В тени королев. Истории из жизни двора Тюдоров бесплатное чтение

Хронология событий

1485 год – – Битва при Босуорте. Генрих Тюдор побеждает Ричарда III и становится Генрихом VII, первым правителем из королевского дома Тюдоров (август).

Рождение Екатерины Арагонской, младшей дочери Фердинанда и Изабеллы (декабрь).

1486 год – – Рождение Артура Тюдора, принца Уэльского, старшего сына Генриха VII (сентябрь).

1489 год – Рождение Маргариты Тюдор, дочери Генриха VII.

1491 год – Рождение Генриха, герцога Йоркского (Генриха VIII), второго сына Генриха VII (июнь).

1496 год – Рождение Марии Тюдор, дочери Генриха VII.

1501 год – Свадьба Екатерины Арагонской и Артура Тюдора, принца Уэльского (ноябрь).

1502 год – Смерть Артура Тюдора, принца Уэльского (апрель).

1503 год – Помолвка Екатерины Арагонской с Генрихом, принцем Уэльским.

Свадьба Маргариты Тюдор и Якова IV Шотландского.

1509 год – Смерть Генриха VII; вступление на трон Генриха VIII (апрель).

Свадьба и коронация Екатерины Арагонской и Генриха VIII (июнь).

1513 год – Смерть Якова IV Шотландского.

1514 год – Свадьба Марии Тюдор и Людовика XII Французского.

Свадьба Маргариты Тюдор и Арчибальда Дугласа, графа Ангуса.

1515 год – Рождение Маргарет Дуглас, дочери Маргариты Тюдор и Арчибальда Дугласа.

1516 год – Рождение принцессы Марии, дочери Генриха VIII и Екатерины Арагонской (февраль).

1519 год – Избрание Карла I Испанского императором Священной Римской империи Карлом V.

Рождение Генри Фицроя, внебрачного сына Генриха VIII и Элизабет Блаунт.

1520 год – Встреча на Поле золотой парчи: дипломатические переговоры Генриха VIII и Франциска I, короля Франции (июнь).

1522 год – Вспыхивает война между Англией и Францией; Анна Болейн возвращается домой, чтобы служить Екатерине Арагонской, и впервые появляется при английском дворе.

1525 год – Генрих VIII начинает ухаживать за Анной Болейн.

1527 год – Генрих VIII ставит под сомнение законность своего брака с Екатериной Арагонской и просит папу Климента VII аннулировать его.

1529 год – Карл V назначает Юстаса Шапюи послом в Англию.

Кардинал Уолси попадает в опалу; сэр Томас Мор назначен лорд-канцлером.

1531 год – Екатерина Арагонская изгнана из двора.

Томас Кромвель становится главным министром Генриха VIII.

1532 год – Смерть Уильяма Уорхэма, архиепископа Кентерберийского, открывает путь к назначению на этот пост радикала Томаса Кранмера (август).

Анна Болейн становится любовницей Генриха VIII.

1533 год – Свадьба Генриха VIII и Анны Болейн (январь).

Джейн Сеймур покидает двор Екатерины Арагонской, чтобы служить Анне Болейн.

Кранмер объявляет брак Генриха VIII и Екатерины Арагонской кровосмесительным и незаконным и подтверждает законность брака Генриха с Анной Болейн (май).

Коронация Анны Болейн (июнь).

Рождение принцессы Елизаветы, дочери Генриха VIII и Анны Болейн (сентябрь).

1534 год – Папа Павел III объявляет брак Генриха VIII и Екатерины Арагонской законным.

Парламент издает Акт о верховенстве, благодаря чему Генрих VIII становится верховным главой Церкви Англии, и Акт о престолонаследии, который называет законными наследниками престола детей короля и королевы Анны.

1535 год – Казнь Джона Фишера, епископа Рочестерского, сэра Томаса Мора и нескольких монахов-картезианцев.

Генрих VIII начинает ухаживать за Джейн Сеймур.

1536 год – Смерть Екатерины Арагонской (январь).

Артур, принц Роз

Сколько Артур себя помнил, его окружали розы – красные, белые, белые и красные, увенчанные коронами. В детской они были повсюду – на стенах, на потолке, на каминах и кроватях, в книгах и на картинах, украшавших стены дворца. Из-за штор, закрывавших картины, те казались загадочными и немного пугающими. Однажды ткань отвели в сторону, и Артур не решался взглянуть, опасаясь того, что может увидеть, но то оказался всего лишь портрет отца.

Отец говорил, что розы очень важны и Артур должен всегда помнить об их значении. Он был одновременно розой алой и белой, живой эмблемой принесшего мир союза королевских домов Ланкастеров и Йорков. Лишь немного позже Артур стал понимать, что имелся в виду брак его родителей: отец был из дома Ланкастеров – Алой розы, а мать – из дома Йорков, Белой розы, и путать нельзя. Несколько лет назад два королевских дома враждовали, это была долгая и отвратительная война, повторения которой нельзя было допустить, и народ в Англии ликовал, когда у короля и королевы родился сын – принц, соединивший кровь двух королевских родов.

Осознание этого потребовало напряженных раздумий, но в результате Артуру стало ясно, что он действительно не обыкновенный маленький мальчик. Даже имя свидетельствовало об этом. Мать рассказывала ему легенды о предке отца, великом герое, короле по имени Артур, который некогда правил их королевством и одерживал славные победы. Артура назвали в честь славного рыцаря.

Отец тоже рассказывал истории, когда в своей занятости находил на это время, но в них говорилось о другом периоде в жизни короля Артура, прошедшем в далекой земле под называнием Бретань, в лесу Броселианд. Сам отец тоже жил в Бретани, прежде чем стал королем, и, судя по всему, ему там не очень нравилось. Тогда на троне сидел один злой король, которого звали Узурпатором; он пытался схватить отца и убить его. Но отец собрал большую армию и устроил жаркую битву рядом с местом под названием Босуорт. Там он убил Узурпатора и сам стал королем, так что в конце концов все обернулось хорошо. Артур слышал эту историю много раз и готов был слушать еще и еще.

Отец часто говорил о своем детстве в Уэльсе и вспоминал сказания о грифонах, сражениях давних времен и короле по имени Кадваладр, эмблема которого – дракон – теперь красовалась на отцовском штандарте и королевском гербе.

– На смертном одре Кадваладр предсказал, что король из Уэльса восстановит древний королевский род Британии, а его потомки будут править всем островом, – повествовал отец, и глаза его горели. – Этот уэльский король я, Артур. Я истинный наследник древних правителей, а те, кто правил после них, – узурпаторы.

Артур как будто понял и с умным видом кивнул. Отец был проницателен, замечал любой признак недопонимания и высказывал упрек. Он всегда внимательно наблюдал за Артуром и хмурился, отчего мальчик ощущал, будто сделал что-то не так или в чем-то сплоховал.

Истории об Уэльсе зачаровывали Артура, ведь он и сам был принцем Уэльским и помнил, как его на королевской парадной барке везли в Вестминстер и под звуки труб несли на берег, чтобы доставить к королю. Самое живое воспоминание – как его посадили на коня и ввели так, верхом, в Вестминстер-холл, где король нарек его принцем Уэльским. После этого Артур один сидел на огромном отцовском троне – ступни его едва доставали края сиденья – и был хозяином на пиру. Ему тогда, наверное, было года три.

– Однажды ты станешь королем, – часто повторял отец. – Ты будешь вторым Артуром. Не забывай, как англичане радуются, услышав это имя, а иностранные правители дрожат, ведь оно наводит ужас на все народы.

Вот почему Артуру полагалось быть лучшим во всем, чем бы он ни занимался, и превосходить всех. Сыну и наследнику своего отца, ему нельзя иметь изъянов, он должен быть безупречен – силен, смел и умен. Артур старался; одному Богу известно, как он старался. Но отец, казалось, не понимал, что сыну с таким грузом не справиться. И не давал ему поблажек. Предполагалось, что правление Артура будет долгим и славным, а после него на трон вступит сын Артура, и власть останется в руках прямых потомков полноправных уэльских королей. Принц уже знал, кто станет матерью его сына, так как, сколько себя помнил, был помолвлен с испанской инфантой. Звали ее Каталиной, она была на год старше его и обещала стать прехорошенькой. Отец неустанно твердил Артуру, что этот брак очень важен: родители Каталины, король и королева Испании, великие правители, и дружба с ними обеспечивает Англии большие выгоды. Но самое главное – за инфантой приданое в двести тысяч крон. Глаза у отца блестели, когда он говорил об этом. Артур постарался изобразить, что не меньше короля впечатлен новостью, но сама по себе женитьба ничего для него не значила, тем более что свадьба состоится в каком-то очень далеком будущем. Мальчик рассчитывал лишь на то, что Каталина, когда приедет в Англию, тоже заинтересуется королем Артуром, святым Георгием и игрушечными солдатиками.

Принц подрастал, но легенды о короле Артуре и святом Георгии, покровителе Англии, все так же вдохновляли его и разжигали пламень в юном сердце. Его ребяческий ум занимали образы героев и драконов, коварных королев и попавших в беду принцесс, тайна святого Грааля и пронзающие скалы или извлеченные со дна озер мечи. Он жадно впитывал все известные рассказы о рыцарстве. Когда придворные поэты, сочинители баллад и барды, соперничавшие в похвалах ему, юному принцу, пели: «Глядите, возрастает дитя короля Артура, вторая надежда нашего королевства», он трепетал, а узнав, что его появление на свет предсказал сам волшебник Мерлин, почувствовал себя еще более особенным.

Артур гордился тем, что рожден в том же городе, где появился на свет легендарный король Артур, – в Винчестере, хотя, разумеется, его легендарному предку город был известен под названием Камелот. Огромная круглая крышка от стола, за которым давным-давно сидели сам король и его рыцари, по-прежнему висела на стене в главном холле замка. Однажды, пообещал себе Артур, сам вступив на престол, он велит снять ее и будет использовать по назначению.

– Король, отец ваш хотел, чтобы вы родились в Винчестере, – сказала Артуру мать, и при этом воспоминании ее нежное лицо расплылось в умилении. – Он понимал, что это место благоприятствует появлению на свет принца. Хорошо еще, что я отбыла в свои покои вовремя, потому как вы подоспели на месяц раньше срока.

На ее чело набежала легкая тень, но оно тут же вновь просветлело от ясной улыбки.

– Вы были прекрасным малышом! Все так говорили.

Артур, хоть и был мал, догадывался, что мать говорит ему не все. Она, как обычно, выглядела слегка отстраненной; ему никогда не удавалось ощутить настоящую близость с ней, но очень этого хотелось. Она была прекрасна своей округлой мягкостью и вся будто светилась, как золото: набожная, милостивая и добрая, королева во всем потакала старшему сыну, но он знал, что она любит его не так сильно, как Гарри. Не приходилось сомневаться в том, что из всех детей именно он – ее любимчик. И кто осудил бы королеву? Гарри обладал всеми качествами, которых недоставало Артуру: был энергичен, шумлив и уверен в себе. Хотя брату не исполнилось и двух лет, Артур уже видел, что тот легко будет преуспевать во всем.

Артур ненавидел Гарри, которому какое-то внутреннее чутье подсказывало, как привлечь к себе внимание, особенно когда родители разговаривали со старшим сыном, и зеленел от зависти, представляя, сколько времени младший брат проводит с матерью. Она держала Гарри при себе с рождения и даже давала ему первые уроки, тогда как Артура с леди Дарси отослали в старый мрачный замок Фарнхэм, где мальчик провел первые два года жизни. Его наставниками были учителя.

– Почему меня отправили в Фарнхэм? – не раз спрашивал Артур у матери.

– Потому что вы родились слабым, и епископ Куртене предложил отвезти вас туда, где воздух более здоровый и меньше опасности подхватить какую-нибудь болезнь. Он вызвался взять на себя все заботы.

Артур почти не помнил своего пребывания в Фарнхэме, но был уверен, что скучал по матери. Он не заметил момента, когда родилась его сестра Маргарита, но, увидев на руках у матери новорожденного Гарри – самому Артуру тогда было пять лет, – понял, чего ему не хватало, по чему именно он тосковал. А потом появилась еще и Елизавета… Все они знали, что такое любовь и забота матери-королевы, хотя та была обременена множеством обязанностей.

Впрочем, с отцом Артур встречался чаще, чем с матерью. Он понимал: тот хочет, чтобы люди видели его вместе с наследником, которого он наставляет в искусстве управления государством. Хоть отец и смотрел на старшего сына критическим взором, Артур знал, что он им гордится.

– Господь, послав вас, сын мой, показал, что он доволен моей победой при Босуорте и моим браком. Вы – первый принц из моего рода, рода Тюдоров.

И отец снова принялся перечислять своих уэльских предков – потомков могущественного Кадваладра и правителей Уэльса в далеком прошлом. Артур понимал, что его появление на свет возвестило новую артурианскую эру величия, которая придет к расцвету, когда он вступит на престол. Отцовские ожидания были для мальчика тяжелой ношей, но одна данность компенсировала все тяготы: Артур наследник, и это единственное, в чем он превосходит Гарри. Тому никогда не стать королем. Этот избалованный, норовистый малыш поймет, где его место; Артур позаботится об этом.

А вот свою сестру Маргариту Артур любил. Она была на три года младше его, веселая девочка с круглыми розовыми щеками и волосами цвета меди. Принцу хотелось видеться с ней чаще, ему нравилась ее солнечная натура и даже ее величавые манеры. Ее характер, в отличие от повадок Гарри, не волновал Артура: она всего лишь девочка и ею можно безнаказанно помыкать. Иногда она пререкалась с ним или убегала жаловаться гувернантке, но обычно смешливость все-таки брала свое, и они дружно хохотали. Тут Артур понимал, что он мало смеется. Конечно, с отцом приходилось быть серьезным, мать часто отсутствовала как телом, так и духом, а Гарри был ужасен – с ним не посмеешься. Артур благодарил Господа, что у него есть Маргарита с ее потешными выходками. Но у Маргариты была своя детская, а вскоре после рождения Гарри ее отправили к нему в Элтемский дворец. Теперь обществом Маргариты тоже наслаждался Гарри, а Артур остался один, в изоляции, среди собственного роскошного двора. Еще одно очко в копилку его ненависти к Гарри.

Все дети ощущали любовную заботу и постоянное присутствие бабушки Маргарет, но она была стара, строга и одевалась, как монахиня. Отец относился к ней с большим уважением, а сама она обожала его, это было ясно, ведь он ее единственный сын, одержал победу при Босуорте и стал королем. Леди Маргарет часто интересовалась здоровьем Артура, и ей нравилось смотреть, какую работу задавали принцу учителя. Она говорила, что упорно учиться – это важно. Учение – величайший подарок. Бабушка рассказывала Артуру, какие прекрасные колледжи она основала в Оксфорде и Кембридже и в какую пользу это выльется для бедных ученых. Она была очень добродетельна, его бабушка, и очень величава. Артур благоговел перед нею. Это не способствовало близости.

Человеком, которого Артур любил больше всех – хотя ему было неприятно признаваться в этом даже самому себе, ведь он знал, что должен прежде всего любить Господа, потом своих родителей, а далее родных братьев и сестер, даже Гарри, но требовать от него еще и этого было действительно уже слишком, – стала леди Дарси, которая управляла его двором. Эта женщина находилась рядом с ним с самого рождения, и однажды он слышал, как она обмолвилась, что много лет назад воспитывала другого принца и делала это так хорошо, что королева назначила ее растить своего сына.

В детской с вездесущими розами Артуру было спокойно; ему нравилось валяться на алых дамастовых подушках с книгой или играть в солдатиков на дорогом турецком ковре, пока слуги суетились вокруг, накрывая для него на стол, или стирали его белье в огромных оловянных тазах. И рядом постоянно находилась леди Дарси, умело всем заправлявшая. Она обращалась с ним почтительно и при этом по-матерински позволяла приникнуть к своей груди, когда ему это было необходимо. К тому же у нее имелся неистощимый запас историй, Артур их очень любил. Но была среди них одна, которую леди Дарси никогда не рассказывала.

– Я хочу узнать о принце, которого вы растили до меня! – часто говорил Артур, но воспитательница всегда качала головой.

– Спросите своего отца-короля. – И она меняла тему.

Однажды, когда Артур заслужил похвалу за уроки и потому немного осмелел, он наконец отважился.

– Сир, кто был тот принц, о котором леди Дарси заботилась до меня?

Какое-то мгновение отец казался озадаченным, потом его угловатое лицо стало серьезным.

– Это был ваш дядя, покойный король Эдуард.

– Но он был моим дедом.

– Нет, Артур, ваш дед – король Эдуард Четвертый, отец вашей матери. Леди Дарси воспитывала его сына, короля Эдуарда Пятого.

Артур никогда о таком не слышал и ждал, что еще скажет отец.

– Он был братом вашей матушки.

– Но что с ним случилось?

– Он, бедный мальчик, умер в Тауэре, – нахмурился отец. – Узурпатор убил Эдуарда и его брата.

Артур был потрясен. Его учили, что король – помазанник Божий, отделенный от простых смертных, поставленный во главе народа по Богом данному праву. Как же посмел Узурпатор убить короля?! Каким же злодеем нужно быть, чтобы сотворить такое!

– Как они умерли? – спросил принц; любопытство одержало верх над боязливостью.

Отец поджал губы, Артуру было слишком хорошо известно это выражение лица.

– Разное говорят, – ответил король. – Только дурак станет всему верить. Ну хватит об этом! Не пора ли вам поупражняться в стрельбе из лука? А мне нужно проверить счета.

Отец вечно сидел со своими счетными книгами. Люди смеялись над этим у него за спиной. Артур и сам как-то раз захихикал, услышав, что ручная обезьянка отца разорвала и съела одну такую книгу.

Дойдя до тренировочных мишеней, Артур вспомнил, что слышал какие-то разговоры о принцах в Тауэре. Тогда ему пришло в голову: может, отец уклонился от ответа, так как сам не знал, что с ними случилось? Может, они на самом деле не умерли, а убежали? Артуру нравилась эта мысль.

В шесть лет жизнь Артура круто изменилась.

– Пора вам поднатореть в управлении своим владением, Уэльсом, сын мой, – сказал ему отец. – Так вы научитесь быть королем.

Артуру предстояло отправиться в замок Ладлоу в Валлийской марке. Перспектива править Уэльсом и быть почти королем сильно взволновала мальчика. К тому же это означало, что он избавится от бдительного ока отца, следящего за каждым его шагом. Но потом Артур узнал, что леди Дарси с ним не поедет, и ему вдруг совсем расхотелось ехать в Ладлоу. Он даже набрался смелости, чтобы высказать протест королю.

– Но, Артур, вы уже слишком выросли, чтобы оставаться на воспитании у женщин, – урезонил его король. – Кроме того, леди Дарси отправляется в Элтем и будет заботиться о Гарри.

Это просто невозможно вынести! Но, разумеется, придется. Артур уже знал: если отец на что-то решился, его не переубедишь, к тому же он король, и его положено слушаться. Взывать к матери не имело смысла, хотя Артур был уверен, что Гарри она не дала бы отправить в такую даль.

Леди Дарси проявила больше понимания. Пока двор Артура собирался в дорогу и слуги уносили его детские вещи, она обняла мальчика и сказала, что он уже вырос и Гарри она теперь нужна больше, чем ему.

– Будьте принцем! – добавила леди Дарси на прощание.

Артур изо всех сил старался не заплакать и чувствовал, что его воспитательница тоже едва сдерживает слезы.

Юный принц уехал в Ладлоу – мощный, неприступный замок, расположенный так далеко к западу от Лондона, что казалось, он с тем же успехом мог находиться на Луне. Много недель Артуру думалось, что он умрет от тоски по дому – по леди Дарси, по матери, по всему, что любил, по знакомым местам… даже по отцу.

Однако отец, как всегда предусмотрительный, позаботился обо всем. Он назначил камергером двора сэра Ричарда Поула. Сэр Ричард оказался веселым парнем с добрым лицом. Артуру он сразу понравился. Мальчик постепенно понял, что находиться в обществе мужчин, а не подчиняться женщинам в детской – это очень по-взрослому. И в Ладлоу, как объяснил принцу отец, у него будет очень взрослая роль: ему предстояло председательствовать в Совете марки, управлять от имени короля Уэльсом и следить за границей с Англией.

Вскоре Артур обнаружил, что Совет – штука крайне скучная. Он-то думал, что будет сам распоряжаться, но нет, ему быстро дали понять: он еще слишком мал, а потому будет лишь номинальным главой, пока не достигнет возраста самостоятельного правления, то есть шестнадцати лет. Казалось, впереди целая вечность. Тем временем он просто сидел на собраниях Совета во главе стола на своем троне, пока его двоюродный дед Джаспер, граф Пемброк, и епископ Вустера Олкок вместе с другими лордами и джентльменами решали все за него. Принц пытался проявлять интерес к их бесконечным обсуждениям, но часто ловил себя на том, что упорно борется со сном.

Тем не менее дедушка Джаспер ему очень нравился. Жизнь деда была полна военных подвигов и всяческих приключений, он помогал отцу стать королем. Артур любил слушать его красочные повествования о битвах, счастливых избавлениях от опасности и тайных заговорах; не раз они засиживались после ужина допоздна и коротали вечера за увлекательной беседой.

Были в Совете и другие юные джентльмены, которые старались сделать так, чтобы тоскующий принц почувствовал себя в Ладлоу как дома. Кузен Артура, Морис Сент-Джон, всегда был добр к нему; Морис, Энтони Уиллоуби и Грифид ап Рис стали близкими друзьями Артура.

Большую часть времени принц проводил со своим наставником и священником господином Реде. Господин Реде был директором знаменитого Винчестер-колледжа, и его трудами учеба казалась принцу легким делом. Артура это очень радовало, ведь он не раз слышал, что мальчиков, которые не выучат урок, бьют. Для него учение стало одним из занятий, в которых он мог преуспеть. Силой он никогда не отличался. Артур не понимал, почему он не такой, как другие мальчики, но знал точно: ему нужно потрудиться, чтобы сделать то, что другим давалось без усилий – к примеру, борьба, обращение с мечом или бег. Принца это тревожило безмерно, потому что он, как живое воплощение союза Ланкастеров и Йорков, должен был проявлять совершенство во всем и старался поддерживать впечатление, что так оно и есть. Ему всегда казалось, что он не оправдывает родительских ожиданий, хотя отец высоко ставил его как своего наследника.

Постепенно тоску по дому вытеснила из сердца принца новая, полная дел и событий жизнь в Ладлоу. Уроки, заседания Совета, спорт и военные упражнения, изрядно его выматывавшие, а также прием посещавших Ладлоу знатных людей занимали все его время. Место леди Дарси заняли две женщины, которые взялись по-матерински опекать Артура: кузина Маргарет, жена сэра Ричарда Поула, и двоюродная бабушка Кэтрин, жена Джаспера. Обе были добры к нему, и с дамами принц мог разговаривать так, как не говорил ни с одним мужчиной из своего окружения. Эти родственницы понимали его неуверенность, его ранимость и то, как осложняет жизнь принца изоляция, в которой он вынужденно пребывал из-за своего высокого статуса. И они пытались ему помочь.

Артур не был изгнанником. Когда требовалось его присутствие, он совершал долгие поездки ко двору и обратно, всякий раз удивляясь, как там идет жизнь без него. Маргарита и Гарри подрастали, и Гарри самодовольно купался в материнском внимании. Мать всегда была рада видеть Артура, с интересом расспрашивала его о жизни в Ладлоу, но временем принца распоряжался отец, который настаивал, чтобы старший сын находился рядом во время приемов послов и сановников, а также на важных церемониях при дворе или в Лондонском Сити. Создавалось впечатление, будто Артур сын короля, а Гарри – королевы. В Ладлоу Артур всегда возвращался со смешанными чувствами.

Годы шли. Ему исполнилось семь лет, восемь. А когда было уже почти девять, родители, совершая объезд королевства, посетили сына в поместье Тикенхилл – его доме рядом с Бьюдли, который отец собирался превратить во дворец. Артуру Тикенхилл нравился больше, чем Ладлоу: там было уютнее и теплее в прямом и переносном смысле, и принц останавливался там так часто, как ему позволяли. Но в тот раз ему не хотелось задерживаться в Тикенхилле. Дедушка Джаспер задумал в Ладлоу чудесное развлечение, и на следующее утро, не успели отец и мать подняться, Артур уже был на пути туда, чтобы встретить родителей и показать им свое обиталище. Потом все пошли в главный зал на роскошный обед, а затем поехали к расположенному в городе сухому карьеру, который в тот день служил амфитеатром, где для услаждения короля и его свиты готовилась к показу мистерия.

Артур смотрел, как родители занимают свои места, с достоинством принимая приветствия и почести и не смущаясь взглядов людей. Он чувствовал, что всегда может перенять у отца еще что-нибудь из искусства быть королем. Однако, когда начался спектакль, не в силах устоять, переключил все внимание на сцену. Разыгрывали историю о грехопадении, и Артур громко смеялся над змием, который с тонким коварством плел словеса и извивался на сцене. Потом явился Бог со своими громами и молниями – в таких постановках без них никогда не обходится, – из-за сцены раздались громкие раскаты, и возник сияющий ангел с обнаженным мечом, чтобы изгнать из рая Адама и Еву, одетых соответственно случаю в скромные наряды из листьев. Артур позабыл о смехе, когда изгнанники медленно сходили со сцены; его объяли стыд и благоговейный ужас.

Позднее, когда Артур ужинал с родителями в замке, ему показалось, будто отец чем-то сильно обеспокоен.

– Самозванец Уорбек может вторгнуться со дня на день, – сказал король дедушке Джасперу, кустистые брови которого сразу сдвинулись к переносице.

– Кто такой Уорбек, сэр? – спросил Артур.

– Это нахальный и довольно глупый юнец, который заявляет, будто он – Ричард Йоркский, младший из принцев, пропавших в Тауэре. Это, разумеется, смехотворно.

Артур заметил болезненное выражение, тенью мелькнувшее на лице матери.

– Но почему он хочет вторгнуться? – спросил принц.

– Потому что некоторые иностранные правители введены в заблуждение настолько, что решили поддержать его! – Отец поморщился. – Но не бойтесь, сын мой. Мы готовы встретить этого самозванца и разгромим его.

– Но почему он объявил себя Ричардом Йоркским? – не унимался Артур. – Мой дядя умер.

– Он утверждает, что его спасли люди, убившие моего брата, Эдуарда Пятого, – ответила ему мать.

– Это ложь на лжи, – оборвал ее отец. – Зачем спасать младшего брата, когда вас послали убить двух принцев, стоявших на пути Узурпатора?

Мать снова приняла такой вид, словно вот-вот заплачет. У Артура мелькнула предательская мысль: «А если Уорбек говорит правду?»

Он посмотрел на королеву. Каково это – много лет оплакивать своих братьев и вдруг получить надежду, что один из них жив, а потом понять: даже будь это правдой, она не принесет счастья, ведь если Ричард Йоркский жив, он должен быть королем.

Конечно, отец прав. Он победит самозванца. В этом Артур не сомневался. Когда на следующий день его родители уехали в Шрусбери, он попрощался с ними, не испытывая тревоги.

Самозванца поймали и заставили публично признаться, что он не Ричард Йоркский, а сын счетовода из Турне. Его посадили под домашний арест в Вестминстере, держа под строгим надзором. Услышав эту новость от дедушки Джаспера, Артур подумал, что отец проявил непомерную снисходительность. Если бы решение было за ним, он скорее велел бы казнить негодяя не только за измену, но и за то, что тот так расстроил мать.

Артуру было уже почти одиннадцать. Он наконец достаточно повзрослел для официального обручения с испанской инфантой Каталиной, хотя последние несколько лет принц редко вспоминал о женитьбе. Его вызвали на церемонию во дворец Вудсток рядом с Оксфордом, куда отец и мать должны были приехать из Лондона.

Отец суетился и продумывал каждую мелочь: нужно произвести впечатление на испанских послов и благородных гостей.

– Вы подросли с тех пор, как я видел вас в последний раз, сын мой, – сказал он. – Стали выше, чем обычно бывают юноши в вашем возрасте. Это платье вам теперь слишком коротко.

Артур взглянул на свой белый атласный костюм, который ему сшили весной, выставил вперед ногу. И правда, накидка далеко не доставала до его костлявых лодыжек. Отец уже звал портного. Потом он пожаловался, что стол для пира в честь помолвки выглядит недостаточно празднично, и слуг спешно отправили в соседний лес за зелеными ветвями.

Наконец, когда все было готово, Артур стоял в главном покое перед архиепископом Кентерберийским вместе с испанским послом, доктором де Пуэблой, невзрачным маленьким человечком со смуглым лицом и крупным носом, который замещал на церемонии невесту. Принц чувствовал себя довольно глупо, когда взял руку доктора в свою и торжественно обручился с мнимой инфантой, но король с королевой взирали на это, лучисто улыбаясь. Затем де Пуэбла поздравил Артура.

– Инфанте очень повезло! Я никогда не видел принца такой замечательной красоты и изящества, – восторженно заявил посол.

Артур уже был достаточно зрел, чтобы распознать лесть, но все же ему было приятно слышать столь теплые похвалы.

– Я слышал, инфанта очень красива, – вежливо ответил он. – Я старался изучать латынь, чтобы мы могли легко общаться, когда она приедет в Англию.

– Мне говорили, что ваше высочество прекрасно владеет латинским языком, – с энтузиазмом поддержал его де Пуэбла.

– Мы надеемся, что инфанта в скором времени прибудет в Англию, – сказал отец, едва не потирая руки от удовольствия, что ему удалось заполучить такую невесту для своего сына. – Мы планируем встретить ее еще более пышными торжествами!

Артуру по-прежнему не было дела, приедет она раньше или позже. По правде говоря, он надеялся, что это произойдет еще не скоро, потому как доктор Реде объяснил ему, используя в основном латинские слова, что влечет за собой брак (оба они при этом порозовели от смущения), и Артур точно знал, что пока не готов. Та его часть, которая должна была сослужить эту службу, никоим образом не могла исполнить столь важную обязанность, и принцу приходилось лишь молиться о том, чтобы от него этого не потребовалось еще хотя бы год.

За четыре месяца до тринадцатилетия Артура свадьба состоялась – опять через доверенное лицо; церемония прошла в часовне Тикенхилла. Усадебный дом теперь превратился в прекрасный дворец, окруженный обширным охотничьим парком, и именно там Артур чувствовал себя счастливым, как нигде и никогда. Обязанности регулярно призывали его в Ладлоу, а иногда ко двору, но он стал старше и уже умел изъявлять свою волю. В те дни, когда принц декларировал свои желания определенным тоном, люди спешили их выполнить, так что он часто оставался в Тикенхилле.

Положение женатого мужчины мало что изменило в его жизни. Доктор Реде в начале года ушел в отставку, а на его месте появился слепой монах, отец Андре, но уроки продолжались, как прежде. Артур с удовольствием углублялся в чтение. Он запоем поглощал произведения древних классиков, труды по истории и философии. Принц видел, что его друзья, Морис, Энтони и Грифид, любят сражаться на турнирах, бегать по арене и бороться, но сам с годами не становился сильнее. У него по-прежнему не хватало энергии для таких занятий. Артур подозревал, что молодые люди считали любовь к учению, сдержанность и задумчивость необычными для принца качествами. Но ему нужно было превосходить всех хоть в чем-то.

В конце концов он произвел впечатление на отца Андре.

– Ваше высочество, кажется, запомнили наизусть всех лучших латинских и греческих авторов! – восторженно умилялся он.

Тем летом в учебный класс к ним стал приходить доктор Линакр, врач отца и великий ученый. Его рассказы о времени, проведенном в Италии, и крупных современных мыслителях, таких как Эразм Роттердамский, были весьма интересны и поучительны для принца. Артур затрепетал от волнения, когда, получив в подарок от доктора Линакра один греческий текст в его собственном переводе, обнаружил, что тот посвящен ему.

Тем не менее принц не мог совершенно выбросить из головы мысли о своей женитьбе. Наставники принуждали его регулярно писать инфанте на латыни и советовали, что именно.

– Есть определенные чувства, которые джентльмен должен выражать по отношению к своей жене, – говорил отец Андре.

И это он-то, который никогда не знал и не узнает, что значит быть женатым!

– Вы должны любить друг друга. Начните так: «Самая прекрасная и превосходная леди, моя дражайшая супруга, я желаю вам крепкого здоровья и от всего сердца свидетельствую вам свое почтение…» – Монах диктовал дальше, а Артур писал своим слитым итальянским почерком: – Я прочел премилое письмо вашего высочества, из которого сразу понял, что вы меня очень любите. Воистину, эти послания, выведенные вышей собственной рукой, так радуют меня, что я представляю, будто видел ваше высочество, говорил с вами и обнимал свою дражайшую супругу. Не могу передать, как сильно мое желание лицезреть ваше высочество…

Артур хотел бы, чтобы эти слова что-то для него значили, но перспектива жить с инфантой, какой бы милой она ни была, совсем его не вдохновляла – особенно ту его часть, которая, судя по шуточкам джентльменов, должна была волноваться больше всего. На самом деле она вообще редко шевелилась. Но к этому времени с ним ведь точно что-то уже должно происходить?

Артур раздумывал, не поговорить ли с доктором Линакром, но стоило им встретиться лицом к лицу, как он утрачивал смелость и бормотал, что хотел спросить о латинском тексте, который переводит. Едва ли доктор Линакр замечал что-то неладное.

– Как тягостно мне терпеть эту отсрочку с вашим приездом… – продиктовал отец Андре.

Артур послушно записал. В действительности он испытывал облегчение оттого, что приготовления к отправке инфанты в Англию бесконечно затягивались. Отец Андре заставлял принца объясняться в горячей любви, а сам писец сидел и недоумевал, что это вообще значит.

– «Я день и ночь лелею в душе сладкие воспоминания. Пусть же ваш приезд ко мне состоится быстрее, чтобы возникшая между нами любовь и желанные радости принесли достойный плод».

Каким образом это произойдет, Артур не представлял, мысль об этом приводила его в отчаяние.

Отец Андре перечитал письмо и одобрительно кивнул.

– Именно так, именно так, – заметил он, передавая послание Артуру, чтобы тот запечатал его.

В те дни, когда бы Артур ни появился при дворе, только и разговоров было что о его женитьбе. Он изо всех сил старался изображать из себя счастливца, но иногда ощущал, что события разворачиваются сами по себе, без его участия. И еще он чувствовал себя отщепенцем в семье. Торчит себе тут, в Ладлоу, а они там все вместе или недалеко друг от друга, во дворцах на Темзе. И еще Гарри заправляет курятником в детской в Элтеме. Гарри исполнилось восемь, и его не вырвали из семейного гнезда, не отослали прочь, он с Маргаритой и малышкой Марией, которой три года, и та уже следует тенью за Гарри. И мать там, души не чает в них всех. А он, Артур, совсем один, в изоляции, потому что, видите ли, когда-нибудь станет королем. Вместе с тем Артур знал, что Гарри многое бы отдал, чтобы поменяться с ним местами.

В тот момент все мысли Гарри были заняты побегом Перкина Уорбека из Вестминстерского дворца.

– Его ищут повсюду! – однажды сообщил Гарри Артуру за ужином, как будто смакуя слова.

– Он дурак, – отрезал отец. – С ним хорошо обращались. Он имел все удобства.

– За исключением свободы, – вмешалась в разговор мать.

– И ему не позволяли спать с женой! – всунулся Гарри.

– Мы не могли допустить, чтобы он зачал детей, которые продолжат его дело, – нахмурился отец. – Ему повезло избежать смерти, уготованной изменникам.

Артур по-прежнему был этим озадачен.

– Почему вы проявили к нему такое милосердие, сэр?

– Потому что он глупец, другие люди использовали его в своих целях. Но больше он от меня милости не дождется. Его будут судить, как любого другого преступника.

Мать скривилась. Неужели она до сих пор думает, что Уорбек может быть ее братом? Брата она видела каждый день, должна же знать, какой он на самом деле. Но мать, верная себе, не проронила ни слова. Часто бывало трудно понять, что у нее на уме.

Когда Уорбека схватили, Гарри с ликованием возвестил об этом – самозванец в Тауэре, в камере без окон.

Артур знал, что не одного Уорбека держат в Тауэре. Ему было неприятно думать о кузене матери, графе Уорике, которого по приказу отца не выпускали оттуда с самого детства.

– Это необходимо, поверь мне, – уверенно заявил отец, когда Артур однажды спросил, чем провинился Уорик. – Он королевских кровей, и его легко могут выставить в качестве претендента на престол те, кто хочет лишить меня власти.

Артур знал, что множество злых людей готовы строить заговоры против его семьи, потому что еще оставались в живых несколько наследников дома Йорков, зарившихся на трон. Некоторые из них поддержали Перкина Уорбека. Артур понимал, почему отцу приходилось так сурово обходиться с Уориком, и все же судьба безвинного узника тревожила его. Каково это – быть оторванным от всех друзей и лишенным всяческого образования; сидеть в тюрьме без каких-либо занятий и развлечений? Неудивительно, что, по слухам, Уорик гуся от каплуна не мог отличить.

Той осенью, вернувшись в Ладлоу, Артур несильно удивился новости о том, что Уорбек и Уорик вместе замышляли измену. Обоих казнили. Едва ли стоило винить несчастного Уорика, ухватившегося за последний шанс скинуть с трона человека, который украл у него жизнь, но заговор был невероятно глупый. Как могли эти два недоумка решить, что им удастся сбежать, мало того – захватить Тауэр и поднять восстание? Но по глупости или нет, то, что они сотворили, есть измена по всем понятиям, и за это они заслужили смерть.

Вскоре после их казни Артура снова вызвали ко двору, и он был рядом с королем, когда тот давал аудиенцию испанскому послу. Они обсуждали свадьбу уже в который раз, но отец выглядел еще более оптимистичным и довольным, чем обычно.

– Вашему превосходительству, разумеется, доставит удовольствие сообщить своим государям, что в этом королевстве не осталось больше ни капли сомнительной королевской крови, только истинная – моя, королевы и, самое главное, принца Артура, – сказал он.

– Их величества буду рады это услышать, – ответил доктор де Пуэбла своим обычным елейным тоном. – Давайте займемся приготовлениями к свадьбе.

Он засиял улыбкой и посмотрел на Артура.

Принцу показалось, что рухнул некий барьер, преграждавший ему путь к браку. Он резко взглянул на отца, но тот увлеченно говорил о торжествах по случаю встречи инфанты, и, судя по его виду, все шло совершенно нормально. Артур больше об этом не думал.

На дворе стоял 1500 год. Начиналось новое столетие. Люди говорили о золотом веке, который настанет в правление короля Артура и королевы Каталины. Артур знал, что его отца не любили: введенные им налоги были весьма обременительны. Но он принес мир раздираемому гражданской войной королевству; его казна была полна, и он сумел добиться союза с Испанией. В январе Артуру сообщили, что инфанта приедет в сентябре, когда ему уже исполнится четырнадцать. Принц молился, чтобы к тому времени он уже был готов к браку.

Однако весной он почувствовал себя неважно, будто вот-вот сляжет в лихорадке; стал обильно потеть, хотя погода была не особенно теплой, а потом начался кашель. Доктор Линакр поставил диагноз – лихорадка. Беспокоиться не о чем, заверил он.

К лету Артур сильно потерял в весе. Он всегда был сухощавым и долговязым, недавний рывок в росте лишь усугубил его худобу, но теперь принц будто съеживался внутри своей одежды и по-прежнему плохо себя чувствовал. Приезжая ко двору, старался не привлекать внимания к своему недугу. «Это просто лихорадка», – небрежно отмахивался он.

Но мать смотрела на него с тревогой.

– Мальчик мой, вы горите, – сказал отец, неожиданно приложив руку к его лбу.

– Это ничего, – отозвался Артур. – Доктор Линакр утверждает, что мне не о чем беспокоиться.

Однако отца и мать его слова явно не успокоили.

– Артур, – заговорил отец, отведя принца в сторонку, – инфанта будет здесь через несколько недель, и скоро настанет время, когда вам придется исполнить свой супружеский долг. Вы понимаете, о чем я говорю?

Артур кивнул и сильно покраснел, отчего пришел в полное замешательство.

– Мы не хотим, чтобы вы перенапрягались, особенно на фоне затяжной лихорадки. Думаю, будет лучше, если вы окончательно вступите в брак, но после этого будете жить с инфантой отдельно по крайней мере года два.

Ничего другого Артур и желать не мог, за исключением той части, которая касалась окончательного вступления в брак. Если ему не станет лучше, едва ли он с этим справится.

– Да, сэр, – повторил он.

Отец с любопытством взглянул на него:

– Я ожидал услышать возражения.

– Это ни к чему, сэр, – ответил Артур.

– Мы не хотим, чтобы вы слишком напрягали свои силы, – добавил отец. – Молодым людям опасно чересчур усердствовать на брачном ложе. Брат инфанты, испанский наследник, умер от этого.

Артур слышал эту новость и был уверен, что из всех людей на свете инфанта лучше всех его поймет.

Шли недели, кашель Артура усиливался. Он все худел и худел, но не собирался уступать проклятой лихорадке – он не сдастся, ей его не одолеть. Принц не мог допустить, чтобы хоть кто-нибудь усомнился в его пригодности на роль преемника отца. Мысль, что его обойдет Гарри, была невыносима.

К счастью, такая мысль, видимо, ни разу не приходила в голову отцу. Он увлеченно рассказывал всем, что не пожалеет никаких расходов на свадьбу своего наследника, хотя приезд инфанты все откладывался то по одной причине, то по другой. Артур начал думать, что она вообще не появится, но в марте 1501 года, когда ему уже исполнилось четырнадцать, из Испании пришло известие, что инфанта наконец отправилась в путь.

Король, вне себя от радости, отсыпал четырнадцать тысяч фунтов на украшения для счастливой четы. Но на море разыгрались шторма, и флот инфанты был вынужден вернуться в Испанию. Только в октябре Артур узнал, что его нареченная наконец-то ступила на английскую землю в Плимуте.

Артур тогда находился в Ладлоу. Симптомы его болезни скорее обострились, чем ослабли. В последнее время он при кашле испытывал боль в груди, иногда на его платке появлялись пятна крови. Однако принц по-прежнему делал вид, будто все хорошо, и тайком смывал красные капли с платка.

Неужели его ждет смерть? Ему рассказывали о людях, которые кашляли кровью и вскоре умирали. По правде говоря, он чувствовал себя так скверно в те дни, что его это почти не беспокоило. Ну, по крайней мере, к своей участи он был безразличен. Это родители станут по нему горевать. Смешно будет, если он умрет как раз в тот момент, когда его женитьба после тринадцати лет переговоров наконец станет реальностью. Артур посмотрел на себя в зеркало и увидел жалкую пародию на принца, каким он был совсем недавно. Хорошенький жених для инфанты, ничего не скажешь! Он молился, чтобы перемены в его внешности не поразили слишком многих.

Крайне важно было вести себя как прежде, сохранять видимость, что все нормально. Он не хотел расстраивать ни отца, ни мать, ни кого бы то ни было еще. Как бы плохо ему ни стало, он не поддастся; не важно, что это за болезнь.

Еще в Ладлоу Артур получал сообщения о том, как восторженно встречали люди инфанту в Плимуте, какие турниры и пиры король устроил в Тауэре, чтобы отметить ее прибытие. Потом пришел вызов ко двору, и началась неизбежная поездка сквозь золотую сельскую осень к браку.

Кортеж Артура уже продвинулся в Гэмпшир, когда посланец короля остановил движение и объявил: его величество желает, чтобы дражайший сын встретился с ним в Истхэмпстеде, рядом с Уокингом, откуда они вместе поедут встречать инфанту.

По мере того как Артур со свитой приближался к Истхэмпстеду, его все сильнее охватывал страх. Он к этому не готов. Встретиться с невестой – это для него все равно что обвенчаться с Гарри. Однако отец, когда Артур присоединился к нему, был так взволнован, словно собирался на собственную свадьбу.

– Мы должны увидеть принцессу! – воскликнул он. – Судя по донесениям, сегодня она заночует в Догмерсфилде.

– Я думал, мы будем встречать ее в Лондоне, сэр, – сказал Артур.

– Такой был план, – отозвался отец, – но я хочу увидеть невесту сына и удостовериться, что она действительно под стать вам, как меня убеждали.

Артур подался вперед в седле:

– У вашей милости есть основания полгать, что это не так?

– Нет, вовсе нет, – ответил король. – Но если я и вынес какой-то полезный урок из своей жизни, так это не доверять никому. Caveat emptor![1]

Когда они прибыли на место, Догмерсфилд уже погрузился во тьму. От холодного вечернего воздуха Артура пробил кашель, и, пока он безуспешно пытался подавить приступ, отец в тревоге глядел на него.

– У меня просто перехватило дыхание, – слабым голосом проговорил Артур. – Это… ничего, сэр.

Отец кивнул, спешился. Артур последовал его примеру, затем вошел за королем в Епископский дворец. Там их встретили доктор де Пуэбла и два по-иноземному одетых испанца: камергер инфанты, который приветствовал гостей в избыточно цветистых выражениях, и устрашающего вида дама с оливковой кожей и острым носом – она представилась как дуэнья инфанты, донья Эльвира. По ее манерам можно было подумать, что король и принц – какие-то головорезы, явившиеся похитить ее воспитанницу.

– Я хочу видеть принцессу! – произнес отец довольно любезным тоном. Артур при этом набрал в грудь воздуха и внутренне подобрался, однако дуэнья ощетинилась и стала возмущенным тоном балаболить по-испански.

Доктор де Пуэбла повернулся к отцу:

– Я сожалею, сир, но принятые в моей стране правила требуют, чтобы инфанта оставалась под вуалью, пока не выйдет замуж. Она не может принимать никого из мужчин.

Худое лицо отца потемнело от мрачных подозрений, и Артур забеспокоился, вдруг его невеста и правда какая-нибудь уродина.

– Скажите этой женщине, – приказал король тоном, не терпящим возражений, – что король и принц увидят принцессу, даже если она уже в постели.

Послышался очередной всплеск невнятного бормотания, после чего донья Эльвира, возмущенно шурша юбками, затопала вверх по лестнице.

– Ну? – рявкнул отец.

– Инфанту готовят к встрече с вашими милостями, – пояснил доктор де Пуэбла.

Наконец по лестнице торопливо спустилась миловидная испанская девушка, сделала реверанс и попросила короля с принцем следовать за нею. При входе в покои инфанты герольд объявил об их прибытии, и они увидели стоявшую посреди комнаты со склоненной головой миниатюрную фигурку в алом бархатном платье, с расшитой белой батистовой вуалью, скрывавшей инфанту до талии. Локоны золотисто-рыжих, блестевших в свете свечей волос спускались по спине до самых бедер. Когда король подошел к инфанте, та грациозно опустилась перед ним на колени. Сердце у Артура подскочило к самому горлу. Настал момент, которого он так боялся.

– Добро пожаловать в Англию, ваше высочество, – молвил отец, поднял инфанту на ноги и обеими руками приподнял вуаль.

Почерневшее сердце

Отец всегда считал себя джентльменом, хотя не так давно родные Марджери еще занимались ремеслом. Творческая жилка и теперь проявлялась в ее брате Уильяме, который был вышивальщиком и полноправным гражданином Кентербери, к вящему неудовольствию отца. Однако претензии Томаса Отвелла представляли в ложном свете его истинное положение: он не имел в собственности ни домов, ни земель; арендовал у аббатства Бейхэм Брокли-холл с относящимся к нему манором и хозяйствовал там.

Здесь и выросла Марджери вместе со своими братьями, Джоном и бродягой Уильямом, а также сестрой Элизабет. Уильям сбежал из дому и поступил в подмастерья, когда Марджери было всего шесть лет, а вот Джон был копией отца в миниатюре и, казалось, намеревался строить жизнь так же, как их родитель. Осторожные вложения, которые Томас Отвелл делал на протяжении многих лет, обеспечили ему комфортное существование. Кроме того, живя на периферии королевского двора в надежде заручиться чьим-либо покровительством, он пополнял свои доходы, потихоньку приторговывая то тем, то другим.

Марджери, Джон и Элизабет были близки. Внешне похожие – у всех волосы цвета меди, зеленые глаза и лица, формой напоминавшие сердечко, – да и разница в возрасте совсем небольшая. Марджери родилась перед самым началом шестнадцатого столетия, Джон вскоре после, а Элизабет еще через год. Детьми они все делали вместе, и отец даже позволял девочкам приходить на некоторые уроки, которые давали Джону, чтобы они, когда вырастут, умели читать и считать.

Отцовское тщеславие тешило то, что он на короткой ноге с местными джентри. Человек приятный в общении, Томас снискал симпатии ближних, а когда слава о щедром гостеприимстве хозяина Брокли-холла распространилась по округе, его стали приглашать в знатные дома. Так он и проведал, что леди Печ из замка Лаллингстоун примет к себе в услужение молодую, хорошо воспитанную девушку. И вот четырнадцати лет от роду Марджери оказалась в путешествии: ей предстояло проделать путь длиной в шестнадцать миль по осененным листвой дорогам Кента в Лаллингстоун и занять там свой пост. Вынужденная разлука с Джоном и Элизабет, как и расставание с любимым домом, сильно опечалили Марджери.

Завидев впереди большой краснокирпичный гейтхаус[2], девушка оробела. Замок Лаллингстоун выглядел намного величественнее, чем Брокли-холл, который, сказать по правде, был всего лишь усадебным домом с громким именем, естественно выбранным отцом. Кучер, везший Марджери и ее багаж, ехал по длинной дорожке. Слева тянулся сад, а впереди стоял большой красивый дом. Управляющий повел Марджери по отделанным деревянными панелями комнатам и галерее через два крыла дома, окна которых выходили в закрытый двор. Повсюду пахло воском и сухими цветами, что создавало ощущение заботливости.

Леди Печ приветствовала гостью улыбкой. Черты ее лица выдавали породу, а прекрасное черное бархатное платье с изысканно расшитыми рукавами, гейбл[3] с огромной вуалью и унизанные кольцами руки свидетельствовали о достатке.

– Мистрис[4] Отвелл, я очень рада видеть вас, – произнесла хозяйка дома. – Моя дорогая, вы очень милы. Волосы у вас совершенно необыкновенного цвета.

Марджери старалась спрятать непослушные медные кудри под чепец и сейчас, услышав похвалу от своей новой госпожи, улыбнулась, заиграв ямочками на щеках.

– Я с нетерпением жду начала службы, мадам, – ответила она так уважительно, как только могла.

– Вы станете моей камеристкой, – сказала леди Печ. – Будете застилать постель, менять белье, когда понадобится; помогать мне одеваться и следить за моим платьем. Две мои горничные объяснят вам подробнее, в чем будут состоять ваши обязанности.

Так прошли для Марджери следующие семь лет. Это был счастливый дом, где царили порядок и достаток. Джоан и Бесс, горничные хозяйки, веселая парочка, вечно смеялись или пели. Сама леди Печ оказалась доброй госпожой, отличалась легким характером и не скупилась на похвалу. Вскоре Марджери забыла тоску по родному дому и усвоила порядки нового.

Она полюбила Лаллингстоун, его милые лужайки на берегу реки Дарент, обширный олений парк с раскидистыми древними дубами и лесными цветами. Рядом с замком, который, как считалось, построил брат Вильгельма Завоевателя, стояла симпатичная нормандская церковь Святого Ботольфа, где все домашние регулярно слушали мессы. Марджери нравились насыщенные цвета стекол в витражных окнах и крестная перегородка с вырезанными на ней розами короля Генриха и гранатами королевы Екатерины. Сэр Джон Печ возвел церковь в честь визита короля за два года до того, как Марджери попала на службу в замок. Люди до сих пор вспоминали о великолепных поединках, которые состоялись на турнирной площадке, устроенной специально к приезду государя. Марджери жалела, что ее не было здесь в тот момент, ей очень хотелось увидеть короля; казалось, он всех поразил своими удалью на площадке, красивой внешностью и сердечным обхождением.

В выходные дни слуга сопровождал Марджери в Брокли и обратно, чтобы она могла повидаться с родными. Каждый раз, приезжая домой, она замечала, что Джон еще сильнее вытянулся и возмужал. Она подозревала, что брат ее, ангельски красивый, пользовался большой популярностью у дам. Скоро он женится, и они уже не будут близки, как прежде.

Но эту утрату восполнит полувлюбленность Марджери в сэра Джона Печа. Чувства ее ни в коей мере не имели отклика, в этом она была уверена: сэр Джон слишком важная персона, чтобы обращать внимание на какую-то жалкую камеристку, хотя иногда он говорил ей что-нибудь дружелюбное. Человек этот имел очень высокую репутацию – шериф Кента, рыцарь тела короля и главный представитель монарха в Кале; но прежде всего сэр Джон был придворным и часто уезжал в Ричмонд, Гринвич, Элтем или какой-нибудь другой из королевских дворцов. Король любил его за всеми признанные верность и храбрость на турнирах.

Когда Марджери только приехала в Лаллингстоун, сэру Джону было сорок лет, красивый мужчина – прикрытые тяжелыми веками глаза, полные чувственные губы и благородный нос; волнистые волосы длиной до подбородка и крепкое телосложение, подобающее прославленному турнирному бойцу. Они с женой, происходившей из семьи Скроуп, казалось, были счастливы вместе. Марджери никогда не видела, чтобы они выказывали по отношению друг к другу что-либо иное, кроме доброты и обходительности. Брак был, естественно, заключен по сговору, но оказался удачным. Супруги стали хорошими партнерами, тем не менее свидетельств особой страсти между сэром Джоном и его женой не отмечалось.

Марджери знала, что испытывать чувства к женатому мужчине – это неправильно, тем более его супруга проявляет к ней такую доброту, но ничего не могла с собой поделать. И ведь об этом никто никогда не узнает. Она лелеяла в сердце свою девическую страсть, радостно баюкала ее, теряясь в мире фантазий, где сэр Джон на турнире носил знак ее благосклонности и объявлял себя ее рыцарем, клялся в вечной любви… Неопытность в общении с мужчинами останавливала Марджери, не давая уноситься в воображении дальше.

Когда сэр Джон отсутствовал в Лаллингстоуне, мир казался ей серым. Когда он возвращался, будто солнце выходило из-за туч. Марджери трепетала, видя, как он слезает с лошади, одетый в свой цветастый придворный костюм, с широкой цепью на шее, состоявшей из соединенных между собой букв S. Через год после того, как Марджери заняла свою должность в замке, сэр Джон в составе свиты сестры короля, принцессы Марии, отправился за море сопровождать ее на свадьбу с королем Франции и отсутствовал много недель. В следующем году он уезжал ко двору для участия в пиршествах и взял с собой костюм из зеленого бархата с желтыми атласными вставками, который Марджери с любовью гладила утюгом. А в следующем был в Гринвиче, где устроили турниры в честь рождения дочери короля, еще одной принцессы Марии, – в тот раз Марджери утюжила платье из бархата и атласа черного и синего цветов. Прикидывая, сколько стоит такое придворное платье, она представляла себе, каким молодцом будет выглядеть в нем сэр Джон.

Когда хозяин находился дома, он и леди Печ часто принимали гостей. Приезжали к ним в основном местные лорды и джентльмены, в числе которых, случалось, оказывался и отец Марджери, а иногда – богато одетые придворные. Марджери позволяли присутствовать в главном холле с Джоан и Бесс, когда там устраивали пиры, хотя сидели они далеко от помоста, где помещался стол для сэра Джона, леди Печ и их гостей. Она с удовольствием угощалась сытными яствами, а после трапезы наслаждалась музыкой и танцами.

В один из таких вечеров перед Марджери остановился незнакомый молодой человек, поклонился ей и пригласил на танец. Она взглянула на леди Печ, и та одобрительно кивнула. Марджери подала юноше руку и вступила вместе с ним в буйный круг танцующих. Икоса поглядывая на партнера, Марджери решила, что он довольно привлекателен: высокие скулы, длинные темные волосы и римский нос; высок, грациозен и хорошо одет – в костюм из зеленого атласа. Марджери знала, кто он. Отца этого юноши сегодня принимали в замке как почетного гостя, он многого достиг при дворе и, как сэр Джон, был любимцем короля.

По завершении танца молодой человек попросил еще об одном и еще, но Марджери заметила, что леди Печ хмуро поглядывает в ее сторону, и поняла: на третий танец соглашаться не стоит. Юноша воспринял отказ спокойно и вернулся на свое место. Ни с кем другим он танцевать не стал, а вместо этого сидел и смотрел на Марджери пылкими темными глазами.

На следующий день после обеда он подошел к Марджери, когда та собирала цветы на берегу реки. Был облачный летний день, в воздухе словно висела водяная пыль, но Марджери была рада, что ей удалось сбежать из переполненного людьми дома. Мысли ее тревожно блуждали: она не переставала думать о прекрасном молодом человеке, но при этом знала, что ее сердце на самом деле принадлежит ничего не подозревающему сэру Джону. Вдруг юноша возник перед нею, и все стало ясно.

Они сидели на берегу и разговаривали; Марджери с изумлением узнала, что ему всего шестнадцать лет. Он выглядел гораздо старше. Если она скажет, что ей недавно исполнилось двадцать, станет ли он по-прежнему искать ее общества? Но он был так обходителен, что она решила ничего не говорить, какая разница? Все равно он завтра уедет, и кто знает, увидит ли она его еще когда-нибудь? Зачем желать несбыточного? Она ниже его по рангу, и приданое у нее небольшое. Амбициозные семьи, как у него, ищут брачных союзов, которые принесут богатства и земли. Лучше просто наслаждаться свиданием, пока оно длится.

Марджери отвела своего кавалера по тропинке в поле, где когда-то стояла старая церковь, от которой остались одни руины. Давно заброшенная, она заросла шиповником и крапивой, и им пришлось осторожно пробираться сквозь заросли, чтобы попасть внутрь. Это место завораживало Марджери, хотя смотреть там особенно было не на что – осыпающиеся стены из песчаника, плоские старые кирпичи, покрытые лишайником и пятнами сырости, да остатки ажурных рам в окнах.

– В замке есть коллекция найденных здесь вещей, – сказала Марджери своему спутнику.

Она отчетливо сознавала, что они одни в этом безлюдном месте, и не желала, чтобы молодой человек подумал, будто она привела его сюда ради чего-то другого, а не просто чтобы показать интересное место.

– Что здесь нашли? – спросил он, глядя вверх, на обломанные края балок от стропил кровли, четко вырисовывавшихся на фоне темнеющего неба.

– Кусочки цветного камня, несколько монет и осколки горшков.

Юноша повернулся к ней:

– Вы так прекрасны, Марджери. – Он протянул руки.

Что ее толкнуло на это, Марджери так никогда и не разобралась, но вдруг они слились в поцелуе таком отчаянном, словно от него зависели их жизни, и желание, ее греховное желание – о, теперь она поняла, от чего предостерегали священники, – поглотило ее целиком. Она жила лишь наполовину до сих пор? Было ясно одно: она должна обрести эту полноту, эту сладчайшую радость…

Сколько времени они пролежали на поросшей мхом земле, где он расстелил свою накидку, Марджери не могла сказать. Они как будто затерялись во времени, растворились в чуде, о каком Марджери даже не мечтала. Не было ни стыда, ни смущения, только радость и экстаз. А потом на нее снизошли великий покой и глубокое удовлетворение.

– Вас не хватятся? – наконец спросил он, садясь и протягивая руку за своей рубашкой.

– Нет. Я свободна после обеда. Все знают, что я люблю гулять. – Марджери натянула на себя сорочку.

– Какое облегчение! – Он улыбнулся, одеваясь.

Она, потрясенная, задумалась: что случилось со страстным любовником, каким он только что был? Молодой человек выглядел робким, даже отстраненным, тогда как ей хотелось и дальше говорить слова любви, даже если желание удовлетворено. Тем не менее какой-то инстинкт подсказал ей, что не стоит быть слишком открытой и напористой. И отец, и леди Печ оба говорили, что мужчины не уважают девушек, которые ведут себя так.

Они поднялись на ноги. Марджери пригладила волосы, вытащила из них крошечные веточки, надела чепец и завязала его. Они пошли обратно к дому, и она показала своему кавалеру церковь Святого Ботольфа. Он держал ее за руку, пока они обходили пустое здание, и восхищался установленным по желанию сэра Джона витражным окном с изображением Иоанна Крестителя и Святого Георгия, убивающего злобного на вид дракона.

В церкви Марджери впервые отчетливо ощутила, что совершила грех. Но она ни о чем не жалела. В конце концов, об этом никто не узнает, только он, а он едва ли проболтается. А если вернется… Марджери знала точно, что снова согрешит, стоит ему только поманить. Испытав восхитительные радости любви, она изменилась. Прежняя Марджери думала бы о своей чести; новую это вообще не заботило.

Он вернулся. Просочились сведения, что его отцу нужно обсудить некое дело с сэром Джоном Печем, поэтому был устроен еще один пир, и отец привез с собой сына. Во время танцев юноша опять разыскал Марджери и сделал ей сомнительное предложение, а ночью, когда весь замок спал, она и ее любовник тайком прокрались за двери, открыв их спрятанным ключом, и кончилось тем, что они снова легли вместе в лиственном сумраке заброшенной церкви; лунный свет лился на них сквозь прохудившуюся кровлю, и совы ухали во тьме. На этот раз он был еще более пылок, ошеломил Марджери своим напором и страстью – и она пропала, безвозвратно пропала.

На следующий день он уехал, пообещав вскоре снова с нею увидеться, и Марджери занялась своими делами, как во сне. Она ни о чем не могла думать, кроме него. Ей томительно хотелось увидеться с ним снова. Она считала часы и минуты до того благословенного дня.

А потом, когда вдруг стало ясно, что у нее уже два месяца нет месячных, волей-неволей пришлось очнуться. Она в отчаянии загибала пальцы, прикидывала и подсчитывала, но результат выходил один и тот же. Случилось невозможное. Она забеременела.

Марджери слышала истории о слугах, которых выгоняли за аморальное поведение, и чувствовала, что очень сильно подвела леди Печ, потому как недостойное поведение девушки-служанки всегда плохо сказывалось на госпоже. Она не могла заставить себя признаться в случившемся этой доброй, безупречной женщине.

Что же ей теперь делать?

Старые женщины рассказывали, как избавляются от нежеланных детей, но она не могла набраться храбрости и попробовать. Этот грех пострашнее тех, что она уже совершила.

Может, попытаться отправить ему записку? Она знала, где он живет – довольно далеко, и как же ей связаться с ним, не вызвав подозрений? Оставалось лишь молиться о том, чтобы он приехал снова. Но, очевидно, Господь был не расположен слушать ее мольбы.

Марджери мучилась неделю за неделей и однажды утром, не в силах больше терпеть напряжение, была вынуждена немного расшнуровать корсет. Скоро все заметят, в каком она положении, и тогда настанет расплата. В другой раз Марджери в спальне госпожи чистила щеткой ее бархатное платье, слезы капали из глаз на дорогую ткань, оставляя темные пятнышки. Увидев это, она зарыдала безудержно, безнадежно, и в таком состоянии ее застал сэр Джон, искавший жену. Когда-то Марджери готова была продать душу за то, чтобы он обнял ее, сказал что-нибудь нежное своим мягким голосом, и она ощутила бы, что в его действиях есть нечто большее, чем желание утешить расстроенную девицу, однако новая влюбленность не дала бедняжке насладиться моментом. Но ей все равно стало легче.

– Скажите, что вас тревожит, – настойчиво повторил сэр Джон, крепко сжимая ее плечи. – Вы должны рассказать мне, милая.

И Марджери выложила ему все, а он не судил ее строго и не корил. Сказал, что так и думал. Бедная девочка!

– И кто виновник? – спросил сэр Джон, и она ему открыла.

– Хм, тут могут возникнуть проблемы, – заметил сэр Джон. – Его отцу не понравится, если сына обвинят в прелюбодеянии. Я сам потихоньку отправлю записку молодому человеку и предложу, чтобы он позаботился о ребенке, когда придет время.

– Благодарю вас, сэр, о, благодарю вас! – Марджери заплакала.

Сэр Джон продумал все. Они договорились сказать, будто он нашел Марджери в обмороке, и она призналась ему, что уже какое-то время ей нездоровится, она страдает от болей в животе, и самое лучшее для нее – поехать к монахиням в приорат Лиллечёрч, где ее вылечат. Марджери была безмерно благодарна сэру Джону, которого теперь считала скорее своим спасителем, чем героем. Леди Печ и девушки от души сочувствовали ей и отправили в путь, снабдив на прощание небольшими подарками и добрыми пожеланиями скорейшего выздоровления.

И вот Марджери приехала в Лиллечёрч, древнюю монашескую обитель, которой некогда управляла дочь короля Стефана. Монастырь был бедный, и число насельниц, искавших здесь свое призвание, за годы сильно сократилось, так что три оставшиеся монахини вели тяжелую трудовую жизнь, едва сводя концы с концами, а потому с радостью приняли существенную сумму, которую передал сестрам сэр Джон в уплату за содержание гостьи и их молчание.

Однако, следуя примеру настоятельницы, Анхоретты Унгерхорп, они относились к Марджери холодно и всячески выражали свое неодобрение. Гостевой дом был обставлен скудно, пищу подавали простую и скверного качества. Месяцы, проведенные Марджери в обители, нельзя было назвать веселым временем; жизнь страдалице скрашивали лишь письма от тревожившихся за нее родственников и подруг из Лаллингстоуна. Ходили разговоры, что монастырь закроют, чем отчасти объяснялось недружелюбие сестер: они беспокоились о своем будущем.

Марджери испытала большое облегчение, когда у нее начались роды, ведь это предвещало окончание ссылки. Ребенок, которому помогла явиться на свет сестра Годлифф, оказался здоровым мальчиком с пушистыми темными волосиками, и Марджери назвала его в честь отца, на которого малыш был очень похож. Однако, радуясь его появлению на свет, исполненная материнской любви, смешанной с желанием опекать и заботиться, Марджери тем не менее постоянно тревожилась о судьбе сына. Что-то с ним станется? От возлюбленного не поступало никаких вестей, и она не сомневалась, что он ее бросил.

Но нет. Когда приоресса Анхоретта, сестра Годлифф, сестра Анна и сестра Элизабет начали недвусмысленно намекать, что пора ей убираться из Лиллечёрча, прихватив своего ублюдка, так как деньги сэра Джона все вышли, прибыла повозка с пышнотелой, розовощекой кормилицей. Она привезла для Марджери запечатанное письмо, подписанное его острым почерком. В нем сообщалось, что ребенок будет передан на воспитание в поместье его семьи, где им займется мистрис Лемон, которая имеет очень хорошие рекомендации.

У Марджери не было выбора. Ей пришлось отдать своего малыша этой незнакомке и смотреть, как его увозят в чужой дом, где будут растить как чьего-то ребенка. Даст Бог, когда-нибудь мальчик поймет, как сильно она его любила и отпустила от себя только ради его блага. Теперь ее руки опустели, а сердце будет вечно терзаться за него.

И только после того, как, осушив слезы и собрав свои вещи, Марджери вновь взглянула на его письмо, она поняла, что в нем не было ни слова любви или нежности.

Когда Марджери вернулась в Лаллингстоун, ее бледный вид вполне соответствовал состоянию человека, перенесшего тяжелую и долгую болезнь, но никто ничего по этому поводу не сказал, так как все в тот момент тревожились за хозяина. Марджери отсутствовала всего пять месяцев, но за это время сэр Джон похудел настолько, что это вызывало опасения, и лицо его приобрело нездоровый желтоватый оттенок. В течение двух недель после приезда Марджери хозяин – жалкое подобие прежнего сэра Джона – не вставал с постели. Доктора, похоже, ничего не могли сделать для него, хотя и применяли одно средство за другим.

Леди Печ сама ухаживала за мужем, но неделя шла за неделей, и она, постепенно уставая от тревог и забот, начала все больше полагаться на нежные и умелые руки Марджери. Та была готова на все ради сэра Джона, спасшего ее от позора и изгнания. Ему тоже нравилось, когда она за ним ухаживала и читала ему. Много вечеров Марджери провела рядом с больным за разговорами – она сообщала сэру Джону обо всем, что происходит в доме, и о том, какие слухи ходят за воротами Лаллингстоуна.

– Вы хорошая девушка, Марджери, – часто говорил он, легонько похлопывая ее по руке.

Друзья не забывали сэра Джона. Как только он окреп настолько, что мог сидеть в кресле, они протоптали дорожку к его двери и как могли старались приободрить, тщательно скрывая свое смятение при виде изменившейся наружности хозяина Лаллингстоуна.

После одного из таких дружеских визитов сэр Джон сказал Марджери:

– Я слышал, королева ищет себе двух новых камеристок. Не хотите ли вы, чтобы я порекомендовал вас?

– Но, сэр, я нужна здесь, – уставилась на него Марджери.

– Такая жизнь не для вас, – горячо проговорил сэр Джон. – Вы молоды. К чему вам сидеть взаперти с умирающим?

– Не говорите так! – воскликнула Марджери.

Он потянулся к ее руке:

– Я с этим смирился, Марджери. Я прожил хорошую жизнь, у меня было все, чего может желать человек. Хотя, будь такое возможно, я бы пожелал снова стать молодым. – Сэр Джон пристально взглянул на Марджери, и она поняла, что он пытался ей сказать. – Поезжайте ко двору. Живите и будьте счастливы. Мое слово имеет некоторый вес. Место станет вашим, если вы того захотите.

Марджери закусила губу. Сказать «да» было бы эгоистично, но возможность служить королеве – слишком блестящая перспектива, чтобы от нее отказываться. Это отвлечет ее от тоски по утраченному ребенку и порадует сэра Джона. Не принять его щедрое предложение – чистая неблагодарность. Марджери от всего сердца поблагодарила его.

– А как же леди Печ?

– Я поговорю с ней, – пообещал сэр Джон. – Она поймет, что такую удачу упускать нельзя.

– Вы сказали, там два места, сэр? Не порекомендуете ли вы и мою сестру Элизабет? Она заслужила похвалы своей службой у мистрис Ропер в Уэлл-холле.

Желтое лицо сэра Джона сморщилось в улыбке.

– Конечно, я это сделаю. Для вас – все, что угодно, Марджери.

Томас Отвелл обрадовался, когда узнал, что его дочери поедут ко двору служить королеве. Он не жалел средств на сборы и снабдил их одеждой, подобающей такому месту, а потому во дворец Ричмонд сестры прибыли в красивых черных платьях из добротной материи и подходящих к ним гейблах.

Марджери трепетала, когда их привели к королеве Екатерине, ожидавшей вновь прибывших в личных покоях. Вокруг нее сидели за шитьем придворные дамы. Одна играла на лютне.

Беспокоиться было не о чем. Королева тепло приветствовала девушек с любезной улыбкой. Это была коренастая, невысокая, великолепно одетая женщина с полноватым овальным лицом, которое казалось печальным, когда было спокойно, – и неудивительно, ведь все ее сыновья умерли при рождении. Нос у королевы был прямой, слегка закругленный у основания; подбородок твердый, решительный. Говорила она с заметным испанским акцентом.

Обязанности у сестер были в основном такие же, какие Марджери исполняла в Лаллингстоуне, но в большем объеме. Марджери нравилось служить королеве. Скоро она поняла, почему Екатерину любили все, кто окружал ее: она была доброй госпожой, набожной и справедливой.

Находиться при дворе Марджери тоже нравилось. Она никогда не видела таких красивых зданий, как королевские дворцы; никогда не бывала на столь роскошных пирах и застольях. Вовлеченная в кипучую жизнь королевского двора, она смогла возвыситься над своим чувством утраты и отложить его в укромный уголок сердца как свою личную, нежную печаль, о которой никому не пришло бы в голову ее расспрашивать.

Встреча с королем оказалась для Марджери потрясающим опытом. Королева представила ее своему супругу, когда тот однажды влетел в ее комнату – великолепный, с божественной фигурой, облеченной в расшитую сверкающими камнями золотую парчу. Марджери, вся дрожа, упала на колени, а король поднял ее и окинул пристальным взглядом голубых глаз.

– Я слышал о вас хорошие отзывы, мистрис Марджери, – произнес он неожиданно высоким для такого мужественного на вид джентльмена голосом. – Надеюсь, вам нравится при дворе.

– О да, ваше величество, – сипло ответила Марджери.

– Ни к чему меня бояться, – со смехом проговорил король, – присутствующие здесь дамы подтвердят!

Послышалось девичье хихиканье. Королева улыбнулась. Марджери пришла в себя и включилась в общее веселье. Через пару недель она чувствовала себя уже почти так же свободно в присутствии короля, как и рядом с королевой, хотя он по-прежнему вызывал у нее благоговейный трепет.

Однажды Марджери торопливо шла через двор, выполняя какое-то поручение королевы, как вдруг увидела идущего навстречу молодого кавалера в ярком костюме. Это был он!

Деваться было некуда. Заметив ее, молодой человек остановился.

– Марджери? Что вы здесь делаете?

– Я камеристка королевы, сэр, – ответила она, покраснев и задышав прерывисто и часто.

– А я ашер[5] короля, – сказал он; наступила неловкая пауза. – Мне жаль, что так случилось. С нашим сыном все хорошо.

– Рада это слышать! – горячо проговорила Марджери.

– Что ж, мне нужно идти, – сказал он. – Я буду передавать вам новости о малыше по получении оных.

Это стало началом довольно натянутой дружбы – натянутой, потому что Марджери таких отношений было мало. Она понимала, что ее любовь безнадежна и ей уже досталось все, чего она была достойна. Однако каждая новая встреча, очередной сдержанный разговор снова и снова бередили ее сердечную рану.

Она увидела своего бывшего любовника с новой стороны, когда два года спустя ко двору в качестве фрейлины королевы прибыла его сестра – девушка элегантная, очаровательная и остроумная. Люди, особенно мужчины, обращали на нее внимание. Марджери не замечал никто, хотя она была гораздо симпатичнее; мужчины будто понимали, что не заинтересуют ее.

В октябре того же 1522 года Марджери получила письмо от леди Печ с сообщением о кончине сэра Джона. Несколько месяцев назад он неожиданно для всех поправился и уехал в Ирландию с каким-то поручением от короля. Но оно оказалось ему не по силам, и приведшая к смерти изнурительная болезнь вернулась. В письмо были вложены одиннадцать фунтов. Сэр Джон оставил эту сумму Марджери в своем завещании. Причем упоминание о ней находилось в самом верху списка его посмертных распоряжений. Марджери даже не мечтала стать обладательницей такой значительной суммы, она положила деньги в запираемый на ключ ларчик, где хранила сэкономленное от жалованья, и задвинула его обратно под кровать. Это обеспечит ей спокойную старость.

Марджери понимала, что замуж ей никогда не выйти. Он испортил ее. Когда он женился, сердце Марджери снова разрывалось на части от переживаний. Шли годы, она едва не радовалась тому, что у его жены никак не рождаются дети. У него был только один сын, ее сын. Мальчик развивался хорошо: его должным образом обучали, и он подавал большие надежды. Марджери не сомневалась, что поступила правильно, отдав своего ребенка на воспитание в чужие руки.

Она провела при дворе шесть лет, когда навестить ее в Йорк-плейсе приехал брат Джон. Он возмужал и превратился в прекрасного молодого человека с решительными манерами. Королева отпустила Марджери после обеда, и они с Джоном отправились прогуляться по Стрэнду и Сити, где обошли по кругу собор Святого Павла, любуясь статуями и обмениваясь новостями. Как приятно было снова видеть Джона. При расставании у входа во дворец он тепло обнял сестру и пообещал вскоре снова приехать в Лондон.

Больше Марджери его не видела. Через два дня она узнала, что в тот вечер рядом со своим жилищем он случайно пнул какую-то собаку, хозяин которой в ярости заколол его кинжалом.

Марджери думала, что никогда не перестанет плакать. Остановилась она, только когда он пришел и сообщил, что убийца брата арестован и его почти наверняка повесят. Новость немного утешила Марджери. Значит, она сможет жить дальше.

Но он пришел снова с лицом мрачнее тучи и сказал, что король простил негодяя.

– Почему?! – почти вскрикнула Марджери. – Как он может прощать убийц?

– Видите ли, этот человек был искренне убежден, что Джон намеренно пнул его собаку, и хотел отомстить.

– Но это не оправдывает убийство!

– Король часто дарует прощение. Ему нравится выглядеть милостивым в глазах людей.

Марджери возненавидела короля. Злость против него растравляла ей сердце. Когда королева однажды застала ее и Элизабет в слезах и спросила, что случилось, девушки не могли сказать ей правду, боясь, как бы их не обвинили в том, что они критикуют короля. Королеве они солгали, будто оплакивают своего брата и кончину лорда Уиллоуби, супруга которого была одной из ближайших подруг королевы.

Ненависть Марджери к королю еще усилилась, когда стало известно, что он обратился к папе с просьбой развести его с ни в чем не повинной королевой. Марджери любила свою милую госпожу, ей тяжело было видеть ее столь бесчестно отброшенной в сторону из-за того лишь, что она не родила сына. А когда стало очевидно, что истинным мотивом короля были никакие не угрызения совести по поводу незаконности брака с королевой, а желание жениться на мистрис Анне Болейн, в душе у Марджери закипела настоящая ярость.

С самого начала Марджери держала сторону королевы. Ей было невыносимо горько наблюдать, как Екатерина бодрится, скрывая свою печаль, и пытается сохранять достоинство, пока мистрис Анна заправляет при дворе, будто королева, и срывает злость на принцессе Марии. Марджери аплодировала стойкости своей госпожи, которая утверждала, что она законная жена короля, и храбро отстаивала свои права.

Он, естественно, был на стороне Болейнов, как и все, кто искал милостей и преференций. На этом их дружба закончилась. После того как он стал защищать мистрис Анну и сказал, что королева не имеет права на свой титул, Марджери отказалась с ним разговаривать. Сообщения о том, как идут дела у их сына, стала присылать его мать.

История затянулась на годы, так как ни король, ни королева не желали уступать. Суд собрался в Лондоне, но в конце концов дело было вновь передано папе, и казалось, решения не последует никогда. Марджери наблюдала, как королева ведет одинокую битву, отстаивает свою позицию и вызывает все возрастающий гнев короля. Наконец настал день, когда он решил, что больше не потерпит ее дерзкой непокорности, и изгнал Екатерину из двора.

Марджери отправилась с нею сперва в Мор, затем в Истхэмпстед, Элтем и Амптхилл. Она была рядом в тот момент, когда королеве сообщили, что ее брак объявлен недействительным и, так как король теперь женат на Анне Болейн, она должна называть себя не королевой, а вдовствующей принцессой Уэльской. Этот титул Екатерина носила давным-давно как вдова принца Артура, старшего брата короля. Королева храбро заявила, что она – истинная жена короля и не примет обращения к себе ни под каким другим титулом. Марджери внутренне аплодировала ей, ее ярость против короля раскалилась добела. Как смеет он подвергать эту благочестивую леди таким страданиям?!

За непокорность королеву отправили в Бакден, сырой дом в болотистой области Фенс, в сопровождении урезанного до крайности двора. К счастью, Марджери и Элизабет оказались в числе оставшихся при ней слуг. Марджери надеялась, что королеву оставят в покое, но напрасно. Вскоре после Рождества герцог Саффолк, близкий друг короля, прибыл с отрядом солдат и потребовал, чтобы все принесли клятву, признавая новый брак короля законным, или покинули свой пост. Марджери и почти все остальные отказались.

Уволена! После тринадцати лет на службе у королевы! Марджери не могла в это поверить. И уволена без пенсии. Слава богу, она скопила сколько-то денег.

Элизабет тоже отправили в отставку. Обе сестры и остальные дамы сидели в гейтхаусе и плакали, ожидая выселения из дома. Вошел герцог Саффолк.

– Две из вас могут остаться, – сказал он. – Вдовствующая принцесса просит Элизу Даррелл и Марджери Отвелл.

Марджери вздохнула с облегчением. Потом взглянула на Элизабет.

– Не тревожьтесь, – сказала ей сестра. – С меня хватит этих печалей и тягот. Я хочу поехать домой.

Присутственный покой лишили всех королевских символов. Вместо двухсот пятидесяти фрейлин при Екатерине осталось всего три. Но королева, которая выглядела усталой и осунувшейся, была рада их видеть, обняла и расцеловала всех.

– За вашу верность я назначаю вас фрейлиной, – сказала она Марджери.

– Но, мадам, мне тридцать четыре, едва ли я могу быть фрейлиной! – возразила, утирая слезы, глубоко растроганная Марджери.

– Значение имеет ранг, а не возраст! – заверила ее королева.

Кроме Марджери, при Екатерине остались Элиза Даррелл и две испанки, Бланш и Исабель де Варгас, которые приехали с ней в Англию. Отныне, в отсутствие придворных дам, эти четыре женщины стали компаньонками и подругами королевы, находившимися при ней каждый день.

Месяцы шли, насельницы Бакдена терпели все большую нужду и лишения, которые на них навлекали умышленно. В какой-то момент Екатерину со свитой перевели в замок Кимболтон, который стал для королевы золотой клеткой. Марджери мало беспокоилась о собственном комфорте, но переживала за свою любимую госпожу, видя, как та страдает под гнетом бесконечных проблем. В начале 1535 года Екатерина слегла с сильным кашлем и лихорадкой. Женщины по очереди обтирали ее пылающий лоб влажными полотенцами и качали головой, посматривая на опухшие от водянки ноги своей госпожи. Врачи тоже выглядели встревоженными.

Испанскому послу, мессиру Шапюи, иногда удавалось присылать королеве письма, хотя вести любую корреспонденцию ей было запрещено. Марджери знала, как много значат эти письма для Екатерины, но в то же время опасалась вестей, какие они могли принести. Шапюи постоянно предостерегал королеву о том, что Анна Болейн желает ей смерти. Она сыпала угрозами и непрестанно подстрекала короля предать мечу Екатерину и ее дочь. Шапюи опасался, что злодейка может прибегнуть к яду. Была совершена попытка отравить епископа Рочестера, одного из стойких защитников королевы, и подозрение пало на Болейнов, но, разумеется, тронуть их не посмели.

Марджери и другие дамы решили держаться настороже и взялись сами готовить пищу для королевы. Горшок, в котором варили еду, поставили над очагом в комнате Екатерины, но ни одна из женщин не умела стряпать, и сперва блюда у них получались в основном несъедобные. Но Екатерина была очень благодарна им за старания, и вскоре путем проб и ошибок они нащупали верный путь – дело пошло лучше, и здоровье их госпожи тоже поправилось.

В том декабре королеве исполнилось пятьдесят.

В Кимболтоне каждую неделю собирались на рынке торговцы, и фрейлинам разрешали ходить туда за продуктами для королевы. Обычно это делала Элиза, но в утро дня рождения Екатерины компанию ей составляла Марджери; обе несли большие корзины. Королева попросила жидкого супа – она в те дни ела совсем мало, – вот Элиза и отправилась купить овощей и какого-нибудь мяса из того, что было доступно в зимнее время. Марджери бродила между прилавками, присматривая сыр, орехи и хлеб. Вдруг ей почудилось, что за ней следят. Она огляделась: в нескольких шагах позади стоял молодой человек в накидке с широким капюшоном. Марджери уже видела его раньше, у лотка, где продавали пряники. Юноша взглянул на нее. Он был вылитый отец.

Марджери пошатнулась и, ахнув, зажала рот рукой. Паренек быстро подошел к ней и отвел ее к ярмарочному кресту, где помог присесть на ступеньку, а сам опустился рядом, нежно глядя на нее.

– Я знал, что это вы, – произнес он. – Отец так точно вас описал. Я не хотел вас напугать.

– Все в порядке, – выдохнула Марджери, впитывая в себя взглядом его лицо.

Нос и скулы в особенности не оставляли сомнений в том, чей он сын. У Марджери не хватало слов, чтобы выразить, какие сильные чувства ее одолевают, ведь этот юноша – ее плоть и кровь – совершенно ей чужой.

– Я давно уже набирался храбрости подойти к вам, – сказал он с трогательной мальчишеской горячностью. – Знал, что вы в Кимболтоне, и как раз был на пути в замок, когда вас увидел. Мне хотелось купить вам подарок.

Глаза Марджери наполнились слезами. Ее сын вырос красивым юношей. Ему, должно быть… сколько? Шестнадцать? Но выглядел он почти совсем взрослым. Он нашел ее по собственному желанию. Марджери это поразило.

– Вы узнали меня? – спросила она.

– Отец говорил, у вас волосы необычного цвета. Я это приметил и уже не сомневался, что это вы.

Они поговорили некоторое время о разных пустяках, что казалось странным, когда можно было столько всего сказать друг другу. Молодой человек признался, что рад находиться вдали от своего наставника.

– Вы учитесь?

– Я хочу когда-нибудь поступить в университет, если отец согласится.

Марджери вспомнила о своих сбережениях. Если этими деньгами можно обеспечить место или как-то поддержать его, она отдаст ему все. Это было самое меньшее, что она могла сделать.

– Вы пришли за покупками? – спросил юноша, обрывая мысли Марджери.

– Да. Сегодня день рождения королевы. Она попросила супа.

Лицо юноши приняло непроницаемое выражение. Марджери запоздало сообразила, что ей не стоило открыто называть Екатерину королевой. Он этого не одобрил бы, и его сын наверняка держался того же мнения. Однако молодой человек ничего не сказал.

Марджери встала. Элиза, наверное, уже ищет ее, а отвечать на неудобные вопросы ей не хотелось.

– Я должна спешить, – неохотно проговорила Марджери, слишком мало времени ей удалось провести с сыном. – Мне нужно купить душистых трав. Сад в замке совсем заброшен.

Юноша последовал за ней. У торговца травами имелся большой выбор ароматного товара, свежего и высушенного.

– Розмарин придаст супу приятный запах, – сказала Марджери, растирая между пальцами листочки. – Я возьму немного, и несколько веточек майорана.

– Позвольте мне сделать подарок королеве ко дню рождения, – произнес ее сын, порылся в кармане и протянул травнику монету. – Я восхищаюсь ею.

– Это очень мило, – удивленно проговорила Марджери, – но я не стала бы называть ее по титулу на людях. Никогда не знаешь, кто может тебя услышать.

– О да, конечно.

В этот момент Марджери заметила подходящую к ним Элизу и сказала:

– Мне нужно идти.

Юноша положил пучки трав в ее корзину со словами:

– Для королевы. – И добавил: – Я вернусь, обещаю.

– Я приготовлю суп для вашей милости, – сказала Марджери, хлопоча у котелка, пока Бланш выкладывала на блюдо холодное мясо и хлеб для остальных.

Королева съела несколько ложек супа и отложила прибор. Марджери подумала, не переборщила ли с травами? Ей так понравился поступок сына, что она прямо лопалась от нетерпения сообщить госпоже, почему сегодня ее еда столь необыкновенно ароматна.

Но королева, очевидно, слишком плохо себя чувствовала и просто не могла есть. Днем у нее случился сильный приступ удушья и желудочных спазмов, но, к счастью, они прошли, и вечером Екатерина смогла немного посидеть у огня за вышиванием. Неделю спустя, когда наступило Рождество, она присоединилась к их скромному торжеству и даже смогла съесть немного гусятины, присланной в подарок родителями Элизы.

В День святого Стефана Марджери потушила остатки мяса и добавила к нему пряных трав. Королева немного поклевала, сидя в кресле, укутанная в шаль, но вдруг просипела, что не может вдохнуть, и стала отчаянно хватать ртом воздух. Марджери и Элиза стучали ее по спине, пока, к их облегчению, Екатерина не задышала свободно. Она кашляла и жаловалась на боль, поэтому женщины уложили ее в постель и вызвали докторов. Но те мало чем могли помочь больной.

Дни тянулись за днями, боль усиливалась. Элиза отирала лоб госпожи влажной губкой и пыталась развлечь ее чтением вслух; Марджери готовила травяные настои, приправленные сухими пряностями, и благодарила сына за щедрость.

– Это смягчит горло вашей милости, – говорила она.

Но бедняжка-королева слабела. Все это видели.

После обеда в день Нового года, первый день лета 1536-го от Рождества нашего Господа, навестить королеву неожиданно приехал испанский посол. Марджери и остальные дамы очень обрадовались, увидев его. Поспешили снять с него накидку, принесли ему эля. Само присутствие мессира Шапюи благотворно повлияло на их госпожу.

Посол пробыл в Кимболтоне несколько дней, как вдруг явился еще один неожиданный посетитель – леди Уиллоуби. Она узнала, что Екатерине день ото дня становится хуже, и приехала в замок, нарушая запреты, чтобы рядом с королевой находился кто-то из старых друзей. Леди Уиллоуби была самой давней ее подругой.

Стряпня для королевы гостью не впечатлила. Она объявила, что займется этим сама. Марджери и другие фрейлины были спешно отправлены на кухню – просить ингредиенты, затребованные леди Уиллоуби для того, что в результате оказалось на удивление вкусным тушеным мясом с подливкой.

Одного блюда с леди Уиллоуби хватило. Марджери и Бланш снова было поручено заниматься стряпней, а первой из них, кроме того, велели и дальше готовить травяные настои, так как леди Уиллоуби считала их полезными для королевы.

Однако Екатерина не подавала признаков улучшения самочувствия, а симптомы болезни становились все более тревожными. Она постоянно жаловалась на сердцебиение и проблемы с дыханием.

– Я умираю, – сказала однажды утром королева. – Мне нужно составить завещание.

Это отняло у нее почти все силы, и после ей пришлось отдыхать. Леди Уиллоуби приказала Марджери принести сердечные капли, и они вдвоем приподняли Екатерину с подушек, чтобы та могла принять лекарство. Ей удалось выпить совсем немного, и она подала знак, чтобы ее уложили спать.

Это был базарный день, и Марджери не упустила возможность сходить в город. Она надеялась, что там ее будет ждать сын. Не забыв о высказанном им желании учиться в университете, Марджери перед выходом взяла с собой сундучок, оставив в нем три четверти всех своих сбережений. Остальное она должна была припасти, ведь одному Богу известно, что может произойти, когда добрая королева отойдет в мир иной, а это наверняка случится очень скоро.

На рынке Марджери своего сына не нашла. Тогда она побрела дальше, мимо церкви Святого Андрея вниз, к реке, где ей нравилось гулять. Марджери не поняла, кто или что стукнуло ее по голове, отчего она свалилась в ледяную воду и не могла подняться, удерживаемая в глубине, пока не перестали бежать вверх пузырьки. И только два столетия спустя некий фермер, проходя по соседнему леску, наткнулся на остатки скелета, который никто не мог опознать, а рядом с ним лежали кусочки резного дерева.

Торговец воском[6] в тревоге смотрел на епископа Лландаффа, исповедника покойной королевы.

– Милорд, мы нашли тело королевы и все ее внутренние органы в нормальном, насколько это возможно, состоянии, за исключением сердца. На нем имеется черный нарост, ужасный на вид, находящийся близко к наружной стороне. Когда я обмыл его водой, цвет не изменился, а когда сделал надрез в середине, цвет там был такой же.

Епископ нахмурился. Они были одни в пустой комнате королевы, за закрытой дверью, но он все равно оглянулся через плечо.

– И о чем это вам говорит? – нервно спросил епископ.

– Яд, – произнес свечник, понизив голос.

От автора

Сюжет этого рассказа сконструирован из отрывочных сведений. У Екатерины Арагонской действительно служила девушка по имени Маргарет (Марджери) Отвелл. Она прибыла ко двору в апреле 1521 года, когда сэр Джон Печ из замка Лаллингстоун (ум. 1522) оставил ей по завещанию одиннадцать фунтов, описав как одну из камеристок королевы. В апреле 1529 года Маргарет Атвелл и две другие камеристки получили платья из желто-коричневого дамаста на подкладке из бархата в тон.

Марджери оставалась на службе у королевы до декабря 1533 года, когда была уволена за отказ принести клятву о признании брака Генриха VIII с Анной Болейн. Большинство из англичанок, служивших королеве, также отказались присягать и были уволены с постов. Екатерина заявила, что не примет никого вместо них и будет спать одетой, после чего заперла дверь своей комнаты, в результате герцогу Саффолку пришлось согласиться оставить ей двух фрейлин. Я предположила, что одной из них могла быть Марджери, второй была Элиза Даррелл.

Некую Элизабет Отвелл уволили в то же время. Вероятно, она была сестрой Марджери.

В своем завещании, составленном в январе 1536 года, Екатерина Арагонская оставляет 200 фунтов Элизе Даррелл; Бланш и Изабель де Варгас, которые сопровождали ее из Испании в 1501 году, – 100 и 40 фунтов соответственно; «миссис Марджери» получила 40 фунтов. После этого упоминания о Марджери Отвелл в исторических документах не встречаются.

В 1526 году некие Томас и Джон Отвеллы арендовали у аббатства Бейхэм, что рядом с Франтом в Суссексе, манор Брокли на западе Гринвича. Я сделала их отцом и сыном, а также связала родством с Марджери и Элизабет Отвелл. Уильям Атвелл (или Отвелл), вышивальщик, записан как свободный гражданин Кентербери между 1515 и 1543 годами. В моем повествовании он стал их братом.

В октябре 1526 года король даровал прощение за смерть Джона Атвелла (или Отвелла) Роберту Хилтону из Сент-Клемент Дейнс, он же Бёртон, графство Уэстморленд, он же Бервик-он-Твид. На основании этих сведений я выстроила историю о смерти брата Марджери.

Многие детали в рассказе достоверны, к примеру описание одежды сэра Джона Печа, а также руин церкви в Лаллингстоуне. В данный момент я не раскрою, кто был любовником Марджери, но у него вполне мог быть внебрачный сын. Результаты вскрытия были именно такими, как изложено здесь.

Остальное – домыслы. Или…

Хронология событий

1499 (?) год – Рождение Мэри Болейн.

1501 (?) год – Рождение Анны Болейн.

1503 год – Рождение Джорджа Болейна.

1509 год – Восшествие на престол Генриха VIII.

Свадьба и коронация Екатерины Арагонской и Генриха VIII.

1514 год – Свадьба Марии Тюдор и Людовика XII Французского.

1515 год – Анна Болейн прибывает ко французскому двору, чтобы служить Марии Тюдор, и позже присоединяется ко двору королевы Клод, жены Франциска I.

1520 год – Свадьба Мэри Болейн и Уильяма Кэри.

Встреча на Поле золотой парчи: дипломатические переговоры Генриха VIII и Франциска I, короля Франции.

1522 год – Между Англией и Францией вспыхивает война; Анна Болейн возвращается домой, чтобы служить Екатерине Арагонской, и совершает свой дебют при английском дворе.

1524 год – Свадьба Джорджа Болейна и Джейн Паркер.

1525 год – Отец Анны, сэр Томас Болейн, становится виконтом Рочфордом.

Генрих VIII начинает ухаживать за Анной Болейн.

1527 год – Генрих VIII ставит под вопрос законность своего брака с Екатериной Арагонской и просит папу аннулировать его.

Джейн Сеймур прибывает ко двору в качестве фрейлины Екатерины Арагонской.

1528 год – Смерть Уильяма Кэри.

1529 год – Томас Болейн становится графом Уилтширом, Джордж Болейн – виконтом Рочфордом.

1531 год – Екатерина Арагонская удалена от двора; Джейн Сеймур остается при ее дворе.

Томас Кромвель становится главным министром Генриха VIII.

1532 год – Смерть Уильяма Уорхэма, архиепископа Кентерберийского, открывает путь к назначению на этот пост радикала Томаса Кранмера (август).

Анна Болейн становится любовницей Генриха VIII.

Анне Болейн присвоен титул леди маркизы Пемброк.

1533 год – Свадьба Генриха VIII и Анны Болейн.

Джейн Сеймур покидает двор Екатерины Арагонской, чтобы служить Анне Болейн.

Кранмер объявляет брак Генриха VIII и Екатерины Арагонской кровосмесительным и незаконным, а также подтверждает состоятельность брака Генриха и Анны (май).

Коронация Анны Болейн (июнь).

Рождение принцессы Елизаветы, дочери Генриха VIII и Анны Болейн (сентябрь).

1534 год – Папа объявляет брак Генриха VIII и Екатерины Арагонской законным (март).

Свадьба Мэри Болейн и Уильяма Стаффорда.

Парламент издает Акт о верховенстве, делая Генриха VIII верховным главой Церкви Англии, и Акт о престолонаследии, объявляя детей королевы Анны и короля законными наследниками.

1535 год – Казнь Джона Фишера, епископа Рочестера, сэра Томаса Мора и нескольких монахов-картезианцев.

Генрих VIII начинает ухаживать за Джейн Сеймур.

1536 год – Смерть Екатерины Арагонской (январь).

Арест и заключение Анны Болейн в Лондонский Тауэр (май).

Казнь Анны Болейн за измену (19 мая).

Шато Брии