Пост-Америка: как и почему меняются США бесплатное чтение

Циклы американской истории: не повторяется такое никогда?

«История не повторяется, но рифмуется». Американские политики часто цитируют это меткое наблюдение Марка Твена – «первого по-настоящему американского писателя»[6], проницательного наблюдателя за национальным характером соотечественников и ироничного рассказчика историй из жизни американского Юга второй половины XIX века. Собственная история жизни писателя получилась не такой ироничной: он тяжело пережил смерть жены и троих из четверых своих детей и эволюционировал в своем мировоззрении от солдата армии Конфедерации[7] до критика рабовладения. На закате дней Марк Твен перестал скрывать, что все меньше любил и понимал «эту жалкую жизнь, бессмысленную вселенную» и все больше критиковал соотечественников за их отношение к себе, к другим и к собственной истории.

Отношение американцев к истории и правда, скорее, утилитарное. Она нужна, например, чтобы сравнивать действующего президента с предшественником: в каком состоянии один принял страну и в каком передает ее другому. Или когда требуется оценить политического деятеля на каком-то историческом отрезке: тогда говорят, к примеру, о «самом непопулярном президенте со времен Трумэна» или о «первом президенте за столько-то лет, который не начал войн». Или чтобы сравнивать, насколько современное поколение политиков отступило или, наоборот, соблюдает заветы отцов-основателей. А еще когда страна сталкивается с острым кризисом и важно вспомнить, что она делала в похожей ситуации много десятилетий назад.

Возможно, подобное отношение к истории объясняется тем, что США – государство по историческим меркам молодое и способность к «историческому мышлению» там еще не успела вызреть. А может, потому что Америка создавалась «с чистого листа» как экспериментальный проект: отцы-основатели были уверены, что рождают нечто ранее невиданное, уникальное, исключительное. Уроки истории и трагический опыт предыдущих республик, особенно Рима, усвоенные ими из трудов классиков, формировали осознание того, что «Америке отпущен испытательный срок», в течение которого она должна найти способы избежать аналогичной судьбы. Свою же миссию они видели следующим образом: сконструировать Америку таким образом, чтобы она как можно дольше держалась на плаву, пока потомки будут продолжать собственные экспериментальные поиски[8]. Российский историк-американист Иван Курилла[9] замечает, что Америка создавалась как «страна без прошлого», сразу устремленная в будущее: с претензией на универсальное наследие предыдущего опыта европейских государств, но на совершенно новых принципах[10].

История Соединенных Штатов как единого государства ведет начало с провозглашения независимости от Британии в 1776 году, однако история Америки как социально-культурного и политического явления началась гораздо раньше[11]. Но даже эти 250 лет, на протяжении которых Америка по-разному примерялась к вовлечению в дела мира и продвижению своих интересов, позволяют увидеть ключевые закономерности и движущие силы этого явления. Одна их часть может быть дистиллирована из анализа циклов американской истории. Вторая – из идейных школ американской политики.

Цикличность – важный атрибут исторического процесса. Она характеризуется сменой длинных волн в экономической и общественной жизни государства. Одни исследователи в основе смены этих волн видели экономические факторы – способы производства, динамику цен на товары и сырье, торговую политику и смену технологического уклада[12]. Другие – смену массовых настроений между приверженностью общезначимым ценностям и частным интересам. Третьи – переключения настроений от интровертных к экстравертным и связанной с этим переменчивости приоритетов[13]. Четвертые считают, что в основе длинных циклов американской политики лежат высокие периоды развития демократии, когда происходит расширение политических прав граждан и усиление их участия в государственном управлении[14]. Наконец, есть мнение, что подобная цикличность определяется ротацией жестких и мягких способов миссионерствования Америки во внешней политике, когда друг друга сменяют насильственное насаждение американских идеалов и культивирование определенного набора ценностей, закрепление норм и формирование институтов[15]. Все эти аналитические призмы не исключают друг друга. Напротив, каждая предлагает собственную объяснительную конструкцию происходящих в политике и обществе процессов, а все вместе они обеспечивают эффект полного погружения в явление под названием Америка.

* * *

В 1831 году Алексис де Токвиль, наследник известной аристократической семьи и будущий министр иностранных дел Франции, отправился в Новый Свет. Он стремился составить собственное представление об «идеальном демократическом устройстве», первым и полным воплощением которого ему виделись Соединенные Штаты. Французский интеллектуал прожил в Америке почти год, много ездил по стране и общался с местными жителями. Результатом этого опыта стал его двухтомник «Демократия в Америке» – настольная книга для всех, кто изучает историю и социологию США. В многообразии высказанных де Токвилем идей и наблюдений о жизни молодой Америки обращают на себя внимание те изменения в американском обществе, о которых автор пишет в первом и втором томах[16]. В первом он восхищенно рассуждает о гражданском активизме американцев и их ориентации на служение общественным интересам: «[Если бы американцы] были вынуждены заниматься лишь своими собственными делами, их жизнь наполовину потеряла бы смысл, казалась бы им пустой, и они чувствовали бы себя очень несчастными»[17]. Однако во втором томе французский мыслитель делает акцент на другом образе дамериканца – захваченного собственными, личными интересами: «[Американца] трудно заставить бросить свои дела и действовать в интересах будущего всего государства»[18].

Отмеченные де Токвилем векторы устремлений американцев побудили известного историка Артура Шлезингера – младшего сформулировать собственное видение, как он их назвал, «приливов» и «отливов» американской истории. Разделяя идею о маятниковом движении Америки от общественных интересов к частным и наоборот, природу такого движения Шлезингер видел в том, что долгие усилия по обслуживанию общественных интересов утомляют индивидов и общество: «Способность нации к выполнению политических обязательств, требующих от нее высокого напряжения, ограничена. Природа требует передышки. Люди неспособны более заставлять себя продолжать героические усилия. Они жаждут погрузиться в свои личные житейские дела. Издерганные постоянными боевыми призывами, истощенные непрерывной общенациональной активностью, разочарованные полученными результатами, они стремятся к освобождению от взятых обетов, передышке для отдыха и восстановления сил. Так сходят на нет публичные акции, страсти, идеализм и реформы. Общественные реформы передаются на попечение невидимой руки рынка»[19].

По мнению Шлезингера, ключевые вехи американской истории знаменовали окончание одного цикла и начало другого: политика Теодора Рузвельта и Вудро Вильсона в начале XX века, «Новый курс» Франклина Д. Рузвельта в 1930-х годах и «Справедливый курс» Гарри Трумэна, «Новые горизонты» Джона Кеннеди в 1960-х и «Великое общество» Линдона Джонсона сменялись Великой депрессией и президентством Дуайта Эйзенхауэра, а социальный подъем в 1960-х привел в конце 1970-х к неоконсервативной революции Рональда Рейгана[20].

Аналогичным образом Шлезингер выявлял циклы идеализма и прагматизма, [гражданского] активизма и консерватизма[21]. Каждый такой цикл формировал вектор и характер политического развития Америки на десятилетия вперед. В основе же всех циклов, по мнению историка, находился конфликт двух импульсов: прагматично-консервативного и идеалистско-реформистского. Эти импульсы сменяют друг друга, в результате чего периоды социальных и политических изменений в Америке чередуются с периодами консолидации и политической реакции[22].

Отечественные историки-американисты Владимир Печатнов и Владимир Согрин имеют похожее видение цикличности истории Америки. Они акцентируют внимание на важности «прорывных» периодов развития американской демократии, как правило, сопровождающихся массовыми движениями социального протеста, понуждающими политическую элиту к уступкам в проведении назревших реформ. Этот процесс обычно сопровождается значительной перегруппировкой электората и всей политической элиты в ходе «критических выборов». В результате возникает новая устойчивая коалиция большинства, которая определяет вектор социально-экономического и политического развития страны на годы вперед. Таким образом, имеющиеся противоречия между новой повесткой и отжившей политикой снимаются не посредством радикальных насильственных потрясений, а через процесс выборов и проведение реформ – процесс, который некоторые американские политологи даже называют «функциональным эквивалентом революций»[23].

Еще один историк и политолог, американец Франк Клингберг, впервые представил в 1952 году свою теорию «реалистического идеализма» (realistic idealism). Он назвал ее «теоретической ориентацией» поведения США в мире и на ее основе выдвинул гипотезу трех больших циклов американской политики[24].

Первый – Клингберг называл его «циклом активности» – рассматривает внешнюю политику США через диаду «ритмов настроений» (интроверсия и экстраверсия). Анализируя события американской истории и решения конкретных администраций, историк приходит к выводу, что у Америки периодически случается ритм «интровертного настроения», когда страна отчуждается от участия в международной жизни. Этот период длится в среднем 21 год, затем его сменяет ритм «экстравертного настроения», когда Америка, напротив, чрезвычайно увлечена происходящим за пределами ее границ. Он длится чуть дольше, 27 лет.

Клингберг также подсчитал, что к середине 1990-х годов США в своей истории столкнулись с пятью ключевыми вызовами своей свободе и процветанию: «британская тирания и европейское вмешательство» (конец XVIII – начало XIX века), индустриализация и экономическая модернизация (конец XIX – начало XX века), угрозы со стороны фашизма и коммунизма (первая половина XX века), запущенная войной во Вьетнаме социальная нестабильность в самой Америке (вторая половина XX века). Каждый из этих вызовов, по его мнению, зарождался при начале «интровертной» фазы, а его разрешение приходилось уже на «экстравертную»: доктрина Монро, Гражданская война, Первая мировая война, разрядка с Советским Союзом и исчезновение главного противника с политической карты мира.

Второй цикл – «культурно-политическое развитие»[25]. На этом уровне ритмы более продолжительные, и пока в истории Америки их было всего два: первый длился с 1729 по 1871 год, второй, по мнению автора, начался с 1871-го и должен был окончиться где-то в 2014 году. Этот второй цикл включает три периода, соответствующих гегелевской интерпретации мировой истории[26]. Первый – рационалистический «период Просвещения», когда Америка развивала новые идеи: «демократический национализм» в 1729–1776 годах и сочетание «демократического интернационализма, индустриализации и социального обеспечения» в 1871–1918 годах. Второй период – реалистическая борьба между конкурирующими идеологиями: революционеры против «старого режима» в 1776–1824 годах и демократии против фашизма/коммунизма в 1917–1967 годах. Третий период – идеалистическая консолидация победившей идеологии: образование демократических национальных государств в 1824–1871 годах и «мировой интернационализм» с растущей зависимостью от международных институтов в 1967–2014 годах.

Третью орбиту циклов, по которой американская история вращается одновременно с двумя предыдущими, Клингберг назвал «внутренним политическим циклом». Он состоит из двух компонентов. Первый – цикл сменяемости либерализма – консерватизма. Как и у Шлезингера, этот цикл повторялся в американской истории каждые 30 лет в период с 1765 до 1900 года и каждые 15 лет в XX веке. По этой логике, начавшаяся в конце 1980-х – начале 1990-х либеральная фаза уступила консервативной. Второй компонент – цикл «свобода – союз», совпадающий, по логике Клингберга, с циклом «интроверсия – экстраверсия». Так, в период «интроверсии» приоритетом становится обеспечение индивидуальной безопасности и прав, что является отличительной чертой цикла «свобода». В «экстравертный» же период акцент смещается на более тесное сотрудничество и формирование международных организаций, что укладывается в принципы цикла «союз».

В начале 1990-х еще один свежий взгляд на цикличность американской истории предложили популяризаторы истории Уильям Штраус и Нейл Хоув[27]. Изучая различные поколения американцев, которых они определяли как «людей определенной возрастной группы, выросших в одинаковых исторических условиях и имеющих схожий набор ценностей и убеждений», Штраус и Хоув пришли к выводу о повторяющихся моделях поведения в истории США (и вообще всей человеческой цивилизации) при смене поколений[28]. Согласно их теории, история состоит из циклов продолжительностью в 80–100 лет, каждый из которых, в свою очередь, состоит из четырех периодов («превращений») по 20–22 года: подъем, пробуждение, спад, кризис.

Период подъема наступает после очередного кризиса: институты укрепляются, общество в основной массе переходит от индивидуализма к достижению целей совместными усилиями. Хуже всего в этом периоде тем, кто не включился в это общественное движение, но вынужден мириться с установленными для всех правилами. Примером подъема в США, по мнению Штрауса и Хоува, можно считать временной отрезок после Второй мировой войны, который закончился убийством Джона Ф. Кеннеди в ноябре 1963 года.

Второе «превращение» – пробуждение – период, когда индивидуальные свободы берут реванш у общественных институтов. Достигнув сытости в период подъема, граждане начинают тяготиться дисциплиной и государственным контролем и стремятся вернуть себе индивидуальность. Очевидным примером этого периода является т. н. революция сознания в США со второй половины 1960-х до начала второго президентского срока Рональда Рейгана в 1984-м.

За пробуждением, согласно теории Штрауса – Хоува, следует спад. Общество разобщено и не демонстрирует настроя на совместное спасение нации, повсюду наблюдается триумф индивидуализма. На момент изложения своей теории в середине 1990-х авторы полагали, что Америка пребывает именно в таком состоянии с конца 1980-х и что оно продлится до конца 2000-х.

Наконец, четвертый период – кризис. Бедственное состояние институтов приводит к их окончательной деградации, но одновременно дает шанс на их обновление «для выживания нации»[29]. Власти тоже получают необходимую встряску, граждане начинают воспринимать себя как членов более крупной группы, а культура меняется (и ее меняют) в интересах служения обществу – начинается новый подъем. Так, период кризиса, начавшийся в Америке с краха биржи в 1929 году, завершился успешным для США окончанием Второй мировой войны.

Каждое из четырех «превращений» задает новое настроение и тип поведения, которые Штраус и Хоув назвали «сезонами истории» и уподобляли временам года. Всего по этой методе они выявили 26 «превращений» за семь циклов англо-американской истории с 1435 года до второй половины 1990-х.

Конструкт Штрауса – Хоува был скорее творческой, чем научной теорией, хотя сами авторы вдохновлялись идеями цикличности истории – длинными циклами войны Арнольда Тойнби и Куинси Райта и экономики Николая Кондратьева, двухчастными циклами политики Артура Шлезингера – младшего и (геополитическими) циклами лидерства в мировой политике Джорджа Модельски.

Теория Штрауса – Хоува, в свою очередь, подвигла современного футуролога Питера Лейдена на разработку собственного креативного подхода к американской истории. Он опирается на анализ все тех же длинных – в среднем около 80 лет – циклов, в основе которых видит технологические сдвиги. Политические потрясения важны, но они выступают скорее одновременно фоном и «ставкой в игре». По мнению Лейдена, происходящее в Америке сегодня по своей значимости и «преобразующему эффекту» напоминает события Войны за независимость (1775–1783), Гражданской войны (1861–1865), а также периода Великой депрессии и окончания Второй мировой войны (1929–1945) – между этими вехами проходило как раз по восемь десятилетий. В каждом из этих периодов старые системы, долгое время служившие Америке, начинали деградировать и требовали «реновации», а в обществе обострялись дискуссии о моделях будущего развития страны. Все это могло длиться до четверти века. Но одновременно с этим зарождались основы нового роста, вызванного прежде всего появлением новых технологий. А эти технологии, по цепочке, стимулировали преобразования в экономике и общественном устройстве.

Благодаря этой объяснительной конструкции происходящее сегодня в США не представляется Лейдену чем-то катастрофическим. Он считает, что несмотря на отсутствие у Дональда Трампа «внятного плана по строительству чего-то нового» страна находится в начале 25-летнего цикла подъема, обещающего экономический рост и новую эпоху изобилия. Три предыдущих «перерождения» Америки были во многом стимулированы тремя крупными технологическими прорывами: промышленная революция на основе механизации и использования водной энергии при Джордже Вашингтоне; эпоха паровых двигателей и железных дорог во времена Авраама Линкольна[30]; развитие нефтяной промышленности, автомобилей и массового производства при Франклине Д. Рузвельте. Теперь, считает Лейден, сохранить мировое доминирование (и даже больше – «переизобрести американскую цивилизацию») позволят три ключевые технологии: искусственный интеллект («открывает эпоху разумных машин» и позволяет людям делать то, что раньше бы казалось «чистой магией»), технологии чистой энергии (переход от энергетики на ископаемом топливе к энергетике, производимой «технологическими средствами») и биоинженерия (революционные способы создания и модификации живых существ).

Оптимизм футуролога, возможно, не лишен смысла. Однако он признает, что развитие «американской цивилизации» в ее нынешнем виде стало возможным благодаря шести системным изобретениям эпохи Просвещения (1680–1800): механические машины, энергия угля, индустриальное производство, финансовый капитализм, национальные государства и представительная демократия. Иными словами, лишь часть из основ Америки была связана с технологиями, в то время как другие части – с устройством экономики и политического управления. Фокусируясь на технологиях как спасательном круге для «американской цивилизации», Лейден, кажется, упускает из виду, насколько сами американцы отошли от веры в собственные идеалы и своих же стандартов в государственном управлении.

Схематизация циклов американской истории помогает понять, из чего сложена американская действительность и что с ней будет дальше. Но есть и другой способ вывести «теорию Америки». Яркий интеллектуал современности и ярый сторонник трансатлантизма Уолтер Рассел Мид полагает, что для этого нужно выделить идейные школы американской политики. По этой части он предложил, пожалуй, самую обсуждаемую классификацию таких «школ-традиций»: гамильтонианцы, джефферсонианцы, джексонианцы и вильсонианцы[31].

Гамильтонианцы, говорит У. Р. Мид, рассматривают мир как один большой рынок и главной целью международной политики Америки видят укрепление ее позиций на этом рынке. Они со скепсисом смотрят на способности человека к совершенствованию и не сильно верят в то, что можно хоть как-то улучшить его природу. Но когда речь заходит о развитии торговли, поддерживающих ее институтов, правил и выгодах, которые можно из этого извлечь, гамильтонианцы становятся оптимистами. Для них бизнес – это одновременно и смысл внешней политики государства, и источник таких «сопутствующих выгод», как мир и стабильность.

Вторая школа-традиция, джефферсонианская, появилась примерно в одно время с гамильтоновской школой – как оппозиция ей. Джефферсонианцы убеждены: сердце американской политики – демократия как самостоятельное явление, а не как побочный продукт торговых отношений между странами. В отличие от гамильтонианцев, сторонники джефферсонианской школы верят в совершенствование личности и не верят в институты (особенно торговые), полагая их «развратителями человеческих добродетелей». Из-за этого убеждения джефферсонианцы не питают энтузиазма к развитию отношений с другими, считают, что важнее возделывать собственный «демократический сад», да и вообще ставят внутренние интересы страны выше международных. Сам Мид называет их «националистами», но в свое время такой подход джефферсонианцев прозвали «изоляционистским».

Джексонианцы также ориентированы на внутреннее развитие. При этом именно они стали идейными вдохновителями некоторых наиболее жестких позиций Америки по внешнеполитическим сюжетам. Джефферсонианцы склонялись к элитарности, верили, что демократия «передается сверху». Джексонианцы же – популисты и считают, что демократия «исходит от самого народа»[32]. В отличие от «робкого национализма» джефферсонианцев джексонианцы демонстрируют национализм воинственный, «легко возмущающийся». Они щепетильны в вопросах чести, мало беспокоятся об ущемлении прав иностранцев и «других низших сословий», не подпадающих под действие закона. Джексонианцы самые боевитые из всех четырех школ: они последовательно поддерживали расходы на оборону и не уклонялись от применения военной силы. Их цель в политике – победа Америки, защита ее чести и интересов, а не спасение мира.

Наконец, четвертая школа – вильсонианская. Подобно джефферсонианцам, высшей ценностью вильсонианцы полагали демократию. Но, в отличие от первых, считали, что именно дефицит контактов с внешним миром, а не их развитие, ослабит демократию внутри страны. Они не разделяли «националистического эгоизма» джексонианцев и верили, что создание мирового либерального порядка будет в интересах Америки. Однако, в отличие от гамильтонианцев, вильсонианцы считали, что такой порядок должен строиться не с позиций торговли и экономики, а с позиций ценностей. Таким образом, чтобы сделать самой себе хорошо, Америка должна была «спасать мир» – в этом и заключается вильсонианское представление миссии страны.

Резюмируя эти идейно-политические хитросплетения: гамильтонианцы и вильсонианцы – это, соответственно, консервативные и либеральные интернационалисты, а джексонианцы и джефферсонианцы – консервативные и либеральные националисты. Если посмотреть на эту схему под другим углом, то получится, что гамильтонианцы и джексонианцы – это «ястребы»-интернационалисты и националисты соответственно, а вильсонианцы и джефферсонианцы – «голуби»-интернационалисты и националисты[33][34].

Сам автор этой оригинальной «таксономии» считает, что политика Трампа ближе всего к джексонианской школе[35]. Однако любой, даже не очень внимательно отслеживающий события в США, может обнаружить в ней и признаки трех других. Подобно гамильтонианцам, Трамп видит торговлю едва ли не главным смыслом внешней политики страны, хотя и понимает формулу успеха торговой политики немного иначе, чем представители этой школы. Демократия не является главным предметом беспокойства Трампа, как это водилось у джефферсонианцев, но в его попытках сфокусироваться на «собственном доме» и отстраниться от токсичных международных сюжетов просматриваются нотки изоляционизма. Спасение остального мира тоже вряд ли входит в планы республиканской администрации, стремящейся из всего извлечь своекорыстие. Однако попытки представить Америку лидером и защитником нового правоконсервативного движения имеют целью мобилизовать аналогичные идейные течения в политике других стран для борьбы с леволиберальной идеологией.

Предложенная У. Р. Мидом классификация неидеальна. Она излишне упрощает некоторые сюжеты и не лишена идеологической заданности: Мид очень не любит Трампа, поэтому республиканцы для него – «ястребы», а демократы – «голуби». Но такая схематизация полезна для понимания системы координат Америки политической. Обращает на себя внимание и тот факт, что три из четырех указанных У. Р. Мидом традиции сформировались в США до XX века. По этой логике, все, что происходит с Америкой сегодня и может происходить завтра, страна уже переживала, а мир уже видел. Просто сегодня новое поколение землян смотрит ремейки американской истории в исполнении нового поколения американцев – отсюда первые удивляются «беспрецедентности» происходящего, а вторые «изобретают велосипед», с которого уже падали. И все же «история не повторяется, но рифмуется». А значит, то, что мы наблюдаем, – пока только эскиз портрета будущего Америки, завершить который предстоит современникам.

Новая карта Америки: о чем спорят американцы и при чем тут Дональд Трамп

8 ноября 2016 года в редакции газеты «Нью-Йорк таймс» царила странная атмосфера. Привычная для цитадели американской прессы шумная суета начала затихать около 11 часов вечера. Лица сотрудников издания выражали сперва недоумение, а потом шок: кандидат от республиканцев Дональд Трамп неожиданно выиграл у своего оппонента из стана демократов Хиллари Клинтон два ключевых «колеблющихся» штата[36] – Огайо и Флориду. Спустя еще полтора часа посчитали результаты выборов в двух других ключевых штатах, Северной Каролине и Пенсильвании, – там тоже победил Трамп. Масштабы происходящего первым осознал один из ведущих колумнистов газеты, лауреат Нобелевской премии по экономике Пол Кругман: «Мы пока не знаем, кто выиграет всех выборщиков, хотя, пока я пишу эти строки, кажется – кошмарно и невероятно, – что все шансы на стороне Дональда Трампа. Но что мы точно знаем, так это то, что люди вроде меня, а также большинство читателей „Нью-Йорк таймс“ на самом деле не понимают страну, в которой они живут»[37].

За 33 года до этого аналогичную фразу произнес генеральный секретарь ЦК КПСС Юрий Андропов. 15 июня 1983 года, выступая на Пленуме ЦК, посвященном проекту новой программы партии и идеологическим вопросам, он проницательно заметил: «Мы еще не изучили в должной степени то общество, в котором живем и трудимся».

Удивительное совпадение рефлексий американского экономиста и советского руководителя о (не)понимании собственной страны и населяющих ее граждан показательно. Империи начинают угасать, как только их жители теряют веру в силу движущих этими империями идей, а их правители перестают это замечать и адекватно реагировать. Возможно, в том числе по этой причине многие сегодня сравнивают Соединенные Штаты с поздним СССР: доминирующая идеология утрачивает былую привлекательность, сила империи подвергается испытанию, правители конвульсивно пытаются перезагрузить систему.

В 2016 году правящие элиты недооценивали то, насколько население разочаровано кризисом идеи «обещания Америки»[38]. Они предпочитали убеждать себя в неминуемой победе Хиллари Клинтон, якобы лидировавшей по всем соцопросам. За несколько дней до дня голосования Клинтон с характерным для истеблишмента высокомерием назвала сторонников Трампа «горсткой ничтожеств» (basket of deplorables). В день выборов «обанкротившееся, депрессивное и выживающее население» штатов Среднего Запада наказало политический Вашингтон за подобное пренебрежение – этот феномен назовут «Брекзитом ржавого пояса»[39] и восстанием «стесняющихся трампистов»[40].

Трамп уловил эмоцию гнева, которая управляла умонастроениями миллионов американцев, и сумел конвертировать ее сперва в собственные избирательные возможности, затем в политическую власть, а потом и вовсе «наградил» собственным именем движение, которое зрело в недрах американского общества еще раньше, чем сам он появился на авансцене. Сегодня критики трампизма говорят, что это движение рушит все устои, на которых строилась Америка. Убеждают, что оно несет угрозу конституционному порядку, поскольку стремится превратить Америку, «исключительную и великую демократию», в худшем случае в рядовую автократию, в лучшем – в «обычную» державу. Трамписты парируют: новый «правый бунт» в американской политике появился как реакция на прогрессистов времен Обамы, подорвавших политико-правовые устои Америки и расшатавших ее морально-ценностные скрепы. Прогрессисты на это ответят, что их собственное появление стало реакцией на восемь лет чудовищного правления неоконов Дж. Буша – младшего, втянувшего Америку в две крупные войны и приведшего страну к финансовому кризису. Даже если так, сегодняшние правые пытаются переиграть «длинные последствия» политики своих предшественников – и республиканца Буша, и демократов Обамы и Байдена.

Но это сейчас. К моменту же, когда в большой американской политике появился Трамп, недовольство национальными элитами закипало во многих странах. Причин тому было несколько: переход на новый технологический уклад создавал запрос на новую модель распределения общественных благ, предложить которую большинство правительств не могли (или не знали как); рост количества «лишних людей» укреплял разочарование в глобализации и традиционных идеологиях и стимулировал подъем одновременно крайне левых и крайне правых сил. Все вместе это формировало запрос на подлинность, аутентичность. Простые слагаемые привлекательности Трампа – акцент на недоверии элитам, опора на народную мудрость и житейский опыт, отказ от политкорректности, оперирование образом врага – работали. Нью-йоркский плейбой и миллионер Трамп был далек от простого народа, но народу нравился: «Как можно заявлять, что он распространяет дезинформацию, если он говорит именно то, что я думаю?» – до сих пор говорят его сторонники.

Став президентом, Дональд Трамп решительно взялся за отделение зерен «старой доброй Америки» от плевел «глубинного государства»[41]. Представителям последнего это не понравилось, и в итоге весь первый президентский срок Трампа стал периодом неустанной борьбы с тем, что сам он назвал «вашингтонским болотом». Постоянные утечки информации из администрации провоцировали скандалы и отставки, а бурная молодость Трампа позволяла оппозиционным журналистам все время извлекать из шкафов его прошлого какие-то скелеты, увлекая президента в утомительные судебные тяжбы. Через все это красной нитью проходила эпопея с «российским вмешательством» и расследованием спецпрокурора Роберта Мюллера. В конечном счете весь этот бедлам вылился в импичмент. К отставке президента это не привело, но «индустрия впечатлений», в которую превратилась внутренняя политика США, держала страну в постоянной нервотрепке.

Даже на этом фоне Трамп смотрелся неплохо: за год до выборов 2020 года агрегатор соцопросов показывал его отрыв от нового демократического соперника, Джо Байдена, на уровне 2,3 %[42]. Издание «Уолл-стрит джорнал» фиксировало еще больший разрыв: 47 % у Трампа против 43 % у Байдена[43]. Команда демократа не унывала. Один из предвыборных лозунгов демократов – «Наши лучшие дни еще впереди» – был призван вселять в избирателя оптимизм. Трамп над этим насмехался: повестка обновления и светлого будущего из уст 77-летнего профессионального политика с признаками когнитивных расстройств – это оксюморон. Его собственный лозунг того времени: «Покупай американское, нанимай американцев и так поддержишь величие страны». Незамысловатый, но одинаково понятный и рабочий как для крупных промышленников, так и для синих воротничков. Демократы парировали: при Трампе Америка становится не более великой, а более разделенной.

Весной и летом 2020 года все резко изменилось. Сперва США столкнулись с коронакризисом, а затем по всей стране прокатились протесты движения Black Lives Matter (BLM) – дословно «Жизни черных важны». Оба явления сильно ударили по перспективам Трампа на переизбрание. Изможденный американский избиратель уже не скрывал в опросах накопившегося раздражения обеими партиями, и в ноябре эксперимент с Трампом во главе государства был признан неудачным – выборы 2020 года он проиграл.

В январе 2021 года во главе изрядно деградировавшей к тому моменту политической системы встал Джо Байден – человек опытный, но к моменту своего избрания физически слабый и политически утомленный. История знает немало примеров того, как человек приходил к успеху, оказавшись в нужное время в нужном месте. У Байдена ситуация была скорее противоположная: он стал президентом не в то время в Америке и не в том месте своей биографии. До победы над Трампом Байден дважды баллотировался в президенты – в кампаниях 1988 и 2008 годов. Оба раза получить партийную номинацию ему не позволили свои же.

В первый раз – тогда Байдену было 46 – конкуренты раскрутили «дело о плагиате»: Байден действительно заимствовал речь одного британского лейбориста для своего заключительного выступления на партийных дебатах. Во второй раз шансов победить Барака Обаму и Хиллари Клинтон у 66-летнего классического политика не было вовсе: в Америке конца нулевых уже был запрос на лидера другой формации. Но за годы правления Обамы и Трампа демократы так и не сумели найти в своих рядах нового яркого политика, а позволить взбалмошному республиканцу переизбраться было никак нельзя. Пришлось раскручивать то, что было под рукой. Так в 2020 году Джо Байден, наконец, добрался до желанного политического олимпа.

Почти сразу заговорили о том, что Байден – всего лишь временщик и будет греть кресло для вице-президента Камалы Харрис. Сама Харрис, протеже клана Клинтонов, должна была за это время поднатореть в большой политике и в 2024 году стать первой чернокожей женщиной – кандидатом в президенты. Впрочем, тогда, в 2020-м, для демократов важнее было другое: четырехлетнее правление Трампа, казавшееся им сбоем системы, закончилось, а избрание Байдена символизировало возвращение к базовым настройкам.

В отличие от Трампа Байден не хотел ломать систему. Напротив, будучи одним из ее творцов, он желал дальнейшего развития США и остального мира в той парадигме однополярного доминирования, которую он сам помогал прокладывать с тех пор, как пришел в сенат в 1970-х. Однако к моменту прихода Байдена в Белый дом в США сложились предпосылки системного кризиса, которые было невозможно игнорировать.

В первый же месяц президентства Байдена американская государственность испытала сразу три шока. Во-первых, не смирившись с поражением Трампа и будучи уверенными в том, что выборы у них попросту украли[44], сторонники республиканского президента собрались у стен конгресса. Стихийный митинг был сперва мирным, хоть и бурным, но затем некоторые протестующие решили проникнуть внутрь здания. В ходе этого события 5 человек погибли, многие, включая 174 полицейских, получили ранения разной степени тяжести. Причиненный ущерб, согласно официальным данным, составил 2,7 млн долл. Итоги «январского похода» сторонников Трампа на конгресс заставили политиков и интеллектуальное сообщество всерьез заговорить о кризисе свободы политической системы.

Во-вторых, последовавшие за этим чистки социальных сетей и техноплатформ от «бунтовщиков», включая самого Трампа, спровоцировали острую полемику вокруг кризиса свободы слова. В-третьих, внезапно разгорелось противостояние хедж-фондов Уолл-стрит с инвесторами – пользователями форума Reddit. На протяжении нескольких недель этот конфликт сотрясал американский фондовый рынок и обанкротил немало компаний на миллиарды долларов. Это событие запустило широкую дискуссию о кризисе свободы рынка.

В 2023 году к трем кризисам свободы добавился четвертый – кризис легитимности судебной системы. Оказываясь в Белом доме, демократические и республиканские президенты не упускают возможности изменить расклад сил в Верховном суде в свою пользу, продвигая на пожизненные должности идеологически близких для каждой партии судей. Такое случается нечасто и в остальное время не влияет на (уважительное) отношение граждан к главному судебному органу государства. Но опрос, проведенный осенью 2023 года Институтом Гэллапа[45], показал, что за 30 лет доверие к одному из главных институтов Америки снизилось почти в два раза – с 80 % при Билле Клинтоне до 41 % при Джо Байдене[46]. Главная причина: многие американцы начали думать, что и этот институт все больше политизируется и не является беспристрастным[47].

Все эти обстоятельства ударили по фундаментальным принципам, на которых базируется американское государство и продвигаемые США модели развития[48]. Это важно, учитывая, что в мире мало кто так верит в силу своих институтов и эффективность собственной политической системы, как американцы.

При Байдене конфликт и поляризация продолжили развиваться в четырех измерениях – между партиями, внутри партий, внутри общества (по социальным, экономическим и расово-этническим линиям) и между обществом и властью. В каждом из этих измерений успели сложиться собственные особенности.

Первая такая особенность касалась изменившегося характера противостояния демократов и республиканцев. В самом отличии политических приоритетов «слонов» и «ослов»[49] нет ничего необычного. Исторически представители обеих партий опираются на разные группы интересов в бизнесе и промышленности и ориентированы на разные группы электората[50]. Эти различия связаны также с идеологическим разномыслием внутри Америки. Но с начала 1970-х годов обе партии стали все больше смещаться от своего идеологического центра к краям и тем самым все больше отдаляться друг от друга. При этом республиканцы отодвинулись вправо больше, чем демократы влево. Усиление этой тенденции началось в 1990-х при Б. Клинтоне, закрепилось при Дж. Буше – младшем, обострилось в президентство Б. Обамы и дошло до крайних форм в период первого правления Д. Трампа[51].

В этом смысле справедливо говорить даже не о двух Америках, а о четырех: крайне правые, правоцентристы, левоцентристы и крайне левые. Ослабление центра в обеих партиях спровоцировало большую идеологическую сплоченность краев и дальнейшую эрозию общепартийной повестки. Партийный центр традиционно был пространством, где конфликт взглядов и политик разных течений внутри партии хоть как-то сглаживался. Теперь готовность договариваться с однопартийцами по сложным вопросам сменилась стремлением краев продавить собственное видение и варианты решения проблемы. Тем более что делать это стало проще, так как сторонников крайних взглядов стало численно больше, чем умеренных[52].

Помимо внутриполитических сюжетов, внутрипартийная поляризация затронула и ключевые вопросы внешней политики, например роль Америки в мире и отношения с Израилем и Украиной. В частности, поддержка Палестины прогрессистским крылом демократов[53] больше не позволяет Демократической партии солидаризироваться с Израилем, как в былые годы. Это, в свою очередь, размывает общую идею преемственности двухпартийной поддержки Государства Израиль – один из ключевых принципов политики США на Ближнем Востоке. Со своей стороны, новые правые у республиканцев выступают за более сдержанную внешнюю политику и резко высказываются против продолжения содействия Украине в объемах, заданных администрацией Дж. Байдена. Меж тем остальные республиканцы склонны придерживаться более традиционного подхода и готовы помогать противникам Москвы всеми доступными средствами.

Вторая особенность «Америки разделенной» связана с тем, что избиратели стали еще крепче держаться за взгляды, которые традиционно отстаивает их партия. Например, демократы укрепились в поддержке абортов с 68 % в 2008 году до 89 % в 2023-м[54] и изменили свое мнение по вопросам миграции. В 1998 году 58 % демократов признавали массовую иммиграцию «важной угрозой национальной безопасности США», а в 2022-м их было лишь 18 %. Республиканцы в том же опросе показывают обратную динамику: от 56 % в 1998 году до 70 % в 2022-м[55]. С другой стороны, консерваторы довольны тем, как защищаются их права на владение оружием: если в середине 1990-х претензии к эффективности оружейного законодательства были у 48 % сторонников консерваторов, то в настоящий момент недовольны только 22 %.

Третье – меняется облик партий в конгрессе. В нынешнем составе палаты представителей половина конгрессменов-республиканцев – выходцы из южных штатов (раньше доминировали северяне), а почти половина демократов – чернокожие, латиноамериканцы или азиаты. Десять лет назад 48 % республиканцев идентифицировали себя как «белые без высшего образования», сегодня их доля в партии выросла до 62 %[56]. За этот же период выросло и число сторонников демократов, обозначающих свои взгляды как либеральные и крайне либеральные: соответственно с 43 и 19 % в 2012 году до 55 и 29 % в 2022 году. В целом за последние 50 лет конгресс, как и Верховный суд, стал более консервативным[57]. В обществе за это же время сложилась противоположная тенденция. Исследование Нью-Йоркского университета в декабре 2021 года[58] пришло к выводу, что отношения и поведение американцев за последние пять десятилетий стали «более либеральными», а с 1990-х годов они приобрели «ярко выраженный либеральный уклон»[59].

Четвертое важное обстоятельство – помимо поляризации в ее традиционном понимании как несогласия политических элит по политическим вопросам (ее можно назвать идеологической поляризацией), в политике и обществе нарастает аффективная, или эмоциональная, поляризация[60]. Проще говоря, это ситуация, когда ваш идеологический оппонент вас просто бесит. Чем выше уровень такой поляризации, тем менее легитимным выглядит представитель другой партии. В середине президентства Байдена опросы фиксировали среди республиканцев и демократов взаимное враждебное восприятие. Причем 62 % республиканцев и 54 % демократов придерживаются «крайне негативного» мнения в отношении друг друга.

Другая сторона т. н. аффективной поляризации – уровень поддержки президента партией в оппозиции. Если деятельность Барака Обамы одобряли 14 % республиканцев, то за время работы двух последних администраций уровень одобрения деятельности президента оппонентами опустился до 6 % для Трампа и 7 % для Байдена[61]. В эту борьбу активно включаются и простые избиратели, и крупные партийные спонсоры. В частности, иски против Трампа не только не вывели его из игры, но даже повысили его рейтинг среди остальных республиканцев[62] и стимулировали приток пожертвований на его кампанию[63]. Причина простая: его сторонники рассматривали эти средства как собственный вклад в борьбу против демократов.

Аффективная поляризация напрямую влияет на то, как люди общаются между собой в повседневной жизни, на работе и в социальных сетях: проще вовсе не взаимодействовать или забанить коллегу или соседа, который разделяет отличное от твоего мнение, чем кому-то что-то доказывать. Таким образом, формируется все больше «идеологических пузырей», которые, в свою очередь, усиливают политический и социальный разрыв[64]. Круг замыкается[65].

Наконец, пятая особенность внутриполитического раскола Америки заключается в том, что партии и отдельные кандидаты перестали предлагать что-то новое и позитивное. Достаточно – хотя это тоже нужно уметь – правильно продать себя избирателю в качестве антитезы оппонентов. Поэтому в электоральном плане значительную роль стала играть негативная повестка и антирейтинги. Так, в ответе на вопрос «почему вы голосуете за Байдена?» 56 % респондентов отвечали просто: потому что он «не Трамп»[66].

Эта нарастающая тенденция отрицательно сказывается на традиционно сильном для Америки институте преемственности. Первичной задачей другой партии или президента становится отмена ключевых политических решений предшественника. Сами же президенты, стараясь добиться максимально быстрого результата в сжатые сроки и уклониться от затяжных баталий в конгрессе, полагаются на исполнительные указы, которые не требуют одобрения конгрессменов. Тот факт, что большинство таких указов отменяются следующим президентом в первые же 48 часов, мало заботят руководителей. Адаптация всей политической жизни под избирательный цикл настраивает на то, что важнее здесь и сейчас.

Таким образом, к 2024 году политический процесс в Америке стал еще более неуклюжим, общество – разделенным, а решения администрации Дж. Байдена – не просто односторонними, а намеренно исключающими точки пересечения с идеологическими оппонентами как внутри Америки, так и на международной арене. В этих условиях случилось, казалось бы, невероятное: президентом Америки снова стал Дональд Трамп.

* * *

«Вот как это заканчивается. Финалом президентства Дональда Трампа, с самого начала основанного на гневе, распрях и конспирологических измышлениях, стал штурм Капитолия разъяренной толпой, которую науськал проигравший лидер, цепляющийся за власть. Будто Америка – это всего лишь еще одна авторитарная страна»[67].

Этими словами передовица «Нью-Йорк таймс» от 7 января 2021 года подводила, как тогда казалось, итог правления первого президентства Трампа на следующий день после «похода на конгресс» его сторонников. Вашингтонский истеблишмент был встревожен, но смотрел в будущее с оптимизмом: после того как Трамп четыре года «квартировал» в Белом доме, предстоял капитальный ремонт всей страны.

Если бы тогда, в январе 2021 года, кто-то рискнул предположить, что Трамп триумфально вернется, этого человека в лучшем случае засмеяли бы. Трампизм казался яркой, но короткой главой американской истории. Альянс демократов, центристов-республиканцев, мейнстримных медиа и соцсетей рассчитывал быстро вымарать имя Дональда Трампа из этой летописи и поскорее перевернуть страницу. Но вышло все совершенно иначе.

За видимой неловкостью, которую демократы испытывали за Байдена (то скажет что-то не то, то упадет не там, то полезет кого-то нюхать или жать руку воображаемому другу), скрывалось умеренное удовлетворение элиты восстановленным статус-кво. Джо Байден был фигурой, удобной для большинства игроков американской большой политики: военно-промышленный комплекс, считающийся оплотом республиканцев, богател на украинском конфликте; IT-корпорации прекрасно встраивались в техно-геополитическое противостояние с Китаем; производители углеводородов, опасавшиеся, что «зеленая повестка» Байдена создаст им проблемы, на фоне переориентации энергорынка Европы чувствовали себя вполне уверенно. Возможно, не в полной мере были удовлетворены Джо Байденом однопартийцы с левого края политического спектра, но в целом и у них при нем дела шли неплохо и по части экономических инициатив, и с точки зрения социальной инженерии. Однако стать президентом для всей Америки, а не только для своих, Байден так и не сумел.

«Возьмите пять худших президентов в американской истории, сложите их вместе, и суммарный ущерб от их президентства все равно будет меньше того, что причинил нашей стране Джо Байден», – так Дональд Трамп отреагировал на новость о выдвижении Байдена и Харрис кандидатами от Демократической партии на президентских выборах в 2024 году.

По мере приближения к главному событию, дню выборов 5 ноября, скрывать состояние своего президента становилось для окружения Байдена все сложнее. Тащить этот чемодан без ручки было вдвойне тяжело на фоне того, что Трамп все быстрее разгонял свою избирательную кампанию. Последней каплей стали провальные для Байдена дебаты с Трампом. Неловкие попытки администрации сделать вид, что так и должно быть, вскоре сменились заявлениями даже самых лояльных Байдену людей: «Джо надо убирать». Дистанция от «президент в порядке, рукопожатие крепкое» до «я устал, я ухожу» оказалась короче, чем можно было ожидать. Слишком много было поставлено на кон, и соблюдать политес было просто некогда. Демократам снова не хватило четырех лет, чтобы отобрать более конкурентную альтернативу. Пришедшая на замену Джо Байдену Камала Харрис не сумела в короткие сроки предложить избирателю более убедительную, чем у Трампа, повестку. Выбранная ее политтехнологами «кампания радости» с каждым днем все больше удручала. В итоге разгром 312 на 226 голосов выборщиков, и Трамп добавил к 45-му «титул» 47-го президента США.

«Победителя от неудачника отличает лишь то, как человек реагирует на новые повороты судьбы», – сказал как-то Трамп. Умение справляться с кризисами – одна из сильных черт его характера. Она не раз выручала его, учитывая, что вся личная жизнь Трампа, как и профессиональная биография, – путешествие от одного кризиса к другому: три брака, шесть банкротств, десятки обвинений в домогательствах и спекуляций о внебрачных связях, сотни эпатажных выходок и судебных разбирательств. И это не считая большого расследования ФБР, двух импичментов, нескольких крупных международных кризисов и бесчисленных нападок со стороны СМИ и конгресса. Но все три брака по-своему оказались удачными, каждый принес ему детей – их у Трампа пятеро, все при деле, и все – гордость родителя; ни один судебный иск так и не обернулся тюремным сроком; эпатаж способствовал повышению узнаваемости бренда Trump – в ноябре 2024 года агентство «Блумберг» оценивало состояние Трампа в 6,32 млрд долл.; а импичменты и давление не помешали ему переизбраться с лучшим для республиканского кандидата со времен Рональда Рейгана результатом.

«Успех приходит от переживания поражений, а не от запоминания правильных ответов», – писал Трамп в книге «Дар Мидаса», одной из более чем десятка работ за его авторством. Некоторые полагают, что подобной стойкости Трампа способствует его запредельная самоуверенность, граничащая с нарциссизмом. Сам же Трамп считает это качество важной слагаемой его успеха: «Покажите мне человека без эго, и я покажу вам, как выглядит неудачник».

Говорят ли эти особенности характера в пользу Трампа или против него, но за четыре года после поражения от Джо Байдена Трамп сумел удержаться на плаву, и даже заметно усилить свои позиции. Для миллионов простых американцев его судьба – это столь любимая ими история успеха, повесть об упорстве, борьбе и заслуженной победе. Трамп не просто совершил убедительный камбэк, но и разгромил своих оппонентов с крупным счетом. И пусть в этой схватке сокрушить противника раз и навсегда невозможно – вышеупомянутый альянс демократов, медиа и истеблишмента чрезвычайно живуч, – но в Белый дом Трамп въехал человеком, отреагировавшим на поворот своей судьбы вполне по-победительски.

С тех пор как Трамп впервые победил на выборах первый раз, Америка сильно изменилась. Но реакции на его победу в 2024 году вызывали стойкие реминисценции именно с 2016 годом. Как и тогда, пораженные результатами голосования демократы на некоторое время впали в ступор, а окрыленные победой республиканцы ликовали: «Мы остановили нашествие леваков и глобалистов, Америка получила шанс на спасение!»

Шоковое состояние одних и радость других усиливались еще и тем, что Трамп не просто одержал победу во всех ключевых «колеблющихся» штатах – он стал первым за 20 лет республиканским кандидатом, победившим и по выборщикам, и по всеобщему голосованию. То есть победил не просто в борьбе антирейтингов, как в 2016-м, а вчистую. Стало быть, дело не только в том, что Харрис была уж очень плоха, а в том, что сам Трамп провел кампанию почти идеально. Слагаемых этого успеха много, но основных, пожалуй, пять.

Во-первых, обжегшись в 2020 году на досрочном и дистанционном (почтовом) голосовании, на сей раз республиканцы сумели относительно быстро наладить эти процессы для своих сторонников. Первые же предварительные результаты голосования показали большую дисциплинированность консервативного электората – один из потенциальных каналов манипуляции демократов был, таким образом, своевременно перекрыт.

Во-вторых, в традиционном противостоянии т. н. партийных коалиций политтехнологам Трампа удалось не только сохранить голоса своего электората (белые, возрастные, преимущественно мужчины), но и «откусить» некоторое число «чужих» (цветные, молодые, преимущественно женщины). Винить за это демократы могут лично Харрис. В 2020 году Байден отобрал у Трампа значительное число избирателей в каждой из трех категорий: «белый», «мужчина», «возрастной» – он ассоциировался со старой школой. В кризисный для Америки и мира 2020 год эксцентричный и часто непоследовательный Трамп не выглядел человеком, способным навести порядок, – тогда победил запрос на классику. Четыре года спустя классиком выглядел уже сам Трамп. А вот кем была Харрис, избиратель, похоже, так и не понял – целостного образа Камалы за все время ее вице-президентства не сложилось. Попытки стратегов кампании в короткие сроки слепить из Харрис универсального, нравящегося всем кандидата ни к чему хорошему не привели. Принцип «не важно быть, сумей прослыть» не сработал: далеко не идеальный, но зато настоящий Трамп избирателям снова оказался ближе, чем постоянно меняющая свои взгляды Харрис[68].

Приросту молодого электората способствовало инкорпорирование республиканцами популярных у молодежи тем: криптовалюта, киберигры, бойцовские промоушены UFC, инновационные технологии, социальные медиа. Голливуд в основном был против Трампа, но и это Харрис не помогло. Республиканцы ответили вовлечением в свою кампанию популярных лидеров общественного мнения, стримеров и народных блогеров.

В-третьих, впервые за долгое время именно республиканцы, а не демократы сумели привлечь на свою сторону третьи силы. Обычно независимые кандидаты играют роль спойлеров, отбирая голоса у республиканцев. В этот раз набравший колоссальную для своего уровня узнаваемость независимый кандидат Роберт Ф. Кеннеди – младший и кандидат без партии Илон Маск, олицетворявший на выборах-2024 запрос избирателя на что-то концептуально новое, чем вечная схватка «синих» и «красных», вовремя положили свою популярность на чашу весов Трампа. И не прогадали.

В-четвертых, случавшиеся с завидной регулярностью форс-мажорные обстоятельства в этой кампании – ураганы, покушение на Трампа, резко негативное изображение его сторонников в мейнстримных СМИ – также сыграли на руку республиканцам. Эти эпизоды были важны не столько сами по себе, сколько потому, что каждый раз Трамп и его политтехнологи умудрялись их использовать с максимальной для себя пользой.

Наконец, Трамп не ошибся с напарником. Хотя сам Джей Ди Вэнс провел не очень ровную кампанию, периодически создавая для себя и своего патрона негативные информационные поводы, именно он дал избирателю образ будущего республиканской партии и видение «старой новой Америки», в отсутствии которого убеждали избирателей демократы.

Что до них самих, то, оказавшись неспособными заблокировать сперва выдвижение, потом номинацию, а затем и победу Трампа, демократы постепенно возвращаются к обкатанному в 2017–2020 годах режиму каждодневной делигитимации Трампа-президента. Звучит все это пока малоубедительно, но со временем будут находиться новые, более серьезные поводы, чтобы если и не вывести его из игры, то хотя бы значительно ограничить политический маневр его преемнику – этого требуют правила большой игры.

Пока же республиканцы будут какое-то время жить на «стероидной инъекции» от победы Трампа, а демократы – существовать на «капельнице» остатков своего влияния в своем сегменте электората, подпитывая и избирателя, и самих себя затертыми мантрами о кризисе демократии и либерализма. Но действие «стероидов» имеет свойство заканчиваться, поэтому республиканской администрации нужно поторопиться и перевести свои предвыборные обещания «сделать Америку снова великой» в устойчивый политический курс.

Разногласия демократов и республиканцев по сути сводятся к одному главному вопросу: кто предал Америку? Кто виноват в том, что в канун 250-летнего юбилея Декларации независимости США страна и государство по многим пунктам стали антитезой всему тому, за что выступали отцы-основатели? Кто виноват в том, что идеи, которыми американцы гордились два столетия, сегодня все менее идейны и все более материальны, а идеалы, которые делали Америку особенным государством на радость одним и на зависть другим, больше не идеальны?

Внутри этого главного вопроса три ключевые темы: роль, функции и размеры правительства в управлении государством; понятие индивидуальной свободы; экономическое благосостояние и его главный двигатель – средний класс. Что можно, а что нельзя делать правительству в отношении гражданина? Что можно или нельзя делать гражданину с его свободой и где ее границы? Как и за счет чего поддерживать инфраструктуру «демократического счастья» и экономического благосостояния и кто за это отвечает? Все вопросы на повестке всех избирательных кампаний – инфляция, рабочие места, мигранты, аборты, владение оружием, медицинские страховки – производные от трех этих тем.

Республиканцы и демократы соревнуются в доказательствах того, что именно оппоненты виноваты в том, что федеральное правительство стало больше, чем того хотели отцы-основатели, и теперь оно вмешивается в личную жизнь граждан, и в том, что средний класс – становой хребет Америки, какой мы ее знаем, – сегодня усыхает, а под страну подложена (если вы республиканец, осуждающий глобалистские практики международной торговли) или подкладывается (если вы демократ, несогласный с тарифной политикой Трампа) бомба нестабильной экономической модели. Рациональное зерно присутствует в рассуждениях и тех и других. Справедливо и то, что на протяжении многих лет каждый из них вносил свою лепту в превращение Америки в пост-Америку. Но до признания кем-то одним или тем более обеими партиями своей вины далеко – эта борьба с каждым годом все больше заходит в плоскость игры с нулевой суммой. Наблюдать за исходом этого противостояния интересно не только в научных целях. От его исхода во многом зависит то, какой Америка предстанет миру, захочет ли вслед за собой в который раз перестроить и его, и если да, сможет ли остальной мир, если не весь, то хотя бы какая-то его дееспособная часть, этому противостоять.

«Революция здравого смысла», «Америка прежде всего» и «возвращение к нормальности»: чего добивается Дональд Трамп и кому он подражает

«Некоторые авторы настолько смешали [понятия] „общество“ и „правительство“, что между ними не осталось никакого или почти никакого различия; между тем это вещи не только разные, но и разного происхождения. Общество создается нашими потребностями, а правительство – нашими пороками; первое способствует нашему счастью положительно, объединяя наши благие порывы, второе же – отрицательно, обуздывая наши пороки; одно поощряет сближение, другое порождает рознь. Первое – это защитник, второе – каратель»[69].

В 1776 году эти строки знало большинство образованных жителей американских колоний[70]. Именно так начиналось самое читаемое произведение того времени – 47-страничный памфлет Томаса Пейна «Здравый смысл». Сегодня Пейна почитают как одного из отцов-основателей Америки, но его судьба сложилась непросто: начав «своим среди чужих», он закончил «чужим среди своих».

Томас Пейн родился в 1737 году в маленьком городке Тетфорде, графство Норфолк, на востоке Англии. Семья была небогатой, и едва окончив начальную школу, Пейн пошел работать в портняжную мастерскую. Став на ноги, Пейн попробовал начать собственное дело, но в его жизни началась черная полоса: бизнес прогорел, жена умерла при родах. Он устроился муниципальным служащим, но и тут что-то не заладилось: его уволили, однако он отстоял свою правоту и добился обещания вернуть его к работе. Но пока он ходил по судам, его вакансию уже заняли, и Пейн пошел подрабатывать школьным учителем. Вскоре черная полоса сменилась белой: он снова женился, получил работу сборщика налогов в небольшом городке Льюисе на юго-востоке Англии и открыл собственную табачную лавку.

Интерес Пейна к политике привел его в один из английских дискуссионных клубов, где он вскоре зарекомендовал себя ярким полемистом. На собраниях клуба будущий революционер горячо доказывал, что отношение английского правительства к простым людям несправедливо и что законы страны в действительности предназначены для подавления прав этих людей. Вскоре коллеги делегировали энергичного оратора в Лондон представлять в парламенте их дело: сборщики налогов, как и остальные, хотели для себя лучших условий труда и повышения зарплаты.

В Лондоне произошла встреча, изменившая жизнь Пейна. На одном из собраний, где он красноречиво выступал от лица своей фирмы, присутствовал Бенджамин Франклин – тот самый, чей портрет сегодня красуется на стодолларовой банкноте. Крупнейший на тот момент издатель и один из самых влиятельных людей в Новом Свете, Франклин был голосом оппозиции колоний британскому правлению. Как раз тогда он находился в Лондоне и посещал высокие кабинеты и джентльменские клубы, чтобы разъяснить тамошней аристократии, почему колонии не принимают новые монаршие законы о налогообложении. Человек многих талантов, Франклин умел различать эти таланты в других: Пейн произвел на него большое впечатление. После его выступления джентльмены разговорились[71], и Франклин дал понять, что в Америке озвученные Пейном идеи нашли бы благодатную почву и благодарного слушателя.

Пейн вернулся в Льюис, но в его жизни, по законам жанра, вновь наступила черная полоса: с работы уволили, табачная лавка прогорела, жена ушла, а вместо нее пришли долговые коллекторы. На этом фоне начать новую жизнь в Новом Свете становилось все более заманчивой идеей. Заручившись у Франклина рекомендательным письмом, 37-летний Пейн отправился на оставшиеся после развода деньги за океан. Пережив непростой трансатлантический вояж, в ходе которого погибли пятеро его попутчиков, в октябре 1774 года будущий отец-основатель оказался в Америке. За время пути он так разболелся, что по прибытии был не в состоянии сам покинуть корабль – на берег его спускали на носилках и потом еще полтора месяца лечили.

Протекция Бенджамина Франклина в среде бизнесменов его родной Филадельфии, штат Пенсильвания, помогла Пейну быстро получить работу на новом месте: известный в городе издатель Роберт Айткен искал авторов для своего «первого американского» журнала – «Пенсильвания мэгазин». Томас Пейн написал сразу две статьи в первый номер журнала, и уже через месяц, в марте 1775 года, Айткен предложил ему стать редактором издания[72].

К этому времени противоречия между английской короной и североамериканскими колониями достигли крайних форм. Второй Континентальный конгресс, собравший в Филадельфии летом 1775 года делегатов из 13 американских колоний, принял петицию к королю Георгу III и сформировал Континентальную армию – началась война с Англией.

Пейн оказался в гуще событий. Задуманный им памфлет изначально назывался «Чистая правда» (Plain Truth), но по совету друга Пейн изменил название на «Здравый смысл» (Common Sense), который впоследствии стал гимном революции. Выдержки из этого произведения декламировались патриотами[73] на городских площадях и в питейных заведениях; отдельные отрывки военные комиссары использовали для поднятия духа армии и привлечения новобранцев. Пейну удалось «нащупать нерв» молодой нации, найти новые аргументы в пользу независимости: он выставлял наследственную монархию абсурдной, а европейские дома «разлагающимися деспотиями». В то время как многие колонисты видели источником своих проблем британских министров и парламент, Пейн возлагал вину непосредственно на короля Георга III. В то время как некоторые еще надеялись на примирение с Британией, Пейн настаивал на неизбежности отделения. Он призывал американцев порвать с «историей тирании» и самим стать творцами истории нового мира. Спустя шесть месяцев, 4 июля 1776 года, колонии приняли Декларацию независимости. Но война за независимость на этом не закончилась – боевые действия против англичан продолжались еще семь лет, а идеи Пейна и замыслы отцов-основателей воплотились в конкретные политико-правовые формы.

Судьба главного публициста Америки второй половины XVIII века готовила ему новые повороты. Пейн успел поработать в американском конгрессе и быть изгнанным из него; вернулся в Европу, получил французское гражданство за участие «в деле Французской революции», но вскоре был арестован по наводке недоброжелателей; избежал смертной казни, встретился с Наполеоном и разочаровался в других отцах-основателях Америки – в Джоне Адамсе и особенно в Джордже Вашингтоне, которого Томас Пейн обвинял в «предательстве и лицемерии». Вернувшись в Америку в 1802 году, спустя почти десять лет мытарств в Старом Свете, Пейн обнаружил, что страна успела серьезно измениться. Сторонникам действующего на тот момент президента Томаса Джефферсона (т. н. джефферсоновские республиканцы) противостояли «федералисты» – так называли сторонников еще одного отца-основателя, Александра Гамильтона, бывшего министром финансов в президентство Джорджа Вашингтона. Последние продвигали идею сильного федерального правительства и во внешней политике ориентировались на Британию, т. е. выступали за то, против чего всю жизнь боролся Пейн[74].

Сам Томас Пейн уже не был тем идеологическим героем Америки, которым он когда-то уезжал из страны. Открытый конфликт с теми, кто к тому моменту считался лидерами нации, и новые критические памфлеты против религиозных учений, включая христианство, сделали его в глазах современников, как бы сейчас сказали, токсичным. Прожив в новой для себя Америке семь лет, Томас Пейн умер в возрасте 72 лет в Нью-Йорке. На его похоронах присутствовало всего шесть человек.

Об интеллектуальном наследии Пейна заговорили в 2024 году, когда свою избирательную кампанию вокруг идеи «революции здравого смысла» начал строить Дональд Трамп. «Сегодня я подпишу ряд исторических указов. Этими действиями мы начнем полное восстановление Америки и революцию здравого смысла. Все дело в здравом смысле», – с этих слов в инаугурационной речи 20 января 2025 года Трамп начал творить свою историю.

Главным источником проблем Америки он называл радикальных левых – прогрессистское крыло демократов, с которыми Трамп и его сторонники ассоциируют всю партию демократов. «Разлагающими нацию» теперь представлялись «идеология DEI»[75] и проводимый на ее основе «социальный инжиниринг» – доведенные до абсурда и демонстративно внедряемые социально-политические практики продвижения прав сексуальных, этнических и прочих меньшинств в ущерб большинству. MAGA-республиканцы убеждены[76], что именно эта идеология – они еще называют ее «воукизм» – и конкретные решения отдельных политиков и активистов несут наибольшую угрозу устойчивости Америки «внутри» и ее могуществу «снаружи». Именно они, по мнению консерваторов, довели страну до крайней степени помешательства в общественной жизни, извратили системообразующие институты и бюрократию, фактически превратив их в инструменты дискриминации белого населения (преимущественно мужчин) Америки, ослабили страну экономически и сделали посмешищем для остального мира. Если Пейн призывал порвать путы «исторически приемлемой» тирании монархий, Трамп и его соратники призывали американцев к борьбе с «тиранией левой повестки», камуфлирующей себя под либерализм.

Отцы-основатели воображали новое государство преемником Рима республиканского: они стремились создать новую модель общественных отношений и отвергали предыдущий исторический опыт, считая его негативным и мечтая стать творцами собственной истории. «В нашей власти начать все сначала», – писал тогда Пейн. Спустя 250 лет американцам опять предлагали стать творцами истории – создателями «новой Америки».

В свой первый рабочий день Трамп приказал всем департаментам и агентствам прекратить «дискриминационные и незаконные программы, нормы и требования, касающиеся политики разнообразия, равенства и инклюзивности»[77], разом отменив 78 «глупых указов» Байдена, включая указы о «третьем гендере»[78], карьерном продвижении на госслужбе представителей любых меньшинств, федеральной поддержке преподавания т. н. критической расовой теории и удаленной работы для госслужащих. В представлении республиканцев все это и было воплощением отсутствия здравого смысла. Выход в тот же день из Парижского соглашения по климату обозначил новый принцип энергетической политики Америки: она больше не будет стреножена «экологической повесточкой», снятые ограничения на добычу нефти и газа должны помочь восстановить промышленную мощь страны и сделать ее более конкурентной по отношению к другим экспортерам углеводородов.

Следующим шагом стало устранение лиц, ассоциировавшихся у Трампа и его сторонников с «глубинным государством», и их возможных единомышленников из числа республиканцев. Из общественного пространства исчез ненавистный всем консерваторам «патриарх ковидобесия» доктор Фаучи, а вчерашние обитатели Белого дома и бывшие соратники Трампа в первой администрации лишились полагавшегося им допуска к секретной информации и государственной охране.

Наконец, финальным аккордом операции по демонтажу всего «нездравого» стало уничтожение институтов и ведомств, служивших символами и ключевыми инструментами «глобалистской Америки». Главная потеря противников Трампа на этом фронте – закрытие программ, а затем и ликвидация всего Агентства США по международному развитию (USAID). Агентство не просто, как принято считать, «шатало» режимы по всему свету. Оно задавало «курс развития» – чаще, на самом деле, деградации – десяткам государств и обществ, превращая их в идейных сателлитов либералов. Как заметил по этому поводу один из идейных вдохновителей консерваторов журналист Крис Колдуэлл: «Эта организация во всех своих политиках и проявлениях была олицетворением той системы, против которой выступает Трамп. Ее нельзя было закрыть по частям или перенести одни программы и оставить другие – нужны было уничтожить всю систему так, чтобы она не имела шансов на возрождение».

Подобно тому как победа над англичанами в борьбе за независимость заложила основы новой, собственно американской идентичности, победа Трампа виделась его сторонникам шансом на отказ от культивируемой демократами идентичности глобалистов-космополитов и возвращение к «подлинно американской», как они ее видят, идентичности национал-патриотов.

Идея «революции здравого смысла» Трампа, так же как в свое время идея Пейна, удачно «попала в нерв» большей части нации на актуальном историческом этапе. Разница, пожалуй, в том, что та революция мобилизовала нацию на борьбу с идеями и принципами, носителями которых выступали британцы – «внешний враг» (хоть американские колонии и были частью Британской империи). «Революция здравого смысла» Трампа стремится избавить Америку от идей, носителями которых являются собственные сограждане – демократы и их сторонники. В идейном плане, таким образом, смешались исторические Война за независимость и Гражданская война[79].

Ситуация осложняется тем, что со времен Пейна Америка из Рима республиканского успела превратиться в Рим имперский[80], чьей идеологической основой была та самая «скверна» интервенционистского либерализма, от которой Трамп и его соратники хотели бы избавить страну. По этой причине попытки счистить с Америки ржавчину этой идеологии и представить ее миру в новом блестящем обличье происходят так болезненно. В высших эшелонах власти еще слишком много влиятельных лоялистов «Америки имперской», в стране слишком много институтов, выстроенных под сопровождение деятельности такой Америки (пресловутое «глубинное государство»), а за пределами самих Соединенных Штатов еще пока слишком много союзников (и вассалов), которые не мыслят собственного существования без той, старой Америки. Все вместе и каждый по отдельности они пытаются понять, насколько эта новая «революция здравого смысла» всерьез и надолго, стараются угадать намерения и настроения новых правых и подстроиться под направление движения трамповского «ледокола».

Эпатажная риторика и радикальные действия Трампа камуфлируют замах на исторические перемены. Даже противники Трампа, хоть и оценивают происходящее в крайне негативных терминах, вынуждены признать: происходит что-то грандиозное. За сто лет деятельного участия в международных делах Соединенные Штаты приучили мир, что внешняя политика их страны складывается по двум диалектическим линиям – «интересов и ценностей» и «преемственности и перемен». Как бы ни менялись местами демократы и республиканцы, политика Америки не может быть основана только на интересах без идеологии (и наоборот), а стратегические установки должны переходить от одной администрации к другой в герметичном состоянии. Рядовые американцы давно устали от накопившихся дисбалансов во внутренней политике и обязательств во внешней. Попытки решить проблему косметическими мерами ни к чему не приводили – становилось только хуже. Трамп предложил сбросить все до базовых настроек еще восемь лет назад. Не сумев сделать это на первом сроке, он и его сторонники стремятся все успеть прямо сейчас.

* * *

Американцы – народ прагматичный. Зарабатывать, тратить и считать деньги они умеют как никто другой. Поэтому от своих политиков они требуют конкретных решений и действий в отношении того, как улучшить их бытовой комфорт и защитить конституционные права. Отсюда можно часто слышать, что на выборах настроения избирателя определяются состоянием экономики, наличием работы и ценой на бензин и продукты питания. Однако было бы ошибкой считать, что американцев интересуют только вопросы «хлеба и масла», а все остальное – демагогия и расизм. В последние несколько лет накопившиеся внутри Америки противоречия – между демократами и республиканцами, стоящими за ними группами интересов, отдельными социальными, расовыми и политическими группами – стали называть «культурными войнами» (culture wars). Эти «войны» – не просто феномен эмоциональной реакции на происходящее. В них кроется первоисточник многих социально-экономических вопросов, волнующих граждан: все тех же состояния экономики, стоимости жизни, безработицы, миграции. Сторонники Трампа исходят из того, что решения этих и многих других вопросов коренятся не просто в принятии соответствующих законов или статей бюджета, а в мировоззренческой философии тех, кто эти решения будет вырабатывать, принимать и направлять.

С 1990-х годов деятельная защита прав всевозможных меньшинств закрепилась в качестве основы американской общественной жизни. Отсюда многим показалось удивительным то, насколько легко Трампу удалось этот фундамент демонтировать: вслед за президентским решением крупные корпорации стали отказываться от тренингов по «разнообразию» и перестали нанимать работников по принципу DEI. Для многих трамповская «революция здравого смысла» стала более привлекательной идеей, чем то, что предлагали республиканцы старой школы.

Сегодня в Вашингтоне каждый второй консерватор убежден, что глобализм и левые окончательно раздавлены и их идеи никогда не возродятся в американской политике. Но почти то же самое говорили и думали сторонники демократов, когда отменяли Трампа в начале 2021 года. В Вашингтоне ни одно поражение не бывает постоянным и ни одна победа не бывает навсегда. Трамп усвоил этот урок в первое президентство. Чтобы не допустить отката к «безрассудству», теперь он и его сторонники стараются успеть не только отодвинуть от власти главных носителей и практиков воукизма, но и пересобрать индустрию воспроизводства этих идей. Именно по этой причине они так активно занялись чистками в образовательной системе Америки, где влияние леволиберальной идеологии особенно сильно укоренено и где продвижению трамповской повестки оказывается самое активное сопротивление. Однако настойчивая политика Америки по продвижению этих идей в мир на протяжении как минимум последних лет тридцати не прошла бесследно. Теперь эти идеи живут за пределами США, и даже если администрация Трампа перестала их финансировать и поддерживать, как того ожидают после закрытия USAID, многие из этих идей живут в умах политиков и граждан других, особенно западноевропейских, стран, и отказываться от них они не спешат.

По этой причине попытки все это сломать и переделать встречают ожидаемое сопротивление. Илон Маск называет происходящее «Второй американской революцией» и сделал это словосочетание лозунгом Департамента правительственной эффективности, который он возглавлял некоторое время, пока не рассорился с Трампом. Бывший спикер палаты представителей конгресса США и видный деятель «старых консерваторов» Ньют Гингрич называет политику Трампа «великим возвращением» и попыткой «переделать Америку»[81]. Основатель сайта InfoWars.com Алекс Джонс, который у правых республиканцев пользуется популярностью за свою критику Давосского форума как организации, разрушающей планету, а у демократов имеет дурную славу распространителя конспирологических теорий, говорит о «великой перезагрузке» страны[82].

Колумнист уважаемого теми же правыми издания «Америкэн консёрватив» Ной Миллман говорит даже о перспективе четвертого в истории Америки «разрыва с Конституцией». Предыдущие «разрывы» тоже в известной степени нарушали устоявшееся к тому моменту понимание различных конституционных положений, но ни один из них не представлял собой фундаментальных нарушений «в природе и балансе конституции», которые могли бы быть принятыми путем нарушения ранее существовавших норм и процессов. Трамп, по мнению Миллмана, замахивается на изменения еще более высокого порядка: он стремится освободить исполнительную власть от ограничений, налагаемых на нее другими ветвями власти и установленным процессом административного законотворчества[83]. Если другие участники конституционного порядка согласятся с тем, чтобы президенту было позволено в одиночку осуществить изменения подобного масштаба, случится пресловутый четвертый «разрыв» с Конституцией США.

Российские исследователи также обращают внимание на важные особенности запущенного Трампом процесса. Американист-правовед Родион Белькович называет происходящее «второй буржуазной революцией», когда происходит «перезаключение социального контракта между крупной буржуазией и народными массами». По его мнению, «это новое восстание против Левиафана, с которым американцы боролись в период Войны за независимость, только тогда этот Левиафан располагался через океан – на Британских островах»[84].

Другой американист, Дмитрий Новиков, справедливо замечает, что сегодня американские политические комментаторы регулярно используют термин «революция» как метафору бескровных, но радикальных политических преобразований, периодически случающихся в Америке, постоянным спутником которых является популизм. Но вообще-то «революция» в американском общественном дискурсе имеет сакральное значение, поскольку «на американской революции зиждется все здание государственного и общественного устройства»[85]. Исследователь видит в трампизме возрождение дискуссии начала XX века между сторонниками Теодора (Тедди) Рузвельта и Вудро Вильсона об общих принципах американской внешней политики, а также намерения первого «изъять из мирового пирога свой кусок и строить свою империю». В тот период Соединенные Штаты стали выбираться из более привычного для себя изоляционизма на широкий простор международной политики, что требовало от Америки нового мышления. Победа идей Вильсона в итоге сформировала внешнеполитический канон Америки, по которому и она, и остальной мир, по крайней мере его бо́льшая часть, фактически жили весь XX век и полтора десятилетия XXI века. Избрание Трампа стало симптомом кризиса этой идеологии, а с ней и западноцентричного либерального порядка. Попытки демократов взбодрить первое и оживить второе, по мнению Новикова, побудили трампистов идейно реинкарнировать в обличье Трампа противника Вильсона – Тедди Рузвельта. Последний, как известно, стремился наращивать военный потенциал Америки, чтобы нагонять ужас на другие великие державы, особенно европейские, и контролировать ключевые морские коммуникации. Его понимание национальных интересов США было узкоутилитарным: не нужно стремиться переделать весь мир под свои ценности или стараться устранить всех конкурентов, достаточно на ограниченном участке планеты построить собственную империю, которая просто будет всех превосходить по военным и экономическим параметрам[86]. Под этим углом аналогии с Трампом действительно напрашиваются, особенно если добавить к ним восприятие Тедди Рузвельта современниками: «психически неуравновешенный расист» и «республиканский президент с огромным эго, ощущением, что ему все должны, и обидой на весь мир». Аналогичными словами критики ругают нынешнего президента.

И все же, кроме Теодора Рузвельта, Трамп вобрал в свою политическую программу идеи и политические практики еще как минимум шести своих предшественников на посту президента, отчего сложно сравнивать его с кем-то одним.

Трамп радикально изменил Республиканскую партию на волне фрустраций консервативного электората после выборов 2020 года, которые, как он до сих пор считает, у него украли? Так это же повторение ситуации 1824-го, когда точно так же нечестные политиканы «обокрали» на выборах Эндрю Джексона, но он сумел переформатировать свою партию и триумфально въехать в Белый дом четыре года спустя.

Трамп разжигает пожар новой гражданской войны? То же писали и об Аврааме Линкольне, и война действительно произошла. Но в результате миру явилась новая сильная нация.

Америке нужно вернуть растраченные в глобализации деньги и таланты? Именно это и делал один из любимых трамповских президентов Уильям Мак-Кинли, прозванный «королем пошлин» (tariff king).

«Мир посредством силы», амбиции по освоению космоса и намерения дожать главного противника, борьба с влиянием правительства при одновременном усилении этого влияния, постоянные призывы «сделать Америку снова великой» – это все Рональд Рейган. Но кто скажет, что это сюжеты 1980-х, а не каждодневная риторика Трампа?

Наконец, на первом президентском сроке Дональда Трампа также сравнивали с Миллардом Филлмором, возможно, самым малоизвестным широкой публике президентом Соединенных Штатов. В 1850-х, когда в Америку устремились голодные ирландцы и немцы, Филлмор стращал избирателей тем, что улицы Нью-Йорка станут небезопасными, зарплаты – низкими, а нация – разрозненной. В 2017 году Трамп начал с того же, только в отношении мексиканцев и мусульман: подписал президентские указы, ограничившие въезд беженцев и мигрантов из стран с мусульманским большинством, усилил депортации, запустил строительство стены вдоль американо-мексиканской границы. А когда назначил дочь Иванку своим советником, последние сомнения отпали: 45-й президент США вел себя один в один как 13-й.

Есть и еще одна историческая аналогия, которая коррелирует с логикой поведения Трампа, – президентство Уоррена Гардинга. 29-й президент США прослыл любителем богемного образа жизни: питал слабость к прекрасному полу и дорогим спиртным напиткам, был заядлым игроком в покер и вообще, как сам Трамп, любил жизнь во всех ее проявлениях (с той, пожалуй, разницей, что Трамп не пьет). Страной республиканец Гардинг правил всего два с половиной года (с января 1921-го по август 1923-го), а его смерть – официально от обширного инфаркта – породила множество спекуляций, в т. ч. на тему отравления его собственной женой. Но вся его избирательная кампания и недолгое президентство строились вокруг идеи «возвращения к нормальности»[87].

Авторство словосочетания «поставить Америку на первое место» (putting America first) принадлежит Вудро Вильсону – им он оправдывал нейтралитет США во время Первой мировой войны. Но именно Уоррен Гардинг взял слоган «Америка прежде всего» (America First) для своей избирательной кампании в 1920 году[88]. «Нормальность» Гардинга апеллировала к восстановлению изоляционистской традиции в политике США и отвергала одновременно идеализм Вудро Вильсона и чрезмерный активизм Теодора Рузвельта.

Мир того времени представлялся Гардингу слишком турбулентным местом, чтобы Америка в него излишне вовлекалась: Первая мировая война и пандемия испанки серьезно изменили социальный ландшафт и политическую карту Европы, по всему миру начинался подъем национальных движений. Вся эта неопределенность могла навредить Америке. В этих условиях Гардинг предлагал сфокусироваться на снижении государственного регулирования экономики и усилении гражданской активности внутри страны. Первоначально Гардинг не обладал большой популярностью в собственной партии. Даже когда он прибыл на партийный съезд, мало кто верил, что партия сделает своим кандидатом в президенты именно его. Сам он тоже не горел желанием принимать бразды правления страной: «Единственное, чего я действительно опасаюсь, что партия может меня номинировать. Ужасно даже думать об этом. Впрочем, я сделал этот шаг, решил сыграть в большую игру», – писал Гардинг в своих дневниках за шесть месяцев до партийного съезда[89].

Но у провидения на Гардинга были свои планы. Его идеи постепенно обретали популярность как внутри партии, так и среди широких масс избирателей – Гардинга номинировали. На президентских выборах он набрал на 7 млн голосов граждан больше, чем его оппонент из Демократической партии Джеймс Кокс, забрав 37 штатов и 404 голоса выборщиков (при необходимых для победы 270)[90].

Едва заехав в Белый дом в 1921 году, администрация Гардинга ввела иммиграционные квоты. В 1922 году, желая защитить американских фермеров и фабрикантов, Гардинг поднял пошлины на многие импортируемые товары. Скоропостижная кончина президента не остановила эту нормотворческую активность. Две последующие администрации республиканцев – Калвина Кулиджа, бывшего у Гардинга вице-президентом, и Герберта Гувера, возглавлявшего при Гардинге министерство торговли, – продолжили возвращать Америку «к нормальности» в их понимании этого феномена. В 1924-м миграционные квоты сменились масштабными ограничениями, в том числе полным запретом на въезд азиатских мигрантов. В 1930-м тарифная политика достигла своего пика: несмотря на сопротивление серьезных экономистов и предпринимателей того времени был принят Закон о пошлинах Смута – Хоули, который поднимал ставки на пошлины для 20 тыс. импортируемых товаров и спровоцировал ответные меры иностранных государств, взвинтивших пошлины на американские товары.

«Война тарифов» привела к резкому падению торгового оборота между США и европейскими государствами. К 1933 году общий импорт в США упал на 66 %, а экспорт США снизился на 61 %. Это усугубило набиравшую обороты Великую депрессию в Америке. Все три администрации придерживались изоляционистской политики, отвергая в международных делах роль Лиги Наций и уклоняясь от союзнических обязательств. Все три республиканских президента – Гардинг, Кулидж и Гувер – придерживались бизнес-ориентированного подхода к государственным делам: Кулидж прямо заявлял, что «главным делом американского народа является бизнес», а Гувер, по словам одного из его биографов, не видел «никакой явной необходимости обращать внимание на остальной мир».

«Новый курс» (the New Deal) демократа Франклина Д. Рузвельта стал ответом на 12 лет подобного правления республиканцев и обратил США к новым практикам государственного участия в экономике. Этот курс, как видно из самого его названия, был призван не просто вытащить страну из бездны экономического кризиса, а вернуть уверенность в себе, найти свежие движущие силы Америки, модернизированную систему координат ее развития.

Президентство Рузвельта заложило основы государственного управления Соединенными Штатами на последующие 50 лет, пока республиканец Рональд Рейган не предложил обновленные заветы развития Америки: меньшее вмешательство правительства, свободный рынок, «федерализм», под которым понимался примат власти штатов над властью федерального правительства по ключевым вопросам, и консервативный интернационализм[91]. Последний пункт наиболее разительно отличал новых правых образца 1980-х годов от остальных политических мировоззрений того времени. «Старые правые» 1920-х годов считали, что США не следует активно вмешиваться в дела остального мира, но до́лжно заботиться о собственном доме. «Новые правые» верили в военную силу Америки (и полезность ее применения при необходимости) и в мощь ее расширяющейся экономики. Они рассматривали мир с позиций противостояния капиталистической и коммунистической систем и полагали, что поражение последних «возложит на США ответственность» в предоставлении «свободы» и «демократии» всем желающим. «Экономические консерваторы», с их верой в силу американских корпораций, также приняли идеи интернационализма, полагая, что даже изначально сопротивляющиеся спустя какое-то время подпадут под политическое и экономическое влияние Америки. Подобная позиция «новых правых» Рейгана была отступлением не только от того, во что верили «старые правые», но и от движения «разрядки» во внешней политике, которое ориентировало Америку на мирное сосуществование с коммунизмом. Но запах победы в холодной войне уже витал в воздухе, и соратники Рейгана считали, что соглашаться на какой-то компромисс в таких условиях было бы недальновидным – победитель имел шанс получить все.

В отличие от реалистов консервативные интернационалисты ставили свободу и расширение демократии выше стабильности и идеи баланса сил. В отличие от либеральных интернационалистов консервативные выступают против международных институтов и договоров, которые ограничивают «народный суверенитет» и самоуправление.

Поскольку последующие за распадом биполярной системы четверть века так или иначе продвигали интернационализм в разных формах, многие сторонники Трампа полагают, что их президент стремится порвать одновременно с идеалами «Нового курса» Рузвельта, и с интернационалистским наследием Рейгана. При этом некоторые значимые части рейгановской политики Трамп все же сохраняет, включая главный императив своего президентства – «Сделать Америку снова великой!» (Make America Great Again!).

На самом деле тезис о «нормальности» вернулся в американскую политику еще в 2020 году. Тогда демократы обещали покончить с «разногласиями времен Трампа» и взять под контроль политику по борьбе с ковидом. «Возвращение к нормальности» стало лозунгом победной избирательной кампании Джо Байдена, но на практике его так и не произошло. Америку по-прежнему сотрясали «культурные войны», миграционный кризис не был преодолен, в цифрах экономика выглядела неплохо – демократы стабилизировали рынок труда, нарастили ВВП, производительность и благосостояние многих домохозяйств[92], – но избирателя волновали не макроэкономические показатели, а реальная жизнь, где цена на яйца за четыре года выросла на 33,1 %, на мясо – на 8,2 %, на бензин – на 59,9 %, а на авиаперелеты – на 34,1 %[93]. Не говоря уже о происходящем в мире, где за четыре года президентства Байдена стало еще беспокойнее. Таким образом, миссию по «возвращению к нормальности» второй раз за десять лет взял на себя Дональд Трамп, соединив ее, как в свое время Гардинг, с философией «Америка прежде всего».

Сегодня у обоих императивов новое наполнение и новые носители. За четыре года «подпольного» противостояния демократической машине трампоориентированные республиканцы сумели вырастить под крышами непубличных консервативных организаций собственную интеллектуальную элиту и сформировать целую экосистему «новых новых правых». Это более разнородная коалиция, чем правые Рейгана: тут и т. н. «техномонархи» Кремниевой долины, и идейные сторонники республики, и доктринеры из евангелистских и католических кругов, преподаватели элитных и не очень университетов, журналисты, блогеры, подкастеры, иногда без четкой идеологической ориентации, но уставшие от засилья леволиберальных идей в политике и головах граждан[94]. Прямо сейчас все вместе и каждый по-своему они деятельно формулируют новую идеологическую платформу республиканского правления, насыщают правый фланг американской политики идеями на среднесрочную перспективу, создают альтернативный прогрессистскому нарратив и (больше) не стесняются продвигать и отстаивать его в институциональных и публичных баталиях с идейными противниками. Они готовы менять Америку сообразно этим представлениям и делают это.

Есть и еще одна точка зрения на феномен Трампа, согласно которой стремление к «возвращению величия» и поиск «нормальности» – не симптом революционера, коим его многие почитают и кем он сам хотел бы войти в историю, а признак реакционера. Трамп не предлагает чего-то политически нового: его «программа перестройки» Америки состоит преимущественно из исправлений ошибок предшественников, а не инноваций будущего. Он не создает – по крайней мере пока – новые структуры, он стремится разрушить старые. «В то время как истинные революционеры обычно стремятся к новым общественным моделям, видение Трампа открыто обращается к прошлому, стремясь восстановить идеализированное прошлое», – возмущается видный современный теоретик политической школы реализма Стивен Уолт[95].

Споры о том, является ли Трамп революционером или реакционером, – не просто интеллектуальное упражнение в уточнении семантики терминов. Ответ на этот вопрос может определить степень точности прогнозов успеха или неудачи затеянного им дела и его последствий. Если движение Трампа реакционное, шансов на то, что оно продлится долго, будет иметь глубокие последствия и сильных продолжателей и не будет отменено следующим президентом, меньше, чем если оно действительно революционное. Впрочем, оно может быть и ни тем, и ни другим. Невозможность, с одной стороны, одномоментно сломать строившуюся две сотни лет систему, а с другой – стремление вернуться к золотому стандарту прошлого могут запустить – уже запустили – процессы в политике, экономике и общественной жизни, которые будут менять Америку и дальше. Медленно, постепенно, трудно, но неуклонно. Если так, то происходящее представляется новым этапом эволюции Америки, где очередной виток ее истории обратил американцев к переосмыслению принципов, на которых они строят свое государство, и перезагрузке идей, на которых живет их общество.

Чего хочет Америка: чтобы ее любили или боялись?

В феврале 2024 года в ведущем американском журнале о внешней политике «Форин афферс» вышло интервью Роберта Гейтса с грозным заголовком – «Боится ли еще кто-нибудь США?»[96]. 80-летний Гейтс, в разное время возглавлявший Пентагон и ЦРУ, сперва подбадривает читателя: американский флот мощнее китайского, Россия не так сильна, как хочет казаться, а союза Москвы и Пекина в истории никогда не было и не будет, мол, не бойтесь. Но дальше он начинает рассуждать о самих Соединенных Штатах, и его настроение портится. Он называет Америку «недееспособной державой», сетует на внутриполитический разлад и предупреждает о тревогах союзников.

Роберт Гейтс – знаменательная фигура во внешней политике Америки последних лет тридцати. Сын торговца автомобильными запчастями из штата Канзас, он дослужился до поста главного разведчика Америки при Буше-старшем и главного военного при Буше-младшем, а в промежутке поработал президентом одного из ведущих учебных заведений юга Америки – Техасского университета A&M. Находясь обычно в тени публичных дискуссий, Гейтс всегда оставался на острие ключевых событий. Идейный республиканец, он презирал политиков, но в трудные для страны минуты всегда вставал на стражу интересов истеблишмента. Вот и теперь, когда американская политика «сошла с колеи», Гейтс взялся внушить власть имущим главную, по его мнению, мысль: «Америку больше не боятся, значит не уважают».

Точно так же думает другой человек, которого Гейтс, возможно, презирает больше всех, – его однопартиец, президент Дональд Трамп. Трамп постоянно говорит об утрате Америкой былого уважения в мире и винит в этом своих предшественников. Как же получилось, что страж интересов «глубинного государства» глобалист Гейтс и идейный борец с этим «государством» националист Трамп сошлись в главном?

В начале 1990-х годов в Вашингтоне царило праздничное настроение: Советский Союз прекратил свое существование, США победили в холодной войне. Пока политический класс Америки размышлял об управлении постбиполярным миром, «придворные» интеллектуалы упражнялись в изящности объяснительных конструкций происходящего и прогнозах на будущее. Мир еще не успел оправиться от идеологем биполярной эпохи, как в пространство смыслов были впрыснуты идеи, на многие годы определившие дискуссии о характере международных отношений. Так Соединенные Штаты устанавливали контроль над интеллектуальной повесткой в постбиполярном мире.

Из всего ассортимента концепций того времени по степени влияния на американскую политику и популярности за пределами США выделяются, пожалуй, четыре: «конец истории» Фрэнсиса Фукуямы (1989)[97], «момент однополярности» Чарльза Краутхаммера (1990), «мягкая/жесткая силы» Джозефа Ная – младшего (1990) и «столкновение цивилизаций» Сэмюэля Хантингтона (1993).

По мнению Фукуямы, триумф США в холодной войне означал, что исторический поиск человечеством лучшей формации своего развития завершился всеобщим принятием в качестве такой формации либеральной демократии и капитализма свободного рынка. Иначе говоря, не нужно было больше искать более эффективную идеологию и модель развития – она нашлась[98].

Краутхаммер предупреждал о том, что сложившийся после окончания холодной войны дисбаланс в мировой политике, где США оказались единственной и доминирующей сверхдержавой, продлится не вечно. Главными ревизионистами американского доминирования, по мнению автора, будут Япония и Германия (а не Китай и Россия, как теперь выясняется), и Америке нужно использовать этот шанс на лидерство, чтобы сформировать международную среду в соответствии со своими интересами.

Дж. Най – младший сформулировал принципы управления другими посредством формирования их собственных желаний. Достичь этого, согласно его теории, гораздо эффективнее через убеждение и притягательность популярной культуры, институтов образования и науки – «мягкую силу» (soft power), а не через принуждение – «жесткую силу» (hard power), в арсенал которой он включал военные интервенции, экономические санкции и иные формы «мускульного» давления.

Наконец, идея «столкновения цивилизаций» Хантингтона исходила из того, что мир состоит из восьми этнокультурных формаций, а дальнейшее развитие мировой истории будет зависеть от исхода конфликтного взаимодействия между ними.

Все эти работы, которые можно назвать тетралогией американского глобализма, предлагали ответы на ключевые для американской стратегии в новом веке вопросы и задавали траектории развития для других. Фукуяма рассуждал о «концептуальной рамке» развития человечества (как бы отвечая на вопрос «Что?»); Краутхаммер предупреждал о непродолжительном характере американского доминирования («Когда?»); Най подсказывал варианты продления этого доминирования на ближайшее столетие («Как?»); а Хантингтон рисовал карту будущего мира, раздираемого цивилизационными конфликтами, отвечая сразу на все вопросы – что, где, когда и как.

О «конце истории» в Америке рассуждали уже не в первый раз. В 1967 году была опубликована работа сенатора Уильяма Фулбрайта с говорящим названием «Самонадеянность силы»[99]. Размышляя о «полных победах», которые США одержали в двух мировых войнах, Фулбрайт отмечал, что Америка вела себя так, «как будто наступил конец истории, как будто с уничтожением наших врагов наступила бы золотая эра мира и счастья человеческого на земле». Вместо этого, замечал сенатор, после 1945 года американцы «к своему ужасу и удивлению» обнаружили, что «история продолжается и что наша победа привела к возникновению стольких же проблем, сколько их разрешила». Многолетний председатель сенатского комитета по международным делам У. Фулбрайт задолго до Дж. Ная осознал возможности «мягкой силы» Америки открывать «умы и сердца» других народов[100] и предостерегал от чрезмерного упования на силу «жесткую»:

«Достигнув больших успехов, Америка сейчас подошла к такому историческому рубежу, когда великая нация стоит перед опасностью непонимания, что она может сделать и что лежит за пределами ее власти. Другие великие державы, оказавшись в подобной ситуации, домогались слишком многого, растрачивали свои силы на решение непосильных задач, приходили в упадок и в конце концов пали. Причины этой болезни еще не ясны полностью, но ее рецидив является одним из явлений истории: сила склонна отождествлять себя с добродетелью. Великая нация странным образом считает, что ее сила – проявление божьего благословения, возлагающего на эту нацию особую ответственность за другие народы, чтобы переделать их по своему образцу и подобию. Сила принимает себя за добродетель и склонна считать, что она все может. Раз внушив себе идею своего предназначения, великая держава не в силах расстаться с мыслью, что она может и должна осуществлять волю божью»[101].

Это замечание Фулбрайта во второй половине 1960-х с той же точностью могло быть описанием состояния Америки в конце 1980-х – начале 1990-х: ощущение «конца истории» от победы над коммунизмом смешалось с убежденностью в данном свыше предназначении «идти и научить народы».

В это непростое, но интересное для Америки и всего мира время Роберт Гейтс возглавил Центральное разведывательное управление. В некоторых советских патриотических изданиях аббревиатуру ЦРУ иронично расшифровывали как «цель – Россией управлять», имея в виду ориентацию этой структуры на борьбу с «главным противником» в лице Советского Союза. Так получилось, что Гейтс как раз и был профессиональным советологом[102]: эта специализация пригодится ему на протяжении всей карьеры, но в начале 1990-х ему приходилось думать о более широкой географии американских проблем. Перед ним стояла задача помочь руководству США на практике воплотить то, о чем рассуждали в «вашингтонских гостиных»: максимально использовать ситуацию «однополярного момента» – увеличить отрыв Соединенных Штатов от возможных конкурентов, превратить вчерашних врагов в союзников, союзников – в друзей и всех вместе – в вассалов.

В этом предприятии особенно помогала американская поп-культура: она делала мир чрезвычайно проницаемым для американских идей и интересов[103]. К тому же большинство друзей и противников того времени особенно этому и не сопротивлялись, скорее наоборот, сами этого жаждали. Видеокассеты с боевиками «Рэмбо» и «Терминатор», а потом и очереди в первый московский «Макдоналдс» были лучшей иллюстрацией того, почему Америка доминирует в мире – она сумела сделать так, чтобы ее культурный продукт желали. В этих условиях задача разных структур, включая возглавляемую Гейтсом, заключалась в том, чтобы как можно больше простых людей (и политиков) по всему миру еще больше полюбили Америку, поверили в американскую мечту, приняли ее как собственную жизненную установку.

С этой целью в конце июня 2000 года госсекретарь США Мадлен Олбрайт, тоже профессиональный советолог, прилетела в Варшаву. Здесь по инициативе США собралась представительная конференция – министры иностранных дел 106 государств должны были провозгласить создание Сообщества демократий (Community of Democracies). Руководивший в то время Соединенными Штатами демократ Билл Клинтон на излете двух президентских сроков задумывался о собственном наследии и стремился зафиксировать идеологическое лидерство Америки.

Продвижение демократии было одной из главных целей клинтоновской администрации. Поэтому на конференцию позвали почти всех, кому в 1990-х Америка активно помогала встать на демократические рельсы, в том числе и Россию. В подписанном по итогам встречи документе Сообщество демократий выражало «приверженность принципам Хартии ООН и Всеобщей декларации прав человека», подтверждало «уважение международного права» и признавало «универсализм демократических ценностей».

За год до конференции в Варшаве коалиция демократических стран – членов НАТО разбомбила Югославию, и недовольство «политикой Запада» уже нарастало в отдельных странах. «Однополярность» пока еще была главной характеристикой мира, но ее «момент» постепенно улетучивался. Америка, впрочем, не обращала на это внимания, а конференция Сообщества демократий укрепляла иллюзию того, что провозглашенный Фукуямой «конец истории» действительно наступил – все «цивилизованные» игроки мировой политики сделали свой выбор. Уничтожение башен-близнецов в Нью-Йорке 11 сентября 2001 года показало, однако, что «нецивилизованные» игроки свой выбор тоже сделали. По мере угасания «однополярного момента» и усложнения для США международной среды влюблять в себя становилось сложнее.

«Что стало с Америкой: она изменилась к лучшему или к худшему?» – с таким вопросом в 2021 году журналисты газеты «Вашингтон пост» и телеканала «Эй-би-си ньюс» обратились к американцам накануне 20-летней годовщины тех чудовищных терактов[104]. 8 из 10 опрошенных ответили, что те события «надолго повлияли на облик Америки», а почти половина респондентов сочли, что 11 сентября «изменило Америку к худшему». Тремя годами ранее, в сентябре 2017 года, исследователи из центра социологических исследований Pew Research Center попросили американцев назвать время или событие в их жизни, когда они больше всего испытывали чувство гордости за Америку и когда им было больше всего стыдно за свою страну. Выяснилось, что больше всего американцы гордятся именно «реакцией США на теракты 11 сентября» – тем, как Америка приняла удар в те страшные дни. Вместе с тем американцы находили постыдным то, что США вообще умудрились пропустить такой удар, а затем вторгнуться в Афганистан и Ирак, избрать ошибочную стратегию в борьбе с терроризмом и вдобавок неуважительно относиться к ветеранам боевых действий. 5 из 13 эпизодов современной истории США, за которые респондентам было неловко, также прямо или косвенно были связаны с событиями 11 сентября. Можно спорить о степени политизированности таких опросов и методологии их проведения, но представленная картина верно отражает значимость 11 сентября как рубежной во многих отношениях даты – после нее Америка и остальной мир стали другими.

Короткий период всемирного сочувствия американцам после этой трагедии сменился негодованием по поводу вторжения в Ирак. Даже ближайшие союзники по НАТО не одобрили интервенцию. На постсоветском пространстве попытки посредством «цветных революций» заменить во власти тех, кто недостаточно горячо любил Америку, на тех, кто любил бы ее страстно, давали краткосрочный эффект, но усугубляли разногласия с Москвой. Выступление-манифест российского президента Владимира Путина на Мюнхенской конференции 2007 года ознаменовало окончание периода отношений с Соединенными Штатами образца 1990-х, когда Россия стремилась Америке понравиться и для этого приучала себя, говоря словами песни группы «Наутилус Помпилиус», «любить ее запретные плоды».

Тем временем Роберта Гейтса вызвали из уютного Техаса в суетный Вашингтон. В качестве главы Пентагона ему было поручено спасать администрацию Буша-младшего от фиаско в Афганистане и Ираке. Ведомая вице-президентом Диком Чейни команда не особенно стремилась снискать любовь остального мира. Скорее она руководствовалась принципом Теодора Рузвельта: «Стоит сжать [неприятелям] бубенцы, и их умы и сердца последуют за вами»[105]. Термин «неоконы» стал нарицательным и ассоциируется сегодня в большей степени с республиканцами[106]. В действительности же это большая и влиятельная идеологически заряженная надпартийная группа в истеблишменте, для которой важнее «заставить бояться», чем «научить любить». Неоконы не просто полагались на силу в международных делах – так делали не только они и не только в США, – они сделали коренящуюся внутри Америки «культуру насилия» частью внешнеполитической культуры. Некоторые социальные антропологи считают, что в самих США истоками такой культуры являются три явления: рабовладение, уничтожение индейцев и жесткие порядки Дикого Запада, романтизация которых пропитала остальную страну[107]. Фактически неоконы считали нормальным общаться с другими странами по принципу, сформулированному устами героя популярной в 1970-х телепрограммы «Насилие в Америке»: «Зачем мне с тобой спорить, если я просто могу тебя пристрелить?»

Постепенно практики «жесткой» силы нивелировали эффекты от силы «мягкой». Правительство и окологосударственные фонды вкладывали миллиарды в программы публичной дипломатии и образовательных обменов, в развитие гражданского общества и СМИ, но силовые акции Вашингтона обнуляли усилия по завоеванию симпатий народов мира. Большинство из них по-прежнему были открыты для американского культурного и образовательного продукта, но политику Вашингтона воспринимали все более критически. В острых ситуациях недовольство Америкой как державой проецировалось на связанные с ней культурные образы – бились стекла в «Макдоналдсах», поджигались звездно-полосатые флаги.

Наблюдая за деградацией Pax Americana, другой патриарх американской политики, республиканский сенатор Джон Маккейн, во время своей президентской кампании 2007 года предложил создать Лигу демократий. Лига не претендовала на то, чтобы заменить ООН, но должна была, по задумке Маккейна, стать организацией, «где мировые демократии будут вместе обсуждать проблемы и предлагать решения на основе разделяемых всеми принципов и общего видения будущего». Тем, у кого фамилия Маккейн если и ассоциируется с демократией, то только в варианте силового насаждения, предложение представителя старой гвардии республиканцев могло показаться в лучшем случае необычным – он как будто достал диковинный инструмент не из своего ящика. Но так только казалось: клинтоновское Сообщество демократий стремилось закрепить идеологическое лидерство Соединенных Штатов, а маккейновская Лига демократий была призвана сделать американскую внешнюю политику более эффективной – сенатор видел ее институтом усиления американского влияния на интересующие Америку страны. В тот период такой подход соответствовал потребностям Соединенных Штатов и пользовался двухпартийной поддержкой.

Избрание президентом в 2008 году соперника Маккейна сенатора Барака Обамы перевело идеологический рычаг из положения «насадить страх» в режим «внушить любовь». В Белый дом вернулись администраторы времен президентства Клинтона, а сам Обама, как когда-то Клинтон, заговорил о «вовлечении» (engagement), новой глобализации и надеждах на демократическое возрождение. Республиканец Гейтс оказался единственным из министров, кто сохранил пост при президенте-демократе. Еще на этапе избирательной кампании Обама обещал покончить с войнами в Ираке и Афганистане, и министр-прагматик, устраивавший обе партии, казался лучшим решением в этой ситуации. У Теодора Рузвельта можно было найти подходящее изречение и на этот случай: «Говори мягко, но держи в руках большую дубинку»[108]. Обама отвечал за первое, Гейтс – за второе.

«Большая дубинка», впрочем, не очень-то помогала: к кон-цу 2010-х годов в раздробленном Ираке правили бал про-иранские силы, в Афганистане попытки покончить с «Талибаном» путем увеличения американского контингента и выделения астрономических сумм властям в Кабуле результата не давали. Вряд ли виноват в этом был лично Гейтс, но его уверенность в том, что мерилом успеха служит «страх противников», приносила вреда больше, чем пользы. Последний аккорд этой политики прозвучал в Ливии в 2011 году, где Гейтс командовал вторжением американских войск для помощи повстанцам в свержении Муаммара Каддафи. Спустя два месяца, в июле 2011 года, Обама вручил Гейтсу высшую награду США – президентскую медаль Свободы. Один из ярких поборников политики устрашения покинул политический олимп, однако переключения между запугиванием остального мира и попытками вернуть его любовь случались в американской политике с тех пор еще несколько раз.

Сменивший Обаму Дональд Трамп сперва не искал способов заставить всех бояться США – он сам пугал своей эксцентричностью и сумбуром. Трамп много говорил о величии Америки, стремился тем самым вернуть ей утраченное, как ему казалось, уважение и сам хотел всем понравиться. Но конвертировать такой подход во что-то стоящее он не сумел и не успел. Джо Байден также начинал с попыток вернуть если уж не любовь, то хотя бы симпатию к Соединенным Штатам: в декабре 2021 года он в онлайн-режиме созвал первый саммит демократий, куда пригласили 110 стран.

Реанимация идеи саммита демократий фактически была попыткой разлить «старое вино в новые мехи». Классический представитель американского истеблишмента пытался возродить увядающее глобальное влияние США в ситуации, когда противоборство между великими державами обострялось по всем фронтам. Для этого он обратился к, возможно, самому мощному инструменту мобилизации союзников и сторонников Америки – идеологии. Званым на пир демократии сулили статус избранных, а остальные – прежде всего Россия и Китай, которых на праздник не позвали, – автоматом попадали в категорию автократов и душителей свобод. Такой подход закреплял разделительные линии в мировой политике, сводил ее к понятной для простых американцев картине: хорошие парни против плохих.

Однако накопившийся к моменту избрания Байдена ворох международных проблем вкупе с провозглашенным им принципом «идти и одновременно жевать жвачку» (to walk and chew a gum) – то есть сотрудничать там, где это выгодно, и сдерживать противников на остальных направлениях – стал естественным ограничителем его политики. К тому же список приглашенных на саммит стран вызывал смешанные чувства – некоторые из них, как, например, Украина и Польша, критериям демократичности, строго говоря, соответствуют едва ли. Но для Байдена это было не очень-то и важно, поскольку ситуация в мире коренным образом отличалась от той, в которой предпринимались предыдущие попытки сплотить демократии. Теперь у Америки появились официально объявленные противники – Китай и Россия. А коли так, надо было стараться переманить на свою сторону как можно больше стран, сведя поддержку оппонентов к минимуму. Поэтому на саммит были приглашены как традиционные противники Москвы и Пекина, так и государства, настроенные к ним дружелюбно, пусть даже назвать их демократиями можно было с большой натяжкой.

Саммит демократий задумывался администрацией Байдена как новая структура, которая могла бы взять на себя порядкоформирующую функцию: мир переживает смену вех, и упустить инициативу, равно как и обременять себя обязательствами соблюдать Хартию ООН, американцы не могут, а Совет Безопасности все чаще отказывается одобрять действия Америки – нужны новые инструменты и институты такой легитимации. Но для «слета демократий» была и еще одна причина – положение дел в самой Америке. Предложение Байдена о саммите зазвучало громче после «похода на Капитолий» разгневанных результатами выборов трампистов. Когда на глазах всего мира американский конгресс чуть было не оказался захвачен мятежниками, изображать себя эталоном демократии стало для США значительно сложнее. Причем вера в американское моральное и политическое лидерство пошатнулась не только за пределами страны. Америке требовалась ценностная перезагрузка внутренней повестки. Саммит демократий стал способом эту перезагрузку осуществить. Участие сотни иностранных президентов, активистов и общественных деятелей в ведомом США мероприятии касательно судеб современной демократии должно было укрепить веру простых американцев в то, что их страна остается лидером свободного мира и что только она способна защитить этот мир от автократов.

Начало российской спецоперации на Украине потребовало от Соединенных Штатов быстрой мобилизации союзников и приведения к порядку сомневающихся. Времени на их «обольщение» не было, Америка вернулась в режим насаждения страха. Посыл для союзников максимально упростился: «Нет времени объяснять, враг у ворот, делайте как вам говорят». Более послушные, как Германия и Южная Корея, поспешили вопреки собственным интересам порвать связи своих крупнейших компаний с российским рынком. Более строптивые, как Турция и арабские монархии, напротив, попытались заработать на конфликте, и тогда некоторые их компании были показательно наказаны вторичными санкциями.

* * *

Вопрос о том, на чем должно основываться правление – на страхе или любви, – один из ключевых в теории и практике лидерства. В трактате XVI века «Государь» флорентийский мыслитель и политический деятель Никколо Макиавелли идеальным считал вариант, при котором правители «достигали одновременно и того и другого [любви и страха]». Но поскольку такая комбинация в политической практике – редкость, и чаще приходится выбирать одно из двух, то «в видах личной их выгоды… полезнее держать подданных в страхе». Эту максиму брали на вооружение многие правители в разных исторических эпохах. Проблемы, однако, начинались у тех, кто забывал, что далее Макиавелли предостерегал: «Заставляя бояться себя, государи должны, однако, стараться не возбудить против себя ненависти».