Бейли нет привычки светить грудью перед родителями, я понимаю, что ее отец на работе, а мама уехала по делам. При виде ее груди, чувствую, как член возбуждается так сильно, что приходится сжать его рукой, чтобы унять боль. Бейли сейчас одна и таким образом приглашает меня в гости. Я знаю это, потому что она играет роль сексуальной кошечки с тех пор, как вернулась домой. И я поддаюсь, хотя уже сам не уверен, люблю ее или ненавижу.

Я захожу через парадную дверь, отпираю дверь террасы и выхожу во внутренний двор. Она растянулась на шезлонге, накинув на лицо маленькое полотенце. С ума сойти, у нее просто охрененные сиськи. Грушевидной формы с крошечными розовыми сосками.

Поддавшись мстительности, – а также безжалостному сексуальному возбуждению, – я беру стоящую рядом бутылку с ледяной водой и проливаю ей на грудь.

Бейли с криком вскакивает и срывает с лица полотенце.

– О, мой Маркс! Лев, какого черта? – Она носится кругами, вся ее кожа покрывается мурашками.

– Виноват. Вид у тебя был знойный. – Я обнимаю ее одной рукой, и ее твердые, как алмазы, соски прижимаются к моей майке. – Хотя таким и остался.

– Отстань от меня! – Бейли извивается, отталкивая меня прочь.

Но мы разговариваем впервые с того фиаско с Талией, и я не дам ей сбежать. Я вторгаюсь в ее личное пространство, тесня к стене дома. Она прижимается голой спиной к широкому окну, и мы оказываемся вплотную друг к другу. Я упираюсь руками по сторонам от ее плеч. Ее грудь подпрыгивает от затрудненного дыхания, а я не могу решить, то ли хочу ее поглотить, то ли наказать за то, что творит с самой собой. Мои чувства к ней стали гораздо сложнее.

1 Род птиц семейства голубиных.

2 Одно из крупнейших американских высших учебных заведений в области искусства и музыки. Расположено в нью-йоркском Линкольн-центре.

3 Замороженный продукт, состоящий из запанированных на один укус кармашков для пиццы, внутри которых томатный соус, имитация сыра и различные начинки для пиццы.

4 Американский правовед, именной профессор права юридического факультета Йельского университета, где преподает с 2001 года.

5 Девушка из долины – социально-экономический, лингвистический и молодежный субкультурный стереотип и типичный персонаж, возникший в 1980-х годах. В последующие годы этот термин более широко применялся к любой женщине в Соединенных Штатах, которая воплощала легкомысленность или больший интерес к демонстративному потреблению, чем к интеллектуальным или личным достижениям.

6 Стрессовые (усталостные) переломы – это мелкие частичные переломы костей, вызванные повторяющейся нагрузкой, а не конкретной травмой.

7 Упражнения, помогающие правильно управлять собственным телом и гармонично задействовать мышцы.

8 Известная прима-балерина XX века.

9 Американская корпорация, которая публикует онлайн-новости и информацию о здоровье и благополучии человека. Этот веб-сайт WebMD также является важным информационным сайтом в области здравоохранения.

10 Индийское и непальское приветствие, произошло от слов «намах» – поклон, «те» – тебе.

11 Японская мраморная говядина.

12 Овощной салат, основным ингредиентом которого является капуста. Помимо капусты, в салат могут входить сладкий перец, тертая морковь, репчатый лук, тертый сыр, ананас, яблоко, которые смешивают с салатной заправкой на майонезе или сливках.

13 В американской системе школьного образования 12 классов.

14 Имя Грим (Grim) созвучно со словом grim в сочетании Grim Reaper – буквально «мрачный жнец» – образ смерти с косой.

15 Традиционная для китайской кухни техника быстрого обжаривания пищи в раскаленном масле в глубокой сковороде с покатыми стенками при постоянном помешивании.

16 Американский постапокалиптический сериал, основанный на одноименной компьютерной игре.

17 Американская поэтесса XIX века.

Продолжение книги