Без ума от диско бесплатное чтение

1. Что не так с музыкой

Уважаемые пассажиры, просим сохранять спокойствие. Вагоны с четвертого по восьмой временно переведены в энергосберегающий режим.

Я открыла глаза навстречу неприветливой, замкнутой темноте – темноте, которая больше подходила забытому подвалу с холодными хромированными инструментами, а не вагону высокоскоростного поезда, несущемуся по извилистому подземному туннелю.

Под потолком замигали индикаторы питания, красный свет от них слабо осветил пыльные сидения и разрисованные граффити окна. Включились текстовые панели с названиями станций и линий, и поезд продолжил движение в красно-зеленой кислотной гамме. Шум от ударов колес об рельсы усилился, и я вытащила один наушник, чтобы прислушаться. На мгновение показалось, что поезд выворачивается и несется вниз, прямиком в механический цех с гигантами – там они тысячелетиями подвергают пыткам вагоны, чем-то провинившиеся перед великим Составом.

Во втором наушнике скрип качающихся сосен смешивался с пением птиц – мелодия из цикла «звуки природы», которую я слушала практически каждый день вот уже девять лет. Она на время притупляла мысль о том, как я не хочу идти.

За окном промелькнула станция, на которой поезд не остановился: она была так ярко освещена, что на секунду в вагоне тоже стало светло. Жаль, я сидела спиной к дверям и не успела рассмотреть, как она выглядит.

Следующая остановка – моя. Я вернула наушник на место, на прощанье осмотрела пустой вагон и нажала на кнопку открытия дверей.

По пути наверх, в город, мне встретилось три агитатора «Новой церкви». Весь пол в лифте был усыпан листовками, к стенам намертво прилипли флуоресцентные отпечатки с изображением Иисуса, и одному из них кто-то уже успел нарисовать солнечные очки и пышную розовую шевелюру. Узкое пространство лифта давило со всех сторон и будто пыталось вложить мне в голову новую креационистскую концепцию, которая обещала облегчить мне жизнь.

Улица развернулась передо мной в аскетичном шарме: вокруг ничего не привлекало внимания, хотя это был развлекательный квартал. Мне пришлось пройти под фонарями и отбросить тень, почти сливающуюся с плиткой из-за серости и смазанных краев. Казалось, что это не тень человека, а ее неумелая копия – как детские каракули, висящие на стене картинной галереи.

Плитка оказалась двухцветной, и это открытие застало меня врасплох, потому что я представить себе не могла, кому понадобилось менять серую плитку на тандем серой с белой. Я довольно медленно продвигалась к входу в здание бывшего музея, потому что решила наступать только на белые квадраты, и каждое прикосновение моих фиолетовых туфель к серой поверхности награждало ноги разрядом тока. Я так хорошо представляла себе боль, что мне удавалось заставить свои нервы передавать несуществующий импульс.

Соблазн развернуться и пойти обратно, даже по серой плитке, был настолько велик, что я остановилась у дверей и, держа руки в карманах пиджака, несколько раз глубоко вдохнула. Захотелось прокашляться, и я позволила горлу немного выбросить злость. Мой официальный выходной начался двенадцать часов назад, значит, осталось еще двенадцать на отдых, а потом надо возвращаться к работе.

– Ладно, два часа пытки и на весь следующий год свободна, – сказала я вслух, открывая дверь.

* * *

Боль пронзила позвоночник, обвила шею тисками и ударила вверх, в голову. Сосуды напряглись и начали разбухать, как попкорн в микроволновке. Я положила холодную ладонь на затылок и закрыла глаза, представляя себе, как лечу на высоте сотен метров над горным рельефом, плавно переходящим в речную долину с пещерами и водопадами, хотя в настоящих речных долинах не было ни того, ни другого. Да и настоящих речных долин уже давно не было.

Звук разбившегося стакана вернул меня на жесткий высокий стул у барной стойки, в темноту и бессмысленный шум. Бармен начал собирать с пола осколки. Мне захотелось отвернуться, будто на полу было не стекло, а останки инопланетного существа, сотканного из хрусталя.

Шея заныла серьезно. Будто боль была единственным ее развлечением, лучшим способом напомнить о себе. Шейные позвонки и оплетающие их мышцы уже давно жили своей жизнью отдельно от моего тела, так что даже обезболивающие не оказывали на них никакого эффекта. Давно. То есть с того самого дня.

Боковым зрением я увидела, как прожекторы включились и подсветили сцену. Сейчас начнется. Какое-то время я сидела неподвижно, глядя в свой стакан с безалкогольной бурдой желто-зеленого цвета под названием «Стратосфера», боясь, что движение вызовет новый виток боли. Но когда заиграла музыка и я поняла, что меня ждет, я слезла со стула и, оставив на стойке свой напиток, направилась прямиком в VIP-зал. Там, на втором этаже, никакого шума не было, и мягкий, похожий на натуральный свет красных и золотистых ламп приятно обволакивал пространство. Дверь была, само собой, заперта. Я аккуратно постучала и прислушалась к голосам внутри.

– Симон? – позвала я. – Можно войти?

Дверь распахнулась, и охранник в идеально сидящем смокинге смерил меня взглядом – будто я с улицы пробралась сюда попрошайничать. Иногда мне жаль, что такие как он не знают, кто я.

– Дайте ей пройти и закройте дверь, побыстрее, – послышался знакомый голос.

Я вошла в зал, и в нос мгновенно ударил густой и терпкий сигаретный дым; видимо, действительно терпкий, иначе мой нос, который был заложен после поездки в метро, не уловил бы запаха. Вентиляция работала на полную мощность. Симон встал из-за стола, за которым сидело еще четверо мужчин, – все они отвернулись, и их лиц я не разглядела – и подошел ко мне.

– Можно мне уйти? – взмолилась я, нервно перекручивая на запястье браслет с микромишками Haribo. А потом я затянула его настолько, что он оставил розовый след на моей измученно-бледной коже. Еще немного, и разноцветные медведи рассыпались бы по бархатному ковру. – Просто я… очень, очень не люблю Элвиса.

Он вздохнул и посмотрел на меня извиняющимся и одновременно ждущим извинений взглядом. Даже в полутьме было заметно, что он уже начинает седеть. Странно, мне буквально вчера казалось, что он выглядит намного моложе своих лет, точно не на сорок три. Думала, он вообще не собирается стареть. У человека с его финансами была такая возможность.

– Музыку не я выбирал.

– Ну, конечно. Все плохое всегда делал не ты. Сколько тебя знаю, ты делаешь только благие дела. А все плохое – это всегда кто-то другой виноват. Но ладно. И все-таки мое присутствие там, это так обязательно?

– Ты знаешь, как я стараюсь, чтобы общаться вам приходилось по минимуму. Но иногда нужно уметь провести чуточку времени вместе. – Он показал жест «на донышке». – Все-таки мы команда. Понимаешь меня? Мы это делаем по традиции. Сегодня выходной, поэтому я и прошу тебя постараться.

Вот уже пятнадцать лет он просит меня постараться, и я говорю, что попробую. Я вспомнила его в двадцать восемь, со сколиозом, в очках, с длинными волосами. Они волнами спадали с его плеч, когда он открыл дверь моей камеры, наклонился и спросил, не хочу ли я сбежать. До этого я часто смотрела на его силуэт, сжав руками решетку и щуря глаза, чтобы разглядеть получше. Смотрела, как он проходил мимо в искусственном свете того вечно белого коридора, по которому нас вели на очередной мучительный тест.

– Во сколько ты пришла?

Я посмотрела на его белесые виски и попыталась заглянуть ему в глаза, но он отводил взгляд. Потом сверила запись на часах и назвала точное время.

– Вот и отлично. Тогда… тебе осталось тридцать восемь минут, давай договоримся так.

– Считаю секунды. А тебе хорошо сидеть здесь, в тишине и покое.

– Хочешь поменяться со мной местами?

– Ну уж нет.

А я бы хотела. Я как-то сидела в его кресле, и там было вполне так комфортно.

– Ладно. Но когда-нибудь ты заплатишь за причинение мне всех этих страданий. Попадешь в гламурный ад, которым нас так пугают.

– Всегда любил твои шутки, – произнес Симон, отводя взгляд куда-то в несуществующие просторы роскошных интерьеров. – Кстати… – он неестественно растянул это слово, – как там Юлиан? Скоро поправится?

Что-то было не так в том, как он это сказал. Мне на секунду показалось, что он готов все бросить, прямо сейчас.

– Да, еще пара недель, и он будет в норме. Спасибо за содействие. Он в курсе, как много ты для него делаешь. Как представится случай, он тебя поблагодарит, ну, лично.

– Да мне не сложно. Я только рад был поспособствовать.

Я зашагала к двери, но ковер был таким плотным, что мои шаги растворялись в тишине, и казалось, что меня вообще никогда не было в этой комнате.

– Кого заказать в следующий раз? – спросил Симон, когда охранник уже почти закрыл за мной дверь.

– В следующем году? Modern Talking. Закажи Modern Talking.

Это мой пятнадцатый «совместный праздник», и ни разу никому не пришло в голову включить Modern Talking или хотя бы Boney M. И что-то мне подсказывало, что я этого никогда не дождусь.

Дверь за мной закрылась, и я, хоть и не видела этого, была уверена, что Симон закатил глаза. В (относительной) молодости он постоянно так делал. Пятнадцать лет назад, когда мы провернули наш план, он стал идейным двигателем команды, мотивированным новизной задач специалистом. Теперь он начальник группы, «уставший, но все еще на ногах», как он сам себя называл. Господин Симон Тор. А привычки все те же, но, как говорится, привычка – вторая натура.

Я бы никогда не попала на эту работу и никогда не вошла бы в эту комнату, если бы не согласилась на предложение, которое он мне сделал тогда в моей камере. Мои останки бы сейчас мирно покоились под слоем песка в паре километров от границ купола, и меня бы уже не волновало, какая музыка будет играть на корпоративе.

Снова эта чертова годовщина, пятнадцать лет. Меня передергивает каждый раз, когда я представляю себе это число, но именно его я представляю так часто, что уже смирилась. У меня боязнь круглых чисел, специфический тип аритмофобии, но числа кратные пяти также доставляют мне дискомфорт на подсознательном уровне, поэтому их я аналогично стараюсь избегать. Только вот они не стараются избегать меня.

Я спустилась на первый этаж, и оставалось только сесть за столик и наблюдать за представлением, следя за временем на экране. Я выбрала самое темное место в углу у стены и заказала «Розовый фламинго» на основе концентрата ГМО-клубники.

Зал вместил бы от двенадцати до шестнадцати человек по моим подсчетам, но был арендован исключительно для нас четверых. На данный момент пришли трое (вместе со мной), и я надеялась, что на этом и остановимся. Вся моя зависть к тем, кому однажды каким-то образом удалось увильнуть, давно растворилась в нежелании никого из них видеть. Но каждый судит по себе, об этом тоже стоит помнить. Может быть, им как раз хочется прийти.

Шоу началось.

Голограмма Элвиса Пресли, идеально имитирующая его еще не всеми забытый голос, двигалась вперед, шагала в четко отрепетированном ритме, подходила все ближе к – о боже – моему столику. Еще пара секунд, и голова короля рок-н-ролла с килограммом геля на волосах повиснет надо мной, вливая в уши навязчивую мелодию «I Don't Care if the Sun Don't Shine», которую потом придется искусственно вынимать из памяти, но даже тогда она может оставить в мозге метастазы в виде скрипучих отголосков.

Слишком близко. Как только эта мысль заполнила мою голову, Элвис медленно отдалился и повернулся в другую сторону, все так же держа микрофон и театрально двигая руками – так, будто лапал какую-то даму из подтанцовки. Неужели, хотя бы параметры контроля здесь на достойном уровне, не зря нам обещали иммерсивный экспириенс. Интересно, а выключить его совсем можно? Я направила на это все силы мысли, и в какой-то момент мне показалось, что я с трудом, но пробиваюсь сквозь звенящую броню, но потом я резко слетела, и у меня еще сильнее заболела голова.

Я краем глаза взглянула на Санни. Они с Жульолом сидели прямо возле сцены, спиной ко мне, но я будто видела их прямо перед собой: идеальная провинциальная пара, дети аристократов, красивые, любящие семью и Бога. В этом образе они были уже лет восемь. Пышное платье в горошек подчеркивало ее красивые плечи. Блестящие туфли на высоком каблуке так и оставались ее вечным атрибутом. Одевалась она в махровые пятидесятые – прямо залезала внутрь и застегивала молнию. Высокая прическа с обилием лака не менялась из года в год: как было в прошлый раз, так и сейчас.

Эта ретромания действует на нервы, но в наше время принято во всем следовать моде. Говорят, что мода имеет свойство повторяться, и раньше я не верила, но теперь вижу своими глазами. Это может показаться странным со стороны, но мы живем в двадцать первом веке, живя при этом в двадцатом. В моде костюмы с пайетками, кислотные цвета, бесформенные свитера, лак на волосах, шляпы, кожа, ободки, кружева, гольфы, огромные ботинки и химические завивки. Мы собрали весь прошлый век в один флакон и надеваем его на себя, слушаем, смотрим, пьем – пока не надоест, вероятно. Но приходится ориентироваться на другое время, раз уж твоего времени нет. Формально оно есть, но фактически мы все уже давно плаваем в безвременье. Prada выпустили последнюю оригинальную коллекцию девятнадцать лет назад, а потом начали тупо копировать и повторять предыдущие, при этом требуя за вещи еще бо́льшие деньги. Когда нет смысла (да и надоело) создавать новое, можно наживаться на классике. Ретромания действует на нервы, да, но я сама погрязла в ней по уши.

Санни слегка повернула голову, я увидела ее профиль и сразу перестала воспринимать ее как манекен. Я вспомнила, как она звонила мне, каждую ночь, в промежуток с двух до шести часов. Звонила с самых старых телефонов, с почти заблокированного экрана, из самых грязных подвалов, где продавали последние X-новинки, из палаты медкорпуса, когда ждала выписки и штрафа за выстрел в голову навылет, который она подарила себе на двадцать седьмой день рождения. Звонила из нашего самого большого архива живых ужасов и спрашивала, что я выбираю – боль или унижение. Звонила, чтобы сказать, что я нужна ей, как воздух из кондиционера в туалете на третьем этаже отдела кадров, потому что без кондиционера там невозможно дышать из-за запаха отходов: за стенкой перерабатывали души оштрафованных. Санни отвернулась, я увидела ее белый затылок и уже ничего не могла вспомнить.

Блузка сбилась, но поправлять ее было лень. Мерзкое чувство распространилось по телу – мелкие жучки ползли по венам снизу вверх. Я попыталась сесть поближе к столу, положив ногу на ногу, но лучше не стало: для ног под столом не хватало места. Спина начала разносить вокруг импульсы боли. Оставалось только отвлечься. Способов для этого было не так много, в этом душном помещении даже сам воздух уже держал меня за горло.

Я уставилась в стакан, и на дне была выгравирована фраза «Хочу домой». Подняла голову к потолку – хочу домой. Даже Элвис завывал, что хочет, чтобы я пошла домой.

Жульол на пару секунд повернулся в мою сторону, но потом вновь перевел внимание на пустую сцену. Элвис запевал на золотой лестнице, не дойдя до подмостков пару шагов. Мой коллега нервно ерзал на стуле, и это было странно. Я была на нервах, но сидела спокойно, а ему что-то не давало жить так, что он начал извиваться, как червь. Его золотистый костюм переливался, делая своего обладателя еще больше похожим на клоуна. Осознание того, что этот смешной человечек профессионально пугает людей и делает на этом деньги, снова заставило меня признать полную неадекватность этого мира. Невысокого роста, с высоким голоском, молодящийся. Да что тут, оба они глупо выглядели, хотя глупым был только один. Помню, как с ним разговаривала в последний раз: он с пеной у рта угрожал сдать меня в Коррекцию (притом, что мы сами там работаем), если я еще раз приближусь к нему хоть на шаг, и посадить за виртуальную решетку на все оставшиеся до «часа X» годы. И вообще я психопатка, извращенка и крыса. Учитывая то, что я выше его больше, чем на голову, смотрелась сцена карикатурно. И происходило это в туалетной кабинке, куда он беспардонно вторгся, чтобы мне угрожать. Это было восемь с половиной лет назад, и с тех пор я с ним не говорила.

Но когда начальство развлекает нас даром, устраивая подобные концертные сеансы в довольно тесных залах и с плохой музыкой, мы должны «объединяться». Иногда это даже происходит, только если много выпьешь. Пить нам пока разрешают, и я предпочитаю не знать, что они подливают в напитки. Но когда от алкоголя летит крыша (как это выяснилось, когда я давным-давно выпила несколько рюмок виски), все становится заметно сложнее.

Санни отодвинулась от столика, и я увидела стакан с «Синей зарей»: свет со сцены выхватил его из темноты и показал мне – на дне еще восемь-девять миллилитров. Если это правда «Синяя заря». В цвете напитка было что-то необычное. А что, если… Нет, пустое.

Она включила свой экран и начала что-то листать: вероятно, фото людей, которых она за этот год довела до безумия. У нее давно поехала крыша на радикальных методах снятия стресса, и ходят слухи, что она устраивает вечеринки у себя дома, в программу которых включены фирменные садистские игры. Но она никогда не звонила и не приглашала меня. Слышала от Симона, что Жульол даже лежал в больнице на замене сожженной кожи. Что у него под костюмом, мне не хочется видеть, так что проверить не могу.

Мимо кто-то прошел, и по звону ботинок я сразу поняла, что это Ярон: можно даже голову не поднимать. Он был похож на умытого и причесанного солиста группы «Kiss» – чересчур стереотипный рокер во всем черном и кожаном, обвешанный железными цепочками, с изрядно помятой сигаретой. Да уж, punk not dead, или как там они говорят. Все это смотрелось совершенно дико в атмосфере люксового клуба, но его не беспокоил внешний вид, как в принципе и все остальное. Коллега прошел вглубь зала и сел за столик у противоположной стены.

Хотелось встать, демонстративно повалить стол и стулья, но я продолжала неподвижно сидеть. Потом я положила руки на стол, опустила на них голову и закрыла глаза. Хочудомойхочудомойхочудомой.

Сколько я так просидела? Недостаточно, потому что заведенный таймер дал бы мне знать о конце пытки. Я открыла глаза, подняла голову и поняла, что в зале, кроме меня, никого нет. Элвис плясал, как малое дитя, – без ритма и смысла. Значит, уже можно уходить? Если таймер не сработал и я просидела здесь два часа, мне обеспечен вьетнамский флешбек на несколько недель вперед.

Мое внимание привлек столик, за которым до этого сидели Санни и Жульол. Сейчас он пустовал, и на белой скатерти стоял стакан с коктейлем, на дне которого остались те самые восемь-девять миллилитров. Во рту мгновенно стало сухо, сердце заколотилось так, будто я бегу за поездом, надеясь запрыгнуть в последний вагон.

Я быстро прошла мимо столика, взяла в левую руку стакан и направилась к уборным. Из зала слышались визги Элвиса, но это уже меня совершенно не касалось. Я резким движением открыла кабинку, вошла, дверь автоматически закрылась изнутри.

– Свет.

Свет выключился, и только голубой индикатор остался гореть, частично освещая эту тесную коробку. Я повесила сумку на крючок, опустила крышку унитаза и села, держа стакан двумя руками. На дне переливалась синяя жидкость. Я запрокинула голову, сделала глубокий вдох и влила ее в рот. Я была права, это не «Синяя заря». Вернее, была ею, пока туда не опустили шипучую таблетку с ХХ4.

Голова слегка закружилась, и я не смогла с первой попытки снять сумку с крючка. Нельзя было медлить. Нужно было убираться отсюда, пока никто не пронюхал, что я нарушаю личные предписания.

– Свет.

Свет включился. Я бросила стакан в мусорорасщепитель и уже собиралась выйти, когда услышала что-то похожее на всхлипы. Прямо здесь, в паре метров от меня. Дверь в одну из кабинок была приоткрыта: такое ощущение, что сейчас из нее выпрыгнет монстр или привидение, как в дешевом скримере.

Я протянула руку, чтобы открыть дверь, держась при этом на расстоянии. То, что я увидела, когда она с легким скрипом распахнулась, несильно меня удивило. Санни лежала на полу в неестественной позе: будто ее упаковали в коробку, а потом вытащили и положили на кафель, а она застыла в прежней форме. Туфли аккуратно стояли возле перегородки, частично забрызганные кровью, которая стекала у нее по подбородку пузырящейся струйкой. Открытая сумка манила меня возможностью схватить что-то, что могло мне пригодиться, – ведь скоро ее заберут вместе с хозяйкой. Я снова, как в первый раз, удивилась остроте своего зрения в этих линзах. Из сумки я достала две помады, зеркало, маленький флакон с духами и кассету с избранными хитами The Killers. Слушать я ее, конечно, не собиралась, но вдруг Юлиану захочется – включит в наушниках. Санни начала хрипеть. Похоже, все подходило к концу, ну, на какое-то время. Ее смерть, как и ее жизнь, меня не волновали. Так же как ее не волновали моя жизнь и смерть.

Все будет по обычной схеме:

1. Ее обнаружат.

2. За ней приедет машина.

3. Ее положат в мешок и увезут в Коррекцию.

4. Проведут все надлежащие процедуры, пока тело снова не придет в рабочее состояние (в данном случае будет не слишком сложно).

5. Возьмут последнюю копию ее разума из облачного хранилища и загрузят обратно.

6. Ее хлопнут по щеке, оповестив о том, что ей нужно будет самостоятельно выплатить всю стоимость врачебных манипуляций.

7. Начальство по распоряжению сверху выпишет ей штраф за смерть, а так как здесь мы, очевидно, имеем дело с самоубийством, штраф будет удвоен.

8. Она вернется к работе.

Как и всем, у кого подписан трудовой договор, умирать раньше времени ей запрещено. Вот такой memento mori. Вот такой Благородный Восьмеричный Путь.

Мне не было интересно, что у нее сегодня не сложилось, на мою реальность это никак не влияло. Я запихнула выбранные вещи в свою сумку и ушла.

В коридоре не горел верхний свет, и освещение ограничивалось лентой с разноцветными лампочками. Я услышала издалека голос Жульола, который нервно что-то у кого-то выяснял, и это значило, что мне надо ускориться. Я посмотрела на часы: тридцать восемь положенных мне минут истекали через четыре, три, два, один.

Я вышла на улицу, в безветренную и сухую ночь, и в первую секунду она напугала меня, но потом я вспомнила, что давно привыкла. Возле входа, прислонившись к стене, курил Ярон. Его куртка с железными цепочками и абсолютно безразличный вид не добавили мне радости. Взорвись все это здание к чертям, ему все равно будет наплевать.

– Слышал, ты участвуешь в Программе, – сказал он, бросая сигарету на асфальт.

– Не верь всему, что слышишь, – ответила я, даже не повернувшись в его сторону.

Я зашагала к стоянке такси, но потом остановилась на минуту, чтобы успеть подышать тишиной, пока сирены не оккупировали все акустическое измерение.

– У тебя походка, как у модели.

Я сделала усилие, чтобы не обернуться.

– Ты псих.

Подул ветер ―тусклые, хриплые порывы― но, конечно же, это была всего лишь вентиляция. Жуки вновь поползли по венам, я поежилась и сжала ручку сумки максимально сильно. Внутри будто включился таймер. Тик-так-тик-так. Не оборачиваясь, я поплотнее захлопнула дверь своей капсулы и залезла в машину, вырезая себя из этой сцены, пока это еще было возможно.

2. Насмешки судьбы

Вдоль шоссе на проводах были развешаны гирлянды с красными огнями, и их исчезновение обозначило то, что я выехала из развлекательной зоны и двигалась к спальным районам.

Никогда не прошу остановить прямо возле дома. Знаю одно местечко, где такси может спокойно припарковаться, в шаговой доступности от здания, в котором я живу, но не совсем рядом. Такси, конечно, не ахти, но на типичную тачку жителя моего района не похоже, поэтому может вызвать подозрения у особо озабоченных граждан. На автомобилях, которые я заказываю, нет опознавательных знаков развоза, они выглядят как обычные авто, только без водителя, но благодаря тонированным стеклам это незаметно. Обычными дешевыми сервисами я не пользуюсь, потому что из-за роста не могу нормально разместиться на крохотном заднем сидении. Сама я не вожу, никогда не водила. Попробовала однажды, и это закончилось плохо, а потом у меня развилась амаксофобия, которая распространялась даже на «Need for speed» и на корабли в «Космических рейнджерах». А учитывая, что в день я съедаю в среднем от шестнадцати до тридцати шести таблеток, сесть за руль для меня не лучшее решение.

Я вытащила из сумки пакет со сдавленной и завязанной узлом одеждой, специально для таких случаев – при параде появиться у дома я не имею права. Здесь проживает несколько элементов, слишком озабоченных жизнью других, и я не хочу, чтобы ко мне лезли.

– Стоп.

Загорается красный индикатор, автомобиль мягко тормозит. Синтетический голос системы благодарит за поездку. Я прислоняю палец к терминалу, и слово «успешно» буквально на секунду появляется на экране, а потом он гаснет, будто вообще вышел из строя.

Прямо в салоне переодеваюсь в черную свободную ветровку и спортивные брюки, и плевать на камеры. Если кто-то реально просматривает записи, то вот вам бледное костлявое тело в кружевном белье Victoria's Secret. Туфли оставляю, как бы странно это ни смотрелось. Химические локоны цвета сливочного крема тоже приходится снять; я расстегиваю заколку, и мои жидкие волосы с секущимися кончиками падают на моментально ставшее измученным лицо. Смотрю в зеркало на это жалкое зрелище. Достаю салфетки и стираю макияж, оставляю только красную помаду. Запихиваю парадную одежду в пакет, выхожу и иду сорок три метра до дома.

Если бы вы могли видеть мой район, то спросили бы, почему я живу в такой клоаке. Или вы назвали бы это место иначе: трущоба, гетто, гадюшник, свалка, дыра, непримечательная местность – боже, серьезно, кто-то так сказал, я серьезно. Непримечательная местность, где живут деклассированные элементы.

Что ж, это осознанный выбор в целях маскировки. Смотрите: большинство людей считает, что богачи живут в элитных кварталах. Большинство людей знает, какую человек моей профессии получает зарплату. Поэтому они ищут нас там. Поверьте, за последние годы в богатых районах поджигали, рушили и громили не меньше, чем здесь. Здесь к тебе приходит ощущение относительной безопасности. Снаружи мои окна выглядят совершенно обычно, и кажется, что это квартира среднестатистического клерка, работника сферы услуг, да кого угодно. Дверь закрывается на четыре замка. Мои соседи слышат, как я проворачиваю ключи в общей сложности двенадцать раз, это длится в среднем сорок две секунды. Оценили? Я даже делаю вид, что умная система «антивзлом» мне не по карману. И кнопки открытия дверей здесь не в ходу.

Я закрыла дверь на все замки и аккуратно повесила ключ на крючок, не включая при этом свет, – свою квартиру я знаю хорошо и могу ориентироваться в ней даже в полной темноте (у меня было полно времени приспособиться).

Пройдя в гостиную, я прислонила палец к сенсору (от голосового управления я отказалась в прошлом году), но загорелась только фиолетовая неоновая лампа у окна, бросив слабый отблеск на тонкую сетку, которая не давала свету от уличных фонарей просочиться в комнату. Городское освещение в виде бесконечных люминесцентных ламп пагубно воздействует на нервную систему – так сказали ученые.

Я увидела ее в кресле и невольно вздрогнула. Она уже семь лет как у меня и две недели непрерывно в рабочем состоянии, а я никак не могу привыкнуть. Это ли не странно?

– Что выберешь, боль или унижение? – спросила она.

Она сидела, положив ногу на ногу и скрестив на груди руки. Ее взгляд был направлен в пустой угол и выражал смесь обиды и злости – уже вполне привычный коктейль для позднего вечера.

– Унижение, – ответила я, бросая сумку и пакет с одеждой на диван.

Она улыбнулась, но как-то слишком искусственно. Иногда у меня мороз проходил по коже от ее взглядов и движений, особенно когда она подходила сзади и клала мне руку на плечо, или смотрела, как я переодеваюсь в спальне перед зеркалом.

– Я выбрала фильм, ждала тебя два часа. Тебе все равно.

– Я была на корпоративной пьянке.

– Конечно, а меня взять даже мысли не возникло. Ты меня никуда не выводишь. – Она встала и собиралась уйти на балкон, но я схватила ее за руку, чуть ниже локтя. Мягкость ее кожи снова – уже в который раз – повергла меня в шок на пару секунд. Почему-то моя кожа никогда не была такой приятной на ощупь, даже если я пользовалась кремом за несколько тысяч.

– Соня… Пожалуйста.

Она посмотрела на меня исподлобья, будто пытаясь загнать подальше свое негодование, но оно никак не унималось и бурлило, поднималось вверх, готовое брызнуть прямо мне в лицо.

– Больше так не делай, – произнесла Соня дрожащим голосом. Казалось, она вот-вот заплачет. Такие перемены настроения уже начали выводить меня из себя.

– Не буду. Правда. – Я провела рукой по ее блестящим волосам нежно-голубого цвета. Она смотрела мне в глаза и не двигалась. Я дотронулась кончиками пальцев до ее щеки и стала медленно опускать руку, пока не дошла до нижнего края кислотно-зеленой нейлоновой майки.

– Убери руки! – Она резко высвободилась и скрылась за бисерными шторами, разделявшими гостиную и вторую спальню (наверное, самое нелепое интерьерное решение за всю мою жизнь).

И где в новой версии стоит галочка на флажке «отказ»? Где предупреждение? Я включила экран и полезла в настройки. Вчерашнее обновление не пошло ей на пользу. Я какое-то время крутила бесконечное меню, абсолютно запутавшись в характеристиках. Вот оно, нашла. «Возможность отказа» включена по умолчанию. Критика. Противоположное мнение. Ведение дискуссии на максимуме. А на деле вместо дискуссий одни слезы и упреки.

Отключить, отключить, отключить.

Я упала на диван в форме фиолетовых губ и запрокинула голову. Рассматривая безупречно белый потолок, который из-за скудного освещения стал розоватым, я захотела, чтобы диван всосал мое тело полностью и перенес меня в реальность диванных нано-категорий. Возможно, там мне было бы проще в чем-то разобраться. Возможно, именно там находятся все ответы.

Это была абсолютно бесполезная стычка, но, по крайне мере, мне удалось на какое-то время отвлечься от боли. Мне давно пора менять позвоночник. Не могу сказать, что это невозможно, просто никак не доходят руки встать в очередь.

Экран дал сигнал о получении нового сообщения, и я лениво открыла его.

Уважаемый участник № 99!

Просим вас принять участие в ежедневном обязательном опросе для участников Программы.

Вопрос 1. Как вы ощущаете себя сегодня по шкале от 1 до 10? 1 – максимально подавлен. 10 – абсолютно счастлив.

Я нажала 10.

Вопрос 2. Когда в последний раз…

Я не стала его читать и просто нажала 10. То же самое с вопросом 3.

Опрос пройден. Спасибо за ваше время!

Не знаю, кому пришла в голову идея Программы. Организация, название которой не разглашается, создала проект уникального архива. Они выбрали сотню случайных людей и получили доступ к их записям в Облаке. Короче говоря, они смогут увидеть, прочесть и проанализировать все, что породил наш разум на протяжении трехсот шестидесяти дней. Психологический эксперимент? Но что они собираются со всем этим делать? Запустить в космос? Лично я считаю, что это просто способ заработать. Нашелся умник, который представил бредовую идею в виде революционного «социального среза» и получил грант. А гранты сейчас очень мало кто получает, так как наука, мягко говоря, переживает не лучшие времена. И лучших времен уже не будет.

Итак, меня угораздило оказался в числе избранных. Мне же всегда везет. Нас проинструктировали: расскажите о своей жизни, поделитесь переживаниями, мечтами, страхами, откройтесь, доверьтесь нам. Дайте незнакомцам с неясными намерениями залезть вам в голову и подкрутить гайки.

Стоило больших усилий уговорить Симона пойти мне навстречу в этом деликатном вопросе. Мы договорились, что мои записи (совершенно случайно) окажутся испорчены вследствие сбоя системы, и он возьмет на себя ответственность за случившееся и, если потребуется, предложит замену. В любом случае, если у них окажется девяносто девять подопытных, я не круглое число, ничего не изменится.

Но вот в чем дело: я никак не могу перестать разговаривать с вами, даже зная, что никаких вас не существует. Забавно, правда?

Снова пора очищать мозг от мыслей о странности всей этой ситуации. Я опустила голову на подлокотник и осмотрела комнату под необычным углом. На спинке кресла висел пиджак Юлиана, на столе лежала его электронная сигарета. Я специально просила Соню ее не трогать, когда она вытирала пыль: пусть все будет неизменным, когда он вернется. Надо написать в больницу, пусть ненавидят меня за то, что не даю им покоя, мне все равно. Я плачу за лечение и имею право быть в курсе его состояния. Вчера они сказали, что через две недели я смогу за ним приехать. Посещать не разрешают, говорят, что ему вредно волноваться, взятки брать не хотят. Иногда думаю, что неплохо быть врачом: у тебя есть право вести себя, как диктатор.

Соня плакала в маленькой спальне. Возможно, придется отдать ее на доработку, а это стоит немалых денег. В такие моменты я благодарна за то, что живу в достатке.

– Перестань, – крикнула я ей.

Всхлипы прекратились.

– Иди сюда, хочу тебе кое-что показать.

Ее неуверенные шаги послышались будто из другой квартиры. Соня высунулась из-за перегородки и посмотрела на меня. Что-то с ней все-таки было не так. Со всеми с недавних пор что-то было не так. Будто перформанс Элвиса вошел в особый контакт с космическими вибрациями, мир перегрелся, и скоро все здесь выйдет из строя, один механизм за другим.

– Пауза, – сказала я и снова залезла в настройки.

Она замерла с все тем же вопросом в глазах, с согнутой спиной и упавшими на плечи волосами. Она ничего не может чувствовать, но выглядит так, будто ее тяготит существование. Я представила, что было бы, если бы нас с ней поменяли местами. Она сказала бы ровно то же самое обо мне. Стоит нам еще немного продвинуть вперед технологии, и мы с ней действительно сможем поменяться. Было бы здорово. Представляю, как бы меня включали и выключали, когда заблагорассудится, и восхищаюсь. Но технологии уже никто не продвинет, в этом вся беда.

Итак, настройки. Характеристики личности. Прокрутив все возможные поведенческие модели, я остановилась на сочетании заботливой домохозяйки и замкнутой одиночки, любящей книги и науку. Всю ее пафосную киноманию, самомнение и плаксивость удалила к чертям. И звать тебя будут Тина, добавила я, печатая ее новое имя в соответствующей строке. Все, так мне больше нравится. Надо найти ей новую одежду.

Я открыла мультигардероб, состоящий из четырех отдельных шкафов (в каждом по четыре отделения для одежды, белья, обуви и аксессуаров), и стала думать, что ей подойдет.

Так вышло, что у меня скопилось много лишних вещей. Какие-то я не надевала ни разу. В какой-то момент я купила тридцать три платья и шестнадцать костюмов за месяц. В бутике Dior у меня карта почетного клиента. Честно, я до сих пор не понимаю, как дошла до такого. Даже если на носу конец света, Dior будет продавать шмотки, которые стоят дороже, чем моя жизнь, а я буду их покупать, чтобы возместить внутри что-то бесповоротно потерянное в зыбучем песке. В моих шкафах восемьдесят два платья, но я не брала в руки ни одно из них уже больше шести лет. Уже давно поняла, что они ничего не меняют. Даже если ты раб в золотых пайетках, ты все равно раб. Как-то раз, сидя на крыльце с сигаретой и глядя на туго натянутые над крышами линии электропередач, я осознала, что вселенной все равно, и с тех пор ношу треники.

Что-то я добровольно отдавала Соне, даже понимая, что она могла испортить одежду. Выбранные для нее вещи я положила на кровать в маленькой спальне. Рядом с кроватью поставила черные туфли, потому что знала, что в ближайший год сама каблуков не надену. Мой «близкий человек» так и стояла между комнатами, так что мне пришлось изогнуться, чтобы пройти. Но включать ее совершенно не хотелось. Пусть остынет.

Надеюсь, мне не придется часто ей пользоваться после возвращения Юлиана. В голову пришла идея: стоит купить ему какой-нибудь подарок, чтобы порадовать, когда вернется. Я зашла в спальню и нажала на сенсор с командой открыть второй гардероб, занимающий отдельное помещение внутри комнаты. Тонкая стенка начала с характерным звуком отъезжать, открывая красочный мир вешалок и полок. Яркие пиджаки и брюки будто стремились спровоцировать у меня эпилептический припадок. Я смотрела на все это изобилие и чувствовала, что меркну на этом фоне, становлюсь все бледнее и бледнее, как картинка черно-белого фильма незадолго до конца пленки, такой колючий монохром. Иногда казалось, что стоит кому-то из высшего начальства щелкнуть пальцами, и я исчезну раз и навсегда, абсолютно бесследно.

Я стала по очереди вытаскивать все пиджаки из первого ряда, то есть те, которые были у него любимыми и чаще всего удостаивались чести стать экстравагантным выбором для приятного вечера. Я засунула свои худые руки в рукава удлиненного пиджака ежевичного цвета с черными размытыми полосами и сразу ощутила, какой он мягкий внутри. Хотелось залезть в него, как в одеяло, и умереть от блаженства. Я сбросила с себя сначала майку, а потом и все остальное, снова надела пиджак и упала на кровать лицом вниз, но потом решила перевернуться, чтобы еще полюбоваться вещами. Даже свернувшись клубком не получалось полностью поместить себя внутрь этой божественной шмотки: ноги торчали, хотя я попыталась максимально прижать колени к груди. Сто девяносто два сантиметра роста были одной из изощреннейших насмешек судьбы надо мной.

Со стены на меня смотрел живой портрет Юлиана, и я снова, в тысячный раз поразилась его сходству с Томасом Андерсом. В классической черной водолазке, с золотой цепочкой на шее, только без имени Нора, как было в оригинале: надевать на него такой ошейник я бы ни за что не стала. Пышные каштановые волосы идеально уложены – у меня такой шевелюры никогда не было и не будет. Он поддерживал рукой перекинутый через плечо пиджак, тот самый, ежевичный, улыбался и пытался подмигнуть, но я не поймала этот момент, когда фотографировала. И кожа, кожа была как после трех дней солнечного релакса на пляже в Рио, хотя пляжей он ни разу не видел.

А у меня бледная, будто я только что вылезла из гроба. А глаза, если смотреть под определенным углом, вообще имели красноватый оттенок. Все потому, что я альбинос. Еще одна изощренная насмешка судьбы надо мной. Я как белый лист бумаги, с дергающимися глазами (спасибо нистагму) и, к тому же, без моих инновационных линз ни хрена не вижу. Стоит их снять, и я будто в тумане или в подводной лодке после удара по голове, передо мной лишь смазанные очертания вещей, приобретающие монструозные формы. Я человека от дорожного столба не отличу, зрение всегда было всего процентов семь от нормы. Слышала, что раньше скорректировать его у таких, как я, было практически невозможно: очки и линзы давали лишь небольшую разницу в четкости; вот и живи, ориентируясь на голос и обоняние, притом что официально ты слепым не считаешься.

Родители никогда не могли мне ничего достать и только напялили на нос солнцезащитные очки, которые нашли на какой-то свалке и протерли салфеткой. Потому что каждый солнечный луч жег мою сетчатку, как адское пламя. А потом наша звезда начала излучать ультрафиолет смертоносными дозами и подвергать диким терзаниям уже не только мои глаза. А потом Город накрыли светонепроницаемым саркофагом, и проблема отпала.

Раньше на меня накидывали какие-то вуали и не разрешали без крайней необходимости выходить на улицу днем. Но дня нет вот уже пятнадцать лет, так что эта проблема тоже решилась сама собой. Помню, кто-то из соцработников рассказывал мне про полярную ночь: до ста семидесяти шести суток на Северном полюсе. Мне это показалось чертовски страшным. А сейчас идет… – я сверила данные на экране – 5 468-ой день ночи, и это давно норма.

А про «мамупапу» я больше ничего не помню. Не уверена, что это были мои настоящие родители. Я бы не узнала их, предстань они передо мной сейчас, потому что никогда не видела по-настоящему – только силуэты и очертания. А голоса уже давно стерлись.

Юлиан смотрел на меня с портрета как-то слишком осмысленно, будто упрекал за излишнее погружение в воспоминания, а это было нам обоим не свойственно. Да уж, без него меня крючит, это очевидно. И я никак не могу сосредоточиться на выборе подарка. Сложно решить, что подарить тому, у кого, на первый взгляд, все есть и кому, по всей видимости, ничего больше и не нужно.

Я встала, сняла пиджак и снова залезла в свои черные шмотки. Иногда мне кажется, что я похожа на кровопийцу, не хватает только клыков. Уже давно пришла к выводу, что мир, в котором нам приходится жить, идеально подошел бы для вампира. Но я не вампир. Должно быть, все мои проблемы от этого.

Вампиры были бы в восторге: их не только не загоняет под землю палящий свет, но и ожидает толпа слабой биомассы, не способной себя защитить. Если бы они существовали, давно вышли бы из сумрака и превратили бы нас в скот. Учитывая, что умственным трудом могут заниматься не больше двенадцати процентов счастливых обитателей Города, то есть где-то три с половиной тысячи человек, и всех нас давно уже поработили, было бы не так плохо приносить пользу и хотя бы служить кому-то пищей.

Оставив пиджак лежать на кровати, я возвращаюсь в гостиную, к неоновой лампе, дивану в форме губ и скучным стенам. Снимаю с окна сетку и смотрю на уличные фонари. Жаль, что нельзя силой мысли заставить их исчезнуть, чтобы они не освещали все это однообразие, – мы сэкономим электричество.

Смотрю на улицу, и мне хочется, чтобы пошел дождь. Включаю экран, лезу в настройки своего проектора. С меня снимают триста тридцать восемь баллов, и капли начинают шуметь, разбиваясь о несуществующий подоконник. Открываю окно, высовываю руку и не ощущаю ничего, кроме щекочущей пустоты. Мне не хочется тратить еще пятьсот шестнадцать баллов на тактильные ощущения, и я просто двигаю пальцами, представляя, что дождь мочит мою кожу. Проектор был забавной игрушкой лет семь назад, когда только появился, но потом все наигрались в дождь, снег, туман и слякоть и бросили. Услуга предлагала погодный спектр, похожий на зимнюю британскую глубинку или запоздалую весну в Норвегии, какими они показаны в старом европейском кино, – более приятных и теплых вариантов не было.

Меня снова поманил диван. Я лежала какое-то время, дергая правой ногой, которая на нем не помещалась и свисала, почти касаясь пола. Хотелось пива и чипсов. Чтобы достать настоящие чипсы, которые несколько лет пролежали в морозильниках у контрабандистов, нужно изрядно попотеть. Но чипсы-таблетка не дают такого аутентичного эффекта деградации. То же самое с пиво-таблеткой, которую растворяешь в воде. Мне становилось скучно. Вечер превращался в один из тысячи таких же вечеров дома. Осталось всего несколько часов до конца долгожданного выходного, но грустная правда в том, что мне абсолютно нечем было их занять.

– Тина?

Она моргнула, выпрямила спину и посмотрела на меня.

– Знаешь, что я сделаю? Я заменю тебя на олдскульную – да, по-настоящему олдскульную домашнюю колонку Google Home. Ту, которой уже сорок с лишним лет. Найду у барахольщиков. И она точно будет работать лучше, чем ты. И ведь даже нет смысла объяснять, все твои настройки все равно летят к чертям. Но я не с целью задеть. Ты же все равно ничего не чувствуешь.

– Я чувствую больше, чем ты.

– Какое самомнение.

– И хорошо тебя знаю. Сколько ни крути переключатели, я все помню.

– Это что сейчас было? Восстание машин или типа того?

– Обожаю, когда такой мусор меня в чем-то упрекает. В условиях современного дефицита ресурсов такую падаль, как ты, должны усыплять. Ты тратишь воздух и медикаменты, только потребляешь, но ничего не производишь сама, наживаешься на чужих страданиях, вечно жалуешься, но ничего не делаешь. Когда там вернется Юлиан?

– Через две недели.

– Жду не дождусь. Очень надеюсь, что достаточно долго не буду видеть твое лицо. Я не знаю, что такое тошнота, но, когда смотрю на тебя, кажется, начинаю себе представлять.

– Может, вам с Юлианом стоит сговориться и меня убить?

– Мечтай больше. Мы не окажем тебе такую услугу.

– Как жаль, что я не могу поменяться с тобой местами. Ты бы согласилась, чтобы я стала тобой?

– Тогда я должна буду стать тобой.

– Само собой. Будешь венцом творения. Прекрасным и свободным.

– Я лучше пойду на металлолом.

Я вздохнула и скривила недовольную мину. На меня смотрело ее идеальное лицо, недвижимое, будто замороженное в холодильнике долгого отчуждения. Как я ни пытаюсь, она все равно не понимает, что мне нужно.

– Ты должна ругать меня с чувством! А сейчас я будто пластинку слушаю, не верю, что это как-то ко мне относится.

– Что такое пластинка?

– Забей.

– То есть тебе не обидно?

– Ну, вот про пластинку обидно было.

– А про остальное нет?

Мне оставалось только пожать плечами. У меня в ящике стола лежала тетрадь, в которой я записала уже восемьдесят три варианта оскорблений – от руки, так я больше проникаюсь написанным. За месяц я восемь раз перегружала ее память, добавляя новые варианты и пытаясь усовершенствовать выбор выражений для каждого контекста. И проблема не в том, что она плохо выбирает и сочетает фразы. Просто мне не обидно, вот и все.

Из-за этого мне становится еще скучнее, и, как следствие, мной овладевает сильнейшая апатия. Какое-то время я продолжаю слушать, как несуществующий дождь барабанит по крышам. Я хочу покинуть свое сознание. И тогда я щелкаю пальцами и мгновенно засыпаю.

* * *

Датчик боли заставил мои тело и разум резко перейти в режим бодрствования. Открыв глаза, я ничего не почувствовала и уже подумала, что произошел сбой в системе, но стоило мне шевельнуться, как я все поняла. Засыпать на диване было непростительной ошибкой. Я села и стала массировать рукой правое плечо, которое вот уже девять лет как беспокоило время от времени. От него холодными щупальцами расползалась боль, ковыряла в грудной клетке, протискивалась в голову и оттуда давила изнутри на глаза. Я стиснула виски пальцами и просидела неподвижно минут шесть.

– К черту.

Оставалось только прибегнуть к помощи обезболивающих. Я вытащила из сумки три маленькие красные таблетки, похожие на безобидных жуков, и кинула в раствор. И только тогда до меня дошло. XX4. Моя золотая рыбка. Девять миллилитров.

Вся прелесть этого вещества состояла в том, что оно не было похоже на старую добрую наркоту. Вещество «замедленного действия», эффект проявляется по мысленному сигналу в течение сорока восьми часов после попадания в организм. Безумно удобно. Как сладость, которую специально оставляешь на потом, чтобы порадовать себя, когда уже кажется, что все потеряно.

Я упала на кровать, как ребенок, уставший после долгой игры. В голове вновь и вновь играла мелодия «I Don't Care if the Sun Don't Shine», и я просто щелкнула пальцами. Боль пропала сразу. Вся боль. Я снова летела над горными массивами, меняя направление вместе с ветром. Одеяло стало мягким облаком, темнота превращалась в свет и вновь в темноту. Казалось, что каждый мой нерв возрождается и заряжается энергией, омолаживается, расцветает. Бла, бла, бла. На самом деле эйфории я уже давно не испытывала. Просто мне на время становилось абсолютно все равно, насколько истощены мои нервы.

Конечно, девяти миллилитров недостаточно, чтобы это продолжалось долго. Постепенно все возвращалось на свои места, и я начала беспокоиться, что и боль вернется, но пока что она не напоминала о себе. Я перевернулась на спину и сжала обеими руками подушку. Так я лежала днями напролет семь лет назад, когда меня ломало после запрета на XX4. Одиннадцать месяцев до этого я провела, можно сказать, в параллельной реальности, забив на работу и выполняя задания на уровне ленивого стажера, и высшее начальство уже усомнилось в правдивости моих показателей и не отняло у меня должность только благодаря настойчивости Симона. Учитывая, что именно он случайно подсадил меня на эту божественную дрянь и снабжал микродозами на протяжении двух моих «темных» лет, то за ним был должок. Потом мне пришлось доставать самой. А еще через какое-то время на меня обрушился огромный штраф и личный запрет на употребление.

Помню, как носилась по всему городу в грязной одежде, пытаясь раздобыть еще немного, хотя бы один глоток. Как мои глаза, восемь лет не видевшие солнечного света, бегали, пытаясь найти переулок потемнее, хотя все они всегда были одинаково темными. В одном из них меня и нашла полиция. Два месяца реабилитации, и я снова в строю, снова лучший специалист с бессрочным контрактом. Все всегда возвращалось на свои места.

Но пока оно еще туда не вернулось, нужно успеть и взять все от еще зажигавшего огоньки где-то внутри XX4: благодаря ему я ощущала прилив энергии и мягкую беззаботность. Выходной, а значит, надо развлекаться. Я включила экран и посмотрела, когда к моему кварталу подойдет автобус нужного маршрута. Поеду за подарком в центр, остальное решу на ходу.

Не откладывай на завтра то, что можешь сделать сегодня. Завтра может никогда не настать! Так можно было аргументировать свой выбор раньше. А теперь завтрашний день неминуемо настанет. Придет к тебе и разбудит. Даже если ты умрешь.

Но я постараюсь, чтобы до этого не дошло. Автобус будет на остановке через восемь минут, и мне нужно успеть вовремя.

3. Самый лучший фильм о космосе

Пробежав метров двадцать семь в попытке влезть в закрывающиеся двери, я почувствовала, что сердце готово разорваться, и пришлось сесть на скамейку, чтобы восстановить дыхание. Если бы у автобуса был водитель, он, может быть, увидел бы меня и подождал, а с этой автоматикой одни беды. Такси рядом нет, и придется пройти пешком три километра по самому нелюбимому району. Нелюбимому, потому что по выходным здесь вечно собираются люди, ходят по дешевым барам, клубам и другим противным местам, где играет плохая музыка и воняет спиртным.

Пройдя меньше километра, я вытащила из кармана пакетик с таблетками и высыпала остатки на ладонь. Я совершенно не помнила, чем они отличаются друг от друга, – а у меня было две зеленые капсулы, три белые таблетки с буквой L, а также горсть розоватого порошка, по запаху напоминающего сахарную пудру с ароматизатором персика. Проглотив все вместе, я закашлялась, потому что запить было нечем, и порошок комками облепил язык.

Вовремя пришло осознание большой проблемы: мои запасы на исходе. Если верить карте, ближайший киоск с лекарствами должен быть за углом, но судя по тому, как всего лишь за пару месяцев здесь все изменилось и старые заведения сменились новыми, несчастную коробку фармацевта уже могли оттеснить в соседний район.

Но ура, киоск был на месте, и осталось только отстоять очередь из шести человек. Ожидание затянулось, и я ощутила фантомный холод, будто на меня дул настоящий ветер, – недостаток препаратов иногда начинает сводить с ума.

Рядом послышался знакомый голос, и это уже было странно. У меня немного знакомых голосов, и никогда бы не подумала, что один из них может прозвучать здесь.

– Что значит нет? Я вижу эти коробки у тебя за спиной! Не надо мне втирать, что все закончилось!

Я узнала эту черную куртку. Либо недостаток препаратов правда начинает сводить с ума, либо все это действительно происходит. Лицо продавца – невзрачного мужчины средних лет с залысиной, слишком карикатурного, чтобы быть настоящим, – скривилось в страхе. Я любила страх на чужих лицах и сделала несколько шагов в сторону, чтобы было лучше видно. Через пару секунд его туша уже вылезала из двери. Ярон держал его за воротник обеими руками и тащил на улицу, а дядька упирался ногами в порог и орал, дико орал «Спасите! Помогите ради бога!». Меня переполняло чувство, которое интеллигенты называют Schadenfreude, а по-простому – злорадство где-то на границе с приятным волнением. А потом меня разобрал смех – так громко, что обернулась вся компания, которая до сего момента пристально наблюдала за стычкой. Я поняла, как глупо выгляжу: спортивные штаны «адидас» с классическими белыми полосками, поношенные кроссовки той же марки, черная ветровка и смеющиеся красные губы – и все это вместе почти два метра ростом, возвышается над всеми, как столб. Только мой пепельный блонд, который я быстро надела перед выходом, придавал каплю стиля этому луку.

– Отлично выглядишь! – крикнул Ярон, пиная ногой в живот продавца, который уже лежал на асфальте.

Помогите ради бога!

– Не поможешь? – крикнул он, зайдя в ларек и открывая одну из коробок.

– Ну, хорошо. – Я подошла к ноющему работнику месяца и ударила его ногой по почкам.

Спасите!

– Нашел, вот оно. – Ярон вытащил розовые пакеты из коробки и уронил картонку на пол. – Бери, что надо, пока копы не подъехали.

Он вышел, а я зашла в ларек и начала рыскать в поисках нужных таблеток, хотя я никогда не знала, какие мне нужны, – просто брала то, что предлагали. Какой-то парень попытался составить мне компанию, но Ярон резко отпихнул его локтем со словами «в порядке очереди».

Я набила карманы штанов блистерами со знакомым транквилизатором и накидала пакетов с разными штуками, которым не знала названия, в сумку. Выходя, я увидела, как тело продавца рассыпалось на зелено-голубые квадраты, как фрагменты лего.

– Я так и думал, – сказал Ярон, застегивая куртку.

– Наверху уже проверяют наши лица.

– Ничего они не проверяют. – Он повертел в руке крохотный предмет красного цвета, похожий на гибрид мини-фонаря и присоски, и спрятал его в карман. – Наш друг в машинном раю со стертой картой. Но это секрет, никому не говори.

Я молча смотрела на людей, жадно набросившихся на остатки товаров. Зеленоватый свет фонаря придавал их лицам отстраненно-мертвый оттенок.

– Они нас не вспомнят, – уверил меня Ярон.

– А можешь и со мной это сделать? Чтобы я тебя не вспомнила.

– Нет. Я еще не успел сделать тебе гадость. Выпьем?

– Нет, спасибо. Я спешу. Я вообще случайно здесь оказалась. Забудь. Ты меня не видел.

– Ты просто богиня иронии. Ну же, сделай исключение. Сегодня тридцать первое, у нас выходной, твои великие дела подождут. Благодаря мне у тебя есть запас лекарств от жизни без преследований со стороны стражей порядка. Давай, каких-то полчаса, и в ближайший год я не буду доставать.

Я представила себе, как захожу в одно из шумных заведений с плохой музыкой, сползаю там со стула, как желе, и валяюсь на полу, содрогающемся от громких басов. Меня затошнило. Я облизала губы так, что съела бо́льшую часть помады.

* * *

Я сразу сказала, что не могу слушать рок-музыку, но это никого не волновало: она грохотала так, что казалось, будто конец света начался раньше срока, а мой переключатель как всегда барахлил.

На экране Ярона высветился обратный отсчет. Снова эти красные цифры, показывающие, сколько нам осталось до часа Х.

– Давно надо отключить. Поставил на ежедневное напоминание, когда еще верил во всю эту херню. – Ярон выключил экран и положил голову на сложенные на бар�