ТЕРПИМОСТЬ бесплатное чтение
ПРОЛОГ
СЧАСТЛИВО жило Человечество в мирной Долине Невежества.
На север, на юг, на запад и к востоку простирались хребты Вечных Холмов.
Небольшой поток Знаний медленно просачивался через глубокий изношенный овраг.
Он выходил из Гор Прошлого.
Он затерялся в Болотах Будущего.
Это было не так много, как текут реки. Но этого хватало на скромные потребности сельчан.
Вечером, когда они уже напоили свой скот и наполнили свои бочки, они были довольны тем, что садились и наслаждались жизнью.
Старцев, Которые Знали, выводили из тенистых уголков, где они провели свой день, размышляя над загадочными страницами старинной книги.
Они бормотали странные слова своим внукам, которые предпочли бы поиграть красивыми камешками, принесёнными из дальних стран.
Часто эти слова были не очень ясными. Но они были написаны тысячу лет назад забытым народом. Следовательно, они были святыми.
Ибо в Долине Невежества всё старое было почтенный. И тех, кто осмелился отрицать мудрость отцов избегали все порядочные люди.
И поэтому они сохранили свой мир.
Страх всегда был с ними. Что, если им откажут общей доли продуктов сада?
Были смутные истории, которые шептались по ночам среди узких улочек городка, расплывчатые истории мужчин и женщин, осмелившихся задавать вопросы.
Они ушли, и больше никогда их не видели.
Некоторые пытались взобраться на высокие стены скалистого хребта, который спрятал солнце.
Их побелевшие кости лежали у подножия скал.
Шли годы и годы .
Счастливо жило Человечество в мирной Долине Невежества.
* * * * * * * *
Из темноты выполз мужчина.
Ногти на его руках были вырваны.
Его ноги были покрыты тряпками, красными от крови долгих маршей.
Он доковылял до двери ближайшей хижины и постучал.
Потом он упал в обморок. При свете испуганной свечи его отнесли к раскладушке.
Утром по деревне стало известно: «Он вернулся».
Соседи встали и покачали головами. Они всегда знали, что это будет концом.
Поражение и капитуляция ожидали тех, кто осмелился отойти от подножия гор.
А в одном углу деревни Старцы качали головами и шептали жгучие слова.
Они не хотели быть жестокими, но Закон есть Закон.
Горько этот человек согрешил против воли Тех Кто Знал.
Как только его раны заживут, он должен предстать перед судом.
Они хотели быть снисходительными.
Они вспомнили странные горящие глаза его матери.
Они вспомнили трагедию его отца, заблудившегося в пустыне тридцать лет назад.
Закон, однако, есть Закон, и Закону нужно подчиняться.
Люди, которые Знали, позаботились бы об этом.
* * * * * * * *
Они отнесли странника на Рыночную Площадь, и люди стояли вокруг в почтительном молчании.
Он все еще был слаб от голода и жажды, и Старцы предложили ему сесть.
Он отказался.
Они приказали ему замолчать.
Но он заговорил.
К Старцам он повернулся спиной, и его глаза искали тех, кто совсем недавно были его товарищами.
“Послушайте меня", – взмолился он. “Слушайте меня и радуйтесь. Я вернулся из-за гор. Мои ноги ступали по свежей земле. Мои руки почувствовали прикосновение других рас. Мои глаза видели чудесные зрелища.
Когда я был ребенком, моим миром был сад моего отца.
На западе и на востоке, на юге и на севере лежали хребты от Начала Времен.
Когда я спросил, что они скрывают, последовала тишина и поспешное покачивание головами. Когда я настоял, меня отвели к скалам и показали выбеленные кости тех, кто осмелился бросить вызов Богам.
Когда я закричал и сказал: "Это ложь! Боги любят тех, кто храбр!" Люди, Которые Знали, приходили и читали мне из своих священных книг. Они объяснили, что Закон предопределил всё на Небе и на Земле. Долина была нашей, чтобы владеть ею и удерживать ее. Животные и цветы, фрукты и рыба были нашими, чтобы исполнять наши приказы. Но горы были от Богов. То, что лежит за пределами, было и остаётся неизвестным до Конца Времен.
Так они говорили и они лгали. Они лгали мне так же, как лгали вам.
На этих холмах есть пастбища. Луга тоже, такие же богатые, как и все остальные. И мужчины и женщины из нашей плоти и крови. И города, блистающие славой тысячелетнего труда.
Я нашел дорогу к лучшему дому. Я увидел обещание более счастливой жизни. Следуй за мной, и я поведу тебя туда. Ибо улыбка Богов там такая же, как здесь и везде».
* * * * * * * *
Он остановился, и раздался громкий ужасный крик.
«Богохульство!» кричали Старцы. «Богохульство и святотатство! Он заслуживает наказания за преступление! Он потерял рассудок. Он смеет насмехаться над Законом, как он был записан тысячу лет назад. Он заслуживает смерти!»
И они взялись за тяжелые камни.
И они его убили.
И его тело они бросили у подножия скал, чтобы оно лежало там в назидание всем, кто сомневается в мудрости предков.
* * * * * * * *
Затем, спустя короткое время, случилась сильная засуха. Маленький Ручеек Знаний иссяк. Скот умер от жажды. Урожай погиб на полях, и голод царил в Долине Невежества.
Однако Старцы, Которые Знали, об этом не унывали.
В конце концов все будет хорошо, пророчествовали они, ибо так было написано в их самых Святых Главах.
Кроме того, им самим требовалось совсем немного пищи. Они были такими старыми.
* * * * * * * *
Наступила зима.
Деревня была пустынна.
Более половины населения умерло от крайней нужды.
Единственная надежда для тех, кто выжил, лежала за горами.
Но Закон говорил “Нет!”
И Закон должен быть соблюден.
* * * * * * * *
Однажды ночью произошло восстание.
Отчаяние придавало мужества тем, кого страх заставил замолчать.
Старцы слабо запротестовали.
Их оттолкнули в сторону. Они жаловались на свою участь. Они оплакивали неблагодарность своих детей, но когда последняя повозка выехала из деревни, они остановили возницу и заставили его взять их с собой.
Полет в неизвестность начался.
* * * * * * * *
Прошло много лет с тех пор, как Странник вернулся. Найти дорогу, которую он наметил, было нелегкой задачей.
Тысячи людей стали жертвами голода и жажды, прежде чем была найдена первая пирамида.
Оттуда путешествие было менее трудным.
Осторожный первопроходец проложил четкую тропу через лес и среди бесконечной пустыни скал.
Легкими этапами она вела к зеленым пастбищам новой земли.
Люди молча смотрели друг на друга.
“В конце концов, он был прав”, – сказали они. “Он был прав, а Старцы ошибались…”.
“Он говорил правду, а Старцы лгали…”.
“Его кости гниют у подножия скал, но Старцы сидят в наших повозках и поют свои древние песни…”.
“Он спас нас, и мы убили его…”.
“Мы сожалеем, что это произошло, но, конечно, если бы мы могли знать в то время. . .”.
Затем они распрягли своих лошадей и своих быков, и они погнали своих коров и коз на пастбища. Они построили себе дома, и разбили свои поля. И после этого они жили долго и счастливо.
* * * * * * * *
Несколько лет спустя была предпринята попытка похоронить отважного первопроходца в прекрасном новом здании, которое было возведено как дом для Мудрых Старцев.
Торжественная процессия вернулась в опустевшую долину, но когда они достигли места, где должно было находиться его тело, его там уже не было.
Голодный шакал притащил его в свое логово.
Затем у подножия тропы (ныне великолепное шоссе) был положен небольшой камень. В нем было названо имя человека, который первым бросил вызов темному ужасу неизвестности, чтобы его народ мог быть направлен к новой свободе.
И в нем говорилось, что он был воздвигнут благодарным потомством.
* * * * * * * *
Как это было в начале – как сейчас – и как когда-нибудь (мы надеемся) этого больше не будет.
ГЛАВА I. ТИРАНИЯ НЕВЕЖЕСТВА
В 527 году Флавий Аниций Юстиниан стал правителем восточной половины Римской Империи.
Этот крестьянин из Сербии (он приехал из Ускуба, очень спорного железнодорожного узла в конце войны) не нуждался в “книжном обучении”. Именно по его приказу была окончательно создана древняя Афинская философская школа. И именно он закрыл двери единственного Египетского храма, который продолжал работать спустя столетия после того, как в долину Нила вторглись монахи новой Христианской веры.
Этот храм стоял на маленьком острове под названием Филе, недалеко от первого большого водопада Нила. С тех пор, как люди помнили, это место было посвящено поклонению Исиде, и по какой-то странной причине Богиня выжила там, где все ее африканские, греческие и римские соперники прискорбно погибли. До тех пор, пока, наконец, в шестом веке остров не стал единственным местом, где все еще понимали древнее и самое священное искусство письма картинками и где небольшое число священников продолжало заниматься ремеслом, которое было забыто во всех других частях земли Хеопса.
И теперь по приказу неграмотного батрака, известного как Его Императорское Величество, храм и прилегающая к нему школа были объявлены государственной собственностью, статуи и изображения были отправлены в музей Константинополя, а священники и писцы были брошены в тюрьму. И когда последние из них умерли от голода и пренебрежения, вековое ремесло создания иероглифов стало утраченным искусством.
Очень жаль что всё это произошло.
Если Юстиниан (чума на его голову!) был бы немного менее тщательный и сохранил бы всего несколько старых экспертов по картинам в своего рода литературном Ноевом Ковчеге, он значительно облегчил бы задачу историка. Ибо, хотя (благодаря гению Шампольона) мы можем еще раз произнести странные египетские слова, нам по-прежнему чрезвычайно трудно понять внутренний смысл их послания потомкам.
И то же самое справедливо для всех других народов древнего мира.
Что имели в виду эти странно бородатые вавилоняне, которые оставили нам целые кирпичные заводы, полные религиозных трактатов, когда они благочестиво восклицали: “Кто же сможет понять совет Богов на Небесах?” Что они чувствовали по отношению к тем божественным духам, к которым они так постоянно взывали, чьи законы они пытались истолковать, чьи повеления они выгравировали на гранитных валах своего самого святого города? Почему они были одновременно самыми терпимыми из людей, поощряя своих священников изучать небеса и исследовать землю и море, и в то же время самыми жестокими из палачей, подвергая ужасным наказаниям тех из своих соседей, которые совершили какое-то нарушение божественного этикета, которое сегодня прошло бы незамеченным?
До недавнего времени мы этого не знали.
Мы отправляли экспедиции в Ниневию, мы рыли ямы в песке Синая и расшифровали километры клинописных табличек. И повсюду в Месопотамии и Египте мы делали все возможное, чтобы найти ключ, который должен отпереть входную дверь этого таинственного хранилища мудрости.
А потом, внезапно и почти случайно, мы обнаружили, что задняя дверь все время была широко открыта, и что мы могли входить в помещение по своему желанию.
Но эти удобные маленькие ворота находились не в окрестностях Аккада или Мемфиса.
Они стояли в самом сердце джунглей.
И они были почти скрыты деревянными столбами языческого храма.
* * * * * * * *
Наши предки в поисках легкой добычи соприкасались с тем, что они с удовольствием называли “дикими людьми” или “дикарями”.
Встреча не была приятной.
Бедные язычники, неправильно понявшие намерения белых людей приветствовали их залпом копий и стрел.
Посетители наносили ответный удар своими мушкетонами.
После этого было мало шансов на спокойный и беспристрастный обмен идеями. Дикаря неизменно изображали грязным, ленивым, хорошим-бездельником, который поклонялся крокодилам и мертвым деревьям и заслуживал всего, что ему причиталось.
Затем последовала реакция восемнадцатого века. Жан-Жак Руссо начал созерцать мир сквозь пелену сентиментальных слез. Его современники, сильно впечатлённые его идеями, вытащили свои носовые платки и присоединились к рыданиям.
Темноволосый язычник был одним из их самых любимых предметов. В их руках (хотя они никогда его не видели) он стал несчастной жертвой обстоятельств и истинным представителем всех тех разнообразных добродетелей, которых человеческая раса была лишена за три тысячи лет порочной системы цивилизации.
Сегодня, по крайней мере, в этой конкретной области исследований, мы знаем лучше.
Мы изучаем первобытного человека так же, как изучаем высших домашних животных, от которых он, как правило, не так уж далек.
В большинстве случаев мы полностью вознаграждены за наши хлопоты. Дикарь, если бы не милость Божья, – это мы сами в гораздо менее благоприятных условиях. Внимательно изучив его, мы начинаем понимать раннее общество долины реки Нила и полуострова Месопотамия, и, зная его досконально, мы получаем представление о многих из тех странных скрытых инстинктов, которые лежат глубоко под тонкой коркой нравов и обычаев, которые наш собственный вид млекопитающих приобрел за последние пять тысяч лет.
Эта встреча не всегда льстит нашей гордости. С другой стороны, осознание условий, из которых мы вырвались, вместе с пониманием многих вещей, которые на самом деле были достигнуты, может только придать нам новое мужество для предстоящей работы, и, если что-то случится, это сделает нас немного более терпимыми к тем из наших дальних родственников, которые не смогли сохранить прежний темп.
Это не справочник по антропологии.
Это книга, посвящена теме толерантность.
Но толерантность – это очень широкая тема.
Искушение побродить будет велико. И как только мы сойдем с проторенной дороги, только Небеса знают, где мы приземлимся.
Поэтому я предлагаю, чтобы мне дали пол страницы, чтобы точно и конкретно изложить, что я подразумеваю под толерантностью.
Язык – одно из самых обманчивых изобретений человечества, и все определения неизбежно будут произвольными. Поэтому скромному ученику подобает обратиться к тому авторитету, который принимается как окончательный наибольшим числом тех, кто говорит на языке, на котором написана эта книга.
Я имею в виду Британскую энциклопедию.
Там на странице 1052 тома XXVI написано: «Tolerance (от лат. tolerare – терпеть): Предоставление свободы действий или суждений другим людям, терпеливое и беспристрастное отношение к несогласию со своим собственным или общепринятым курсом или взглядом».
Могут быть и другие определения, но для целей этой книги я позволю себе руководствоваться словами Британики.
И, посвятив себя (к лучшему или к худшему) определенному курсу, я вернусь к своим дикарям и расскажу вам, что я смог обнаружить о терпимости в самых ранних формах общества, о которых у нас есть какие-либо сведения.
* * * * * * * *
До сих пор принято считать, что первобытное общество было очень простым, что первобытный язык состоял из нескольких простых фраз и что первобытный человек обладал определенной степенью свободы, которая была утрачена только тогда, когда мир стал “сложным”.
Исследования последних пятидесяти лет, проведенные исследователями, миссионерами и врачами среди аборигенов Центральной Африки, Полярных регионов и Полинезии, показывают прямо противоположное. Первобытное общество было чрезвычайно сложным, первобытный язык имел больше форм, времен и склонений, чем русский или арабский, и первобытный человек был рабом не только настоящего, но и прошлого и будущего; короче говоря, жалкое и жалкое существо, которое жило в страхе и умирало в ужасе.
Это может показаться далеким от популярной картины храбрых краснокожих, весело бродящих по прериям в поисках буйволов и скальпов, но это немного ближе к истине.
Да и как могло быть иначе?
Я читал истории о многих чудесах.
Но одного из них не хватало – чуда выживания человека.
Как, каким образом и почему самое беззащитное из всех млекопитающих смогло защититься от микробов, мастодонтов, льда и жары и в конечном итоге стать хозяином всего творения. Это то, что я не буду пытаться разгадать в настоящей главе.
Одно, однако, можно сказать наверняка. Он никогда не смог бы сделать все это в одиночку.
Чтобы добиться успеха, он был вынужден утопить свою индивидуальность в сложном характере племени.
* * * * * * * *
Таким образом, в первобытном обществе доминировала единственная идея – всепоглощающее желание выжить.
Это было очень трудно.
И в результате все остальные соображения были принесены в жертву одному высшему требованию – жить.
Индивидуум ничего не значил, община в целом значила все, и племя превратилось в кочующую крепость, которая жила сама по себе, для себя и сама по себе и находила безопасность только в исключительности.
Но проблема оказалась еще сложнее, чем кажется на первый взгляд. То, что я только что сказал, справедливо только для видимого мира, а видимый мир в те ранние времена был ничтожно мал по сравнению с царством невидимого.
Чтобы полностью понять это, мы должны помнить, что первобытные люди отличаются от нас. Они не знакомы с законом причины и следствия.
Если я сажусь среди ядовитого плюща, я проклинаю свою небрежность, посылаю за доктором и говорю своему маленькому сыну, чтобы он избавился от этой дряни как можно скорее. Моя способность распознавать причину и следствие говорит мне, что сыпь вызвана ядовитым плющом, что врач сможет дать мне что-то, что остановит зуд, и что удаление лозы предотвратит повторение этого болезненного опыта.
Настоящий дикарь поступил бы совсем по-другому. Он вообще не связал бы сыпь с ядовитым плющом. Он живет в мире, в котором прошлое, настоящее и будущее неразрывно переплетены. Все его мертвые вожди выживают как Боги, а его мертвые соседи выживают как духи, и все они продолжают оставаться невидимыми членами клана, и они сопровождают каждого отдельного члена, куда бы он ни пошел. Они едят с ним, спят с ним и стоят на страже у его двери. Это его дело – держать их на расстоянии вытянутой руки или завоевать их дружбу. Если он когда-нибудь не сделает этого, он будет немедленно наказан, и поскольку он не может знать, как постоянно угождать всем этим духам, он находится в постоянном страхе перед тем несчастьем, которое приходит как месть Богов.
Поэтому он сводит каждое событие, которое вообще выходит за рамки обычного, не к первопричине, а к вмешательству со стороны невидимого духа, и когда он замечает сыпь на своих руках, он не говорит: “Черт бы побрал этот ядовитый плющ!”, но он бормочет: “Я оскорбил Бога. Бог наказал меня”, и он бежит к знахарю, однако не за примочкой, чтобы нейтрализовать яд плюща, а за “чарами”, которые окажутся сильнее чар, наложенных на него разгневанным Богом (а не плющом).
Что касается плюща, главной причины всех его страданий, он позволяет ему расти прямо там, где он всегда рос. И если вдруг белый человек придет с канистрой керосина и сожжет кустарник дотла, он проклянет его за беспокойство.
Отсюда следует, что общество, в котором все происходит в результате прямого личного вмешательства со стороны невидимого существа, должно зависеть для своего дальнейшего существования от строгого соблюдения таких законов, которые, по-видимому, смягчают гнев Богов.
Такой закон, по мнению дикаря, существовал. Его предки разработали его и даровали ему, и его самым священным долгом было сохранить этот закон в неприкосновенности и передать его в его нынешнем и совершенном виде своим собственным детям.
Это, конечно, кажется нам абсурдным. Мы твердо верим в прогресс, в рост, в постоянное и непрерывное совершенствование.
Но “прогресс” – это выражение, которое было придумано только в позапрошлом году, и для всех низших форм общества типично, что люди не видят никакой возможной причины, по которой они должны улучшать то, что (для них) является лучшим из всех возможных миров, потому что они никогда не знали другого.
* * * * * * * *
Допустим, что все это правда, тогда как можно предотвратить изменение законов и устоявшихся форм общества?
Ответ прост.
Путем немедленного наказания тех, кто отказывается рассматривать обычные полицейские правила как выражение божественной воли, или, говоря простым языком, жесткой системой нетерпимости.
* * * * * * * *
Если я заявляю, что дикарь был самым нетерпимым из людей, я не хочу оскорбить его, поскольку спешу добавить, что, учитывая обстоятельства, в которых он жил, его долгом было быть нетерпимым. Если бы он позволил кому-либо вмешаться в тысячу и одно правило, от которого зависела безопасность и спокойствие его племени, жизнь племени была бы поставлена под угрозу, и это было бы величайшим из всех возможных преступлений.
Но (и этот вопрос стоит задать) как группа людей, относительно ограниченная по численности, может защитить сложнейшую систему устных предписаний, когда нам в наши дни с миллионами солдат и тысячами полицейских трудно обеспечить соблюдение нескольких простых законов?
И снова ответ прост.
Дикарь был намного умнее нас. Он добился с помощью хитрого расчета того, чего не мог сделать силой.
Он изобрел идею “табу”.
Возможно, слово “изобретенный” – неподходящее выражение. Такие вещи редко бывают результатом внезапного вдохновения. Они являются результатом долгих лет роста и экспериментов. Как бы то ни было, дикие люди Африки и Полинезии изобрели табу и тем самым избавили себя от многих неприятностей. Слово "табу" имеет австралийское происхождение. Мы все более или менее знаем, что это значит. Наш собственный мир полон табу, вещей, которые мы просто не должны делать или говорить, например, упоминать о нашей последней операции за обеденным столом или оставлять ложку в чашке кофе. Но наши табу никогда не носят очень серьезного характера. Они являются частью руководства по этикету и редко мешают нашему личному счастью.
С другой стороны, для первобытного человека табу имело первостепенное значение.
Это означало, что определенные люди или неодушевленные предметы были “отделены” от остального мира, что они (если использовать еврейский эквивалент) были “святыми” и не должны обсуждаться или затрагиваться под страхом мгновенной смерти и вечных пыток. Довольно значительное предписание, но горе тому или той, кто осмелился ослушаться воли духов-предков.
* * * * * * * *
Было ли табу изобретением священников или жречество было создано для поддержания табу – это проблема, которая до сих пор не решена. Поскольку традиция намного старше религии, представляется более чем вероятным, что табу существовали задолго до того, как мир услышал о колдунах и знахарях. Но как только появились последние, они стали убежденными сторонниками идеи табу и использовали ее с такой большой виртуозностью, что табу стало знаком “запрещено” доисторических эпох.
Когда мы впервые слышим названия Вавилона и Египта, эти страны все еще находились в состоянии развития, в котором табу имело большое значение. Не табу в грубой и примитивной форме, как это было впоследствии найдено в Новой Зеландии, а торжественно преобразовано в негативные правила поведения, своего рода декреты “ты не должен”, с которыми мы все знакомы по шести из наших Десяти Заповедей.
Излишне добавлять, что идея терпимости была совершенно неизвестна в тех краях в то раннее время.
То, что мы иногда ошибочно принимаем за терпимость, было просто безразличием, вызванным невежеством.
Но мы не можем найти и следа какой-либо готовности (какой бы неопределенной она ни была) со стороны королей или священников позволить другим осуществлять ту “свободу действий или суждений” или ту «терпеливую и беспристрастную способность переносить несогласие с общепринятым доводом или точкой зрения», которая стала идеалом нашего современного века.
* * * * * * * *
Поэтому, за исключением очень негативного аспекта, эта книга не интересуется доисторической историей или тем, что обычно называют “древней историей”.
Борьба за терпимость началась только после открытия личности.
И заслуга в этом, величайшем из всех современных откровений, принадлежит грекам.
ГЛАВА II. ГРЕКИ
КАК случилось, что маленький скалистый полуостров в отдаленном уголке Средиземного моря смог предоставить нашему миру менее чем за два столетия полную основу для всех наших сегодняшних экспериментов в политике, литературе, драматургии, скульптуре, химии, физике и Бог знает, что еще, – это вопрос, который озадачил великое множество людей на протяжении многих веков и на который каждый философ в тот или иной момент своей карьеры пытался дать ответ.
Уважаемые историки, в отличие от своих коллег с химического, физического, астрономического и медицинского факультетов, всегда с плохо скрываемым презрением смотрели на все попытки обнаружить то, что можно было бы назвать “законами истории”. То, что относится к полевкам, микробам и падающим звездам, похоже, не имеет никакого отношения к человеческим существам.
Возможно, я очень сильно ошибаюсь, но мне кажется, что должны быть такие законы. Это правда, что до сих пор мы не обнаружили многих из них. Но опять же, мы никогда не смотрели очень внимательно. Мы были так заняты накоплением фактов, что у нас не было времени прокипятить их, расплавить, выпарить и извлечь из них те немногие крупицы мудрости, которые могли бы представлять какую-то реальную ценность для нашей конкретной разновидности млекопитающих.
С большим трепетом я подхожу к этой новой области исследований и, взяв лист из книги ученого, предлагаю следующую историческую аксиому.
Согласно лучшим знаниям современных ученых, жизнь (живое существование в отличие от неживого существования) началась, когда на этот раз все физические и химические элементы присутствовали в идеальной пропорции, необходимой для создания первой живой клетки.
Переведите это на язык истории, и вы получите следующее:
“Внезапная и, по-видимому, спонтанная вспышка очень высокой формы цивилизации возможна только тогда, когда все расовые, климатические, экономические и политические условия присутствуют в идеальных пропорциях или настолько близко к идеальным условиям и пропорциям, насколько они могут быть в этом несовершенном мире”.
Позвольте мне дополнить это утверждение несколькими негативными замечаниями.
Народ с развитием мозга на уровне пещерного человека не будет процветать даже в Раю.
Рембрандт не писал бы картин, Бах не сочинял бы фуг, Пракситель не создавал бы статуй, если бы они родились в иглу близ Упернивика и были вынуждены проводить большую часть времени бодрствования, наблюдая за норой тюленя во льдах.
Дарвин не внес бы свой вклад в биологию, если бы ему пришлось зарабатывать на жизнь на хлопчатобумажной фабрике в Ланкашире. И Александр Грэхем Белл не изобрел бы телефон, если бы он был призванным в армию крепостным и жил в отдаленной деревне владений Романовых.
В Египте, где была обнаружена первая высокая форма цивилизации, климат был превосходным, но первоначальные жители не были очень выносливыми или предприимчивыми, а политические и экономические условия были явно плохими. То же самое можно было сказать о Вавилоне и Ассирии. Семитские народы, которые впоследствии переселились в долину между Тигром и Евфратом, были сильными и энергичными людьми. С климатом ничего особенного не было. Но политическая и экономическая обстановка оставалась далеко не лучшей.
В Палестине климатом похвастаться было нечем. Сельское хозяйство было отсталым, и за пределами караванного пути, проходившего через страну из Африки в Азию и наоборот, было мало торговли. Более того, в Палестине в политике полностью доминировали священники Иерусалимского храма, и это, конечно, не способствовало развитию какого-либо индивидуального предпринимательства.
В Финикии климат не имел большого значения. Народ был сильным, и условия торговли были хорошими. Однако страна страдала от плохо сбалансированной экономической системы. Небольшой класс судовладельцев смог завладеть всем богатством и установил жесткую коммерческую монополию. Поэтому власть в Тире и Сидоне очень рано перешла в руки очень богатых людей. Бедняки, лишенные всякого повода для разумной промышленной деятельности, стали черствыми и равнодушными, и Финикия в конце концов разделила судьбу Карфагена и разорилась из-за близорукого эгоизма своих правителей.
Короче говоря, в каждом из ранних центров цивилизации всегда не хватало определенных необходимых элементов для успеха.
Когда чудо идеального равновесия наконец произошло в Греции в пятом веке до нашей эры, оно длилось очень недолго, и, как ни странно, даже тогда это произошло не в метрополии, а в колониях по ту сторону Эгейского моря.
В другой книге я дал описание тех знаменитых мостов-островов, которые соединяли материковую Азию с Европой и по которым торговцы из Египта, Вавилонии и Крита с незапамятных времен путешествовали в Европу. Главный пункт отправления, как товаров, так и идей, направлявшихся из Азии в Европу, должен был находиться на западном побережье Малой Азии в полосе земли, известной как Иония.
За несколько сотен лет до Троянской войны этот узкий участок гористой территории, девяносто миль в длину и всего несколько миль в ширину, был завоеван греческими племенами с материка, которые основали там ряд колониальных городов, из которых наиболее известными были Эфес, Фокея, Эритра и Милет. именно в этих городах, наконец, условия успеха присутствовали в такой идеальной пропорции, что цивилизация достигла точки, которая иногда была сравнима, но никогда не была превзойдена.
Во-первых, эти колонии были населены наиболее активными и предприимчивыми элементами из числа дюжины различных народов.
Во-вторых, большое общее богатство было получено от транзитной торговли между старым и новым светом, между Европой и Азией.
В-третьих, форма правления, при которой жили колонисты, давала большинству свободных людей шанс максимально развить свои способности.
Если я не упоминаю климат, то причина в том, что в странах, занимающихся исключительно торговлей, климат не имеет большого значения. Корабли можно строить, а товары можно разгружать в любую погоду. При условии, что не будет так холодно, что гавани замерзнут, или так сыро, что города будут затоплены, жители будут проявлять очень мало интереса к ежедневным сводкам погоды.
Но помимо этого, погода Ионии была явно благоприятна для развития интеллектуального класса. До появления книг и библиотек знания передавались из уст в уста от человека к человеку, а городской насос был самым ранним из всех социальных центров и старейшим из университетов.
В Милете можно было сидеть у городского насоса 350 дней из 365-ти. И первые ионийские профессора так превосходно использовали свои климатические преимущества, что стали пионерами всех будущих научных разработок.
Первый, о ком у нас есть какие-либо сведения, настоящий основатель современной науки, был человеком сомнительного происхождения. Не в том смысле, что он ограбил банк или убил свою семью и бежал в Милет из неизвестных мест. Но никто ничего не знал о его прошлом. Был ли он беотийцем или финикийцем, скандинавом (говоря на жаргоне наших ученых экспертов по народам) или семитом?
Это показывает, каким международным центром был в те дни этот маленький старый город в устье Меандра. Его население (как и население современного Нью-Йорка) состояло из такого множества различных элементов, что люди принимали своих соседей за чистую монету и не слишком внимательно изучали семейное прошлое.
Поскольку это не история математики или справочник по философии, размышлениям Фалеса не место на этих страницах, за исключением того, что они демонстрируют терпимость к новым идеям, которая преобладала среди ионийцев в то время, когда Рим был маленьким торговым городом на мутной реке где-то в далеком и неизвестном регионе, когда евреи все еще были пленниками в земле Ассирии, а северная и западная Европа представляли собой не что иное, как воющую пустыню.
Чтобы мы могли понять, как такое развитие событий стало возможным, мы должны кое-что знать об изменениях, произошедших с тех пор, как греческие вожди переплыли Эгейское море, намереваясь разграбить богатую крепость Трою. Эти прославленные герои все еще были продуктом чрезвычайно примитивной формы цивилизации. Они были великовозрастными детьми, которые воспринимали жизнь как одну длинную, прославленную драку, полную волнений, борцовских поединков, забегов и всего того, чем мы сами очень хотели бы заниматься, если бы нас не заставляли выполнять рутинную работу, которая обеспечивает нас хлебом и бананами.
Отношения между этими шумными паладинами и их Богами были такими же прямыми и простыми, как и их отношение к серьезным проблемам повседневного существования. Ибо обитатели высокого Олимпа, которые правили миром эллинов в десятом веке до нашей эры, были с этой земли земными и не очень далеко ушли от обычных смертных. Где именно, когда и как расстались человек и его Боги, оставалось более или менее туманным вопросом, который так и не был четко установлен. Даже тогда дружба, которую те, кто жил за облаками, всегда испытывали к своим подданным, которые ползали по земной поверхности, никоим образом не была прервана, и она оставалась приправленной теми личными и интимными штрихами, которые придавали религии греков особое очарование.
Конечно, всех хороших маленьких греческих мальчиков должным образом учили, что Зевс был очень могущественным, могущественным властелином с длинной бородой, который при случае так яростно жонглировал своими вспышками молний, молниями, что казалось, что мир приближается к концу. Но как только они стали немного старше и смогли самостоятельно читать древние саги, они начали понимать ограниченность тех страшных персонажей, о которых они так много слышали в детском саду, и которые теперь явились в виде веселой семейной вечеринки, вечно подшучивающих друг над другом и занимающих такую непримиримую сторону в политических разногласиях своих смертных друзей, что за каждой ссорой в Греции немедленно следовал соответствующий скандал среди обитателей эфира.
Конечно, несмотря на все эти очень человеческие недостатки, Зевс оставался очень великим Богом, самым могущественным из всех правителей и персонажем, которого было небезопасно раздражать. Но он был “разумным” в том смысле этого слова, который так хорошо понимают лоббисты Вашингтона. Он был разумным. К нему можно было бы подойти, если бы кто-то знал правильный путь. И самое главное, у него было чувство юмора, и он не воспринимал ни себя, ни свой мир слишком серьезно.
Возможно, это была не самая возвышенная концепция божественной фигуры, но она давала определенные очень явные преимущества. Среди древних греков никогда не существовало жесткого и незыблемого правила относительно того, что люди должны считать истинным, а что они должны игнорировать как ложное. И поскольку не существовало “вероучения” в современном смысле этого слова, с непреклонными догмами и классом профессиональных священников, готовых навязывать их с помощью светской виселицы, люди в разных частях страны смогли изменить свои религиозные идеи и этические концепции так, как это лучше всего соответствовало их интересам, их собственным индивидуальным вкусам.
Фессалийцы, жившие на расстоянии оклика от горы Олимп, выказывали, конечно, гораздо меньше уважения к своим августейшим соседям, чем асопийцы, жившие в отдаленной деревне на берегу Лаконийского залива. Афиняне, чувствуя себя под непосредственным покровительством своей святой покровительницы Афины Паллады, чувствовали, что могут позволить себе большие вольности с отцом госпожи, в то время как аркадийцы, чьи долины были далеко удалены от основных торговых путей, упорно придерживались более простой веры и осуждали всякое легкомыслие в серьезном вопросе религии. А что касается жителей Фокиды, которые зарабатывали на жизнь паломничеством в деревню Дельфы, они были твердо убеждены, что Аполлон (которому поклонялись в этом доходном святилище) был величайшим из всех божественных духов и заслуживал особого почитания тех, кто приходил издалека и у кого все еще была пара драхм в кармане.
Вера в единого Бога, которая вскоре должна была отделить евреев от всех других народов, никогда не была бы возможна, если бы жизнь Иудеи не была сосредоточена вокруг одного города, который был достаточно силен, чтобы уничтожить все конкурирующие места паломничества, и смог сохранить исключительную религиозную монополию в течение почти десяти столетий подряд.
В Греции такое условие не существовало. Ни Афинам, ни Спарте так и не удалось утвердиться в качестве признанной столицы единого греческого отечества. Их усилия в этом направлении привели лишь к долгим годам бесполезной гражданской войны.
Неудивительно, что народ, состоявший из таких возвышенных индивидуалистов, предлагал большие возможности для развития очень независимого мышления.
"Илиаду" и "Одиссею" иногда называют Библией греков. Они не были ничем подобным. Это были просто книги. Они никогда не были объединены в “Книгу”. Они рассказывали о приключениях неких замечательных героев, которых наивно считали прямыми предками жившего тогда поколения. Между прочим, они содержали определенное количество религиозной информации, потому что Боги, все без исключения, принимали чью-либо сторону в ссоре и пренебрегали всеми другими делами ради удовольствия наблюдать за редчайшим боем на призы, который когда-либо устраивался в их владениях.
Однако мысль о том, что произведения Гомера могли быть прямо или косвенно вдохновлены Зевсом, Минервой или Аполлоном, никогда даже не приходила в голову грекам. Это были прекрасные литературные произведения, которые можно было отлично читать долгими зимними вечерами. Более того, они заставляли детей гордиться своим собственным народом.
И это было все.
В такой атмосфере интеллектуальной и духовной свободы, в городе, наполненном острым запахом кораблей со всех семи морей, богатыми тканями Востока, веселым смехом сытого и довольного населения, родился Фалес. В таком городе он работал и преподавал, и в таком городе он умер. Если выводы, к которым он пришел, сильно отличались от мнений большинства его соседей, помните, что его идеи никогда не выходили за пределы очень ограниченного круга. Среднестатистический милетянин, возможно, воспринимал имя Фалеса, точно так же, как среднестатистический житель Нью-Йорка, вероятно, воспринимал имя Эйнштейна. Спросите его, кто такой Эйнштейн, и он ответит, что это парень с длинными волосами, который курит трубку и играет на скрипке и который написал что-то о человеке, проходящем сквозь железнодорожный поезд, о котором когда-то была статья в воскресной газете.
То, что этому странному человеку, курящему трубку и играющему на скрипке, удалось заполучить маленькую искорку истины, которая в конечном итоге может опрокинуть (или, по крайней мере, сильно изменить) научные выводы последних шестидесяти столетий, глубоко безразлично миллионам добродушных граждан, чей интерес к математике, не выходит за рамки столкновения, которое возникает, когда их любимый игрок с битой пытается нарушить закон всемирного тяготения.
Учебники древней истории обычно избавляются от трудности, печатая “Фалес Милетский (640-546 до н.э.), основатель современной науки”. И мы почти видим заголовки в “Милетской газете”, гласящие: “Местный выпускник открывает секрет истинной науки”.
Но как, где и когда Фалес сошел с проторенной дороги и начал действовать самостоятельно, я, вероятно, не смогу вам сказать. Несомненно одно: он не жил в интеллектуальном вакууме и не развивал свою мудрость из своего внутреннего сознания. В седьмом веке до Рождества Христова уже была проделана большая часть пионерской работы в области науки, и в распоряжении тех, кто был достаточно умен, чтобы использовать ее, был довольно большой объем математической, физической и астрономической информации.
Вавилонские звездочеты исследовали небеса.
Египетским архитекторам пришлось немало потрудиться, прежде чем они осмелились сбросить пару миллионов тонн гранита на крышу маленькой погребальной камеры в сердце пирамиды.
Математики долины Нила серьезно изучали поведение Солнца, чтобы предсказать влажный и сухой сезоны и дать крестьянам календарь, с помощью которого они могли бы регулировать свою работу на фермах.
Однако все эти проблемы были решены людьми, которые все еще считали силы природы прямым и личным выражением воли неких невидимых Богов, управляющих временами года, движением планет и океанскими приливами, подобно тому как члены президентского кабинета управляют министерством сельского хозяйства или на почте, или в казначействе.
Фалес отверг эту точку зрения. Но, как и большинство хорошо образованных людей своего времени, он не утруждал себя обсуждением этого на публике. Если продавцы фруктов вдоль набережной хотели падать ниц всякий раз, когда происходило солнечное затмение, и призывать имя Зевса в страхе перед этим необычным зрелищем, это было их дело, и Фалес был бы последним человеком, который попытался бы убедить их, что любой школьник с элементарными знаниями поведения небесных тел предсказал бы , что 25 мая 585 года до н.э., в такой-то час Луна окажется между Землей и Солнцем, и поэтому город Милет испытает несколько минут сравнительной темноты.
Даже когда выяснилось (а это действительно оказалось), что персы и лидийцы вступили в бой во второй половине дня этого знаменитого затмения и были вынуждены прекратить убивать друг друга из-за отсутствия достаточного освещения, он отказался верить, что лидийские божества (следуя известному прецеденту, созданному несколько лет назад ранее, во время определенной битвы в долине Аджалон) совершили чудо и внезапно выключили небесный свет, чтобы победа могла достаться тем, кому они благоволили.
Ибо Фалес достиг той точки (и в этом была его великая заслуга), когда он осмелился рассматривать всю природу как проявление одной Вечной Воли, подчиняющейся одному Вечному Закону и полностью неподвластной личному влиянию тех божественных духов, которых человек вечно создавал по своему образу и подобию. И затмение, по его мнению, все равно произошло бы, если бы в тот день не было более важного события, чем собачья драка на улицах Эфеса или свадебный пир в Галикарнасе.
Сделав логические выводы из своих собственных научных наблюдений, он установил один общий и неизбежный закон для всего творения и предположил (и в определенной степени угадал правильно), что начало всего сущего следует искать в воде, которая, по-видимому, окружала мир со всех сторон и которая, вероятно, существовала с самого начала времен.
К сожалению, у нас нет ничего из того, что написал сам Фалес. Возможно, он облек свои идеи в конкретную форму (поскольку греки уже выучили алфавит у финикийцев), но до наших дней не сохранилось ни одной страницы, которую можно было бы напрямую приписать ему. В наших знаниях о нем и его идеях мы полагаемся на скудные крупицы информации, найденные в книгах некоторых его современников. Из них, однако, мы узнали, что Фалес в частной жизни был торговцем с широкими связями во всех частях Средиземноморья. Это, кстати, было типично для большинства ранних философов. Они были “любителями мудрости”. Но они никогда не закрывали глаза на тот факт, что секрет жизни находится среди живых и что “мудрость ради мудрости” столь же опасна, как “искусство ради искусства” или обед ради еды.
Для них человек со всеми его человеческими качествами, хорошими, плохими и безразличными, был высшей мерой всех вещей. Поэтому они проводили свое свободное время, терпеливо изучая это странное существо таким, каким оно было, а не таким, каким, по их мнению, оно должно было быть.
Это позволило им оставаться в самых дружественных отношениях со своими согражданами и позволило им обладать гораздо большей властью, чем если бы они взялись показывать своим соседям короткий путь к Тысячелетнему Царству.
Они редко устанавливали твёрдые и прочные правила поведения.
Но на собственном примере им удалось показать, как истинное понимание сил природы неизбежно должно привести к тому внутреннему миру души, от которого зависит всё истинное счастье. Таким образом они завоевали добрую волю своего сообщества, им была предоставлена полная свобода изучать, рассматривать, выяснять. И им даже было разрешено рисковать в пределах тех владений, которые в народе считались исключительной собственностью Богов. И Фалес провел долгие годы своей полезной карьеры, как один из пионеров этого нового Евангелия.
Несмотря на то, что он разрушил весь мир греков, хотя он исследовал каждый маленький кусочек отдельно и открыто ставил под сомнение всевозможные вещи, которые большинство людей с начала времен считали установленными фактами, ему было позволено спокойно умереть в своей постели, и если кто-либо когда-либо призывал его к ответу за его ереси, у нас нет записей об этом факте.
И как только он показал путь, появилось много других, готовых последовать за ним.
Был, например, Анаксагор из Клазомен, который в возрасте тридцати шести лет уехал из Малой Азии в Афины и провел последующие годы в качестве “софиста” или частного учителя в разных греческих городах. Он специализировался на астрономии и, среди прочего, учил, что Солнце – это не небесная колесница, управляемая Богом, как принято считать, а раскаленный огненный шар, в тысячи и тысячи раз больший, чем вся Греция.
Когда с ним ничего не случилось, гром с Небес не убил его за его дерзость, он пошел немного дальше в своих теориях и смело заявил, что Луна покрыта горами и долинами, и, наконец, он даже намекнул на некую “изначальную материю”, которая была началом и концом всех вещей и которая существовала с самого начала времен.
Но здесь, как обнаружили многие другие ученые после него, он вступил на опасную почву, поскольку обсуждал то, с чем люди были знакомы. Солнце и Луна были далекими светилами. Среднестатистическому греку было все равно, какими именами философ хотел их назвать. Но когда профессор начал утверждать, что все вещи постепенно выросли и развились из неопределенной субстанции, называемой “изначальной материей”, – тогда он решительно зашел слишком далеко. Такое утверждение находилось в явном противоречии с историей Девкалиона и Пирры, которые после Великого потопа вновь заселили мир, превратив куски камня в мужчин и женщин. Отрицать правдивость самой торжественной истории, которой всех маленьких греческих мальчиков и девочек учили в раннем детстве, было очень опасно для безопасности существующего общества. Это заставило бы детей усомниться в мудрости старших, а этого не хотелось бы. Таким образом, Анаксагор стал объектом серьезной атаки со стороны Афинского союза родителей.
Во времена монархии и на заре республики правители города были бы более чем в состоянии защитить преподавателя непопулярных доктрин от глупой враждебности неграмотных аттических крестьян. Но Афины к этому времени стали полноценной демократией, и свобода личности уже не была такой, какой была раньше. Более того, Перикл, который в то время был в немилости у большинства народа, сам был любимым учеником великого астронома, и судебное преследование Анаксагора приветствовалось как отличный политический ход против старого диктатора города.
Священник по имени Диофитес, который также был главой прихода в одном из самых густонаселенных пригородов, добился принятия закона, который требовал “немедленного судебного преследования всех тех, кто не верит в общепринятую религию или придерживается собственных теорий о некоторых божественных вещах”. Согласно этому закону, Анаксагор был фактически брошен в тюрьму. В конце концов, однако, лучшие элементы в городе одержали победу. После уплаты небольшого штрафа Анаксагору было разрешено выйти на свободу и переехать в Лампсак в Малой Азии, где он умер, преисполненный лет и чести, в 428 году до нашей эры.
Его случай показывает, как мало научных теорий когда-либо реализуется из-за подавления чиновников. Ибо, хотя Анаксагор был вынужден покинуть Афины, его идеи остались, и два столетия спустя они попали в поле зрения некоего Аристотеля, который, в свою очередь, использовал их в качестве основы для многих своих собственных научных умозаключений. Весело преодолев тысячелетнюю тьму, он передал их некоему Абуль-Валиду Мухаммаду ибн-Ахмаду (широко известному как Аверроэс), великому арабскому врачу, который, в свою очередь, популяризировал их среди студентов мавританских университетов южной Испании. Затем, вместе со своими собственными наблюдениями, он записал их в нескольких книгах. Их должным образом перевезли через Пиренеи, пока они не попали в университеты Парижа и Булони. Там они были переведены на латынь, французский и английский языки, и так основательно были приняты народами западной и северной Европы, что сегодня они стали неотъемлемой частью любого учебника естествознания и считаются такими же безвредными, как таблица умножения.
Но вернемся к Анаксагору. В течение почти целого поколения после суда над ним греческим ученым разрешалось преподавать доктрины, которые расходились с распространенными представлениями. А затем, в последние годы пятого века, произошел второй случай.
На этот раз жертвой стал некий Протагор, странствующий учитель, родом из деревни Абдера, ионической колонии на севере Греции. Это место уже пользовалось сомнительной репутацией как место рождения Демокрита, оригинального “смеющегося философа”, который установил закон о том, что “только то общество имеет ценность, которое предлагает наибольшему числу людей наибольшее количество счастья, которое можно получить с наименьшим количеством боли”, и который, следовательно, считался большим радикалом и парнем, который должен был находиться под постоянным полицейским надзором.
Протагор, глубоко впечатлённый этим учением, отправился в Афины и там, после многих лет изучения, провозгласил, что человек является мерой всех вещей, что жизнь слишком коротка, чтобы тратить драгоценное время на исследование сомнительного существования каких-либо Богов, и что все силы должны быть использованы для достижения цели сделать существование более красивым и более приятным.
Это заявление, конечно, касалось самого корня вопроса, и оно должно было шокировать верующих больше, чем всё, что когда-либо было написано или сказано. Более того, это было сделано во время очень серьезного кризиса в войне между Афинами и Спартой, и народ, после долгой череды поражений и эпидемий, находился в состоянии полного отчаяния. Совершенно очевидно, что это был неподходящий момент для того, чтобы навлекать на себя гнев Богов, расспрашивая об их сверхъестественных способностях. Протагора обвинили в атеизме, в “безбожии”, и ему было велено представить свои доктрины в суд.
Перикл, который мог бы защитить его, был мертв, а Протагор, хотя и был ученым, не испытывал особого вкуса к мученичеству.
Он бежал.
К несчастью, по пути на Сицилию его корабль потерпел крушение, и, похоже, он утонул, потому что мы больше никогда о нем не слышали.
Что касается Диагора, еще одной жертвы афинского недоброжелательства, то на самом деле он был вовсе не философом, а молодым писателем, затаившим личную обиду на Богов за то, что они однажды не оказали ему поддержки в судебном процессе. Он так долго размышлял о своей предполагаемой обиде, что в конце концов его разум помутился, и он начал говорить всевозможные богохульные вещи о Святых Тайнах, которые как раз в то время пользовались большой популярностью среди жителей северной Эллады. За это неподобающее поведение он был приговорен к смертной казни. Но прежде чем приговор был приведен в исполнение, бедняге дали возможность сбежать. Он отправился в Коринф, продолжал поносить своих недругов с Олимпа и мирно скончался от собственного дурного характера.
И это подводит нас, наконец, к самому печально известному и самому знаменитому случаю греческой нетерпимости, о котором у нас есть какие-либо записи, – судебному убийству Сократа.
Когда иногда утверждается, что мир нисколько не изменился и что афиняне были не более либеральными, чем люди более поздних времен, имя Сократа втягивается в дискуссию как ужасный пример греческого фанатизма. Но сегодня, после очень тщательного изучения дела, мы знаем лучше, и долгая и спокойная карьера этого блестящего, но раздражающего оратора с улицы является прямой данью духу интеллектуальной свободы, который царил во всей Древней Греции в пятом веке до нашей эры.
Ибо Сократ, в то время, когда простые люди все еще твердо верили в большое количество божественных существ, сделал себя пророком единственного Бога. И хотя афиняне, возможно, не всегда понимали, что он имел в виду, когда говорил о своем “демоне” (том внутреннем голосе божественного вдохновения, который подсказывал ему, что делать и говорить), они были полностью осведомлены о его весьма неортодоксальном отношении к тем идеалам, которые большинство его соседей продолжали свято чтить и его полное неуважение к установленному порядку вещей. В конце концов, однако, политика убила старика, а теология (хотя и была втянута в это ради блага толпы) на самом деле имела очень мало общего с исходом судебного процесса.
Сократ был сыном каменотеса, у которого было много детей и мало денег. Поэтому мальчик никогда не мог заплатить за обычный курс обучения в колледже, поскольку большинство философов были практичными людьми и часто брали до двух тысяч долларов за один курс обучения. Кроме того, погоня за чистым знанием и изучение бесполезных научных фактов казались юному Сократу пустой тратой времени и энергии. При условии, что человек развивает свою совесть, так он рассуждал, он вполне может обойтись без геометрии, и знание истинной природы комет и планет не является необходимым для спасения духа.
И все тот же невзрачный человечек со сломанным носом и в поношенном плаще, который целыми днями спорил с бездельниками на углу улицы, а по ночам выслушивал разглагольствования своей жены (которая была вынуждена обеспечивать большую семью стиркой, так как ее муж считал получение средств к существованию совершенно незначительной деталью существования), этот почетный ветеран многих войн и экспедиций, бывший член афинского сената был выбран среди всех многочисленных учителей своего времени, чтобы пострадать за свои мнения.
Чтобы понять, как это произошло, мы должны кое-что знать о политике Афин в те дни, когда Сократ оказал свою болезненную, но весьма полезную услугу интеллектуальному развитию и прогрессу человечества.
Всю свою жизнь (а ему было за семьдесят, когда его казнили) Сократ пытался показать своим соседям, что они упускают свои возможности; соседям, что они
растрачивают свои возможности; что они живут низкой и поверхностной жизнью; что они посвящают слишком много времени пустым удовольствиям и бесполезным победам и почти неизменно растрачивают божественные дары, которыми великий и таинственный Бог наделил их, ради нескольких часов тщетной славы и самоудовлетворения. И он был так глубоко убежден в высоком предназначении человека, что преодолел границы всех старых философий и пошел даже дальше, чем Протагор. Ибо, в то время как последний учил, что “человек есть мера всех вещей”, Сократ проповедовал, что “невидимая совесть человека является (или должна быть) высшей мерой всех вещей и что не Боги, а мы сами формируем нашу судьбу”.
Речь, с которой Сократ выступил перед судьями, которым предстояло решить его судьбу (если быть точным, их было пятьсот, и они были так тщательно отобраны его политическими врагами, что некоторые из них действительно умели читать и писать), была одним из самых восхитительных примеров здравого смысла, когда-либо обращенных к какой-либо аудитории, благожелательной или нет.
“Ни один человек на земле, – так утверждал философ, – не имеет права указывать другому человеку, во что он должен верить, или лишать его права думать так, как ему заблагорассудится”, и далее, «При условии, что человек остается в хороших отношениях со своей совестью, он вполне может обходиться без одобрения своих друзей, без денег, без семьи и даже дома. Но так как невозможно прийти к правильным выводам без тщательного изучения всех плюсов и минусов каждой проблемы, людям должна быть предоставлена возможность обсудить все вопросы с полной свободой и без вмешательства со стороны властей”.
К несчастью для обвиняемого, это было совершенно неправильное заявление в неподходящий момент. Со времен Пелопоннесской войны в Афинах шла ожесточенная борьба между богатыми и бедными, между капиталом и трудом. Сократ был “умеренным” – либералом, который видел добро и зло в обеих системах правления и пытался найти компромисс, который должен был удовлетворить всех разумных людей. Это, конечно, сделало его крайне непопулярным с обеих сторон, но до сих пор они были слишком уравновешены, чтобы предпринимать какие-либо действия против него.
Когда, наконец, в 403 году до н.э. стопроцентные демократы получили полный контроль над государством и изгнали аристократов, Сократ был обречен.
Его друзья знали это. Они предложили ему покинуть город, пока не стало слишком поздно, и это было бы очень мудрым поступком.
Ибо врагов у Сократа было столько же, сколько и друзей. В течение большей части столетия он был своего рода громогласным “обозревателем”, ужасно умным и занятым человеком, который сделал своим хобби разоблачение обмана и интеллектуального мошенничества тех, кто считал себя столпами афинского общества. В результате все узнали его поближе. Его имя стало нарицательным во всей восточной Греции. Когда утром он говорил что-нибудь смешное, к вечеру об этом слышал весь город. О нем были написаны пьесы, и когда его наконец арестовали и посадили в тюрьму, во всей Аттике не было ни одного гражданина, который не был бы досконально знаком со всеми подробностями его карьеры.
Те, кто принимал непосредственное участие в настоящем судебном процессе (например, тот почтенный торговец зерном, который не умел ни читать, ни писать, но который знал все о воле Богов и поэтому громче всех выдвигал свои обвинения), несомненно, были убеждены, что оказывают большую услугу обществу, избавляя город очень опасного члена так называемой “интеллигенции”, человека, чье учение могло привести только к лени, преступлениям и недовольству среди рабов.
Довольно забавно вспомнить, что даже при таких обстоятельствах Сократ защищал свое дело с такой потрясающей виртуозностью, что большинство присяжных было за то, чтобы отпустить его на свободу, и предположили, что его можно было бы помиловать, если бы только он отказался от этой ужасной привычки спорить, дискутировать, пререкаться и морализировать, короче говоря, если бы только он оставил в покое своих соседей и их любимые предрассудки и не беспокоил их своими вечными сомнениями.
Но Сократ и слышать об этом не хотел.
“Ни в коем случае”, – воскликнул он. “До тех пор, пока моя совесть, до тех пор, пока тихий внутренний голос велит мне идти вперед и указывать людям истинный путь к разуму, я буду продолжа