Та, что меня спасла бесплатное чтение
![](/img/b/97531.jpg)
Та, что меня спасла
Ева Ночь
1. Таисия
Пальцы скользят по тугим мышцам спины – жадные и немного беспомощные. Цепляются, как скалолазы за выступы, но не задерживаются – обрываются вниз, к пояснице. Проходятся по ямочкам и вжимаются в крепкие ягодицы, что движутся ритмично, напористо, пока ещё не спеша.
Белая нога – как узкая полоска флага. Это капитуляция. Протяжный стон – сладострастный выкрик. Гортанный и хриплый. Довольный и бархатный, словно кошка, что катается по нагретой солнцем земле.
Пальцы подстёгивают движения – быстрее. И он слушается, ведомый её призывом, тонкой струной, что натянута до предела и готова лопнуть от приближающегося наслаждения.
Спина напрягается, мышцы бугрятся, движения становятся рваными и очень быстрыми, но ритм остаётся тот же – чёткий, как пунктирная линия, как точки и тире в азбуке Морзе. Он телом произносит слова животной силы.
Шквал. Буря. Неистовство. Полное обладание. Яркое доминирование. Он подавляет, освобождая, даруя яркий экстаз, от которого каменеют соски и рвётся наружу чистое удовольствие.
Они занимались любовью. Красиво. Расковано. Завораживающе. Женское протяжное «А-а-а-а!» – и содрогание тела, что видно по судорожно сжатым на пояснице ногам. Мужское чертыхание сквозь стиснутые зубы. Ещё несколько быстрых толчков – и вот он откидывает голову, бёдра его движутся, замедляясь, позволяя поймать искры оргазма.
Потная спина замирает. Тело расслабляется. Мужчина ещё несколько секунд покоится между женских ног. Ему хорошо – это видно. Ей, наверное, ещё лучше.
– Аль, ты бог, – целует она его в плечо.
Я негромко кашляю. Че Гевара деликатно мне подгавкивает – тихо, совсем чуть-чуть, но девушка, видимо, попалась со слабыми нервами: взвивается, визжит, пытается вскочить с кровати. Мужчина накрывает её телом и прижимает собой.
– Тихо-тихо, – успокаивает. И я вижу, как смуглая рука с изящными длинными пальцами скользит по её щеке.
Он оборачивается и оценивает ситуацию. Приподнимает бровь. Одним движением встаёт и одновременно прикрывает испуганную партнёршу покрывалом. Сам он не стесняется – вырастает передо мной, в чём мать родила. Красивый. Поджарый. Дух от него захватывает. Когда-то я грезила это увидеть. И вот час пробил.
Он не бог, конечно. Не Аполлон. И плечи у него узковаты, и мышцы ног не так рельефны, как могло бы быть, если бы он больше следил за собой и занимался хоть пару раз в неделю спортом. Но зато руки великолепные. И живот впалый. И то, что ниже, – тоже ничего: ещё не до конца упавшее вполне боевое орудие для поражения женских прелестей. Тех, что между ног.
– Прохорова, – обжигает он меня зеленью блядских глаз и прячет их блеск под длинными загнутыми ресницами. Отбрасывает со лба длинные пряди, почёсывает кадык, складывает руки на груди, кривит красивейшие губы, которым можно молиться и сочинять баллады, в улыбке, от которой останавливается сердце, а затем всё же отворачивается, давая полюбоваться на шикарные узкие бёдра и каменную задницу, где змеится тату тёмно-зелёного дракона. Справа. С этого ракурса мне его видно не было.
Он набрасывает халат, завязывает атласный пояс и снова оборачивается.
– Ну, здравствуй, Прохорова. Какими судьбами?
Он узнал меня, хоть не видел, наверное, года три. Сразу же узнал, хотя, когда в последний раз мы виделись, я заплетала косички и носила брекеты. Но с его памятью – я не удивлена.
– Здравствуйте, Альберт Викторович, – бормочу я, пытаясь прийти немного в себя. Всё же я не такая прожжённая и опытная девица, чтобы без смущения смотреть на голого красивого самца. Судорожно прикидываю, сколько ему сейчас. Тридцать. О, боже, всего тридцать.
– Тайна, можешь звать меня Аль. Уже как бы пора. Ты выросла. Я расцвёл.
– Аль, что происходит? – подаёт голос с кровати девушка, которая визжит. Мы о ней, кажется, забыли. Я уж точно.
– Зайка, – морщит он лоб, и я понимаю: не помнит имени, поэтому пытается выкрутиться, – у меня тут форс-мажор нарисовался. Ты бы не могла быстренько одеться и исчезнуть?
– Эта длинноногая дрянь – твой форс-мажор?! – подвизгивает на высоких нотах девушка. Она постарше меня. Лет двадцать пять, наверное. Под тонким покрывалом угадывается большая грудь и отличные формы. Скорее всего, натурщица. – Что, с временем напутал, и теперь пытаешься меня вышвырнуть, чтобы очередной красоткой заняться?
– Котик, – страдальчески закатывает Альберт глаза, – по-хорошему, ладно? Ты ж знаешь, я могу и по-плохому. Наслышана? Голой по лестнице. Да. Всем будет весело.
Девица вскакивает и начинает быстро одеваться. Я не ошиблась: у неё шикарная фигура. Но ростом она немножко подкачала. Нестандарт. Впрочем, Аль всегда любил неправильные черты, неидеальные образы. Это будило в нём тягу к достоверному изображению жизни.
– Ты даже имя моё не запомнил, козёл!
Девушка крутит задом, как мельница – лопастями, вдавливает каблуки в паркет так, что он и потрескивает, и повизгивает ей в такт.
– Ну, вот. А говорила – бог, – меланхолично бросает он ей вслед. – Какие вы, девушки, непостоянные. От бога до козла – всего шаг. Или чужие длинные ноги.
Девица гневно хлопает дверью так, что сыплется штукатурка.
– Давно ремонт делать нужно, – оглядывает он заоблачной высоты потолок с лепниной и трещинами, что разбежались, как грязная паутина, вздыхает, а затем, отвернувшись, собирает свои вещи. Начинает переодеваться. Натягивает трусы. Снимает халат. Влезает в джинсы. А затем поворачивается ко мне. Ширинка у него расстёгнута. Тяжёлый кожаный конец ремня болтается, как сытый удав.
– А ты зачем пришла, Прохорова? – оглядывает он снова меня с ног до головы. Останавливает взгляд на команданте Че. Пёс в ответ склоняет голову набок и показывает розовый язык. – Ещё и собаку с собой притащила. Взрослая же девочка. А всякую пакость тянешь в дом.
Я откашливаюсь. Набираю побольше воздуха в лёгкие.
– Помните, вы говорили…
– Стоп! – он поднимает руки вверх, и я снова любуюсь его длинными кистями и пальцами. Затем он запускает их в волосы, прогребает, пытаясь немного уложить пряди. – Тайна, раз уж ты припёрлась, испортила мне половую жизнь, выгнала Котика-Рыбку или как там её, эту Зайку… не важно, короче, то давай уже без церемоний, что ли. Ты ж меня, считай, изнасиловала взглядом. Это, считай, половой акт и степень необычайной близости. А я к тому же до сих пор помню и твоё имя, и фамилию, и лицо твоё распрекрасное забыть не сумел. Так что мы почти семья, как ни крути. Поэтому, будь любезна, на «ты» и Аль. Так проще, душевнее и сближает неимоверно.
– Хорошо, Аль, – соглашаюсь покладисто. Мне сейчас не до споров. – Помнишь, ты говорил, что если однажды мне будет очень и очень плохо, то я могу прийти. И ты поможешь.
Аль задумчиво ерошит волосы. Они у него стоят дыбом. И расчёски в этом доме не найти. Проверено. Хотя можно попытаться.
– Господи, кому я чего только ни говорил, – бормочет он. – Я хоть трезвый был тогда?
– Абсолютно, – уверяю, но сердце противно сжимается в груди: а что если сейчас он меня, как свою Зайку, спустит с лестницы?.. Что тогда?..
– Тогда ладно. Помню, – выдаёт он и хлопает ладонью по коленке. – Ты удрала от своей толстожопой тётки? Ну, помню, помню, я, Тайна. Ты ж знаешь: шутки мои плоские, язык у меня – трепло, но память замечательная. Ничто её не берёт.
– Только имена Заек не запоминаешь, – улыбаюсь я, не удержавшись от подколки.
– А зачем? Я лишним голову не забиваю. А у тебя зубки – загляденье, Тайна. Вишь, хорошая у тебя грудастая тётка. Хоть какое-то доброе дело сделала.
Он помнит. Он всё прекрасно помнит. А ещё он помнит, что я перестала ходить к нему в студию и заниматься живописью тоже из-за тётки. Ей не понравился учитель. Ей не понравился свободный дух. А ещё больше не понравился мой взгляд, что я однажды бросила на Альберта, когда считала, что меня никто не видит. Влюблённый взгляд пятнадцатилетней дурочки с буйной фантазией и несбыточными мечтами.
– В общем, этот день настал, – я стараюсь не вздыхать. Я удрала не от тётки. И мне нужно где-то приземлиться. Поможешь мне квартиру снять? У тебя же всегда куча друзей, знакомых, подруг.
– Хм, – щурит он глаза, – а по объявлению не судьба? Тут только открой страницу в Интернете – продаю, сдаю, купите.
– У меня собака, – кошусь я на Че Гевару.
– Ладно, придумаем. Проблема. Тоже мне. Трагедия.
Затем он останавливается. Ещё раз всматривается в моё лицо, поводит носом, словно пытается унюхать запах спиртного или опасности.
– А от кого, если что, ты удрала? – задаёт он самый неудобный вопрос.
– Я удрала от мужа, Аль. Я замужем, – произношу вслух слова, что обжигают мне глотку, и внимательно наблюдаю, как меняется в лице мой бывший учитель живописи – Альберт Викторович Ланской: тридцать лет, холост, художник и ритор, слегка эпатажный, немножко раздолбай.
Аль. Моя первая любовь.
2. Тая
Первую ночь мы с Че Геварой провели на вокзале. Забились в уголок – там никому до нас не было дела. Я взяла рюкзак с необходимыми вещами, деньги и карточку.
То, что я сделала, побегом не было. Хорошо продуманный ход, хотя до сих пор не знаю, можно ли к этому применить слово «хорошо». Я решила уйти накануне. Поэтому и просила Эдгара отпустить. И он разрешил, пусть и не понял, о чём я прошу.
Уловка – да. Глупость – наверное. Но я не собиралась скрываться, прятаться по углам, разыгрывать из себя непонятно что. Я не революционерка. Но мне хотелось, чтобы мы по-настоящему разобрались в своих чувствах. Мне показалось: он тоже любит, но так и не сказал о своих чувствах. Впрочем, как и я.
Тётка всегда долбила: девушка никогда не должна делать первый шаг. Покажи, что ты доступна и готова на всё – мужчина попользуется, но тебя не запомнит. В девушке должна быть тайна. Загадка. Недосказанность. Слишком наивные и прямодушные могут вытянуть счастливый билет, но сделать им это сложнее. Такова была тёткина наука.
Может, всё это и ерунда, но на подкорку это, наверное, записывается. Вбивается золотыми буквами. Я не могла первой рассказать мужу о любви.
В своей жизни я всегда следовала правилу: если слишком всё запутано, нужно узел разрубить. Отстраниться. Подумать. Остыть. Дать возможность улечься страстям. Может, потому я нередко совершала побеги, пока жила в детском доме. Недалеко. Но всегда находила место, где пряталась, чтобы подумать и разобрать по колёсикам все обиды и несправедливости этого мира.
Позже меня даже искать перестали. Я возвращалась сама, когда находила покой в душе. От тётки я тоже удирала. Недалеко. И ненадолго. Пока была поменьше. Последний раз – три года назад. К Альберту Викторовичу. И это была очень громкая заявка на бунт. Первый раз в жизни я не собиралась возвращаться назад. Именно тогда Аль уговорил меня вернуться назад и пообещал, что если станет совсем невмоготу, я могу к нему обратиться.
Я почти не спала в ту ночь. Сжимала в руке телефон. Наивная чукотская девочка, что жила во мне, верила: Эдгар обязательно ответит. Позвонит. Пришлёт смс. Но ничего не случилось.
Я не ждала, что меня позовут назад. Я не надеялась втайне, что он найдёт меня, как тогда, возле монастыря. Хотя он мог – я знала. Я хотела всё объяснить ему ещё раз. На расстоянии. Когда легче говорить. Но телефон молчал, а я… грустила и печалилась.
А ещё у меня был план. Слабый, но всё же. Севины слова, которые я подслушала в коридоре, не давали покоя. Он считал, что это я… что из-за меня… но подобное как-то плохо укладывалось в голове. Оставался только один большой ржавый гвоздь: я почти ничего не знала о своём прошлом. В памяти ничего не осталось. Какие-то обрывки, образы и почти ничего из той, далёкой жизни с родителями. Они погибли. Может, не случайно?.. Вот это тревожило неимоверно.
А потом пришло смс. «Не возвращайся». Ранним утром, когда ещё небо купалось в утренних сумерках. И на меня будто ночь упала.
Я смотрела на взволнованного Че и не сдерживала слёз. Мой верный команданте, который какого-то лешего увязался за мной, когда я уходила из дома, мёл асфальт дредами и, поскуливая, облизывал мои ладони.
– Я не знаю, что будем делать, Че. И как я перешагну через пропасть – тоже не знаю. Зря ты связался со мной. Я теперь бездомная, несчастная, никому не нужная.
Пока я причитала, телефон булькнул ещё раз. Смс. Если сказать, что у меня дрожали руки, значит не сказать ничего. Он. Больше никто. Только он. Я не смсилась даже с подругами. Все знали мою нелюбовь к телефонам.
«Спрячься. У тебя есть где?»
Как не разорвалось сердце, не знаю. Это был другой номер. Чужой. Но я знала: это Эдгар.
«Да. Что-то случилось?»
«Потом. Спрячься. Ты же мне доверяешь?»
«Да»
И телефон снова потух. Я потрепала Че Гевару по лохматой голове. Пёс довольно гавкнул.
– Кажется, у нас не всё так плохо, как я думала, – с собакой разговаривать естественно. Это друг, которому можешь доверить что угодно, и быть уверенным: не разболтает, не подведёт, не обманет. И я перестала жалеть, что собакен увязался за мной. Как ни крути, а нас двое. И, чёрт побери, я найду выход.
Я прошерстила скудный список, куда можно податься. Беременная Синица отпадала сразу: я не могла увязаться за ней и уехать из города к её родителям. Ни её подставлять не хотела, ни уезжать. Ни за что. Здесь Эдгар. И ему грозит опасность.
Ольгу я вообще не рассматривала как вариант залечь на дно. Она никогда не рассказывала о своей семье и скрытничала. Наверное, ей было что скрывать. Тётка – там не спрячешься. Тем более, с собакой. Каждый куст сдаст пароли и явки, стоит только пару-тройку вопросов задать. Вывалят всё с превеликим удовольствием.
Об Альберте вспомнила не сразу. Но идти к нему не побоялась. Несмотря на свою креативную распущенность, он не был человеком широких моральных принципов, когда сегодня одни, а завтра – другие.
Он всё же вырос в интеллигентной семье. И всем ученицам на первом же занятии твёрдо вбивал в головы: он не обижает и не развращает малолетних и не связывается с замужними дамами. Может, поэтому я и отправилась к нему. Аль мог быть каким угодно. Даже голым и с драконом на заднице, но то, что он глубоко порядочный, я не сомневалась.
Впрочем, это не мешало ему играть в очаровательного негодяя с другими представительницами прекрасного пола, что не входили в две категории, на которые он накладывал строгое табу.
– Что, Прохорова, решила сразу территорию обозначить? – щурит он глаза, как большой сытый кот. – Ну-ну. А знаешь, я рад тебя видеть. А ещё… ты готовить умеешь?
Я осторожно киваю. Ланской довольно потирает руки.
– Значит, тебя мне послал бог. Я как раз искал милую добросовестную помощницу. Поможешь порядок поддерживать и будешь кормить несчастного, вечного голодного Аля. А за это живи в свободной комнате – раз, питайся вместе со мной – два. Я даже с собакой могу гулять изредка. Люблю, знаешь, вечерами, к примеру, пройтись. Подумать. Ну, и с твоим бегемотом заодно.
Че обижено гавкнул.
– Он что, понимает, что не бегемот?
– Он понимает, что хороший пёс. А все остальные прозвища считает обидными. И тех, кто смеет настаивать на собственных заблуждениях, кусает за задницу и приходит в кошмарных снах.
При слове «задница» Аль хищно сверкает глазами, но отпустить шуточку или замечание не спешит.
– Ну, и ещё, Прохорова. С тебя история. Как ты там теперь называешься-то? Я ж по старинке. А ты, оказывается, не просто выросла, а ещё и замуж успела сбегать. Так как ты, говоришь, твоя фамилия?
Я смотрю Альберту в глаза. Вздыхаю.
– Гинц. Я теперь Таисия Гинц.
3. Эдгар
Белая палата. Я привязан к штативу с капельницей. Лекарство медленно вливается в вену. Я бы удрал отсюда, но пока не могу.
– Учти: последствия могут быть непредсказуемыми, а я ни за что не отвечаю, если ты выкинешь фортель, – грозится мой друг Жора, отличный мачо и по совместительству владелец частной клиники.
А ещё в рот ему заглядывает мать. Это она спасла меня. Появилась вовремя на пороге моей квартиры. Слишком удачно. И я пока не знаю, могу ли ей доверять. Положиться на неё. Мы не виделись двадцать лет – достаточно большой срок, чтобы пылать любовью и доверять.
Меня отравили. Скорее всего, на благотворительном балу. Жора считает, что покушаться могла и Тая. Моя жена, сбежавшая из дома. Так без вариантов увидят её уход все без исключения. И полиция в том числе.
– Жора, ты мне друг? – спрашиваю у Артемьева. Он смотрит на меня подозрительно и сурово. Складывает ручищи на груди. – Я не буду просить ничего запрещённого. Хочу лишь, чтобы ты мне помог.
– Ну? – сегодня он краток, как Эллочка-людоедка.
– Я помню твои слова о хорошем генотипе, душевной девушке Тае, – освежаю ему память. – И что из всех моих пассий она – настоящая. Что ты людей насквозь видишь.
– Я как и любой человек могу ошибаться, – сжимает он челюсти и чертыхается негромко.
– Она такая и есть, друг мой Георгий Иванович. И сейчас одна. Где-то там. Напугана, расстроена, возможно, беременна.
У Жоры тяжелеет взгляд. Дети – больной вопрос. Я знаю. У него с детьми не получается. Хоть они и женой надежды не теряют.
– Чего ты хочешь? – бурчит он, и я знаю: поможет.
– Мне нужно выиграть время. И два телефона с новыми сим-картами. Пожалуйста. И не спрашивай ни о чём, чтобы ненароком не сказать лишнего.
– За кого ты меня принимаешь, Гинц? – цедит он сквозь зубы. – Я, по-твоему, трепло?
– Через несколько часов здесь будут менты, следователь, или ещё какой хрен. И начнётся. Ты знаешь. Дай мне эти несколько часов. Я слаб, в обмороке, не пришёл в себя. Жизненные показатели не дают возможности для беседы. То же самое – для всех. Будь там хоть господь бог в белых одеяниях. С матерью я поговорю сам. Моя охрана уже в пути – будут стоять возле палаты.
Жора переступает с ноги на ногу и довольно трёт лысину.
– Я рад, что тебя ни одна отрава не берёт. А главное – мозг функционирует прекрасно. Будет тебе время. Телефоны. Всё, что хочешь. И жену твою могу поискать. У меня остались старые армейские связи.
– Не нужно. Я сам, – невыносима мысль, что её найдут раньше меня.
Первую смс я умудрился отправить со своего телефона. Не сообразил, что подставляю и её, и себя. Идиотская фраза, за которую я клял себя на чём свет стоит. Лишь бы дождалась, не отключилась. Но Тая была на связи. Не знаю, что она пережила за те несколько долгих минут, пока я смог снова с ней связаться.
Это как тонкая нить, протянутая между мной и ею. Как невидимая словесная цепочка, что связывает и делает ближе.
Я дал ей чёткие инструкции. Просил верить и доверять. И то же самое собирался делать и по отношению к ней. Иначе всё зря.
Мы выиграем время. А дальше… всё будет по-другому. Я готов ждать. Доказывать ей, что не очень хорошее начало отношений ещё ничего не значит. Главное – получить шанс всё исправить. Она мне его дала. Всё остальное – будем решать вместе, хоть и хочется мне снова взять быка за рога, завалить и всё сделать по-своему. Но я не обижу её.
Трогаю пальцами экран мобильника. Там её послание. Слова любви, на которые я так и не ответил. Не хочу их писать. Хочу проговорить вслух, глядя ей в глаза. Шептать. Завоёвывать свою женщину поступками. Стереть недоразумения и недопонимание. А дальше… дальше будет жизнь. Но для этого нужно много всего сделать, и я не собираюсь сидеть, сложа руки. И, чёрт побери, я выживу, чтобы осуществить все планы и мечты.
Неслышным зверьком в палату пробирается мать. Она качает головой и ловко управляется с капельницей. Оказывается, всё кончилось, а я и не заметил. Она вытягивает иглу одним движением. Слишком умело. Да, я помню: мать ухаживала за смертельно больным мужем. Многому, наверное, научилась. А сейчас возится со мной.
– Послушай меня, – говорю негромко, прикрывая глаза, – я скажу тебе правду. Возможно, она тебе не понравится. Есть моменты, что примирили меня с тобой. Я знаю, что ты не лгала. Я проверил. Мой отец тебя действительно бил. И зря ты думала, что никто этого не замечал. Подобному всегда находятся свидетели. Особенно в маленьком городишке. Там очень хорошо помнят, какой ты попала в больницу. И что отца ты даже в том состоянии прикрыла, не выдала, тоже помнят. Ты могла потерять ребёнка.
– Леон счастливчик, – у матери лицо становится мягким, словно изнутри его промыли до блеска и сияющей чистоты. – Он… мог погибнуть дважды. Тогда и позже, когда у меня была угроза выкидыша. А родился, как и ты – в рубашонке. Удивительно, правда? И Марк – тоже. Все мои мальчишки отмечены счастливой звездой.
Я сдерживаюсь, чтобы не ляпнуть какую-нибудь бестактность. Женщины порой склонны верить во всякую чушь. Но кто я такой, чтобы осуждать её за это?
– Я не знаю, могу ли тебе доверять, – говорю откровенно. Так, как есть выкладываю. – Я не тот, кто в одно мгновение меняет собственные принципы и привязанности. Наверное, слишком долго я тебя презирал. А ты пока не сделала ничего, чтобы я мог верить безоговорочно каждому твоему слову. Думай, что хочешь. Но сейчас самое время доказать, что… в общем, не надо ничего доказывать. Просто будь матерью и во всём поддерживай меня, даже если будет казаться, что я делаю что-то неправильно. Это не значит, что я прошу молчать и кивать головой на каждое моё слово. Можешь и спорить, и не соглашаться. Но главное – не мешать и поддерживать. Не осуждать и не выносить сор из избы. Ты понимаешь, о чём я?
– Не совсем, – у матери сухие глаза и дрожащие губы. Она не собирается плакать, но видно, что мои слова задели её.
– Сейчас будет слишком сложно. И много всякой грязи вокруг. А тебе придётся держать удар и молчать. Не быть наивной. Не делиться горестями с первыми встречными или милыми старушками во дворе, например. Не рассказывать всю эту историю двадцатилетней давности и о наших разногласиях. Просто закопаем всё, в чём не сходились, сейчас.
– Эдгар, – гладит она мою руку, – уж кто-кто, а молчать я умею. И прощаю тебе вот этот разговор лишь потому, что мы разучились друг друга чувствовать и понимать. Были слишком долго друг без друга. И потом. Я не хочу мешать. У меня почти есть работа. Детям назначена пенсия. Осталось лишь подыскать сносное жильё. Но я и с этим справлюсь. Ты прости, но возвращаться назад я не собираюсь. Хочу начать новую жизнь. Здесь.
– Ты её и начнёшь. Но с некоторыми поправками. Я не могу сейчас отдать тебе детей. Не могу позволить жить отдельно своей жизнью.
– Эдгар, – пытается она мне возразить, но я прерываю её.
– Я понимаю твоё стремление быть самостоятельной. И всё будет, как ты хочешь. Но позже. Вы сейчас тесно связаны со мной. И ты, и дети, и даже паршивец Леон. А вокруг меня что-то непонятное творится. И пока я не разберусь, в чём дело, не хочу, чтобы однажды меня шантажировали вами, вымогали что-то и ставили перед выбором. Я в любом случае выберу семью. Тебя и детей. И проиграю. Поэтому ты поселишься у меня. На время. И Леона заберёшь. Я ведь знаю: это он тебе всё рассказал?
Мать идёт красными пятнами. Подумаешь, тайну разгадал.
– Не надо бы, сынок, Леона, – бормочет она, подтверждая мои подозрения. – У него работа в Интернете хорошая. Квартиру снял. Ну, кому он нужен?
Я бы сам хотел сказать подобное. И кому-кому, а Леону мне больше всего хочется начистить рожу. Но есть факты, против которых не попрёшь: он мой брат. А значит – слабое звено. Мне сейчас главное спрятать все звенья, окружить надёжной стеной, чтобы ни одна сволочь к ним не подобралась.
– Потом будем разбираться с непростыми отношениями. Кто кого обманул, обидел, воспользовался ситуацией. И передай: если заартачится, я его на аркане притащу. Мне сейчас не до шуток и реверансов.
– А Тая? – задаёт она вопрос, на который ей бы я и не хотел отвечать. – Если даже Леона ты готов спрятать и защитить, как же она? Ты ведь хотел найти её? Отыщи, сынок, и пусть возвращается домой. Как ты говоришь, все в одном месте…
– Пока ей не нужно возвращаться, – смотрю матери в глаза слишком пристально и ловлю трепет ресниц, выражение лица. Наблюдаю, как она облизывает сухие губы. – Она первая подозреваемая отравительница.
– Но как же она будет одна?.. – квохчет мать, разве что крыльями не машет. – Ты же хотел найти её, сынок!
– А теперь не хочу. Возможно, есть повод думать на неё.
Я сам себе противен, но сейчас не вижу другого выхода.
– Как же так… не может быть… такая хорошая светлая девочка, – упорствует мама.
– Хорошая светлая девочка бросила меня в тяжёлую минуту. Исчезла. Я мог в это время преставиться. Так что не всё однозначно. Поэтому я прошу: говорить о ней поменьше. А лучше и вообще молчать. Я сам разберусь. Без лишних глаз. Она всё же моя жена. И лишние сплетни мне ни к чему.
Мать меняется в лице. Задумывается. Встряхивает головой, крутит шеей, сжимает и разжимает переплетённые в замке пальцы. Губы её становятся тонкими, а под скулами пролегают впадины-тени.
Если я хотел, чтобы мать моя ненавидела кого-то или испытывала крайнюю степень неприязни, то, кажется, я только что этого добился.
Как иногда легко поворачивать народ в сторону Тьмы и неверия. На светлую сторону перетягивать людей, увы, гораздо сложнее.
4. Тая
– Гинц?! – сейчас Альберт Викторович смотрит на меня по-другому. Не снисходительно и немного покровительственно, а заинтересованно и удивлённо.
– Бог мой, Тайна, только не говори, что ты и есть та самая жена, о которой судачат все, кому не лень. В определённых кругах, конечно.
– Та самая, – вздыхаю. – Может, чаю попьём? Есть хочется жутко.
– Ты как в той известной присказке: дайте водички попить, а то так есть хочется, что негде переночевать.
– Слово в слово. И никуда от этого не деться, – кручу я головой, подумывая, куда бы приткнуться. Эта квартира-студия, занимающая весь этаж, огромна. Здесь Аль работает, живёт, вдохновляется, впадает изредка в депрессии и любит это место странной любовью. – Может, мы всё же на кухню?
– Можно. В обморок только не падай, ладно?
– Меня трудно напугать или шокировать. Я детдомовка.
Не знаю, зачем напоминаю об этом. Он знает. Если помнит, конечно. Но, судя по всему, по каким-то причинам я Алю куда-то там запала. В душу вряд ли. В память – в самый раз.
На кухне, конечно, не творческий беспорядок, а самый настоящий срач. Очень меткое слово для увиденного. Но я и бровью не веду. Сметаю весь хлам со стола: тарелки – в мойку, всякие огрызки и ошмётки – в мусорный пакет. Чайник нахожу на холодильнике. В холодильнике – пусто. Шаром покати.
– Ну, в общем, да, – философски мычит Аль, глядя на мои потуги найти что-нибудь съестное. – Но прям щас в магазин я не помчусь. Даже ради такой высокой гостьи как ты, Тайна Гинц.
– На этот случай есть запасной вариант, – наливаю я в миску чистой воды для Че и достаю из своего рюкзака собачий корм, полбатона, кусок колбасы и сыра.
– Запасливая, – почти стонет Аль, – и, совершенно не стесняясь, ворует кусочки колбасы и сыра, пока я делаю нарезку.
Горячий чай, еда, компания – и уже тянет на откровения.
– Рассказывай, – подталкивает меня Альберт.
– Тебе с начала или с самого главного? – пытаюсь отмахнуться от неизбежного.
– С начала – там всегда всё самое интересное. В главном, как я понимаю, кроется свинья. Поэтому я не спешу увидеть её пятачок. Или хвостик. Предпочитаю наесться деликатесов, а только затем встать перед холодным блеском дула автомата.
Он понимает. Чувствует. И я не спеша рассказываю свою историю. Как работала официанткой в ресторанчике «Дон Кихота». Как завалила дорогую инсталляцию – чудо дизайнерской мысли. Как муж мой будущий оплатил стоимость загубленного шедевра и купил меня у тётки, чтобы я стала его женой. Кажется, что всё это было давно. Я глажу голову Че Гевары, что примостился рядом и удобно устроил огромную умную башку на моих коленях. О детях и Эльзе упоминаю. О благотворительном бале и о том, что услышала там.
Я рискую, доверяясь почти незнакомому человеку. Я осторожно выбираю каждое слово. Не то, чтобы у меня не было выбора. Выбор есть всегда. Но если подозревать всех и каждого, не иметь возможности приобрести друга или союзника – значит остаться совершенно одиноким в мире, где за каждым поворотом ждёт тебя опасность.
– Только ты, Тайна, могла попасть в подобную передрягу. Не зря я до сих пор тебя помню из сотен лиц, что прошли перед глазами, – из хлебного мякиша Аль ловко лепит человечка. У него идеи живут на кончиках пальцев. – Абсолютно не удивлён. Любишь его? Этого мрачного типа?
– Люблю, – признаюсь сразу же. – И никакой он не мрачный, – защищаю мужа.
– Да видел я его, твоего Гинца. Дед Мороз ему родственник. Только влюблённая девчонка может видеть в этом куске льда что-то хорошее, светлое и доброе. В тебе живёт отблеск пионерских костров далёкого прошлого, Тайна. Таких, как ты, уже не делают. Сами рождаются раз в сто лет. Может, потому земля ещё и не рухнула, держится, старушка. Валяй уже своё главное.
– Если после всего рассказанного тебе захочется выставить меня за дверь, не стесняйся, – предупреждаю я его.
– Прохорова, – фыркает Аль, – не напускай трагичности и таинственности. А то у меня уже и колени трясутся, и руки. Видишь, сидеть на месте не могу от страха.
– Я должна предупредить, – гну своё. А то получится: ты пообещал, взял кота в мешке, а потом неудобно его будет выставить.
– Слишком болтливая дева с собакой – вот что досталось мне в мешке. Рассказывай уж своё главное. Переживу как-нибудь. И даже сердце не разорвётся – поверь.
– Я из дому ушла, – вздыхаю.
– И собаку украла, – фыркает Аль. Ему почему-то весело. Брови у него пляшут. Красивый чёрт. Смуглый до черноты, а лето недавно началось. А глаза зелёные выгодно смотрятся на его породистом лице. – Породистую. Элитную. Сколько там твой бегемот щенками стоит? Тысячу баксов? – клацает он телефоном. Видимо, ищет информацию.
– Меньше, наверное, – вздыхаю. – Это ещё не всё.
– Прохорова, ты рассказывай, рассказывай, я тебя очень внимательно слушаю. А если не запугиваюсь, так это не твоя проблема. Или твоя? Кто-то нанял тебя, чтобы проверить, насколько у меня нервы крепкие?
– Если честно, я ушла, чтобы остыть. Подумать. Побыть в одиночестве. То есть, это не побег в прямом смысле этого слова. Но кое-что изменилось. Мне надо спрятаться на время.
Аль смотрит на меня пытливо.
– Другими словами, ты хочешь сказать, что и по утрам с собакой гулять тоже мне?
– Что-то вроде того.
– Глупее не придумаешь, конечно. Как раз по псине тебя в первую очередь вычислят. Это не стандартная моська, каких куча в каждом дворе. Это такая собака-предатель, по которой тебя в два счёта найти можно.
– На Эдгара покушались, – признаюсь. – И последнее время я жила под охраной.
– А сейчас, значит, он отпустил тебя просто так? – закатывает глаза Аль.
– А я его не спрашивала. Ушла и всё. И, кажется, есть причины, чтобы я пока не возвращалась. Точнее сказать не могу. Эдгар попросил.
– Слабо ты похожа на покорную жену, – вздыхает Аль. – Ладно, придумаем что-нибудь. Оставайся. Не проникся я душевным трепетом твоей истории.
Затем он улыбается. Сладко и предвкушающе. Пальцы его тонкие ныряют в пышную шевелюру. Плечи ходуном ходят от сдерживаемого смеха.
– Скажи мне, Прохорова, а Гинц твой в курсе, куда ты подалась?
Я пунцовею щеками и опускаю глаза.
– Чувствую, скоро будет жарко. Оставайся, Тайна. Это невероятно вдохновляет. Я готов даже красотой лица пожертвовать, чтобы это увидеть. Неистовые страсти. Мужчину, который из-за тебя вызовет меня на дуэль. Что-то подсказывает мне: он явится. Не выдержит без тебя. Я бы не выдержал, Тайна. Честно. Через любой забор перемахнул бы ради тебя.
Он смотрит мне в глаза. Открыто. Улыбается. Поддевает. А я не могу понять, шутит он или говорит всерьёз: столько в его взгляде оценивающей мужской заинтересованности. Он сейчас похож на гончую, что азартно идёт по следу дичи. У него даже ноздри трепещут. И я впервые думаю, что когда раздавали мозги, я проспала или отвлеклась на что-то другое.
– Не бойся, Тайна, – хрипло говорит он, улавливая чутко моё настроение и состояние. – Я принципам своим не изменяю, даже когда пьянствую. Так привык себя контролировать, что меня даже во сне сложно изнасиловать какой-нибудь малолетке или окольцованной дамочке, что бесится от скуки и жиру.
Я снова краснею. Это камень в мой огород. Я тоже прибегала к нему. Правда, не совсем, чтобы изнасиловать, но о чём-то таком думала, шестнадцатилетняя идиотка. Он меня раскусил тогда. Да и что там кусать – я и не сильно старалась скрывать собственные намерения и мысли.
– Брось, Тайна. Я не о тебе сейчас. Ты тогда… больше от отчаяния. Всё в силе. Твоя комната ждёт. Поехал я за покупками. А то и правда страшно жить. Вдруг завтра война, а в доме гречки нет. Или макарон.
– И соли со спичками, – включаюсь я в эту игру.
– Это идея! – щёлкает он пальцами и подсовывает свой телефон. – Пиши список всего необходимого. Вам, девочкам, лучше знать, что понадобится для дома. К тому же, за тобой уборка и обед, Тайна. Секреты секретами, тайны тайнами, а обед по расписанию.
Я вбиваю в его телефон список покупок и слышу, как он напевает. Что-то из классики. Моцарт или Бетховен – не вспомню. Кажется, я его вдохновила. Знать бы ещё, чему он так радуется. Перспективе схлестнуться с моим мужем?..
5. Эдгар
Ложь – штука противная. Прилипчивая. Ей всё равно, кого марать. Солгав раз, приходится либо выкручиваться постоянно, либо рано или поздно всё вылезает наружу, как гнилые нитки, что рвутся и оставляют безобразные стержки-разрывы.
У меня сейчас нет другого выхода: любой в моём окружении может быть тем самым человеком, что поставит подножку, отвесит оплеуху или воткнёт нож в спину.
Я бы хотел всем доверять. Но жизнь научила меня проверять информацию, анализировать, сопоставлять факты, делать расчёты и выводы, принимать решения и побеждать. Плохо, когда тех, на кого ты можешь опереться, по пальцам одной руки пересчитать можно.
Я рисую в блокноте круг. Выстраиваю людей, что находятся рядом. Строю версии, пусть даже бредовые. Здесь главное – определиться.
Тая, моя жена. Не думаю, что началось всё с неё. Совпало, скорее. Она была случайной девочкой из ресторана. Я сам обратил на неё внимание. Сам принял решение жениться. Никто не подталкивал меня к этой мысли, даже исподволь. Даже если предположить, что она разыграла сцену с заваленной инсталляцией. Я мог пройти мимо. Я мог выбрать другую кандидатуру. Я мог отказаться от затеи в любой момент.
Она не сопротивлялась, но и не горела желанием становиться моей женой. Да и вообще. Не вижу смысла и мотивов. Убить, чтобы стать наследницей состояния? Для девочки, что отбила право собаки жить в доме, а не в приюте, что собиралась экономить на еде и работать в три смены, лишь бы я не позволил чужих ей детей в интернат сдать, слишком нелогично. Она даже вещи от тётки забирала, чтобы не зависеть от меня.
Ну, и сердце, чувства, сердце… я противился даже мыслям, что Тая способна на подобное. Не способна. Никогда. Не в её характере.
Мама и Леон. Неожиданные родственники. Я оговаривал свою жену и смотрел, как мать реагирует. Не блеснёт ли в её глазах огонёк радости или злорадства. Подобные вещи трудно контролировать порой. Но она осталась у разбитого корыта, с тремя детьми на руках, пусть один уже и взрослый, без средств к существованию, без дома и друзей. Всё остальное может оказаться хорошо продуманной ложью. Она, к примеру, лгала, когда пыталась пристроить детей. Не сказала правду.
Прошлое её подтвердилось. Но кто знает, как она жила? Что было в её жизни потом? Она жила с человеком, который не любил её сына. Не каждая мать на это решится. Не променяла ли она одного садиста на другого? Много вопросов и достаточно тёмных пятен на карте судьбы женщины, что вынырнула из прошлого слишком «вовремя».
Да, она жила в лесу. Но в доме оставался её сын. Шпионил и гадил. Пытался ухаживать за Таей. Целовал её, зная, что у меня обязательно снесёт крышу. Случайно или намеренно? Провоцировал или просто юноша с сильной влюблённостью, когда теряются тормоза? Опять миллион вопросов, и заочно на них ответы не найти.
Сева. Давний друг юности, который знает обо мне всё. Наверное, даже больше, чем всё. У нас разница в четыре года. Мы из одного города. Но общаться начали лишь в институте. Прибило его как-то ко мне. И с тех пор мы почти не разлучались. Сева не стремился развивать бизнес. Слишком ленивый и ветреный для серьёзных дел. Кажется, его устраивала роль моей правой руки. Он хорошо разбирался во многих вопросах, а кое-где был просто незаменимым. Один нехороший пунктик меня беспокоил. Раньше я на него сквозь пальцы смотрел: Сева «подбирал» за мной всех моих любовниц. Или почти всех. Ради интереса? Что-то глубоко личное, о чём я не знаю, пропустил, не обратил внимания?
От мыслей и вопросов – голова кругом. А я ещё не по всем кандидатам, кто мог бы меня недолюбливать, прошёлся
– Зачем тебе телефоны? – спрашивает мимоходом Жора. Не могу и не хочу его подозревать, но и он – друг, знает обо мне слишком много. Вхож в дом. Но ему бы ничего не стоило прикончить меня здесь, когда я и так загибался. Но, но, но…
– Я потерял свой, – лгу, не моргнув и глазом. Жора смотрит на меня странно. Видел, наверное, мой телефон в целости и сохранности. Ничего не переспрашивает и не пытается уличить во лжи – и ладно. Остальное как-нибудь переживу, и объяснюсь позже, когда всё утрясётся или рассосётся.
Морщусь невольно. Не от капельниц, хоть они меня и достали. От дурацкой надежды, что проблема исчезнет сама по себе. Ничего не утрясётся и не рассосётся. Я это знаю лучше других.
– А второй-то зачем, злыдень? – ворчит Жорик. Я подозрителен сейчас до ужаса. Что-то он слишком много вопросов задаёт.
– Чтобы был запасной, – опять лгу. – Ты же помнишь? Меньше знаешь – лучше спишь.
Взгляд у Жоры тяжёлый, как и кулаки. Может, он бы и врезал мне сейчас за подозрительность и недомолвки, но я его пациент, к тому же ответить не могу. Наверное.
– Там твой безопасник пришёл. Настоящий полковник.
Анатолий Иванович Журавлёв – лысый, как колено, загорелый, как чёрт, – человек, которому я могу доверять. Он надёжнее, чем сейф. Сейфы ломают, а таких людей – нет.
Ему не нужно лишних слов. Он своё дело знает. Его ребята деловито проверяют палату. Кивают: всё чисто. Все три телефона проходят через их руки.
– Тут такое дело, – пронзает меня ясно голубым, но отнюдь не доверчивым, а чересчур жёстким взглядом Журавлёв, – в твоей трубе, – стучит он крепким пальцем по корпусу «родного» телефона, – программа-шпион. Кто-то отслеживал твои звонки, разговоры и делал переадресацию смс.
Чем дольше он говорит, тем больше я напрягаюсь. Во рту сухо и горько. Хочется плюнуть или водкой прополоскать, чтобы удалить мерзкий привкус гадости от неутешительных известий.
– Вручную установили или дистанционно с помощью вируса узнаем позже. Эд, ты был слишком беспечен. Я предупреждал. Но ты, как всегда, не слишком заботился о собственной безопасности. Самое время сделать это хотя бы сейчас. Мне не нравится всё, что вокруг тебя творится.
– Я и сам не пылаю от счастья, – откидываюсь устало и тру виски. – Поковыряйтесь и избавьтесь от телефона. Мне он больше не нужен.
– Будешь пренебрегать проверкой и игнорировать меры безопасности, история повторится снова. И с телефоном, и с жизнью.
Он вычитывает мне как мальчишке. Я согласен с ним, но внутри всё противится тотальному контролю. Я сейчас очень хорошо понимаю Таю. Но когда «надо» зашкаливает, лучше, конечно, подчиниться.
Я устал. Измочален. С трудом дожидаюсь, когда Журавлёв и его команда уходят. Наконец-то я один. В тишине. Я рискую. У меня нет другого выхода. Я не могу быть уверен, что и Таин телефон не поражён той же болезнью, что и мой, но другого выхода не вижу. Иначе мы потеряемся в большом-большом городе. А я не собираюсь лишаться своей жены.
Я пишу ей сообщение за сообщением. Шлю инструкции и радуюсь тому дурацкому слову «не возвращайся», что отправил со своего телефона. Если кто-то читает смс, то думает, что я рассорился с Таей. Может, это и к лучшему. Пусть.
Скоро, очень скоро я смогу её увидеть. Только эта мысль даёт мне силы. Даже если бы сейчас с неба посыпались камни, я бы не дрогнул. У меня есть она – моя жена, моя девочка, ради которой я готов умереть и воскреснуть, возродиться и стать лучше.
6. Тая
Руки в кровь, конечно, я не стёрла, отдраивая кухню, но под конец чувствовала себя Золушкой: у Аля в этой квартире всё нестандартно. И кухня размеров немаленьких, а бардака – чуть ли не под трёхметровый потолок.
Чтобы апартаменты в порядок привести, не один день придётся трудиться. Но работы я не боялась. Это даже лучше – заняться физическим трудом, чтобы меньше думать. Я жутко скучала по Эдгару и детям. Как они там? Опять у них стресс. Мне ведь так и не хватило духу сказать, что ухожу. Я же собиралась встречаться с ними, пока Эдгар на работе, а сейчас понимаю, что неизвестность подвесила меня за рёбра на большом и прочном крюке.
Вернувшийся Аль протяжно присвистнул, оглядывая кухню.
– Тайна, я не думал, что ты воспримешь всё так буквально. С другой стороны, какая нормальная женщина выдержит подобное надругательство над порядком? Тронут. Но тебе совершенно нет необходимости батрачить. Я завтра же найму клининговую компанию, они здесь живо отдраят и окна, и полы, и двери. Я так периодически делаю, но в последнее время что-то был совершенно не в духе общаться с народом. К тому же я терпеть не могу, когда трогают мои вещи, переставляют их. Я потом болею и долго не могу найти, где и что у меня лежит. А вот на счёт еды не пошутил. Ты готова меня поразить кулинарными способностями?
– Всегда готова! – салютую ему весело. На мне грязная уже футболка, потёртые джинсы. Я и сама выгляжу не очень после уборки, но никуда не деть эйфорию от наведённого мной порядка. К сожалению, из одежды – ещё пара футболок, набор трусиков и лёгкое платье. В рюкзак много не спрячешь.
– Короче, – сгружает на стол кучу пакетов Аль, – ройся, разгребай, загружай холодильник, полки в шкафах. Я вроде поразил продавца на кассе твоим списком и платежеспособностью. А то они там за мной по пятам ходили. Подозревали, наверное, что я бомж и собираюсь обворовать их супермаркет.
– Они по пятам ходили не из-за этого, – смеюсь, доставая продукты.
– Хочешь сказать, любовались моей задницей? – оглядывает он себя заинтересованно, пытаясь посмотреть на то самое место.
– Позёр и задавака. Ты же знаешь, что великолепен.
Я искренна сейчас. Наверное, даже слепой понял бы, как он красив. И для меня – не только внешне. В нём есть нечто благородное. Высокое. Чистое.
Да, я склонна его идеализировать. Всё же любила его по-детски той самой первой любовью, когда готов молиться на предмет своего обожания. Он не идеал, нет. Но ему легко прощаешь недостатки, потому что и достоинств больше, и умения притягивать к себе – предостаточно.
– Тайна, только не ты, – морщит он нос и страдальчески прикрывает глаза. – Я устал от собственного великолепия. И от дифирамбов вокруг – тоже. В последнее время мне тяжело находиться в толпе. Забросил занятия. Высохли кисти. Отшил учениц. Вон, Зайку привёл расслабиться немного. Сбросить, так сказать, хоть какой-то груз. А тут ты – подарок небес просто. Аж захотелось жить.
– Ты же знаешь: я не лгу, – пытаюсь сгладить неловкость и оправдаться. – Это не лесть, Альберт Викторович. И не слепое обожание – я выросла. К тому же, у меня есть человек, которому я отдала душу и сердце. Поэтому так легко могу говорить, что думаю и вижу.
Он открывает глаза и улыбается. Немного печально – я ловлю его настроение.
– Зато у меня такого человека нет. И когда слышишь эти слова, то хочется, чтобы они оказались не лестью, не правдой, а… настоящими. Нет-нет, в твоей искренности я не сомневаюсь. Я думаю сейчас, каким был дураком, что сыграл в благородство много лет назад. Не оставил тебя себе. Не сделал своей Тайной.
У меня глаза, наверное, пытаются вылезти из орбит. И рот я открыла, как недалёкая девица. Он так думал? Или сейчас ему в голову пришло?
– Расслабься, Прохорова. Минутная слабость. Мысли вслух. Имею на них полное право, точно так же, как и ты сейчас – мудрствовать о моей внешне-внутренней красоте. Мы как два бойца, встретившихся спустя много лет. У каждого – свои битвы и поражения, опыт и старые раны. Можем вспомнить былое или похвастаться победами. Да и печалями поделиться, что уже немало. Именно поэтому я тебя не брошу в беде и не выставлю за дверь. На остальное – плевать. Даже если ты вдруг преступница.
– Я не преступница, – почему-то от последнего его предположения неуютно.
– Мне тебя не хватало, – отмахивается он, – встряски, взбучки, драйва. Чистой кухни, наконец. Уже хочется куда-то бежать, что-то делать, лететь на крыльях.
У него руки удивительно гибкие и чуткие. Он словно ловит в воздухе нечто никому невидимое. И по его взгляду я понимаю, что уже почти лишняя. Ну и хорошо. Вот и славно. Хоть кому-то от меня польза.
Я занимаюсь привычным – готовкой. Когда заняты руки, голова отдыхает. Что задумал Эдгар? Мне показались странными его просьбы. Сменить телефон, например. Сам он не звонит, а только пишет. С другого номера. Пока меня не было, что-то случилось?.. Или это просто игра, чтобы острее почувствовать свою изоляцию и одиночество? Как бы там ни было, я обещала ему доверять. И от него потребую того же. Особенно, когда он узнает, где я осела.
Телефон звонит неожиданно. Я дожариваю мясо и ставлю пирожки в духовку. Вздрагиваю невольно. Аль где-то там, потерялся на просторах своей необъятной квартиры.
Осторожно жму на приём. Телефон снова незнакомый.
– Привет, – и сразу дрожат колени, а ресницы становятся влажными от слёз, что брызжут во все стороны фонтаном. От этого голоса, от дрожи, что проходит по телу, от нахлынувших эмоций.
– Эдгар, – шепчу, судорожно вздыхая.
– Моя Тая, – отзывается он тут же. Наверное, будь в моей ладони чуть больше силы, я бы раздавила телефон. – Как же я соскучился по тебе. Невыносимо.
Я опускаюсь на стул: в прямом смысле – ноги не держат.
– Не молчи, пожалуйста, – просит он. – Так тяжело тебя не слышать.
Тоскующий Гинц – незнакомый мне зверь. Открытый, как рана, и я вдруг понимаю: если он пустил меня туда, под свой панцирь, значит я достучалась до него. Смогла.
– Я… не знаю, что сказать, – говорю правду. Это тот самый момент, когда ты мальчику признался в любви, а он промолчал в ответ. Там, где-то далеко, сидит мой муж, так и не сказавший ответных слов на моё послание. Но я чувствую: вот то, что происходит с нами сейчас, наверное, сильнее слов. Правда, что бьёт откровенностью и недосказанностью.
– Расскажи, что ты делаешь. У тебя там какие-то странные звуки.
– Жарю мясо, – вскакиваю и кидаюсь к плите. Надо перевернуть. Лук и перец ещё.
– Редкостная гадость? – посмеивается он.
– Нет, в этот раз должно получиться вполне сносно.
– Я бы сейчас из твоих рук что угодно съел.
Он не спрашивает, где я и с кем. Знает? Вычислил? Гинц никогда не будет настолько доверчивым. Наверное. Я раздумываю, прилично ли пригласить мужа на ужин. Но он делает ход первым. Белые начинают и выигрывают. Как в шахматах.
– Хочу пригласить тебя на свидание, Тая Гинц. Удери из замка от своего дракона и ничего не бойся. Сегодня, в восемь. Скажи, где я могу тебя забрать?
Я называю адрес. Рядом стоящий дом. Просто для того, чтобы проверить, так ли уж наивен мой муж, каким сейчас прикидывается. Улыбаюсь, прижимая телефон к щеке. Грежу наяву. Его уже давно нет – отключился, а я продолжаю кружить по кухне, танцевать то ли вальс, то ли медленное танго без партнёра.
А потом ко мне начинает возвращаться разум. Замок? Дракона? Память тут же услужливо подсовывает голую задницу Аля с татуировкой. Ну, Гинц, держись! Я тоже умею играть по-крупному
7. Тая
– Тайна, ты с ума сошла! Не пущу! – никогда не думала, что Альберт Викторович может быть таким решительно-непреклонным. – Кто говорил, что нужно спрятаться и залечь на дно? Ты уверена, что это твой разлюбезный Гинц тебя хочет видеть, а не кто-то там ужасно-страшный?
– Аль, это смешно, – пытаюсь я образумить свою невольную дуэнью. – Лето, восемь вечера – да ещё светло на улице. К тому же, это мой муж. И, думаю, он знает, где я и с кем. Это… свидание, понимаешь?.. У нас не сложилось в самом начале. Мы толком узнать друг друга не успели.
– Очень хочется романтики? – голос Альберта падает на три тона ниже. Лицо расслабляется. На губах играет улыбка. Грешная такая, как и он сам.
– Очень, – признаюсь честно. – К тому же я соскучилась.
– Пф-ф-ф, – фыркает он, дирижируя левой рукой, – как дети малые. Сколько вы не виделись? Дня два?
– Это как два столетия, – я чувствую именно так, и мне не стыдно в этом сознаться.
– Ладно, – ещё один взмах рукой, – пажом или оруженосцем я ещё никогда не был. В телохранители вряд ли гожусь. Ну, кто в здравом уме доверит мне тело? Особенно такое привлекательное, как у тебя? Гинц будет в восторге.
– Аль, ну перестань, – я всё же пытаюсь его переубедить, – говорю же: Эдгар знает, где я. Поэтому нет нужды так опекать меня.
– Милая моя, – щурит он глаза, – да знал бы он, уже б по кирпичам разваливал бы мою студию. Что он сказал тебе, что ты так уверена?
Аль оживляется. Щеки его розовеют. Губы растягиваются в улыбку предвкушения. Вот же авантюрист!
– Он сказал, чтобы я удрала из замка от своего дракона.
Аль замирает, а потом хохочет до слёз. Отличный смех. Открытый. Всё, как я люблю.
– Ты видела, да? – сверкает он глазищами своими бесстыжими. – Дракона на моей заднице? – я краснею. По моему смущению ответ очевиден. Можно и рот не открывать. – Так вот, моя дорогая Тайна: Гинц точно не видел, поверь. Мы с ним вообще не знакомы, а чтоб уж он подобные ракурсы рассмотреть, надо ну очень близко общаться. Он просто брякнул. А ты додумала. Обычное женское воображение. Мне кажется, он представляет себе, что ты сняла комнатушку у старушки и сидишь, ждёшь его, как верная Пенелопа. Хочу посмотреть на его лицо. Хочу видеть это. Впитать. Насладиться.
Аль сбил меня с толку. И я уже не так уверена, что муж мой в курсе, где я предпочла спрятаться. Но с этим буду разбираться потом. Сейчас главное дракона умаслить. Слишком он боевой оказался.
– Аль, давай оставим это на потом, ладно? Не нужно портить мне вечер. Я… сама ему расскажу. А там уж… как получится.
– Ладно, – Аль жадно втягивает вкусные запахи. – Накрывай на стол. Я голоден как сто чертей. И не спорь: я покараулю тебя издалека. Заодно бегемота выгуляю.
Че Гевара возмущённо гавкает. Умный мой лохматый друг.
– Хорошо, хорошо! Сдаюсь! Ты лучший в мире пёс. Нам нужно дружить. Иначе как мне утром и вечером с тобой гулять? Ну, сам подумай?
Всегда умиляет, когда люди разговаривают с животными. Но с команданте Че такие номера проходят на «ура». Сама не раз убеждалась.
До вечера я ухитрилась отдраить санузел и ванную, убрать комнату, где предстояло мне жить. Там старые вещи. Древние, можно сказать. Зеркало в рост с завитушками, тумбочка на резных ножках с кучей ящичков. Пузатый комод из, наверное, красного дерева. Шифоньер, кровать – всё видавшее виды и лучшие дни. Наверное, это мебельные раритеты. Произведения искусства. Чёрт знает какой век. Я ничего в этом не смыслю, но здесь мне хорошо. Будто домой попала.
Очень женская комната. Я никогда не бывала в этой части квартиры. Дальше студии ученицы не забегали. Там даже санузел свой. А здесь… святая святых. Сердце этого места.
– Это комната моей бабушки, – Аль появляется неслышно, как призрак. Я пячусь невольно, словно ненароком вступила на опасную территорию, где мне не место. Он видит мою растерянность. И трусость тоже замечает. – Оставайся здесь, Тайна. Она бы была довольна. А может, даже рада. Я… запустил здесь всё. Не думал, что ты выберешь именно эту комнату. Она самая неприглядная. А ты почему-то выбрала её.
– Здесь есть душа, – поясняю свой выбор. – Ты не говорил, что нельзя. Подумала: можно…
– Можно и нужно – не сомневайся. Комнаты часто сами выбирают себе хозяев. Пусть на время, но ты здесь не гостья, а хозяйка. Я… рад. Чёртов мистик во мне салютует стоя.
– Мне… как будто всё здесь близко. И даже знакомо, – признаюсь нехотя. – Будто я уже жила в этой комнате или похожей.
Аль смотрит на меня с интересом. Пристально.
– У меня… тяга к… подобному. Красивые вещи. Старина. Картины. Живопись. Не знаю, откуда это. Я… детдомовка. И жила в казёнщине и нищете.
– Что ты помнишь о своём прошлом, Тайна? И помнишь, почему я дал тебе это прозвище?
Аль расстреливает меня в упор напряжённым взглядом. Я теряюсь ещё больше. Я помню, конечно. На втором или третьем занятии он сказал, что есть во мне что-то эдакое. Что я не Тая, а Тайна, у которой где-то глубоко спрятаны скелеты. Но так и не объяснил, что имеет в виду.
– Я… почти ничего не помню. Мне было шесть, – это как заезженная пластинка. Бесконечно по кругу. Всем и каждому – одно и то же. Хочется спрятаться от этого всего и не думать, не гадать. Особенно потому, что вспомнить ничего не получается. – Давай как-нибудь об этом потом, ладно?
Аль кивает, но я вижу: думает напряжённо, что-то прикидывает в уме. Я не могу проследить за ходом его мыслей, тем более, что он быстро переключается с одного на другое.
Я долго стою под душем. А затем прихорашиваюсь у зеркала сто раз. Расчёсываю волосы. Наношу косметику, а затем стираю. Мне всё не нравится. Тем более, надеть нечего. Джинсы и футболка. И платьице. Простенькое. Из прошлой жизни. Я так и не решаюсь его надеть. Уж лучше побыть пацанкой. Привычнее. И на лице ничего рисовать не нужно. Буду естественной. Эдгару нравилось.
Волосы я стягиваю в хвост. С сожалением. Не хочу привлекать внимание. А с распущенными волосами обязательно кто-то засмотрится. Запомнит.
У меня горят щёки. Глаза блестят лихорадочно. Я искусала губы от нетерпения. Наверное, ещё ни одна девушка не ждала свидания так, как я. Свидания с собственным мужем. Первое. Я волнуюсь до стеснения в груди и до колик в животе. Натягиваю ветровку с капюшоном и нетерпеливо поглядываю на часы. Стрелка не движется. Издевается. Но я жду. Гипнотизирую. Нужно выйти не рано, но и не поздно.
– Прохорова, – вздыхает сокрушённо Аль, врываясь в моё уединение, – судя по всему, ты на свидание со своей дурацкой собакой в дредах идёшь, а не к мужу.
– Ну, прости. Бальных платьев и туфелек Золушки я не захватила. И феи-крёстной у меня нет, – развожу я руками.
– У тебя есть персональный дракон, – ржёт этот бесстыдник, – и я бы что-нибудь придумал, но уже поздно. Пойдёшь замарашкой. Надеюсь, Гинц тоже очень соскучился, и ему будет безразлично, в каких обносках выйдет к нему жена.
– В следующий раз обязательно обращусь к тебе, – серьёзно отвечаю и снова поглядываю на часы. – Кажется, мне пора.
– Нам пора, – ворчит Аль и пристёгивает поводок к ошейнику Че. – Я на пионерском расстоянии. Иди уже, Белоснежка, твой гном заждался тебя.
Ему нравится куражиться. У него отличное настроение. И меня это почему-то и радует, и успокаивает. Мы выходим на улицу как два заговорщика. Почти крадучись. Почему-то в голову приходит, что, будь у нас возможность, мы бы по-пластунски выползали. И это смешит. Нервное, видимо.
Я прохожу через дворик и останавливаюсь возле соседнего дома. Как раз напротив первого подъезда. До назначенного времени – пять минут. Но мне не приходится ждать. Почти тут же от стены отделяется фигура. Эдгар!
Он идёт ко мне быстрым шагом. Я вглядываюсь в его лицо. Бледный. Круги под глазами. Кажется, он не спал и не ел эти дни, что меня не было рядом. Скулы обострились. Глаза запали. И взгляд у него мрачно-решительный. В какой-то момент кажется, что он подхватит меня на руки и закружит или прижмёт к себе. Но нет. Он останавливается в полушаге. Дышит тяжело.
– Тая, – срывается с его губ, и я сдерживаю себя, чтобы не расплакаться, как маленькая девочка.
– Эдгар, – протягиваю несмело руку, и он тут же овладевает ею, сжимает мои пальцы. Прикладывает мою ладонь к своей щеке. Колется щетина. У Эдгара закрыты глаза. Губы его касаются пальцев. Дрожь проходит по телу. И у меня, и у него.
– Пойдём, Тая Гинц, – купаюсь в его голосе, в этой лёгкой просевшей хрипотце, не сдержавшись, глажу висок. – Пойдём, иначе я всё испорчу. А я не хочу этого.
И я иду за ним. Пошла бы на край света – лишь бы позвал. Тепло его ладони согревает не только холодные от волнения пальцы, а и душу, что трепещет, как знойное марево, плавится от любви к нему.
Машина. Дверца. Хлопок. Кожаное сиденье и полутьма салона. И густой тяжёлый запах, что бьёт в голову и ноздри.
– Это тебе, – изогнувшись, Эдгар достаёт с заднего сиденья букет. Огромный букет белых роз с нежно-розовой каймой по краю лепестков. Тяжёлый и необъятный. Он решил меня поразить?
Трогаю бутоны пальцами. Зарываюсь носом в бело-розовое великолепие. Поднимаю глаза. Встречаюсь взглядом с глазами мужа. Напряжённый, брови сведены. Он волнуется?
– Спасибо, – благодарю его и улыбаюсь. – Они прекрасны.
Эдгар не вздыхает с облегчением, не переводит дух. Просто заводит мотор, и мы трогаемся с места. Едем куда-то. Букет неудобный и громоздкий. Но я ни за что не скажу ему об этом. Ни за что не скажу, что такой девушке, как я, и одного цветка хватило бы. Или скромных три-пять. Но это Гинц. Он ничего не делает наполовину.
В этом букете – очень много смысла. В нём – его желание не поразить, не хвастануть, нет. Это попытка сказать слишком много. То, что пока не смеет слететь с его губ. И я понимаю его без слов. Снова прячу лицо в бутонах. Мой Эдгар. Тот, что не умеет говорить о чувствах. Тот, кому легче купить, чем раскрыться. И я не буду его торопить. Я наслаждаюсь каждым мигом. Он рядом. И впереди у нас целый вечер. Один на двоих.
8. Эдгар
– Сдохнешь! Сдохнешь, как подзаборный пёс! – злится на меня Жора. – Тебе ещё хоть пару дней лечиться нужно. И вообще в свете недавних событий за бронированными дверьми сидеть, а не по городу шляться.
– Я сдохну без неё, – говорю откровенно. – Я вернусь. К ночи вернусь.
Жора закатывает глаза и поднимает руки вверх. Большие татуированные руки с мощными пальцами и очень аккуратными ногтями.
– Ты себя со стороны слышишь? Сам в это веришь? Что увидишь её и вернёшься? Гинц, ты ж не остановишься. Кровь взыграет. И всё такое прочее.
– Жора… – лучше порычать на друга, чем выслушивать всё это. У меня и так всё кипит. Без его слов и подначек. – Я даю слово. Вернусь.
– Дай бог, чтобы под утро, – мудро даёт мне карт-бланш мой верный эскулап. – Она знает, что с тобой случилось? Если предположить, конечно, что это не она.
– Это не она, – у меня нет и тени сомнения. – И она не знает. И я не хочу, чтобы знала. Пока. Ей… и так нелегко. Иначе, боюсь, не я от неё не уйду, а она от меня не отстанет. А мне сейчас нужна свобода действий. И знать, что Тая в безопасности. Здесь, в палате, останется мой человек. Похожий на меня. Будет честно исполнять роль умирающего. Говорю это только тебе.
– Доверяешь, значит? – хмыкает Жора, но я вижу, как теплеет его взгляд. Как расслабляются мышцы. И, кажется, я не ошибся в нём. – Тут Сева твой рвался. С твоими охранниками потасовку затеял. Скрутили.
– Вот и хорошо.
Больше я ничего не говорю. Жора и по взгляду всё понимает. Я не склонен сейчас верить Севе.
Уходил я, переодевшись в одежду охранника. Того самого, что и фигурой, и внешностью походил на меня. Это будто шапку-невидимку надеть: как только исчезает деловой костюм, ты сразу же становишься, как все.
Джинсы, ветровка, кроссовки, очки. И чужая машина. Сзади – почётный эскорт. Это «хвост» от Журавлёва – настоящего полковника. Я не сопротивлялся. К тому же, нужно обезопасить Таю. Я всё продумал. Не позволю, чтобы кто-то смог её достать. Это ещё одна причина, по которой я хочу с ней встретиться.
Букет я купил спонтанно. Не мог отказать себе в желании хоть как-то выразить свои чувства. Подумал только: она моя жена, а я до сих пор не знаю, что она любит. Ей нравятся цветы – это я знаю. Дома она постаралась вдохнуть жизнь в деловой и суховатый дизайн.
До её появления мне нравилось в этой квартире жить. Всё под меня. Ничего лишнего. Спокойные холодные тона. А сейчас я бы позволил ей всё изменить. Сделать ремонт, например. Лишь бы во всём чувствовалась её рука и дыхание. Воздух, без которого трудно дышать.
Я ждал её, наверное, минут десять. Всматривался в дворик. Только Тая могла так спрятаться. Грешным делом я думал, что она убежит в лес к Ульяне. Туда, где тишь и монастырь. Где никому нет дела, откуда берутся и куда уходят те, кто приходит за исцелением души или тела.
Она скрылась в центре города. В самом его сердце. Это старинные дворики, почти история. И она слукавила, назвав этот дом. Тая вынырнула из подворотни, а я мучительно думал, сколько шагов ей пришлось пройти, прежде чем она добрела до первого подъезда. Одинокая. Такая хрупкая. В джинсах и с хвостом она кажется ещё моложе своих почти двадцати лет.
Я бы сжал её в объятиях. Никуда не отпустил. Моя. До боли в сердце моя. Но я столько сделал неправильного, что не хочу ничего портить.
В салоне машины дышится легче. Здесь – наше пространство на двоих. Только она и я. И букет цветов. Тая зарывается в него лицом. А я искоса наблюдаю. Мы не виделись каких-то два дня, а кажется – вечность.
– Я хочу показать тебе одно место. Мне кажется, тебе понравится. Это кафе. Не ресторан. Я нашёл его однажды, – слова даются легко. А думал, будет сложно. Голос звучит как обычно. И волнение хоть никуда не делось, но внешне не проявляется. Разве что руль я сжимаю чуть крепче, чем обычно. Но вряд ли она сможет это заметить.
– У тебя столько разных местечек в этом городе. Нестандартных, – улыбается она. – Ты всегда находишь, чем удивить. Но… может, расскажешь, что случилось?
– Ничего не случилось, – лгу и содрогаюсь: я давал себе слово не лгать ей. И снова нарушаю раз за разом свои и обещания, и принципы.
– Не хочешь говорить, – вздыхает Тая. – Но я же вижу. Ладно. Расскажешь потом. Когда сочтёшь нужным. Но я не слепая и не глухая, Эдгар. Не рань меня больше, чем уже есть.
Я останавливаю машину. Мы почти приехали. Но лучше сделать это сейчас.
– Тая, – смотрю ей в глаза и забираю слишком большой букет. Тяжёлый для её рук. Сейчас я это вижу. Напыщенный осёл. Даже в этом я не смог сделать правильный выбор, – я… не прав. Есть вещи, которые я пока не могу тебе рассказать. Да, кое-что случилось. Но сейчас лучше тебе оставаться в неведении. Это вопрос доверия. Понимаешь?
– Понимаю, – моргает она и облизывает губы. – Я прошу о том же. Чтобы не только я тебе доверяла, но и ты мне. Иначе ничего не получится. Именно поэтому я ушла.
– И потому что подслушала идиотские речи пьяного Севы. Ты не при чём, Тая. Он порол чушь. Хочу, чтобы ты уяснила раз и навсегда: во-первых, я не слушаю бредовые фантазии, а предпочитаю сам составлять собственное мнение, принимать решения, делать выводы. Во-вторых, я верю тебе. Ты моя жена. Нет в тебе никакой опасности или угрозы для меня.
Она опускает глаза. Закусывает нижнюю губу. Теребит край футболки.
– А если это не я, а связано как-то со мной? Я… ничего не помню из прошлого, Эдгар. Кто я? Что я? Кто были мои родители? Мне было шесть, но в памяти – белое пятно. Или тёмное. Как посмотреть.
– Я услышал тебя, Тая. Позволь, я решу и эту проблему. Думаю, мы можем узнать то, чего ты не помнишь. А пока просто ни о чём не беспокойся.
Она кивает. И я наконец-то могу продолжать путь.
– Здесь здорово! – шепчет Тая, как только мы усаживаемся за столик в углу. Хорошенькая официантка зажигает толстую свечу. В полумраке веет загадочностью и сказкой. Здесь тихо и уютно. И хорошо кормят. Я делаю заказ.
Обхватываю Таины ладони руками. Глажу большими пальцами запястья. Там, где быстро бьётся её пульс. Очень хочется приложить туда губы, но я сдерживаюсь.
– Я тут подумал, Тая Гинц, что мы женаты, а ничего не знаем друг от друге. Может, поэтому я умыкнул тебя на свидание. Мы не с того начали, ты же понимаешь. И я не могу перечеркнуть или изменить прошлое. Но… дай мне шанс всё исправить. Предупреждаю: возможно, не всё будет получаться. Вероятно, я не раз сорвусь и покажу свой неидеальный характер. Командовать всё равно буду – это неизбежно. Но… ты же за что-то сумела меня полюбить? Даже такого мерзкого и неуживчивого? Ты же не ушла насовсем, а лишь отступила, давая мне время подумать.
– Я не… – она встряхивает головой, отчего тяжёлый хвост колышется и бьёт её по плечам. – Эдгар!
Она, наверное, ругает себя последними словами, что тогда позволила себе порыв. Отправила смс со словами любви. Проявила слабость, которая на самом деле – самая настоящая сила. Она сильнее меня. И честнее. И чище.
– Дай прикоснуться к твоей душе, Тая Гинц. Позволь мне быть рядом и просто любить. Не опасаясь предательства, измены, боли. Мужчины тоже всё это чувствуют. И переживают. Говорят только мало. Хочу узнавать тебя. Любоваться твоей улыбкой. Смаковать какие-то мелочи, что упустил и не заметил. Мне… трудно. Помоги же мне. Обретая тебя, я смогу познать себя. Люблю тебя так, что сносит крышу. И разум пасует. Но сказать о любви мало. Для меня мало. Я должен уловить все нюансы этого чувства.
Она переплетает свои пальцы с моими. Смотрит мне в глаза. В её синеве плещутся слёзы – непролитые, но очень близкие. Щедрая моя девочка, готовая обуздать монстра. Верящая в добро и свет.
Выдыхаю рвано и наконец-то прикасаюсь губами к её ладоням.
– Скучал по тебе безумно. Думал, что буду делать, если ты… уйдёшь навсегда.
– Я не уйду, Эдгар. Я же обещала: буду с тобой до тех пор, пока буду тебе нужна.
– Значит не уйдёшь никогда, Тая Гинц. Потому что ты нужна мне постоянно. Каждую минуту. Каждую секунду. В горе и в радости. В печали и болезни. В счастье – особенно. Пока бьётся сердце.
Это похоже на клятву, но я не боюсь говорить эти слова, потому что знаю: они самые нужные, самые правильные. И не только для меня, но и для неё тоже.
9. Тая
Это как увидеть его голым. Не в нашей спальне, а посреди улицы. Беззащитный и ранимый – так видится мне. Я знаю, что он умеет приложить лапой любые невзгоды и препятствия, но сейчас, под распахнутым панцирем, бьётся настоящее живое сердце.
Не знаю, откуда берётся вера в него. Может, вырастает из той любви, которую я чувствую к нему. Можно встать в позу. Показать, какая я гордая и неприступная. Но я не хочу. И это не слабость. Не подчинение, а желание всё же попытаться сблизиться.
– Это знаешь, на что похоже? – спрашиваю, как только прихожу в себя от его слов. Важных. Главных. Я ждала их и желала всем сердцем и всё же оказалась неготовой к неистовству и серьёзности, с которыми он поведал о своих чувствах. – На попытку единым махом смести барьеры.
– Я опять накосячил? – прикрывает Эдгар глаза и прижимает мои руки к своему лицу.
– Нет, что ты. В этом ты весь. Твой характер. Напористость. Стиль. Мне кажется, ты так ведёшь дела: нападаешь, приводишь неоспоримые аргументы, доказательства – и побеждаешь.
Он смеётся тихо. Плечи его вздрагивают. Я прикасаюсь ладонью к его губам. Сухая кожа. Шершавые. Он очень плохо выглядит, и сердце от этого сжимается. Что он недоговаривает? Сильный мой мужчина, что пытается оградить от неприятностей. Я, наверное, понимаю его. Но если в горестях и радости быть вместе, значит всё же решать многие вопросы сообща – так я это вижу. Терпение. Не всё сразу. Иначе ничего не получится, завянет, ещё и не начавшись толком.
– Люди строят барьеры. Щиты, – всё же хочу довести мысль до конца. – Где-то отгораживаются. Часто – прикрываются. Отращивают панцирь, как ты. Чтобы не попадали внутрь нашей картины мира грязь и мусор. Ненужные люди и эмоции отсеивались. А когда появляется кто-то, кого бы ты и хотел впустить в себя, оказывается, что не так-то просто убрать все эти препятствия. Нужно потрудиться. И нередко – не самому. А встать рядом, засучить рукава и убрать все эти заслонки, чтобы пробраться. Может, надо-то всего пару досок оторвать, чтобы просочиться. А потом – назад их приколотить. А ты сейчас сделал всё сам – снёс подчистую. Взорвал забор вокруг храма. И хлынет сейчас толпа. Сможешь ли ты с ней справиться?
Эдгар смотрит на меня не отрываясь. Что в его глазах? Восхищение?
– Откуда в тебе столько мудрости, Тая? Я думал об этом раньше и думаю сейчас, как мне на самом деле повезло. Как дураку, что выиграл случайно джек-пот. Очень хочется верить, что меня интуиция не подвела или что там есть, помогающее делать правильный выбор? Но это тот самый случай, когда ткнул вслепую – и попал. Выстрелил с завязанными глазами – и в «яблочко».
– Это происки мироздания, – смеюсь смущённо. – Линка Синица много бы тебе об этом рассказала. Я должна тебе признаться. Только не смейся, ладно?
– Очень внимательно тебя слушаю.
Он ещё не понимает. У него глаза блестят. Я умолкаю – нам приносят ужин. Ждём, пока расставят тарелки. Бутылка вина подмигивает мне тёмным стеклом. Девочка официантка наполняет один бокал. Для меня. Эдгар так распорядился. Он за рулём. Да и вообще мало пьёт. Почти равнодушен к спиртному. Это я успела узнать.
– Хочешь меня споить? – пригубливаю вино. Тёрпко и сладко. Вкусно.
– Да. Развязать тебе язык. Соблазнить, – кажется, Эдгар не шутит. У меня внутри ёкает. Жар от вина растекается по пищеводу и идёт, куда надо – вниз. Оседает между ног. Не сдерживаясь, под покровом стола, сжимаю бёдра. Невыносимый мой мужчина. Единственный. Я желаю его. Он необходим мне. Зависимость, от которой, наверное, не вылечиться ничем. – Так что ты хотела мне рассказать? В чём признаться?
– В тот вечер Линка заявила, что мне нужен муж. Чтобы избавиться от тётки. Богатый. Красивый. Щедрый. Слегка за тридцать. Что нужно давать мирозданию запрос – и оно обязательно отзовётся, подумает, как исполнить просьбу. А ещё сказала, что я неопытная, и мне надо поучиться соблазнять мужчин. И пальцем на тебя указала. Мол, потренируйся.
Я судорожно выдыхаю. Бросаю взгляд на Эдгара. Он не смеётся. И даже не улыбается. У него слишком острые черты лица. Каменные. Сердится?..
– В общем, я шла, чтобы присмотреться к тебе. Возможно, привлечь внимание. А вместо этого дурацкую инсталляцию завалила.
– Тебе удалось, – голос у него – холоднее льда. Я тут же сжимаюсь. Не знаю, как правильно реагировать. Он… подозревает меня?.. Или что?.. Впору откусить длинный язык. Наверное, не стоило рассказывать. – Значит, говоришь, подбиралась ко мне?
Осторожно киваю. Боюсь на него смотреть – столько металла в его интонациях.
– Получается, это не я на тебя внимание обратил, а ты сделала всё, чтобы я не остался равнодушным?
– Я не хотела, Эдгар, – поднимаю голову и подбородок. Ну уж нет! Не дам ему топтать себя и загибаться от чувства вины!
А потом натыкаюсь взглядом на мужа. Он улыбается. Ржёт бессовестно. Играет со мной. В сердцах бью его по руке.
– Ты специально! Так нечестно!
– Не ищи монстра под кроватью. Оттого, что ты его боишься, он там не появится.
Эдгар перехватывает мою ладонь и целует. Я шалею от его прикосновений. Шершавые губы. Щекотка от ладони перетекает в намертво сцепленные в известном месте ноги.
– Эй, жена, не дерись, – низкий тон с хрипотцой, всё, как я люблю. – Это забавно. Как ни крути, Синица права: мироздание очень постаралось, чтобы мы нашли друг друга.
– Ты веришь в эту чушь? – смотрю на него с недоверием.
– В этом случае – да. Может, поедим? Жутко голоден.
Он последнее слово говорит так, что я краснею от подтекста. Ну уж нет, Эдгар Гинц. Это моё первое свидание. А хорошие девочки на первом свидании не падают с мужчиной в постель, даже если этот человек – собственный муж. Всё будет по правилам. От и до. Никаких поблажек. Это как до свадьбы – ни-ни.
Это был сумасшедше длинный вечер. Мы ели и разговаривали. Много ели и очень много разговаривали. Эдгар спрашивал, что я люблю. И почему мне не понравился букет. Почувствовал всё-таки. Узнавали друг друга. Маленькие тайны и мелочи. Можно сказать, мы знакомились по-настоящему.
Взгляды. Прикосновения. Улыбки. Дорогое лицо – рядом. Желанное тело – руку протяни. А мы разговариваем. И от этого – все чувства обостряются. Заставляют видеть чётче. Желать ярче.
Мы выходим из кафе в сумерках. На улице уже зажглись фонари. Не хочется расставаться, но время неумолимо. В машине Эдгар забирает у меня оба телефона. Вкладывает третий, новый, в мою ладонь. Я сделала всё, как он просил в смс. Не забыла.
– Как там дети? – спрашиваю, подавляя вздох. Я скучаю по Марку и Насте.
– Всё хорошо, – говорит он кратко. – С ними мама. Да, она вернулась, и я предложил ей пожить с нами.
Это ответ на мой немой вопрос. Он простил мать? Это хорошие новости.
– Наверное, это не совсем правильно – твоя изоляция. И этот телефон, где всего один номер – мой. Тоже новый. Но пока надо, чтобы было именно так. А ещё нужно забрать Че. Слишком он приметный.
Он озвучивает ту же мысль, что и Аль. Мне жаль расставаться с собакой, но я понимаю. И смутно догадываюсь, что не всё просто и гладко. А Эдгар просто пытается не волновать меня. А может, сейчас лучше, чтобы я ничего не знала. Хоть мне и неуютно жить с мешком на голове. Но я обещала ему доверять. Поэтому киваю, соглашаясь. Не забрасываю его вопросами. Он расскажет однажды. Обещал. Я буду верить ему.
Эдгар останавливает машину на том месте, где мы встретились.
– Ты позволишь проводить тебя, Тая Гинц? – снова этот пристальный взгляд. Гипнотизирующий. Я должна признаться, но пока не нахожу сил. Скажу. Чуть позже. Снова киваю, разрешая.
Мы идём по дворику. Я веду его к дому, где живёт Аль. Где сейчас живу и я. Эдгар молчит. Не спрашивает ни о чём. Мы поднимаемся на третий, последний этаж. Останавливаемся у двери – единственной здесь. Я медлю. А он пользуется ситуацией – прижимает меня к стене. Бьётся бёдрами, давая почувствовать, как сильно хочет меня. Обхватывает лицо руками и целует. На свидании же можно целоваться – я знаю.
Сладко. До дрожи. Его жадные губы. Его вездесущий язык. Вцепляюсь пальцами в отросшие на затылке волосы. Притягиваю к себе поближе. Растворяюсь в поцелуе и ощущениях. Мой Эдгар.
– Тая, – проводит он губами по уху и шее. Я подавляю всхлип. Ещё немного – и сдамся. Из хорошей девочки превращусь в плохую. В очень плохую. И в этот момент открывается дверь. Неожиданно. Нараспашку. Бам! Бьётся о стену с другой стороны.
– А ну убери от неё руки, Гинц! – слышу я голос Аля. Грозный такой. Яростный.
Чувствую, как напрягается до каменности тело Эдгара. Тело, что прижато ко мне очень-очень плотно. И в этот момент я съёживаюсь и закрываю глаза. Я бы сейчас, как кошка, прижала уши и сползла по стенке вниз. Как нашкодившая кошка. Но я ведь не она, правда?..
10. Тая
Он прикрывает меня собой – инстинктивно. Охранный защитный жест. Сильный, как и мой Эдгар. И только за одно это я могу любить его до беспамятства, а вместо этого или вместе с этим – пытаюсь сдержать слёзы.
Эдгар чувствует, как я сжимаюсь. В темноте он не может видеть мою виноватую мордочку, но чувствовать ему никто не запрещает.
– Кто это, Тая? – задаёт он коронный вопрос. В нём – требовательность, лязг металла, рык разъярённого льва.
– Мой дракон, – бряк! – и лапы кверху. Только я могу в такой напряжённый момент ляпнуть подобное.
– Твой – кто?.. – изумляется Гинц. Слова чуть ли не по слогам тянет. – Я же его сейчас убью!
Он отделяется от меня стремительно, как лопнувшая почка, что превращается в клейкий листочек. Чпок – в одно движение мой муж оказывается в проёме дверей, где стоит, сложив руки на груди Аль.
Я успеваю повиснуть на Эдгаре. Но и Аль не высится памятником. Он как ртуть. Кажется, когда-то, если память мне не изменяет, он учился восточным единоборствам. Не знаю, умеет ли он бить, но уворачивается неплохо. Это я тоже помню: Аль, если хотел, с лёгкостью избегал прикосновений тех девочек-дамочек, что пытались вцепиться в него, как обезьянки – в лианы.
– Эдгар, остановись! – я тоже умею приказывать голосом. – Помнишь, мы говорили о доверии?
Он замирает – каменный мой гость. Мышцы напряжены. Дышит тяжело. Затем оборачивается. Медленно. С трудом. Делая над собой неимоверные усилия.
– Ты с ума меня сведёшь, Тая Гинц, – он не остыл, нет. Полыхает гневом, как не взорвётся. Но то, что он сдерживается, пытается овладеть собой, радует меня безмерно.
– Аль, что на тебя нашло? – хозяин дома стоит всё так же. Руки на груди и загадочная улыбка на устах. Он наслаждается. Всей этой дурацкой ситуацией наслаждается! У него ноздри дрожат, мышцы играют.
– Аль? – Эдгар опять бесится. Ну что за мужчина такой. Ревнивец мой драгоценный…
– Аль. Альберт. Альберт Викторович. Мой учитель живописи и риторики. Человек, которому я могу доверять.
– Альберт?! – кажется, кого-то переклинило. – Доверять?!
– Эдгар, послушай меня, – глажу я мужа по каменному бицепсу. – Просто слушай мой голос. И пойдём уже от дверей. На кухню.
– Да, – сверкает глазищами Аль. – Там мясо. Твоя жена отлично готовит, Гинц.
Я почти проталкиваю Эдгара в дверь. Делаю страшные глаза Альберту, но он забавляется, а поэтому не спешит ни объяснять ничего, ни оставлять нас наедине.
– Аль, хватит уже. Прошу. Ну зачем ты всё усложняешь?
– Хочу посмотреть, насколько у него кишка тонка тебя любить.
Эдгар дёргается, но тут появляется ещё один персонаж этой не совсем удачной пьесы. А может, очень даже наоборот: спектакля, где всё по-настоящему.
Че врывается между нами совершенно ошалевший и кидается на Гинца, скулит и подвывает радостно, лижет ему лицо и руки.
– Фу, Че Гевара! – рычит на него Эдгар, но именно псу удаётся сбить накал и излишний драматизм дурацкой ситуации.
– Вот бегемот, отвязался, – беззлобно ворчит Аль, – ишь, соскучился.
Эдгар треплет собаку по загривку, а затем, выпрямляясь смотрит на меня. В его взгляде опять снег. Смогу ли я когда-нибудь растопить эти пласты холода?
– Кажется, нужно поговорить, – у Эдгара расслабляются плечи. Наконец-то! Я с тревогой вижу, как он устал. Лицо осунулось. Круги под глазами видны отчётливее. Пытаюсь подставить плечо. Он не отталкивает меня – обнимает одной рукой. И от этого жеста становится невыносимо остро. Не могу понять свои чувства. Жалость к нему. Щемящая нежность. Искра надежды, что… всё не зря. Что не всё потеряно, если он не сорвался, не натворил ерунды.
Мы идём на кухню. Аль – впереди, как гордый одинокий флагман. Мы с Эдгаром в обнимку следом.
– Пахнет тобой, – прикрывает глаза мой муж, почти падая на стул. – Домом. А теперь я слушаю тебя, Тая Гинц.
Чопорный. Строгий. Жёсткий. Сейчас он похож на тощую взъерошенную птицу-секретаря с загнутым клювом и насуплено-недоверчивым взглядом.
– Он всегда у тебя такой… забавный? Что это за каменный век? Тая Гинц. Умереть от смеха можно.
Аль устраивается поудобнее на широком подоконнике. Вытягивает длинные ноги.
– Заставь его замолчать, – замораживает территорию Эдгар. Он намеренно не смотрит на Аля и не разговаривает с ним. Видимо, боится сорваться. – Или я ему голову откручу.
– Аль, пожалуйста, – прошу я. Альберт закатывает глаза, но умолкает.
– Во-первых, я думала, ты знаешь, где я. «Удери из замка от дракона», – терпеливо поясняю я, цитируя его слова. – Ты же всегда вездесущий. Почему-то решила, что ты в курсе. Ты просил спрятаться. Это… лучшее место. К тому же, никому в голову не придёт искать меня здесь. Об Але знает только тётя, и то я не уверена, что помнит. Он мой учитель, Эдгар, – повторяю то, что уже говорила. – К тому же, он никогда не обидит меня.
– Я не знал, где ты, – Эдгар гладит Че, что пристроился рядом. Пёс радостно колотит хвостом по полу и преданно вслушивается в голос хозяина.
Я ставлю чайник на газ. Мне нужно занять чем-то руки.
– Теперь знаешь.
– Ты не останешься здесь, – у Эдгара снова каменеют скулы, а слова вылетают сквозь плотно стиснутые зубы. – С этим… фанфароном смазливым. Я думал, ты сняла комнату у бабушки, божьего одуванчика.
– Какая буйная фантазия, – не сдержавшись, ржёт Аль. – Но об этом и речь, Гинц: ты не доверяешь своей жене. Вот цена твоей любви. На ладони.
Он протягивает божественно прекрасную длань. Невольно любуюсь изящным жестом. Аль… Вот тебе и Аль. Насмешливый пустозвон, человек искусства. Творческая личность, подвижная как ветер.
– Я не доверяю тебе, – обжигает его холодом Эдгар. – Держи свои ладони подальше. А то можешь стать художником со сломанными руками.
– Я никуда не уйду отсюда, – смотрю мужу в глаза. – Если мы сейчас не поставим точку, то никогда не сможем по-настоящему доверять друг другу. Ты будешь бесконечно злиться, ревновать, подозревать, обвинять. Не меня, так тех, кто рядом. Или посмотрит не так. Аль не сделает мне ничего плохого. Не тронет меня. Не обидит. Не посягнёт, если уж на то пошло. Он не такой. У него есть принципы.
– А ты слишком доверчива, Тая. Почему же этот твой высокоморальный друг, – муж рисует в воздухе пальцами кавычки, – кинулся на меня в коридоре? Я чего-то не понимаю? Я твой муж. А он повёл себя по меньшей мере странно. Нелогично. Можно подумать, он ревнивый муж, а не я.
– Браво! – Аль легко соскакивает с подоконника. – Пойду я, пожалуй. Тайна, будешь провожать мужа, захлопни входную дверь, пожалуйста. А мне сейчас не до вас. И да. Можете освятить бабушкину комнату сексом. Если он всё же поймёт тебя, угу?
Он уходит, дирижируя собственным мыслям. Снова напевает. В этот раз это Моцарт. У Аля приятный баритон. И поёт он хорошо.
Эдгар трёт лицо ладонями. Я завариваю чай. Ставлю перед ним чашку.
– Тайна?.. Где ты вообще откопала этого ненормального?
– По объявлению. Училась у него рисовать. А ещё брала уроки изящной словесности. Недолго. Несколько месяцев. А потом тётка запретила. Сочла, что он очень молод и бабник.
– Никогда не думал, что однажды соглашусь с твоей тёткой, – Эдгар делает глоток из чашки. Кажется, он успокоился. – Сколько тебе было?
– Пятнадцать.
– Ты… любила его?
Сейчас главное не сфальшивить. Не дрогнуть. Не уклониться.
– Да. Я любила его, Эдгар. И даже однажды сбежала от тётки в надежде никогда не возвращаться в постылый дом, где меня всё душило.
– И он не воспользовался.
Это не вопрос. Эдгар понимает.
– Он даже не поцеловал меня ни разу. Он… не соблазняет молоденьких учениц и не спит с замужними женщинами. Да ему и так хватает. А принципы – они такие. С ними лучше не связываться. А что касается его выходки… Это и урок, и забава. Урок для тебя, вдохновение – для него. Ему нескучно. Сейчас.
– Развлекается за мой счёт, – щурит глаза мой несгибаемый муж.
– Я горжусь тобой неимоверно, – ласкаю его взглядом. Ощупываю каждую чёрточку дорогого лица. – Тебе было непросто. Но ты справился.
– Ты же знаешь: ревность – чувство иррациональное. Я всё равно буду ревновать тебя, Тая.
Эдгар устало вытягивает ноги. Пытается расслабиться.
– Покажи лучше мне бабушкину комнату, – просит он со вздохом.
У меня вспыхивают щёки. Сердце подскакивает в груди, как теннисный мячик. Кажется, я только что проиграла. И моё первое свидание грозит закончиться в постели с мальчиком. Но если этот мальчик – мой муж, то, может, всё же можно?..
11. Эдгар
Только сейчас понимаю: я устал. Вымотался. Заряд у батарейки – на нуле. Как вообще я мог подумать, что эта несносная девчонка сможет стать покорной женой? Да в ней строптивости – на четверых. Но, может, поэтому к ней тянет постоянно. Все мысли – о ней. Заводит. Будоражит. Сводит с ума. Чего только эта выходка с «драконом» стоит.
Я до сих пор готов его убить. Или по стенке размазать – смазливого гада, который почему-то имеет над ней власть. Она любила его – взрыв мозга до звёзд перед глазами. И я бессилен сейчас что-то изменить. Но я не сдался, нет. Тактическое отступление. Я найду способ вырвать свою жену из его цепких лап. Украду. Увезу. Сделаю всё возможное, чтобы она здесь не жила.
А пока… нужно переждать и переболеть, насколько это возможно.
– Вот, – показывает она мне комнату и смущается, словно пригласила к себе домой, а там, по её мнению, недостаточно шикарно для такого блистательного парниши, как я.
– Как его фамилия, говоришь? – морщу я лоб, разглядывая раритетную мебель. Да тут целое состояние. Считай, музей.
– Я не говорила, – проходит она внутрь и тянет меня за собой. – Альберт Викторович Ланской.
– А. Да. Из этих. Старая интеллигенция. Элита. Я мог бы и не спрашивать.
Наверное, в голосе моём слишком много яда. И не только того, что, возможно, ещё не до конца выветрился из моего организма. Тая привстаёт на цыпочки и гладит меня по щеке. Замираю от её жеста. От интимности момента. Хочется забыться в её руках. Просто лежать в Таиных объятиях.
– Для меня это не имеет значения. Ты же помнишь, кто я. С этим нелегко жить. Постоянно кажется, что ты многого не достоин. Я и о тебе так думала. Что может привлечь такого мужчину, как ты? Есть всё. А у меня – только тело да ум, который очень часто не та ценность, что привлекает противоположный пол.
– Ты для меня ценность. Вся. Величина, не поддающаяся ни объяснениям, ни шаблонам. Разная.
Я провожу пальцами по её лицу.
– А ещё я понял сегодня: многое для меня как впервые. Не знаю тебя. И хочется познать. Но до конца, наверное, невозможно.
– То же самое я думаю о тебе, Эдгар.
Она шепчет. И в тишине её шёпот откликается тенью. Сливается с сумраком. Здесь горит старинная лампа на тумбочке. Слабый свет. Рассеянный. Мистический. Похожий на желтоватую сепию, когда съедаются основные краски, уступая месту одноцветным полутонам.
– Я готов начинать всё с начала. Каждый раз. Чтобы открывать что-то новое. В тебе. В себе. В нас.
Почему-то не хотелось разрушить хрупкую тишину и приглушённый свет этого старинного храма. У него есть богиня – она, моя жена. Я бы хотел быть драконом, владельцем этой пещеры. Хранить своё сокровище и никому не отдавать. Жадный ревнивый муж.
Её губы на моих губах – неожиданно. Горячие и мягкие. Манящие и желанные. Она целуется неумело, но её неопытность только подстёгивает меня.
Я не смею её сминать и сжимать в железных объятиях. Окружаю руками бережно. Гулко бьётся сердце в груди. Я живой. Настоящий. Рядом с ней. Другим сюда хода нет. Никто не будет знать меня так, как она. Никому больше не откроюсь настолько широко и полно.
Я не боюсь. Не боюсь быть смешным или неловким. Глупым быть не боюсь, потому что знаю: для неё это не так. Она обязательно найдёт во мне хорошие черты. Не будет насмехаться и бить в больное место. А если ненароком ранит, то сумеет вылечить любую болезнь, сгладить старые шрамы, вдохнуть жизнь и поддержать.
– Я не хочу отпускать тебя, – вздыхает сокрушённо, – но тебе, наверное, пора?
– Ещё нет, – подхватываю её на руки и несу на кровать. Укладываю бережно. Ложусь рядом. Грею её, прижимая к себе. Она так уютно устраивается на моей груди. Не хочется шевелиться и разрушить тонкую связь. Это… нечто выше страсти. Глубже и неожиданно понятнее. Она и я рядом. Близко.
Распускаю её хвост и перебираю пряди.
– Мама звала меня в детстве Тарзаном, – хочется рассказать то, что никто не знает. – Я по деревьям лазал, как обезьяна. Вот этот шрам, – тяну её руку к боку, – из детства. Сорвался однажды. Ветка вошла достаточно глубоко.
– А я всё думала: откуда? – её осторожные пальцы поглаживают кожу. Она часто делает так. Наверное, неосознанно. Может, поэтому я рассказываю ей сейчас об этом.
– Но ни разу не спросила.
– Не решалась. Мы… как-то мало разговаривали по душам.
Её ладонь пробирается выше. Накрывает лопатку. Поглаживает. Мы замираем на миг, чтобы сорваться вниз, в пучину неконтролируемой близости. Падаем в пропасть поцелуев. Тая вжимается в меня. Обхватываю её бёдра, а затем – ягодицы. Сжимаю ладони. Чувствую остроту её сосков даже сквозь одежду. Задыхаюсь от нежности.
На нас слишком много тряпья. Но это не мешает. Мы обнимаемся и целуемся. Мои губы накрывают её. Кружат, засасывая. А затем она делает то же самое. Робкое прикосновение её языка сводит с ума. Хочу её до темноты в глазах, но не делаю никаких шагов, чтобы сблизиться.
Тая первой стягивает с меня футболку. Гладит ладонями грудь. Любовно обводит каждую мышцу. Спускается к животу, а затем – к джинсам. Замирает. Прислушивается. За дверью возится зверь. Это Че.
Она поглаживает мой член сквозь ткань. Задумчиво и словно нерешительно. А затем, вздохнув, расстёгивает «молнию», выпуская вставшую плоть на волю.
– Я… хотела, чтобы это было по-настоящему первое свидание, – признаётся она. – Ужин. Цветы. Разговоры. Может, поцелуй. И ничего больше. Цветы! – вскидывается она огорчённо. – Я оставила их в машине!
– Я подарю тебе новые. Другие. Всё равно тебе не понравился тот букет.
– Понравился, – чуть не плачет она. – Просто… очень большой. Никогда у меня не было такого.
– Тш-ш-ш… – успокаиваю её, заключая расстроенное лицо в свои ладони. Глажу большими пальцами скулы и виски. – Всё хорошо. Не надо. Это всего лишь букет. Так что ты хотела, Тая? Чтобы ничего этого не было, да? Ничего не будет. Просто полежи со мной немного рядом. А потом я уйду. Оставлю тебя в логове этого чёртового дракона.
Она затихает на секунду, а затем вздыхает:
– Не могу. Ты нужен мне, Эдгар. Вот сейчас – нужен. Это как… сочинить красивую песню и оборвать её на полуслове рваной нотой. Люби меня, пожалуйста. Нежно-нежно, как умеешь только ты.
– Тебе не с чем сравнивать, – срывается с губ, и я готов себя ударить за подобные слова. Зачем я делаю это? Зачем вбиваю ей в голову сомнения?
– А я и не хочу сравнивать, Эдгар, – льнёт она ко мне. – Не хочу. Мне никто не нужен, кроме тебя. Только ты, понимаешь?
Я понимал. Но поверить до конца не мог. Слова её – как последняя капля, что доточила плотину, и она рухнула под напором течения. Только щепки во все стороны полетели.
Я стягиваю с Таи джинсы. Пальцы купаются в пенном кружеве её белья. Целую её, глажу. Горячая, такая податливая, гибкая. Ей хватает несколько поглаживаний и нажатий на нежную плоть – и она бьётся в экстазе. Дрожит, извивается, зажимая мою руку ногами.
Жду, пока она затихнет, но её спокойствия хватает на краткий миг. И вот она тянет вниз мои джинсы и бельё. Я накрываю её телом. Вхожу медленно. Хорошо. До фанатичной дрожи. Это как вернуться домой после долгой разлуки. Узкая. Горячая. Моя.
– Люблю тебя, – шепчет она перед тем, как мы сливаемся окончательно. И я больше не сдерживаюсь. Бьюсь о её берег. Получаю наслаждение. Отдаюсь ей телом. Распахиваю душу в этом почти безмолвном единении.
– Люблю, – толчок. – Моя, – ещё движение вперёд. – Навсегда, – выхожу почти полностью, чтобы вернуться назад.
– Эдгар! – выкрикивает она – и мы заканчиваем эту песню одновременно. На высокой ноте. На торжествующем аккорде. Пьяные от счастья. Если бы у каждого из нас внутри жила лампочка, сейчас бы она засияла ярко-ярко и осветила эту комнату.
Я не спешу выходить. Мне хорошо. А ещё мелькает мысль: если она ещё не беременная, у меня есть шанс сделать нас родителями. Я хочу этого так сильно, что теряю себя в этом понимании. Кажется, я созрел. Окончательно и бесповоротно. А поэтому у меня ещё больше желания покончить со всеми тайнами и страстями, что кружат вокруг меня, как стервятники в ожидании добычи. Не дождутся.
12. Тая
Я уснула у него на груди. А проснулась в одинокой постели. Ранним утром, ещё за окном предрассветные сумерки серели. Пусто. Холодно. Неуютно. Горько. Я всё понимала, но расставаться с Эдгаром – всё равно что кожу содрать.
Не помню, как я одевалась. Зато по огромной квартире пронеслась вихрем. Исчез не только Эдгар. Он увёл с собой Че. И от этого стало втройне одиноко.
– Он ушёл, Тайна, – полуголый Аль курит на кухне в форточку. Пускает тонкую струйку дыма. Сидит на подоконнике, поджав под себя ногу. На нём только джинсы. Интересно, он ложился спать?
Я падаю на стул. Очень хочется плакать, но креплюсь изо всех сил. Затем срываюсь, бегу к двери, распахиваю её решительно. На пороге меня ловит Аль. Сжимает в объятиях, не давая выскочить в подъезд.
– Тихо, тихо. Ну, же. Успокойся.
Он уговаривает меня, как маленькую, а я больше не сопротивляюсь: на пороге лежит мой букет. Огромный и очень трогательный в полумраке.
– Я не убегу. Отпусти, Аль.
Он осторожно убирает руки, а я, пошатнувшись, наклоняюсь вперёд. Поднимаю розы и прижимаю их к груди. Пахнут. Тонко-тонко, как дорогой парфюм. Как воспоминание о вчерашнем вечере.
– Только не плачь, Тайна, – у моего дракона голос хрипит, как саксофон. – Кажется, я вчера в ударе был. Ты прости.
Аль умеет просить прощения. У Эдгара с этим плохо.
– Всё хорошо, – растягиваю губы, но глаза у меня, наверное, как у побитой собаки. – Я не буду ронять слёзы. Не из-за чего.
– Чёрт! – бьёт Аль кулаком по стене. – Я ему завидую. Гинцу твоему. И спрашиваю: почему он, а не я? Вот так любить – это сложно? Больно? Страшно? Скажи, Тайна, признайся. Ты ведь умрёшь за него, да? Если вдруг понадобится?
– Так любить просто, – качаю головой. – И ему не нужно, чтобы я за него умирала. Я не могу всего объяснить. Это и химия, и эмоции, и привязанность. Ты же помнишь: мы начали не с того. Все эти недомолвки, обиды – пропасть. Не человек умирает, Аль, а любовь. От недоверия. От неумения слышать друг друга.
– Но сейчас ведь всё хорошо? – продолжает он саксофонить. Для него почему-то важно, что я скажу. Ещё один взрослый мужчина спрашивает меня, как жить дальше. У Аля сложный период. Это видно, это ощущается.
– Сейчас сложно, – говорю правду. – Что-то происходит. Эдгар хочет, чтобы я посидела в сторонке.
– А ты, само собой, делать этого не собираешься, – он то ли улыбается, то ли ухмыляется. – Но на твоём месте я бы посидел на попе ровно.
– Ещё один командир на мою голову, – мне бы хотелось вспылить, вспыхнуть, но после вчерашнего и слишком откровенной ночи выходит слабый пшик – спичка зажглась и тут же потухла. – Я собираюсь быть очень осторожной. И да, посидеть немного в глубине твоей квартиры-студии. Затаиться.
– Я помогу тебе, Тайна, – Аль ёжится. Ему, наверное, холодно. Утро сегодня такое. Хмурое. Дождь, кажется, собирается. – Стану твоими ушами и глазами. Соберу сплетни. Для меня это просто. Естественно. И без проблем.
– Зачем тебе это, Аль? – я колеблюсь. Вряд ли Эдгару понравится, если он узнает, что Альберт шпионит для меня.
– А зачем нужны друзья? – пожимает он плечами. – Не для него, нет. Для тебя я сделаю это. И немножечко для себя, любимого. Это будоражит. Заводит. А мне не хватает эмоций, драйва. В вечном поиске вдохновения. Так долго сидел в болоте, что тиной пророс насквозь. Самое время встряхнуться. Талант – он, знаешь, многогранен. Махать виртуозно языком не каждый может. А я умею.
Хвастун. Но вслух я этого не произношу. Он уговаривает, а я всё ещё не соглашаюсь. Мне нужно как-то выстроить своих «солдатиков», чтобы выиграть войну. Но больше всего мне не хочется мешаться у Эдгара под ногами. Не усложнять жизнь больше, чем есть на этот момент. Но и в стороне сидеть сложа руки не хочу.
– Ладно, – решаюсь на малое. – Только очень осторожно. И дай слово, что ничего не будешь скрывать из того, что узнаешь.
– Правду и ничего кроме правды, – смотрит он на меня бесстыже-честными глазами.
Он уклонился. Я чувствую. Слово не дал. И соврёт или утаит, если сочтёт, что кое-что знать мне не нужно. Но с этим я разберусь попозже.
– И ещё. У тебя машина на ходу?
Аль морщит страдальчески лоб, закатывает глаза, трёт переносицу.
– Мой «Кадиллак» – старая рухлядь. Или тебя «Мерседес» интересует? С длинным таким… э-э-э… задом. Такой нет. То ли пропил, то ли в карты проиграл.
Клоун. Всю кровь выпьет, пока из него что-то выжмешь. Угрожающе свожу брови и делаю шаг ему навстречу.
– Ну всё, всё, сдаюсь, Тайна! Ну, есть у меня транспорт. Я же вчера за продуктами ездил. Вид, правда… сама понимаешь, но бегает шустро – мне большего не нужно. Я к тому – приметная очень тачка у меня. А чтобы другую достать, нужно время. А тебе зачем моя «невеста»? Машину я так называю, – поясняет он, глядя на мои взлетевшие ближе ко лбу брови.
– К тётке нужно съездить. Волнуюсь я. Да и расспросить кое о чём хочу. Показывай свою «невесту». На месте разберёмся.
– Прямо сейчас? – смотрит он на часы в мобильном телефоне. – Хотя как раз сейчас. Пойдём. Только в обморок не падай.
Он исчезает на несколько минут, выходит уже одетый. Футболка на нём – на три размера больше, но его даже это не портит. Вот кого хоть пугалом обряди – будет выглядеть элегантно, словно с подиума или журнальной картинки.
Я собираю волосы в пучок и натягиваю на голову капюшон спортивной кофты. Конспираторы. Почему-то меня всё это веселит. Я не особо верю, что кому-то нужна в этом огромном городе, где человеку затеряться – раз плюнуть.
Мы выходим на улицу. Тёмные тучи плывут низко. Ветер налетает шквалами. Надо было, наверное, зонт брать, но я не уверена, что Аль и зонт – вещи совместимые.
– Здесь неподалёку гаражи. Очень повезло. Буквально три двора пройти, – объясняет он мне. Несмотря на раннее утро, здесь не безлюдно. Уже встречаются прохожие. Старые дома живут. Кто-то выгуливает собак, кто-то спешит на работу. Тётенька в бигуди вешает на балконе выстиранное бельё. Деревья. Лавочки у подъездов. Дышится легко. Мне очень здесь нравится.
Когда Аль открывает гаражные ворота, я замираю и понимаю, о чём он пытался мне втолковать. Его «Кадиллак», конечно, не рухлядь, но такая машина заставляет открывать рот и долго смотреть ей вслед. Чёрная, блестящая, как жук. Разрисованная нежно-розовыми цветами и бутонами в вихрях и завитках, и словно укрытая тонкой вуалью – фатой. Белоснежно-прозрачной, настолько реальной, что хочется потрогать руками, чтобы убедиться в её невесомой изящности.
– Аэрография, графика три дэ, – словно оправдывается Аль. – Мне было скучно.
– М-да, – мычу я то ли от восхищения, то ли от огорчения. – Тётка отменяется. Если мы туда подкатим на этом, весь окрестный колхоз ещё долго будет помнить наше триумфальное появление.
– Я что-нибудь придумаю, – торопливо обещает Аль. – Тётка так тётка. Почему бы и не съездить? Пара-тройка звонков – и жизнь наладится. Кстати, а ты заметила, что нас пасут? – брякает он ни с того ни с сего, и я испуганно оглядываюсь назад, пытаясь рассмотреть, кого же увидел Аль и почему вдруг решил, что за нами следят…
13. Эдгар
Чёртов пёс не хотел уходить. Я уводил его, считай, силой. Он чуть не цапнул меня за руку – добряк Че, на котором, как мне казалось, могут спать коты, мыши и мухи. И почему-то от его сопротивления заныло, как от нехорошего предчувствия, сердце.
– Глаз с неё не сводить, – нарычал я на безопасников. – Упустите, прошляпите, не успеете вдруг чего прикрыть – вылетите навсегда с волчьим билетом. Будете улицы подметать и плакать от счастья, что у вас есть работа.
Они молчали. Никто не посмел посмотреть на меня снисходительно. Очень серьёзные и собранные. Я решил это сразу. Не собирался оставлять её беззащитной. Не сейчас, когда чёрт знает что творится.
За мной охотятся, за ней – я выясню и разберусь. Главное – её безопасность. Таина и, возможно, нашего малыша. Страшно произнести вслух, но я радовался. Радовался тому, что она сейчас не со мной, не в моей квартире, а спрятана в сердце города, пусть и под присмотром этого ненормального художника.
Он вынырнул, как тень, когда я пытался одной рукой удержать Че, а второй открыть замок.
– Не бойся, Гинц. Со мной надёжно, как в банке со старыми традициями. Тайна… считай, что она мне как сестра.
– Я считаю раз, два, три. А ты тронешь её хоть пальцем, обидишь или попытаешься голову морочить – убью. Она здесь, потому что я ей доверяю. И потому что, к сожалению, она доверяет тебе.
Я чуть не проиграл битву с упирающимся Че, выругался в полголоса и, справившись наконец-то с замком, кинул напоследок:
– Не прощаюсь. Я ещё вернусь. Так что придётся меня терпеть.
– Я потерплю, – кинул он мне в спину. – Я вообще очень терпеливый человек.
Видимо, в спорах этот художник любит оставлять за собой последнее слово. Ну и чёрт с ним – пусть радуется. Должны ж быть у человека маленькие победы.
Пса я сдал Игорю и приказал отвезти домой. Там дети, мать. Может, в знакомой обстановке псина в себя придёт.
В больницу явился под утро. Молча сдался в руки Жоре.
– Ну, не так всё и плохо. Могло быть и хуже, но уже некуда.
Мрачный его юмор меня не тревожил. Я уснул почти мгновенно, как только голова подушки коснулась. А когда проснулся, решил, что разлёживаться больше смысла нет.
– Выздоровел, – ворчит мой друг. – Я так сразу и подумал: как только на свидание с женой сходишь, так и всё, прощай лечение.
– Долечишь на ходу, – в голове я выстраиваю план действий. – Я готов встретиться с полицией и возвращаюсь домой. Слишком много всего навалилось, – смотрю я Жоре в глаза. – Лежать в клинике – это головой в асфальт прятаться. Двум смертям не бывать, как говорится, а в остальном – прорвёмся.
Жора хмуро кивает.
– Будь осторожен, Эд.
– Буду, – обещаю кратко.
– Тебе есть ради чего жить, – убеждает он меня так, словно я не способен понять главного. – Как там Тая?
– Всё хорошо, – не вдаюсь в подробности. Лучше не рассказывать об этом никому. Даже не из-за недоверия, а просто чтобы не расплескать то, что у меня сейчас на душе.
Следователь похож на въедливого хорька. Невысокого роста, с умным высоким лбом и залысинами. Глазки у него острые и губы неприятно красные – он без конца их облизывает. Фамилия у него Синицын – и от этого почему-то хочется улыбаться. Кажется, я скучаю по Таиной взбалмошной подружке. Неожиданно.
– Я бы хотел встретиться с вашей женой, Эдгар Олегович, – нудит этот грызун человеческой фауны. Он раздражает меня. И внешним видом, и упрямством, что открыто читается на его лице. И тем, как он мягко произносит звук «ч» – такой себе противный дефект речи.
– Боюсь, это невозможно. В свете известных вам событий, я отправил её поправить здоровье.
В уме я прикидываю, куда нажать, чтобы все эти хорьки не сильно зарывались. Толку от их деятельности я не видел, но если уж предстоит терпеть вмешательство в мои дела извне, то пусть работают в тандеме, а не вставляют палки в колёса да ковыряются там, где не нужно.
Стараясь не выдать своё раздражение голосом, я рассказываю предельно честно, что со мной произошло. У него куча вопросов, и видно, как интересно будет этому следователю вцепиться зубками в запутанное дело. Как и положено, он подозревает всех, хоть и не говорит об этом прямо.
– Вы принимаете какие-нибудь препараты? – вопросы он выстреливает коварно и неожиданно по принципу: усыпить бдительность и шарахнуть. Выглядит это примерно так: бу-бу-бу – шарах! Бу-бу-бу – трах-тарарах!
– Нет, – стараюсь быть терпеливым, но спокойствие моё – на пределе. – Я абсолютно здоровый человек. Не пью, не курю, не колюсь, не нюхаю.
– Экспертиза показала, что в ваш организм попал не просто яд, – сверлит он меня взглядом, облизывает плотоядно губы и делает театрально-долгую паузу. От его спецэффектов хочется устало прикрыть глаза. Отличное начало дня: утро удалось. Ещё ничего не произошло, а я уже устал. Вежливо молчу. Он всё равно расскажет, что там отковыряли в моём организме.
– Антидепрессанты и обезболивающие препараты. Эффект ожидаемый: уменьшается частота дыхания и сердечные сокращения. Вплоть до полной остановки сердца. На вид – вполне безобидное незнание подобной несочетаемости.
Препараты. Я больше его не слушаю. Мать?.. Слишком сложно, чтобы быть правдой.
– Зря ты злишься на Синицына, – гудит полковник Журавлёв, – очень толковый мужик. Он ещё что-то пытается мне доказать в ответ на мою просьбу повлиять на слишком большое рвение этого типа, а я почему-то невпопад думаю о их птичьих фамилиях: Синица, Синицын, Журавлёв… Наверное, препараты немного свернули набок мне мозги.
– Пусть, пусть копает, куда хочет. Я лишь хочу, чтобы он и все остальные оставили в покое мою жену, – бросаю я в сердцах.
– Не торопился бы ты, сынок, – крошит меня на части слишком острым взглядом Анатолий Иванович. – Иногда такие вещи вылезают, ахнуть можно.
– Если я начну подозревать и её, совсем ничего не останется, – признаюсь тихо. Ему можно. Он свой. – Не верю. Она не могла.
– К слову, телефончик её чистый. Нет ничего. Так что либо за тобой следили, либо, опять-таки, – она, твоя жена. Но для такого подкопа нужны слишком веские основания.
Я чувствую, что задыхаюсь. Задыхаюсь от всей этой информации, что готова накрыть меня с головой. Почему-то некстати всплывают Таины слова, что я обратил внимание на неё не случайно. Ей ничего не стоило промолчать. Не рассказывать о дурацком споре с Синицей. Предельная честность или попытка отвести глаза от главного?..
Трясу головой. Хватит. Я не унижу её своими подозрениями. Должно же у меня остаться хоть что-то чистое и светлое?.. Иначе мироздание чересчур жестоко ко мне.
Я выхожу из клиники слишком уставший. Погода – под стать настроению: мерзкая, хмурая, ветреная. Со срывающимся дождём. Домой. Отлежаться. Ещё подумать. Но моим простым планам не суждено сбыться.
– Эдгар! – кидается мне наперерез крупная фигура. – Какого чёрта?!
Сева. Явился не запылился. Нарисовался. Выскочил как чёрт из табакерки. В своём репертуаре. Я не уверен, что могу сейчас смотреть ему в глаза. Наверное, боюсь увидеть в них что-то не то.
– Садись в машину, – киваю на ходу. – Там поговорим.
Слышу, как хлопает задняя дверца. Поколебавшись, открываю такую же с другой стороны. Нет. Он не будет говорить с моим затылком. Лучше уж как в хорошей драке – лицом к лицу.
Сева. Мой старый друг. Выдержит ли испытание наша дружба? Не треснет ли пополам при первых же вопросах? Не рассыплется ли как карточный домик?.. Если честно, я страшусь. Наверное, не готов терять то, что долгие годы считал крепким и нерушимым. Вечным, как старушка-Земля.
14. Тая
– Что ты имеешь в виду? – паранойя накрывает меня неожиданно и так сильно, что я боюсь высунуть из гаража нос. Если бы не Аль рядом, я бы забилась куда-нибудь в угол и дрожала бы, как осиновый лист на ветру. Но приходится держать лицо. Я же взрослая и самостоятельная. А если бы его не было?
– Я их вчера ещё приметил, когда с бегемотом гулял, а ты с гордым видом на свидание шла. Ну, я за тобой немного приглядывал. И эти там крутились неподалёку. А сегодня смотрю – идут, по сторонам глазеют. У меня фотографическая память на лица, ты же знаешь. Если увижу один раз, узнаю, даже если клиент парик напялит или нос фальшивый присобачит.
– У тебя вообще память. Я помню, – вздыхаю. Есть два варианта: либо это по мою душу, либо Эдгар приставил опять ко мне своих мальчиков-охранников.
– Скорее второе, – широко улыбается Аль. – Красивые тренированные тела, отличная выправка. И шифруются они хорошо. А ты как царица, Тайна. Почётный эскорт. Надо сказать им, пусть не прячутся. Вычислили.
– Эдгар неисправим, – вздыхаю ещё раз, и становится грустно. Я понимаю, что это забота. Желание оградить и уберечь. Но в то же время – это частица недоверия. Он мог бы сказать, но промолчал. Не счёл нужным.
– Эй, не грусти, – моментально ловит Аль моё настроение. Чуткий. Невыносимо внимательный. Рядом с ним легко. Может, потому что не мой. Иначе, думается мне, всё было бы по-другому.
Я взвешиваю на внутренних весах Аля и Эдгара. Да что там скрывать – сравниваю их. Мою первую любовь и моего первого и единственного мужчину. Разные. Во всём. Но кое-что их всё же объединяет. Порядочность, например.
– Сейчас мы исправим вселенскую несправедливость, – в меня вселяется весёлый бес. – Если Эдгар позаботился о безопасности, пусть эта безопасность постарается для нас.
– Что ты задумала, Тайна? – по глазам Аля я вижу, что моя улыбчивая беспечность ему не нравится.
– Планы не изменились: я хочу съездить к тётке. И сейчас у нас будет не только почётный эскорт, но и транспортное средство.
И пока Аль не очухался, я вышла из гаража и, махнув руками, как дирижёр, нежно приказала:
– Идите сюда, мальчики! Ну, же!
– Ты с ума сошла! – Аль кинулся ко мне и заслонил собой.
Тут же, как переспевшие орехи, непонятно откуда выскочили четверо. Если они расскажут о моей выходке Гинцу, гром и молния, муки преисподней мне обеспечены.
– Тайна, я, конечно, знал, что ты немного с придурью, но чтобы настолько… Я же с ними не справлюсь, если они не те «мальчики».
– Да те они, те, – глажу его по напряжённой лопатке. – Одного из них я точно уже видела.
Четвёрка понимает всё с полуслова. Мы с Алем моргнуть не успели, как машину подогнали. Несколько минут – и мы едем к моей тёте. К чёрту на рога. От центра её район далековато.
– Ты бы хоть тётку предупредила, позвонила, – ворчит мой дракон. – Приедем, а её дома нет.
– Она дома, – прикрываю глаза и откидываю голову поудобнее. Машина хорошая, комфортная. – А не звоню, потому что… телефон потеряла.
Не хочу объяснять настоящие причины, но Аль замечает мою маленькую заминку. Смотрит странно, но молчит.
– Подождёшь меня здесь, – говорю я Альберту, как только мы подъезжаем. – Тётка тебя знает, будет странно, если я с тобой заявлюсь.
Безопасников просить о том же – бесполезно. Впрочем, они умные. Не идут строем. Рассредоточиваются по местности. Игра в разведчиков. Это компромисс. Я готова с ними мириться.
Не знаю, почему, но я замираю у двери, прежде чем позвонить. Прислушиваюсь. А потом всё же давлю на кнопку.
Вот что меня насторожило: в квартире звучит музыка, а тётка впервые в жизни не спрашивает недовольным голосом, кто это припёрся. Она поёт. Моя тётя Аля поёт, открывая дверь.
Я в ступоре. А она, довольная и сияющая, как самовар, появляется на пороге. На какие-то доли секунды умолкает. На лице её – замешательство. Уголки губ ползут вниз, как у размалёванного клоуна, а затем она спохватывается, нацепляет улыбочку и всплёскивает пухлыми руками:
– Тая?.. Ну, проходи.
Ну, проходи, раз уж пришла. Куда тебя деть – так я понимаю её пантомиму. Меня забавляет её поведение. И изменения разительные – удивляют. Несколько дней назад – чуть ли не умирающая. А сейчас – бодрая, наштукатуренная, с уложенной в салоне причёской. Выглядит если не на все сто, то процентов на восемьдесят – вполне.
Я переступаю порог. Квартира сияет чистотой. Слишком идеальной, чтобы быть естественной. Судя по всему, тётка на клининговую компанию раскошелилась. Она иногда так делала. Перед Новым годом, например. Но сейчас лето, и мне не понятно, что произошло, пока я отсутствовала.
– Ты кого-то ждёшь? – спрашиваю наугад. Тётка замирает. Ставит тише радио – почти на ноль и оборачивается ко мне.
– Откуда знаешь? – глазки настороженные и недоверчивые. Холодные, можно сказать.
– Ты не спросила «кто?», когда открывала дверь.
– А-а-а, да-да, – расслабляет она мышцы лица, отчего оно становится похожим на рыхлое тесто, и снова расплывается в мечтательной улыбке. – Наблюдательная. Мужчина у меня появился, – сообщает доверительно. – Удивительная штука – жизнь. Помнишь, я тебе про тень на лестнице рассказывала? Так вот это не черти и не демоны, как мне чудилось. Это был ОН! Представляешь?
Я не представляла. Но огорчать тётку не хотелось. Как-то мне не очень верилось в случайных ничейных мужиков на лестничной площадке. Особенно, когда дверь подъезда закрывается, и попасть внутрь какой-то доходяга точно не мог. Но кто я такая, чтобы указывать или выражать подозрения? Тётка уже давно взрослая и опытная дама. И с её уровнем подозрительности пустить в дом непонятно кого – это явный перебор.
– В магазин пошёл, – лучится она самодовольной гордостью. – Жду вот его. А ты своего Гинца бросила, да? Ушла от него?
Тётка наезжает неожиданно. Стремительно, как коршун.
– Нет, – лгу, не моргнув и глазом.
– Вот и зря, – рубит она рукой воздух. – Таких, как он, нужно учить уму-разуму. Резать по живому и бежать, пока он не поработил, не разрушил твою личность.
Для тётки это слишком круто – подобные высказывания: резать, бежать, личность… тьфу!
– Приютить я тебя, сама понимаешь, уже не могу, хотя, если совсем худо будет, приму, куда ж я денусь.
Моя добрая, добрая тётка Алевтина. В своём репертуаре. И почему я не удивлена?
– Не надо меня ютить, тёть Аль. Я в гости пришла и спросить хочу кое-что.
Мне сейчас важно поговорить, пока её лестничный ухажёр не явился.
– Слушаю тебя, – тётка охотно падает на диван и складывает руки на коленях.
– Я бы о родителях хотела узнать, – не стала ходить вокруг да около. Атака в лоб с тёткой срабатывала на «ура».
– Не знаю даже, чем могу тебе помочь, – морщится она и складывает губы куриной гузкой. – Мало что знаю. Мы ведь с мамой твоей – двоюродные сёстры, – выдаёт она давно известную истину. – Жили в разных городах. Встречались в детстве, у бабушки. На лето приезжали. Я постарше, она – меньше. Общих интересов – ноль. А как выросли – вообще потерялись. Так, отголоски новостей. Знаю только, нашумела замужем, когда вышла за своего… как там его?..
– Дмитрия Прохорова? – спрашиваю осторожно, пробуя на вкус имя своего отца. Это единственное, что мне осталось – имя его и фамилия. Больше ничего не помню.
– Да нет, – досадливо щёлкает пальцами со свежим маникюром тётка. – Дмитрий – да. А фамилию не могу вспомнить. Она морщит лоб, вздыхает, а я таращу глаза в немом шоке. – Вот же. Забыла.
Чувствую, как немеют пальцы, а в висках тяжело бьётся сердце. Живот скручивает спазмом. В ушах шумит. К горлу подкатывает тошнота. Липкий пот испариной ложится на лоб и ладони.
– Прохорова – это Анечкина фамилия, – медленно произносит тётка, словно вспоминая. – Анна Прохорова – мать твоя, а моя – сестра.
Прохорова? Мать? А как же тогда мой отец?.. Кажется, никогда ещё я не чувствовала себя такой растерянной и… одинокой.
15. Эдгар
– Я ничего не понимаю, Эд, – наседает Сева сразу. Нападение, как говорят – лучший способ защиты. – Ты от меня прячешься, серьёзно? Избегаешь? Чёртова клиника и толпа безопасников. Что-то произошло, а я не в курсе? И ты позволил им вышвырнуть меня, как паршивого осла. Вон вышвырнуть им дал. Как пинка мне под задницу не отвесили?
Севу чуть ли не трясёт от возмущения. Даю ему возможность спустить пар и выговориться. А я послушаю. Может, что новое узнаю или ценное.
– Что происходит, хотел бы я знать?
Сева рассержен. Дай ему возможность – молнии бы метал. И глаза наконец-то потеряли свою ленивую насмешливость. Перекорёжило, надо же.
– Меня отравили, Мелехов, – снова говорю и наблюдаю. До Севы вначале не доходит, хоть он и затыкается на несколько мгновений.
– Что значит отравили? – лепечет он и по глазам вижу: не верит или не понял до конца.
– То и значит. Яд подсыпали. Предположительно – на благотворительном балу.
– Опять она? – давится он воздухом. – Самое удобное и лёгкое преступление – укокошить мужа.
– А может, ты? – сверлю его взглядом. Крутился постоянно возле меня. Бред полнейший нёс. И как-то вовремя начал порочить мою жену. Я предупреждал тебя? Чтобы не совал нос в мою семью и отношения? Предупреждал, что на мою жену ни словом, ни взглядом косо не пялился?
– Эд, послушай, что ты сейчас несёшь. Кто она, а кто я. Кому из нас можно верить больше?
– Тая – моя жена. Не забывайся. А кто ты – известно всем. Легкомысленный пустозвон, что без конца путается с разными бабами и ведёт довольно странный полубогемный образ жизни. Ты истаскался, Сева. Потерял индивидуальность и лицо. Болтаешься как говно в проруби и не хочешь вырастать.
– Да ты… да как… – булькает Сева возмущённо, но мне сейчас плевать на его нежные чувства. Их у него отродясь не было. – Ты то, меня подозреваешь?!
– Следствие разберётся, – отвечаю уклончиво и задаю вопрос, что интересует меня с некоторых пор: – А ты лучше расскажи, почему всех любовниц за мной подбираешь. Это из жажды коллекционировать или потому что они мои?
Сева меняется в лице. Прячет глаза. А затем вскидывается. Взгляд у него отчаянный.
– Что, проболталась тебе? Не удержалась, чтобы не втоптать Севу поглубже в грязь? Как же. Такой шикарный случай упускать нельзя.
Я настораживаюсь. Очень интересно. О чём это он сейчас?
– Ты о чём? – спрашиваю холодно.
– Ой, вот только не нужно делать вид, что ты не в курсе. Я о жене твоей, о ком ещё! Ну, напился я, ну предложил ей любовницей стать, как только ты её бросишь. Я, между прочим, во благо твоё действовал! Испытывал её, так сказать!
– Ты… что?.. – у меня даже в глазах потемнело. Кажется, я вчера хотел убить того долбанного художника? Так вот: не хотел. А Севу – хочу. По-настоящему.
Сева отшатывается. Бледнеет. Закусывает до крови губу.
– Я думал, ты из-за этого бесишься, – бормочет он, вжимаясь в дверцу машины. С его габаритами это выглядит нелепо.
Делаю несколько рваных вдохов-выдохов, чтобы не расквасить бывшему другу морду.
– Ну и как? Она согласилась на твоё поистине щедрое предложение? – голос у меня как у древнего ящера – противный и скрежещущий.
– Нет, конечно, – Сева пытается независимо засунуть руки в карманы. Куда ему. С его-то кулачищами. Там надо по авоське на каждый бок привязать – может, поможет. – По роже мне дала.
Ах, да. Я помню. Его видок перед тем, как Тая исчезла с проклятого бала. Значит, это она его приложила. Горжусь и восхищаюсь своей женой. Жаль, я не знал, а то бы добавил.
– Послушай меня, Сева, – трудно держать руки в спокойствии. – Очень внимательно послушай. Ты и так уже отличился везде, где только можно. Я прощал тебе эпатажные выходки. Всё думал – образумишься со временем, пройдёт у тебя затяжной период козлизма. Но, смотрю, время идёт, а ума не прибавилось. Ты скоро отцом станешь, а всё в подростковые игры играешь. Чужих любовниц подбираешь и пробуешь на… зуб. Шуточки дурацкие шутишь. Безумные идеи толкаешь. Из-за твоих слов Тая ушла из дома. Подслушала твой бред, что всё вокруг меня закрутилось, как она появилась в моей жизни. Решила искоренить себя. Чтобы мне якобы было лучше и спокойнее. Хочу, чтобы ты знал: со своими проблемами я разберусь сам. Не нужно без конца творить ерунду, прикрываясь благом.
– Эд… мы же столько лет вместе. Столько прошли испытаний. И вот сейчас ты…
– Прежде чем говорить, продумай хорошенько каждое слово, – предупреждаю, и в злость свою вплетаю угрозу. – Друг – это не тот, кто делит с тобой любовниц и пакостит чужой жене. Друг – это тот, кто плечо подставит, а не подножку, из лужи вытянет, если нужно. Ты заигрался, Сева. И да, я не верю тебе. И да, подозреваю тебя. Потому что больше не чувствую твоей поддержки.
Сева молчит. Глядит в окно. Вряд ли что-то видит.
– Дожились, – вздыхает он тяжело. А затем смотрит мне в глаза. Во взгляде его отчаяние. Тёмная какая-то тоскливая хмарь. – Не травил я тебя, понял? Незачем мне это! А любовницы… ну, своего рода азарт. Всё время хотелось узнать, что они в тебе находят? Ведь ни одна с миром не ушла – только через скандал. Ты ж деревянный, Эд. С тобой не то, что нелегко – невозможно порой. Я не о мужской дружбе сейчас. Как друг ты как раз серьёзный и надёжный. Но бабы?.. Это всегда было выше моего понимания. Неужели им нравится, как ты их гнобишь и в бубен не ставишь? Они все как одна жаловались на твою чёрствость и отсутствие эмоций. Ты ж даже крошку свою удержать не смог – не вынесла, ушла.
– Заткнись, Сева, – только его истерик мне сейчас не хватало для полного комплекта.
Он хочет сказать что-то ещё, я уже собираюсь посчитать ему зубы кулаком, как машина наша содрогается и идёт юзом. Выстрел?.. Взрыв?.. – это последнее, о чём я думаю. А затем становится темно. Очень темно…
16. Эдгар
– Эдгар Олегович! Эдгар Олегович! – словно сквозь вату. Голова раскалывается так, что и глазам больно. Но я всё же пытаюсь их открыть. Это голос водителя. Встревоженный. Усилием воли разлепляю веки. Хорошо, что сегодня не солнечный день.
– Что… случилось? – губы неприятно пересохли. Горло тоже.
– Шина лопнула, – у Костика раздосадованное лицо. На щеке – ссадина. – Ехали быстро. Дорога мокрая. Перевернулись. Но все живы, слава богу. Просто лопнула хренова шина!
Просто. Не просто. Вскрытие покажет, как говорится. Соображать мне тяжело.
– Я вызвал Игоря. Скоро будут. Вам назад в больницу надо. Сотрясение, видать. И Всеволода Никитовича тоже туда же. Рука, наверное, сломана.
Я пытаюсь сесть. Сева на обочине сидит журавлём длинноногим. Белый, как мучной червь. Я бы злился на него, наверное, но не могу. Почему-то становится смешно. Возможно, это последствия стресса.
– Ну что ты ржёшь, что ты ржёшь, – страдальчески морщится Мелехов. Рука у него висит плетью. – Чёрт, левая. Рабочая. Угораздило. Вот только не говори, что это кара небесная.
– Не скажу. Удар головой, как ты думаешь, из какого разряда кар? И для чего? Чтоб мозги на место встали?
– Да! – почему-то радуется Мелехов и лыбится самой своей блядской улыбкой. – Эд… ты прости меня, а? Чёрт, ну дурак я… Ты ж знаешь. Но за тебя я любому шею сверну, ноги местами поменяю и скажу, что так и было.
Может, и правда, с головой у меня не в порядке, но я почему-то ему верю. Нет, пусть его потаскают, потаскуна хренового, на допросы-беседы вызовут, чтобы не расслаблялся. Но в моём личном списке подозреваемых Сева почему-то опустился на ступеньку ниже. И ничего такого не сделал он, чтобы оправдаться. И поступки его скотские. И сам он – козёл первостатейный. Но Сева всегда таким был. Линия поведения неизменна и траектории его движения не нарушает.
– Я и у Таи прощения попрошу. Честно. Искренне попрошу, не для галочки. Она знаешь, как меня приложила. Я её зауважал. Злой я был. Сильно. В раздрае, что ли. Объяснить толком не могу. И напился, как свинья.
Ответить я ему не успеваю: тут вам и белка, и свисток, и чуть ли не свалка. Журавлёв злой, как чёрт. Зря я, наверное, безопасников в сторону отодвинул. Опять решил обойтись без эскорта. Если бы это был целенаправленный против меня акт, вряд ли бы мы сейчас сидели с Севой у обочины и ржали.
Мы садимся в другую машину беспрекословно. Едем молча. В больницу. Я так и не позвонил Тае. Но сейчас говорить трудно. Мне бы не хотелось объяснять. Но, наверное, всё равно придётся. На башке шишка приличных размеров. А я сижу и как мальчик придумываю, что скажу жене. Совру. Или лучше сразу правду. Она у меня чуткая очень. И вранья не любит.
– Эд, как думаешь, – голос у Севы хриплый и тихий. – Линка меня простит, а?.. Я ей звоню, звоню… Сбрасывает. Разговаривать не хочет. Как думаешь, может, это и правда мой сын?
– Может, там девочка? – морщусь я и почему-то в красках представляю простоволосую Таю с большим животом. В платье широком. А можно и в брючках для беременных. Ей пойдёт. И пусть это будет девочка – очень даже хорошо. От мальчиков одни неприятности. Особенно от таких как я и Сева.
– Пусть и девочка, – Сева, как и я, прикрывает глаза. Наблюдаю за ним искоса. Но лучше бы я этого не делал. – Ты знаешь. Я думал. Пусть даже не моя… не мой… я посмотрю ей в глаза. Скажет, что мой ребёнок – поверю. И сомневаться не буду. Пусть обманет. Я… кажется влюбился, что ли. Не пойму, Эд. Так сложно. И на душе муторно. Ну почему она бегает от меня, будто я прокажённый какой? Я совсем дрянь, да? Совсем козёл?
– Тебе правду или соврать? – не хочу его жалеть. Да и не нужно. Наверное, Сева должен пройти эти ступени сам. И если колени ссадит – так ему и надо. Через боль, возможно, ему доходчивее дойдёт. Не особо верю, что он изменится круто и бесповоротно. И Синица будет дура, если ему поверит. Но… я ведь тоже взял и изменился. В каком-то смысле. Может, и Сева не такой пропащий, как я думаю. Лучше.
– Ладно. Лучше помолчи. Что-то в последнее время от тебя одни гадости слышу. Ты бы с Таей меня свёл, а?.. И прощение попрошу, и… может, она мне с Линкой поможет.
Я внутренне настораживаюсь. Сжимаюсь. И снова режим подозрительности включён и зашкаливает. Слишком уж он настойчиво хочет перед женой моей расшаркаться. Не способ ли это выведать, где она?..
– Сева, не стоит. К тому же, я не знаю, где сейчас моя жена. И не желаю знать. Так мне и проще, и спокойнее.
– Врёшь ты всё, гад. Но пусть. Ты только если вдруг случайно пересечёшься, попроси с Линой поговорить. Пусть она хоть раз ответит мне.
Сева сейчас не просто жалок. Он будто раздавлен. Я не помню его таким. Может, он настоящий сейчас? А за долгие годы роль клоуна настолько приросла к нему, что я привык и не могу за личиной прожжённого ловеласа увидеть настоящего Севу? С его чувствами, желаниями, страхами, наконец. Я знаю, что он ест на завтрак. Но никогда не спрашивал, что он читает. Брюнетки или блондинки ему нравятся больше. Всегда казалось, ему без разницы. Лишь бы погорячее штучка. Да я и сам… Чёрт. Как-то думать об этом… неприятно? Противно? Стыдно?..
– Знаешь, о чём я подумал?
Сева замирает. Прислушивается к моему голосу. Я тоже говорю негромко. Слишком тяжело говорить. В голове словно огненный шар качается.
– И о чём же?
– О том, что душа похожа на окно. Оно может быть любое. Больше. Меньше. Деревянное или пластиковое. Это всё важно, но не главное.
– И что же самое важное? – Сева не улыбается, и мне становится легче говорить. Он… понимает меня?
– Стёкла. Чем дольше ты живёшь, тем больше ухода требуется. Пока ты ребёнок – душа чистая, как новое, идеально прозрачное стекло. А потом туда и пыль и грязь. И осадки всякие копятся. И копоть, и сажа, и обиды. И чем дольше ты не заглядываешь внутрь себя, тем толще слой всякого дерьма. И попробуй его отмой, отскреби. Душе, как и любой части тела, уход нужен. И чистота.
– Эд, я тебя боюсь, – Сева кривится болезненно, придерживая то ли ушибленную, то ли сломанную руку. – так ты это сказал – меня продрало. Честно. Кажется, надо попытаться душу помыть. А заодно и поковыряться. Может, я уже всё растерял?
– Ну, если вопросы такие задаёшь, наверное, ещё не всё потеряно.
Сева смотрит на меня с благодарностью. А я закрываю глаза. Я снова ему верю. Стёкла моей души сопротивляются копить подозрения. Но я слишком хорошо знаю, как это – жить нараспашку. Лучше всё же прикрываться. На всякий случай.
В клинике мы попадаем в Жорины руки. Он ворчит, ругается сквозь зубы. Пытается давить на совесть. Слушаю его в пол-уха. Мне бы вырваться хоть на полчаса из его клешней здоровых и позвонить Тае. Услышать её голос. Но пока я не могу командовать: не в том положении.
У Севы перелом лучевой кости левой руки. У меня – сотрясение мозга в лёгкой форме.
– Постельный режим! – Жора выплёвывает эти слова с таким торжеством, словно мы в карты играли, и ему наконец-то удалось отыграться. – Минимум на пять дней!
Чёрта с два. Но пока я об этом говорить не буду. Пусть утешится. Я готов сделать вид, что сдался.
17. Тая
– Подожди, подожди, – пытаюсь я справиться с дурнотой, что накатывает волнами, – ты что-то путаешь. Я ж не подзаборница какая. У меня документы есть. Свидетельство о рождении. Там, в графе «отец» стоят имя и фамилия. Дмитрий Сергеевич Прохоров.
Тётка поднимает накрашенные брови. Точнее, бровей там нет почти. Только уродливые тёмные полоски. То ли краска, то ли татуаж. Раньше она свои три волосинки в два ряда сама, пинцетом, щупала. Кто он, тень с лестничной площадки? Я уже хочу его увидеть.
– Ну, да. Написано. Да, Дмитрий Сергеевич. Но не Прохоров. Может, он Анечкину фамилию взял – откуда мне знать?
Как-то всё это выглядело… странно. Вряд ли она не задумывалась, но почему-то ни разу не всплывали простые, но такие важные факты.
– А как ты нашла меня? – именно сейчас я полна подозрений, сомнений и коктейлем из прочих эмоций. И все они – противоречивые.
– Как… как… – у тётки бегают глазки, – бабушка твоя наседала, царство ей небесное. И добрые люди подсказали.
Историю про сироту и квартиру я слышала не один раз. Тётка весьма гордилась собой за изворотливость. Тогда мне не казались подозрительными какие-то «добрые люди», что помогли ей отыскать меня в другом городе, в детском доме. Но сегодня как-то по-иному звучит старая история.
Больше я ничего не успеваю спросить: добрый звонок в дверь и кинувшаяся в коридор тётка говорят о многом. Судя по всему, явился ОН, лестничный Казанова.
Я ожидала увидеть кого угодно. Плюгавого пузана. Носатого унылого дедка, но тёткин мужик превзошёл все ожидания. Я стою в проёме большой комнаты и наблюдаю, как суетится тётя Аля. А этот входит как хозяин. Как к себе домой.
Красивый, высокий. Слегка за пятьдесят внешне. Одет не в дорогое шмотьё, но вполне презентабельно: летние светлые брюки, тенниска на крепкой груди как не треснет. Хорошие сильные руки. И мускулы у него на месте. Густые волосы ёжиком, что называется, серебряные. Седой. Красивым таким ровным металлическим цветом отливает.
– Ты не говорила, что ждёшь гостей, Аля, – смотрит он на меня пристально. Взгляд у него внимательный и ласковый, как у доброго человека из сказки. Губы красивые с улыбкой искренней. Слишком хорош, чтобы быть натуральным.
Он не похож на бомжа и забулдыгу. Не похож на брошенного мужа, которого жена выставила из дома. Он вообще не похож на простого работягу. Холёный, одеколон у него дорогущий – такие запахи не спутать ни с чем. А ещё он здесь неспроста. Чувствую кожей. Всеми вставшими дыбом волосками на руках и затылке.
– А это и не гости, Феденька, – чуть ли не на заднице перед этим самцом ездит тётка. – Это племянница моя Тая в гости зашла на минутку.
После этих слов понимаю, что нужно откланяться и уйти, но медлю, разглядывая «Феденьку».
– Племянница? – смотрит он на меня в упор. И в глазах его всё то же участие и вселенская доброта. – Ты не говорила, что у тебя есть племянница, Аля.
– Да как-то не пришлось, – тётка переминается с ноги на ногу. Зуб даю: она и не собиралась рассказывать обо мне. – Ну, ты иди, иди, – указывает она глазами на дверь. Эдгару привет передавай, – в голосе её столько сладости, что меня снова тошнит от одного её только вида. – Она у меня самостоятельная, отрезанный ломоть, можно сказать. Замужем.
– Ну зачем же ты так, Аля? Я тут сладкое купил. Можем чай попить, – мачо трясёт пакетом из супермаркета.
– Спасибо, но мне и правда пора, – открываю я наконец-то рот и боком пытаюсь протиснуться между этим кобельеро и дверью. Крепкая рука хватает меня за предплечье.
– Фёдор, – представляется он, продолжая меня удерживать. И в этой крепкой ладони я не чувствую ни доброты, ни осторожности.
– Я слышала, – стараюсь извернуться и выскользнуть. – И как меня зовут, вы тоже в курсе уже.
– И у тебя нет желания познакомиться поближе? – он наклоняет голову набок, заглядывая мне в лицо. И веет какой-то двусмысленностью от его «поближе». Он моложе тётки – это видно явно. Что его привязало к ней? Но сейчас я не хочу об этом думать. Паника накрывает меня, и я изо всех сил пытаюсь сдержаться, не дрогнуть, не отшатнуться трусливо и бежать, бежать, бежать отсюда, встав на четыре лапы.
– Нет, – я довольна: голос не дрогнул. И руку почти удалось вырвать. – Вы тут прекрасно и без меня разберётесь. Всего хорошего.
Делаю шаг к спасительной двери.
– Ты заходи, заходи, – несётся в спину его ласковое участие. – Всегда будем рады тебя видеть. Правда, Аля?
Тётка мумукает что-то нечленораздельное. Злится небось. Вот уж точно, кто не хочет меня видеть. Предпочла бы, чтобы я сгинула. Исчезла.
За дверью я перевожу дух. Ноги трясутся. Я бы хотела прислониться и постоять, но ухожу, не останавливаясь. Хватит с меня приключений и знаний. Наверное, я немного себя переоценила.
Мне не понравился тёткин «жених». Я от всего сердца желаю ей добра, но дурные предчувствия сжимают сердце. Не к добру этот ласковый мерзавец появился на тёткином горизонте.
Двое охранников следуют за мной тенью. Интересно, что бы они сделали, если бы этот му… мужчина тёткиной мечты достал, например, нож? Или ещё что похуже? Это нервы, скорее всего. И воображение у меня отличное. Эдгар не раз об этом говорил. Может, я всё выдумала. И Федя этот ничего. Нормальный. Фальши особой я в нём не увидела. А что с тёткой спутался… ну, мало ли какие бывают у людей обстоятельства?
Но даже если его из дома под зад мешалкой выгнали, у него предостаточно денег, чтобы снять квартиру, гостиницу или что там ещё.
В общем, я запуталась. В таком вот состоянии плюхнулась рядом с Альбертом на заднее сиденье машины.
– Тайна, ты в порядке? – Аль по лицу ловит моё настроение.
– Поехали! – командую. Мне бы сейчас подальше куда. Хочу домой, к Эдгару и детям. К доброй Идее под крыло. Готовить что-нибудь простое и вкусное. Вместо этого мы едем по городу. Хочется быстрее и ветер лицом ловить, но тут не покомандуешь: тот, что за рулём ведёт машину по-черепашьи. – Я в порядке, – отвечаю Альберту. При охранниках я всё равно ничего не поведаю. Да и нет ничего такого, что не подождёт, пока мы не окажемся без свидетелей.
Я, наверное, морально истощена. Мне почему-то кажется, что я попала в гадюшник, где много-много ядовитых змей. Очень много вопросов, что растут, как грибы после дождя, и пока ни одного ответа. А ещё – ощущение тупика.
– Что будем делать? – спрашивает меня Аль, как только мы выходим из машины возле его дома.
– Падать на дно и не отсвечивать, – говорю я со всей серьёзностью и ныряю в спасительную темноту подъезда. Аль хмыкает у меня за спиной. Пусть. Иногда приятно побыть слабой и беспомощной женщиной. Дать возможность мужчинам поиграть в опасные игры, а самой посидеть у окна, выглядывая своего принца, что обязательно вернётся домой с победой. Убьёт Змея Горыныча и вернётся. Нужно только дождаться.
18. Эдгар
Она откликается, как только проходит первый гудок.
– Эдгар.
– Тая, – выдыхаю её имя, и становится неудобно от того, как услужливо поднимает голову мой член, словно приветствует её, салютует, готов дёрнуться и снять шляпу лишь при звуках её голоса.
Я попал в аварию. Потерял сознание. У меня шишка на голове, а я, как подросток, вспоминаю Таины губы, шею и ключицы. Синие глаза и тёмные брови. Хочу касаться её груди и талии, сжимать в ладонях ягодицы. Хочу ощущать её близко-близко…
– Эдгар?.. – столько тревоги в Таином голосе. Наверное, я замечтался, молчу слишком долго.
– М-м-м… – то ли стону, то ли отзываюсь.
– Что-то случилось?..
– Да, – как можно ей соврать?.. – Скучаю по тебе неимоверно, – это тоже правда. Об остальном можно пока умолчать. – Что ты сейчас делаешь?
– Валяюсь в постели. На тех самых простынях.
Она лучше ничего не придумала, как дразнить меня, но в голосе её что-то такое сквозит, что я, даже в таком состоянии, настораживаюсь.
– У тебя всё в порядке?
– Не совсем, – выдаёт она после паузы, – но я… не хочу об этом по телефону. Как там дети, мама, Че?
Мысленно даю себе пинка. Я не поинтересовался. Не знаю. Пока не в курсе.
– Передают тебе привет, – а вот это ложь, но я собираюсь её исправить. – Я приеду ночью. Впустишь ли ты меня в замок, прекрасная Рапунцель?[1] Спустишь ли косы? Усыпишь ли дракона, что охраняет твой покой?
– Ты же знаешь: для тебя сделаю, что угодно, – в голосе её – грусть. – Хочу видеть тебя. Слышать твой голос рядом, а не через расстояние. Хочу, чтобы ты рассказал, какие сказки читал в детстве. Ты и Рапунцель – неизвестный мне Гинц. Тот, кого я не знаю, но хочу узнать.
– Значит, осталось дождаться ночи, – вздыхаю тяжело.
Мы ещё о чём-то говорим. Дышим в динамик. Молчим. И ни один из нас не хочет отключаться. Тая сдаётся первой.
– Очень хочу спать, – признаётся она смущённо. – До встречи, Эдгар.
Я немного колеблюсь, а затем отключаю рабочий телефон. Всё может подождать. И сам проваливаюсь в сон. Мне нужны силы. Мне надо отдохнуть. Может, в голове немного прояснится, и я смогу наконец вырваться из этого порочного круга неудач. Составлю план. Организую людей. И по пунктам сделаю всё, что поможет выровнять крен. Не может такого быть, чтобы здание моей жизни рухнуло в одночасье. А даже если и рухнет, у меня есть Тая. И вместе мы сможем выстоять. Построить новый дом. С ней мне ничего не страшно.
– Он мой сын, и вы не имеете права меня не пускать! – сквозь сон ломкий голос матери режет слух. Кажется, я даже невольно морщусь. Сколько я спал? Лучше бы он пустил её. Мать умеет добиваться своего. Всегда могла, если хотела. Хотя… картина прошлого изменилась, а сознание моё – нет. Не успело. Поэтому я до сих пор считаю её бабочкой в янтаре – лёгкой и весёлой, что жила беззаботно и ничем не была обременена.
– Ему сейчас нужен покой, как вы не понимаете, Эльза… как там вас по батюшке? – Жору сдвинуть с места нереально, но, памятуя, как она дралась с моими охранниками и располосовала рожу Севе, мать способна и не таких Атлантов на дно океана спускать.
– А я ему и не собираюсь мешать. Всего лишь домашняя еда и посижу рядом.
– Простите, но еду – нет. Не положено.
– Ну и ладно, – легко соглашается она, и, после непродолжительной возни, я чувствую её ладонь на своём лбу. От её простого жеста – заботливого и осторожного – становится легко. Я не открываю глаза. Продлить мгновение. Побыть ребёнком. Наверное, не важно, сколько тебе лет, потому что материнская рука даже в тридцать семь способна успокоить и умиротворить.
Прислушиваюсь к себе. Нет неприязни. Нет обиды. Наверное, я всё же принял её в своём сердце. Пусть не до конца. Такие, как я, сдаются не сразу, но, кажется, она принимает меня таким, какой я есть, и не требует меняться. Если я изменюсь, то сделаю это сам, без давления и влияния.
– Как там дети? – спрашиваю, как только за злобно плюющимся Жорой закрывается дверь палаты. – Как Че Гевара?
– Марк и Настя передают тебе привет и без конца спрашивают о Тае. Че метался и скулил. Тоже, наверное, скучает. Ты бы вернул домой девочку, Эдгар. Без неё нет ни дома, ни семьи.
– Леон? – подбираюсь внутренне. Он мой брат. Я должен его принять. Не знаю, как насчёт забыть и простить – пока с этим туго, но, если он не замешан в эту дикую историю с отравлением, не хотелось бы, чтобы мальчишка пострадал.
– Вернулся, – вздыхает мать, – я его уговорила. Заперся в своей комнате, выходит по нужде да к столу. Дай ему волю, он бы и на кухне не появлялся. Но я люблю во всём порядок. Он… виноват, конечно. И стоило большого труда переломить его. Но он тоже мой сын.
В её словах – та же тревога. Она не хочет его потерять. Это чувствуется. Моя мама-курица. Пусть это окажется правдой. Она неидеальна, но святых людей не бывает. А если они есть, я их не встречал. Поэтому пусть мои близкие – незнакомые и пока не совсем родные – станут тем якорем, что поможет мне укрепиться, а не потянет на дно.
– Тая пока не вернётся, – открываю глаза и прислушиваюсь к себе. Кажется, мне лучше. И в глазах не двоится. И не тошнит. Голова побаливает, но сносно. Важно продержаться и удрать к жене. Хоть на пару часов. Чтобы вдохнуть воздух, которым дышит она, прикоснуться. Она мой талисман. Сила, что поможет двигаться дальше.
Мать мне не возражает. Но в глазах её я читаю несогласие.
– Ты готова мне помогать? – спрашиваю и пробую на зуб её эмоции, выражение лица. Это мини-испытание. Да, я не способен верить безоговорочно. Вот такой я гад.
– Конечно. Всегда можешь на меня рассчитывать.
Я сжимаю её пальцы. Она улыбается мне сквозь слёзы. О, господи. Мне кажется, она горы перевернёт, если я попрошу. Мать поправляет мне подушку, подтыкает одеяло заботливо. Пока она суетится, я пишу смс Жоре. Прошу его отдать на экспертизу еду, что мать принесла из дома.
«Уже» – приходит короткий ответ. Молодец. Свалился я на его голову. Но дружба – она такая. Не выбирает удобные позы и моменты. Проверяется как раз в подобных испытаниях.
– Ручку, блокнот, – командую я матерью. – Поручи кому-нибудь, пусть купят. Неважно, какого качества.
Здесь нет моего ежедневника. Большая часть планов, набросков, расчётов хранятся в электронном виде. Но сейчас я намерено собираюсь попользоваться совершенно новыми вещами. Если информация уйдёт и отсюда, значит я буду знать от кого: по моей просьбе ребята Журавлёва поставили камеры слежения, которые я могу включать и выключать по своему усмотрению.
Я выстраиваю на белой бумаге пункты. В голове складывается стройная система взаимосвязей, последовательности действий. По крайней мере, есть чем заняться и убить время до ночи. Это похоже на запой у пьяниц, когда глушат водку, чтобы забыться. Пусть. Вместо водки – у меня план. Я делаю серию звонков. Ловлю взгляд матери, улыбаюсь чуть заметно. Её приоткрытый буквой «О» рот говорит о многом.
Она не знает меня таким. И сейчас пытается наверстать то, что упустила за долгие годы разлуки. А может, шпионит?.. Гоню прочь подозрения. Нет, только не близкие. Не родные. Пусть это будет кто-то другой. Совершенно чужой человек.
Мозг прошивает болью. Кажется, я разговариваю с тем самым мирозданием, в которое верит Линка Синица. Даже не разговариваю – уговариваю его вывести из подозрения всех, кто мне дорог. Наверное, это слабость. Но я ещё никогда не был настолько живым, как сейчас.
19. Эдгар
Слишком поздно вспоминаю, что отключил рабочий телефон. Пропущенные звонки от Таиной охраны. Запоздалая смс. Отчёт по Интернету.
Прикрываю глаза и про себя произношу самые грязные ругательства. Ругаю и себя, и охранников, и мою драгоценную жену, и её долбанутого дракона. Все словно сговорились довести меня до белого каления.
Если бы не мать, я бы ругался вслух. А так то ли уши её берегу, то ли объясняться не желаю. Я бы не хотел, чтобы мать вникала в наши с Таей разногласия. Если она будет на стороне моей жены, я, наверное, расстроюсь. Или разозлюсь ещё больше.
К ночи я себя так накрутил, что, наверное, мог бы огнём плеваться. Больная голова рисовала кровожадные картины наказаний. Но все мои воображаемые рукоприкладства заканчивались бурным сексом. Это почти нокаут. Я даже злиться на неё по-настоящему теперь не могу.
Тем не менее, входя в подъезд её «замка», я хмурил брови и скрипел зубами. Не перекипел, не растерял желание хоть как-то втолковать ей, что не стоит самовольничать. Что для этого у неё есть муж в конце концов, а у мужа есть специально обученные люди, готовые луну с неба достать за определённое вознаграждение.
Я делаю звонок.
– Открой дверь, Тая Гинц. Твой злой серый волк пришёл.
Сдавленный смешок. Через томительную минуту – щелчок замка. Я стремительно врываюсь в коридор, а она тут же приникает ко мне всем телом. Руки на затылке смыкает. Пальцами просеивает волосы и тут же находит злосчастную шишку. Как я и думал: попробуй что-нибудь скрой от неё.
– Я злюсь, – предупреждаю сразу.
– Я знаю, – кивает она. – А я тревожусь, – очерчивает пальчиками гематому. – О тебе по новостному каналу рассказывали.
Закрываю глаза и считаю до десяти. А потом до двадцати. Вот чёрт. Интересно, в каких кустах сидел этот журналюга, что поведал миру о сегодняшнем происшествии? Наверное, пас нас от клиники.
– Идите уже в бабушкину комнату, – машет небрежно рукой Альберт, мать его, Викторович. Словно назойливых мух гоняет. – Ваш шёпот не даёт мне сосредоточиться.
Интересно, зачем он сосредотачивается на ночь глядя. Но сейчас ни спрашивать, ни задирать его нет ни малейшего желания.
Тая ведёт меня за руку, и я мужественно дожидаюсь, когда за мной закрывается дверь.
– Тая! – рычу я, и тут же палец жены ложится мне на губы.
– Не ругайся. Я всё расскажу. И в ответ хочу того же. Кажется, надо собрать семейный совет.
– Дай мне время, – вместо того, чтобы отругать её, я начинаю торговаться. – Мне нужно немного времени, чтобы закончить кое-какие дела.
Она смотрит на меня внимательно и качает головой. Тянет к кровати.
– Сегодня ты будешь меня слушаться, – заявляет моя наглая жена. – Не ты у нас властный господин, а я твоя очень смелая госпожа.
– Зарвавшаяся, хочешь сказать? – бормочу я, пока она гладит меня по груди и подталкивает к белеющей в полутьме простыни.
– Не спорь. Хоть немного позволь мне поверховодить.
От её слов – мурашки по телу. От её голоса – низкого и гортанного, пожар в груди. Многострадальный мозг сразу же услужливо рисует картины её верховодства. Да, я бы хотел видеть её сверху. Раскованной амазонкой, что покоряет бесконечные прерии моего тела.
– Ложись, Эдгар Гинц, – мягкий коварный приказ. Жёсткий доминант внутри меня протестует, а тело содрогается, предвкушая, как моя жена будет меня э-э-э… объезжать.
Но она пристраивается рядом. Кладёт голову мне на грудь. Ухом к сердцу. Волосы её рассыпались мягким тяжёлым шёлком.
– Я мечтала об этом весь день, – вздыхает. – Прикоснуться к тебе.
Я молчу. А она неспешно, как лесной ручей среди валунов, журчит о сегодняшнем дне. О тётке. О каком-то слишком красивом Феде. И я не могу сосредоточиться на её рассказе, дурея от её близости, запаха её волос и тела. Потом медленно до меня начинает доходить смысл её слов.
– И эти идиоты не пошли за тобой? Бросили тебя одну?
– Они проводили меня до дверей тёткиной квартиры. И, думаю, видели Федю. Но, мне кажется, они не в курсе, что тётка моя – одинокая женщина. Может, подумали, что Федя – её муж.
– Тая, я сделал запрос о тебе и твоих родителях. Я ничего не забыл. Не знаю, почему ты постоянно стремишься всё сделать самостоятельно. Мы без конца твердим о доверии друг к другу, и ты бесконечное число раз делаешь всё, чтобы… заставить меня ощутить себя ослом, беспомощным идиотом, который не способен ни защитить свою семью, ни решить некоторые проблемы. Для тебя они – высокая стена. Для меня – дверь с ключом. Неужели трудно немного подождать?
Я снова злюсь, и от меня несёт холодом.
– Трудно, – вздыхает Тая. – Очень сложно сидеть на месте, сложив руки. Дома я хоть занята была. Детьми, кухней, тем, что ждала тебя с работы. А сейчас я точно как Рапунцель в башне с единственным окошком. Мне казалось, что тётка может рассказать нечто интересное. Я ошиблась. Она то ли не помнит, то ли действительно почти ничего не знает.
– А возможно, не хочет делиться информацией, – перебираю я Таины волосы. – Я приставлю человека наблюдать за ней и этим альфонсом.
– Думаешь, он просто любитель окучивать старушек ради выгоды? – поднимает Тая голову и заглядывает мне в глаза. Тону в её взгляде. Губы горят – так хочется её поцеловать.
– Думаю, что тебе не нужно играть в шпиона. Я всё узнаю. Мы всё узнаем. Вопрос времени.
– Эдгар, я как будто в тёмную комнату попала. Иду на ощупь и ничего не понимаю. Знаю лишь, чувствую: что-то нехорошее происходит. А ты молчишь. И нет терпения ждать. Хочется хоть чем-то помочь.
– Ты можешь мне помочь, – провожу пальцем по её губам. Горячие и сухие. Как и у меня. Она с готовностью ждёт. Наверное, полна энтузиазма. – Твоя основная помощь – не мешать. Не светиться. Отсидеться у своего сумасшедшего художника.
– Аль не сумасшедший, – сверкает она глазами, готовая защищать этого великовозрастного обалдуя, как птица – птенца. – И ты немедленно расскажешь, что сегодня случилось.
– Авария, – осторожно выдыхаю воздух. Лгать не придётся. Можно сказать часть правды. – У нас лопнула шина. Это несчастный случай – не более. Никаких покушений, Тая. Сева руку сломал.
– Сева?! – у неё глаза как блюдца. – Я бы хотела, чтобы этот слизняк держался от тебя подальше.
– Подозреваешь? – прячу улыбку. Она так и не рассказала, что била его по лицу. – Не нравится он тебе?
– Нет. Но дело не в этом.
– Может, дело в неприличном предложении, что он сделал тебе на балу?
Тая замирает, затем встряхивает головой и сердито сопит.
– Он тебе рассказал? И ты не ревнуешь?
Я пожимаю плечами.
– Скажем так: я готов был проломить ему череп. Или нос сломать. А может, челюсть свернуть. Но Сева – это Сева. Вполне в его репертуаре. И нет. Я пока ещё не простил его.
– Ты не принёс сегодня цветы, – грусть плещется у неё в глазах и голосе.
– Я принёс кое-что получше, – достаю её телефон. Он чистый. Там есть номера её подружек. Мать моя есть. И дети. Я там тоже есть, но со мной по этому телефону лучше не разговаривать. Останемся инкогнито. Только она и я. Это интимно.
– И я смогу звонить? – много ли человеку нужно для счастья? Тая прижимает своё сокровище к груди.
– Да, – любуюсь ею. Протягиваю руки, чтобы прикоснуться. А может, прижать к себе, но она ловко уворачивается.
– Нет, мы договаривались, что главная сегодня – я.
Мы ни о чём не договаривались, но я позволяю ей провести пальцами по лицу, оставить влажный затяжной поцелуй на своих губах. Кажется, кто-то очень быстро учится. У неё хорошо получается.
Она раздевает меня – стягивает футболку и расстёгивает джинсы. Целует веки и подбородок. Язык её проходится по шее и кружит вокруг сосков, а затем спускается ниже. Я втягиваю живот, впитывая поцелуи и горячий язык в пупке. Руки непроизвольно дёргаются, но она сжимает мои запястья. Надевает браслеты своих пальцев, обездвиживая.
– Полежи спокойно, мой муж, – в её голосе плавится янтарный мёд – тягучий и прозрачный. – Не надо трогать меня руками. У тебя вообще постельный режим должен быть. А ты бегаешь по ночам, беспокойный мой. Поэтому потерпи.
Она снова прокладывает цепочку поцелуев, заставляя меня терять голову. Её губы везде. Томительно целуют моё тело. Возвращаются к губам. Это… напряжение и невероятное спокойствие. Тревоги уходят на задний план. Есть только она – моя жена, удивительная девушка, от которой я теряю дыхание и голову.
– Никакого секса, Гинц, – выдыхает она порочно и накрывает горячими губами мой окаменевший член. Язык. Губы. Язык. Нежное поглаживание рукой. Я никогда ещё не кончал так быстро.
20. Тая
Эдгар опять ушёл среди ночи. Я всё понимала, но просыпаться одной стало невыносимо тяжело. Не хватало его рук и крепких объятий. Не хватало того, как он сплетался со мной конечностями и жёстко подгребал под себя.
Вчера я обнаглела и попросила его об этом. Он, застонав, выполнил моё желание. Слишком злой вначале и чересчур послушный потом. Кажется, ему понравилось, как я им командовала. Удивительно.
Он сбежал из клиники. Той самой, куда однажды водил на обследование меня. В коротком скупом сюжете показали перевёрнутую машину, мельком – моего Гинца и крупным планом – клинику, где распоряжался его татуированный лысый друг.
Очень много тайн, но изменить я ничего не могу.
Синица позвонила, как только включился телефон. Я даже испугалась – уронила его на пол. Хорошо что в этой комнате потёртый ковёр лежит – смягчил удар.
– Ты где пропадаешь?! Я чуть с ума не сошла! Звоню, звоню, а у тебя телефон отключен!
Синица возбуждена, кричит и, наверное, машет руками. Ей волноваться нельзя, а она, беспокойная птица, накручивает себя по любому поводу.
– Прости. Проблемы с телефоном были, – почти не лгу и улыбаюсь: оказывается, я скучала. Очень хочется её увидеть. Но Синица сейчас не здесь, уехала к родителям.
– И что, Гинц не мог тебе новый придарить?! – фыркает она.
– Не мог, – не хочу ничего объяснять, поэтому перевожу разговор на другое, чтобы Синица забыла об истории с телефоном. – Ты как? Родителям сказала?
– Неа, – падает у неё настроение в минус. – Не нужно им сейчас все эти лишние волнения. Да и мне – тоже. Скажу позже, когда уже ничего нельзя будет повернуть. А то я их знаю. Отец такой, что поволочёт на аборт. И вообще. Тай, – она вдруг начинает реветь, – Я тут вся извела-а-ась. Мне сон плохой присни-и-ился! Севушка голы-ы-ый! Это плохо, между прочим, к болезням всяким. Он мне звонил, а я не отвечала. А сейчас молчит уже третий день. Как бы что не случилось!
Линка в своём репертуаре с верой во всякую ерунду.
– Да ничего не случилось с твоим Севой. Подумаешь, руку сломал, – закатываю я глаза, и только потом соображаю, что брякнула.
– Сева?.. Руку?.. Сломал?..
Синица, кажется, потеряна для общества.
– Как же так-то, а? Вот, говорю же – голый! И никто мне не верит!
Кому она ещё успела рассказать свой вещий сон – я так и не узнала, потому что Линка быстро свернула разговор и отключилась. С причитаниями, бормотанием, какой-то уж очень сильной лихорадкой. Судя по всему, город пал без единого выстрела. Надо ж было так бездарно проболтаться. Ладно, Синица старше меня на два года. Не маленькая, разберётся уж как-нибудь со своими чувствами и проблемами, самая большая из которых – её драгоценный голый Севушка.
– Прохорова, – прерывает мои размышления Аль, – я, конечно, понимаю: любовь, морковь и все дела, но ты, между прочим, обещала меня кормить. Будь человеком, а?.. У меня от тебя одни нервы, а когда я нервничаю, много жру. Аппетит повышается. И работоспособность. А творить голодным… ну, может, и правильно, но нецелесообразно.
– Выгонишь? – улыбаюсь покаянно.
– Нет. Живи. Ты меня встряхнула со своим Гинцем. Это ж надо: романтика, цветы, ночью через забор высокий перемахнуть. Дорогого стоит! Вот ты мужика за яйца-то взяла, Прохорова! Я тебя боюсь!
– Кажется, я не Прохорова, – вздыхаю и направляюсь на кухню.
Мы вчера так и не поговорили: Альберт вначале заперся у себя, затем отлучился надолго, а потом снова он прятался в доме. Я его не преследовала: у художников должно быть личное пространство. Свой мир, куда простым смертным вход – только по пригласительным билетам от творца.
Это он вчера показал мне репортаж об Эдгаре.
– Рассказывай, – подпирает он щёку ладонью и следит за каждым моим движением, как голодный кот или собака. – Я всегда знал, что в тебе какая-то тайна скрывается.
– Только ключи от этой тайны утеряны. Тётка ничего не помнит. Возле неё альфонс какой-то вьётся. Всё непросто, – я снова вздыхаю. Ставлю перед Альбертом пышный омлет, ветчину и румяные тосты.
– Странно другое. Что ты ничего не помнишь, – Аль с удовольствием набрасывается на еду.
– Психолог сказала, что мозг отгородился от неприятных событий. У меня как будто провал. Я не помню родителей. События. Иногда прорываются какие-то воспоминания, но они слабые и отрывочные. Например, я хорошо помню, что мама говорила: нужно обязательно учиться. Вот я вырасту и поступлю в университет.
– Поэтому ты студентка? – Аль приподнимает бровь.
– Да. Тётя настаивала, чтобы я не дурила, а шла работать. Приобрела хорошую денежную профессию, а не тратила бесполезно годы на то, что никогда не пригодится.
– Она не права, конечно, но плюнуть и растереть. Теперь ты самостоятельная и очень замужняя дама. Можешь позволить себе три университета. Гинц оплатит любой твой выбор. Переступи и забудь, Тайна.
– Не могу, – качаю я головой. – А если это из-за меня у Эдгара неприятности? Из-за моего прошлого, о котором я ничего и не знаю, и не помню?
– Знаешь, в чём беда вот таких беспокойных девушек, как ты? – Альберт протягивает руку, и я подаю ему чашку кофе. – М-м-м, – делает он глоток и прикрывает глаза. – Вы не умеете сидеть на попе ровно. Позволь ему побыть мужиком. Твой Гинц – очень взрослый мальчик, и как-то обходился без твоей помощи много лет. Решал проблемы, бизнес вёл, вышибал неудачников, побеждал в переговорах. Ну, сейчас вот настало время немного пошевелиться в разные стороны. Уверен: он найдёт решение. Важно не навредить. Не подставить.
– Если бы вы, очень грамотные и важные мачо, немного делились своими планами, было бы легче не подставлять и не вредить. Плохо, когда не знаешь, куда ногу поставить!
Я вспылила и обожгла палец. Зашипев, схватилась за ухо. Так тётка учила. Как ни странно, такой способ помогал.
– Ты вчера что собиралась делать? – Аль смотрит на меня как удав – не мигая. – Залечь. Вот, будь добра, поступай последовательно и не нарушай свои же планы. А чтобы не скучала, я тебе дел подброшу. Сегодня приедет клининговая компания. Срач мой разгребать. Спрячешься в мансарде. У меня тут есть отличное место. Почему-то кажется мне, что это очень хорошая идея – не светиться нигде.
Он так настойчив, что в голову непрошено лезут подозрения.
– Аль… ты что-то знаешь, да?.. Какая-то у тебя сегодня новая песня. Причём такая убедительная. Эдгар тебя обработал? Пока я спала?
– Я неподатливый материал, – а взгляд непроницаемый. И прямого ответа на вопросы он не даёт. Значит, я близко к истине. – Меня не обработаешь. В общем, пока они будут убирать в студии и квартире, наведёшь порядок там, наверху. Заодно найдёшь много интересных вещей и вещичек. Можешь брать всё, что приглянётся. Тяни в свою комнату.
Он явно искал мне занятие. Ну, что же. Придётся сделать вид, что я обожаю копаться в пыли, отыскивая не понятные пока что бриллианты.
– И ещё. Я возобновляю занятия. Думаю, узнаем много интересного. Там, в мансарде, есть кое-какая штука. Думаю, ты оценишь.
Он криво ухмыляется, и хочется его прибить. А ещё больше хочется намылить шею драгоценному мужу. Сговорились. Спелись. Объединились против меня. Когда Гинц перестаёт ревновать и включает мозги, равных ему нет и быть не может. Ну, что же. Мы ещё посмотрим, кто больший кусок мамонта в дом приволочёт. Я не из тех, кто сдаётся.
21. Тая
Мансарда – другое царство. Квартира Аля полна сюрпризов, но когда он сказал, что мне наверху понравится – не врал ни единым словом. Я влюбилась в это место с первого взгляда.
Здесь намного чище, чем внизу. Может, потому что убиралось и никто не заходил. Пыль везде, но порядок, вещи по своим местам. Это ещё один огромный этаж, одно величайшее пространство, поделённое на зоны. Есть окно с подоконником – там можно сидеть с чашкой чая и смотреть в старинный дворик. Мечтать, сочинять, наблюдать за людьми, природой, птицами.
Я увидела себя здесь. Зря не обследовала квартиру полностью. Наверное, я бы выбрала не бабушкину комнату, а мансарду. Мне пахло здесь кофе и какао, неожиданно – сигарами – дорогими и толстыми. А ещё – чем-то таким праздничным, как на Рождество.
Спальная зона с диваном – большим и неуклюжим, как полярный медведь. Таким же лохматым, покрытым белой искусственной шкурой. Может, настоящие медведи не такие заросшие, но мне виделось так. Мозг рисовал домашние тихие картины. Руки тянулись к торшеру, гладили абажур, включали свет, дёргая за кисточку на верёвочке.
А ещё я ковырялась в тумбе – большой, прикроватной. Или придиванной – не важно. Ничего особенного – какие-то безделушки. Вряд ли их оставили любовницы Аля. Почему-то казалось, что сюда не ступала их нога. Здесь он либо сам скрывался, когда хотел отдохнуть, либо приводил самых дорогих и близких. Тех, кому мог доверять. Кому мог доверить это место.
В рабочей зоне стоял стол и лампа советских времён. Строгая, без изысков. И плафон у неё – белый стеклянный. Почти плоский, как земля, что лежит на черепашьих спинах. Здесь стоял ноутбук – старенький, но рабочий. Здесь брал Интернет – на мою радость. Кажется, я соскучилась. Пальцы так и просились пройтись по кнопочкам клавиатуры.
Я не соврала Эдгару, когда сказала, что пишу. Это была моя тайна. Я писала рассказы – сочиняла разные истории. П
Вторая книга. Первая – «Тот, кто меня купил» (бесплатно). Книги отдельно не читаются. Глава 1 Таисия Пальцы скользят по тугим мышцам спины – жадные и немного беспомощные. Цепляются, как скалолазы за выступы, но не задерживаются – обрываются вниз, к пояснице. Проходятся по ямочкам и вжимаются в крепкие ягодицы, что движутся ритмично, напористо, пока ещё не спеша. Белая нога – как узкая полоска флага. Это капитуляция. Протяжный стон – сладострастный выкрик. Гортанный и хриплый. Довольный и бархатный, словно кошка, что катается по нагретой солнцем земле. Пальцы подстёгивают движения – быстрее. И он слушается, ведомый её призывом, тонкой струной, что натянута до предела и готова лопнуть от приближающегося наслаждения. Спина напрягается, мышцы бугрятся, движения становятся рваными и очень быстрыми, но ритм остаётся тот же – чёткий, как пунктирная линия, как точки и тире в азбуке Морзе. Он телом произносит слова животной силы. Шквал. Буря. Неистовство. Полное обладание. Яркое доминирование. Он подавляет, освобождая, даруя пронзительный экстаз, от которого каменеют соски и рвётся наружу чистое удовольствие. Они занимались любовью. Красиво. Расковано. Завораживающе. Женское протяжное «А-а-а-а!» – и содрогание тела, что видно по судорожно сжатым на пояснице ногам. Мужское чертыхание сквозь стиснутые зубы. Ещё несколько быстрых толчков – и вот он откидывает голову, бёдра его движутся, замедляясь, позволяя поймать искры оргазма. Потная спина замирает. Тело расслабляется. Мужчина ещё несколько секунд покоится между женских ног. Ему хорошо – это видно. Ей, наверное, ещё лучше. – Аль, ты бог, – целует она его в плечо. Я негромко кашляю. Че Гевара деликатно мне подгавкивает – тихо, совсем чуть-чуть, но девушка, видимо, попалась со слабыми нервами: взвивается, визжит, пытается вскочить с кровати. Мужчина накрывает её телом и прижимает собой. – Тихо-тихо, – успокаивает. И я вижу, как смуглая рука с изящными длинными пальцами скользит по её щеке. Он оборачивается и оценивает ситуацию. Приподнимает бровь. Одним движением встаёт и одновременно прикрывает испуганную партнёршу покрывалом. Сам он не стесняется – вырастает передо мной, в чём мать родила. Красивый. Поджарый. Дух от него захватывает. Когда-то я грезила это увидеть. И вот час пробил. Он не бог, конечно. Не Аполлон. И плечи у него узковаты, и мышцы ног не так рельефны, как могло бы быть, если бы он больше следил за собой и занимался хоть пару раз в неделю спортом. Но зато руки великолепные. И живот впалый. И то, что ниже, – тоже ничего: ещё не до конца упавшее вполне боевое орудие для поражения женских прелестей. Тех, что между ног. – Прохорова, – обжигает он меня зеленью шальных глаз и прячет их блеск под длинными загнутыми ресницами. Отбрасывает со лба длинные пряди, почёсывает кадык, складывает руки на груди, кривит красивейшие губы, которым можно молиться и сочинять баллады, в улыбке, от которой останавливается сердце, а затем всё же отворачивается, давая полюбоваться на шикарные узкие бёдра и каменную задницу, где змеится тату тёмно-зелёного дракона. Справа. С этого ракурса мне его видно не было. Он набрасывает халат, завязывает атласный пояс и снова оборачивается. – Ну, здравствуй, Прохорова. Какими судьбами? Он узнал меня, хоть не видел, наверное, года три. Сразу же узнал, хотя, когда в последний раз мы виделись, я заплетала косички и носила брекеты. Но с его памятью – я не удивлена. – Здравствуйте, Альберт Викторович, – бормочу я, пытаясь прийти немного в себя. Всё же я не такая прожжённая и опытная девица, чтобы без смущения смотреть на голого красивого самца. Судорожно прикидываю, сколько ему сейчас. Тридцать. О, боже, всего тридцать. – Тайна, можешь звать меня Аль. Уже как бы пора. Ты выросла. Я расцвёл. – Аль, что происходит? – подаёт голос с кровати девушка, которая визжит. Мы о ней, кажется, забыли. Я уж точно. – Зайка, – морщит он лоб, и я понимаю: не помнит имени, поэтому пытается выкрутиться, – у меня тут форс-мажор нарисовался. Ты бы не могла быстренько одеться и исчезнуть? – Эта длинноногая дрянь – твой форс-мажор?! – подвизгивает на высоких нотах девушка. Она постарше меня. Лет двадцать пять, наверное. Под тонким покрывалом угадывается большая грудь и отличные формы. Скорее всего, натурщица. – Что, с временем напутал, и теперь пытаешься меня вышвырнуть, чтобы очередной красоткой заняться? – Котик, – страдальчески закатывает Альберт глаза, – по-хорошему, ладно? Ты ж знаешь, я могу и по-плохому. Наслышана? Голой по лестнице. Да. Всем будет весело. Девица вскакивает и начинает быстро одеваться. Я не ошиблась: у неё шикарная фигура. Но ростом она немножко подкачала. Нестандарт. Впрочем, Аль всегда любил неправильные черты, неидеальные образы. Это будило в нём тягу к достоверному изображению жизни. – Ты даже имя моё не запомнил, козёл! Девушка крутит задом, как мельница – лопастями, вдавливает каблуки в паркет так, что он и потрескивает, и повизгивает ей в такт. – Ну, вот. А говорила – бог, – меланхолично бросает он ей вслед. – Какие вы, девушки, непостоянные. От бога до козла – всего шаг. Или чужие длинные ноги. Девица гневно хлопает дверью так, что сыплется штукатурка. – Давно ремонт делать нужно, – оглядывает он заоблачной высоты потолок с лепниной и трещинами, что разбежались, как грязная паутина, вздыхает, а затем, отвернувшись, собирает свои вещи. Начинает переодеваться. Натягивает трусы. Снимает халат. Влезает в джинсы. А затем поворачивается ко мне. Ширинка у него расстёгнута. Тяжёлый кожаный конец ремня болтается, как сытый удав. – А ты зачем пришла, Прохорова? – оглядывает он снова меня с ног до головы. Останавливает взгляд на команданте Че. Пёс в ответ склоняет голову набок и показывает розовый язык. – Ещё и собаку с собой притащила. Взрослая же девочка. А всякую пакость тянешь в дом. Я откашливаюсь. Набираю побольше воздуха в лёгкие. – Помните, вы говорили… – Стоп! – он поднимает руки вверх, и я снова любуюсь его длинными кистями и пальцами. Затем он запускает их в волосы, прогребает, пытаясь немного уложить пряди. – Тайна, раз уж ты припёрлась, испортила мне половую жизнь, выгнала Котика-Рыбку или как там её, эту Зайку… не важно, короче, то давай уже без церемоний, что ли. Ты ж меня, считай, изнасиловала взглядом. Это, считай, половой акт и степень необычайной близости. А я к тому же до сих пор помню и твоё имя, и фамилию, и лицо твоё распрекрасное забыть не сумел. Так что мы почти семья, как ни крути. Поэтому, будь любезна, на «ты» и Аль. Так проще, душевнее и сближает неимоверно. – Хорошо, Аль, – соглашаюсь покладисто. Мне сейчас не до споров. – Помнишь, ты говорил, что если однажды мне будет очень и очень плохо, то я могу прийти. И ты поможешь. Аль задумчиво ерошит волосы. Они у него стоят дыбом. И расчёски в этом доме не найти. Проверено. Хотя можно попытаться. – Господи, кому я чего только ни говорил, – бормочет он. – Я хоть трезвый был тогда? – Абсолютно, – уверяю, но сердце противно сжимается в груди: а что если сейчас он меня, как свою Зайку, спустит с лестницы?.. Что тогда?.. – Тогда ладно. Помню, – выдаёт он и хлопает ладонью по коленке. – Ты удрала от своей толстожопой тётки? Ну, помню, помню, я, Тайна. Ты ж знаешь: шутки мои плоские, язык у меня – трепло, но память замечательная. Ничто её не берёт. – Только имена Заек не запоминаешь, – улыбаюсь я, не удержавшись от подколки. – А зачем? Я лишним голову не забиваю. А у тебя зубки – загляденье, Тайна. Вишь, хорошая у тебя грудастая тётка. Хоть какое-то доброе дело сделала. Он помнит. Он всё прекрасно помнит. А ещё он помнит, что я перестала ходить к нему в студию и заниматься живописью тоже из-за тётки. Ей не понравился учитель. Ей не понравился свободный дух. А ещё больше не понравился мой взгляд, что я однажды бросила на Альберта, когда считала, что меня никто не видит. Влюблённый взгляд пятнадцатилетней дурочки с буйной фантазией и несбыточными мечтами. – В общем, этот день настал, – я стараюсь не вздыхать. Я удрала не от тётки. И мне нужно где-то приземлиться. Поможешь мне квартиру снять? У тебя же всегда куча друзей, знакомых, подруг. – Хм, – щурит он глаза, – а по объявлению не судьба? Тут только открой страницу в Интернете – продаю, сдаю, купите. – У меня собака, – кошусь я на Че Гевару. – Ладно, придумаем. Проблема. Тоже мне. Трагедия. Затем он останавливается. Ещё раз всматривается в моё лицо, поводит носом, словно пытается унюхать запах спиртного или опасности. – А от кого, если что, ты удрала? – задаёт он самый неудобный вопрос. – Я удрала от мужа, Аль. Я замужем, – произношу вслух слова, что обжигают мне глотку, и внимательно наблюдаю, как меняется в лице мой бывший учитель живописи – Альберт Викторович Ланской: тридцать лет, холост, художник и ритор, слегка эпатажный, немножко раздолбай. Аль. Моя первая любовь. Глава 2 Таисия Первую ночь мы с Че Геварой провели на вокзале. Забились в уголок – там никому до нас не было дела. Я взяла рюкзак с необходимыми вещами, деньги и карточку. То, что я сделала, побегом не было. Хорошо продуманный ход, хотя до сих пор не знаю, можно ли к этому применить слово «хорошо». Я решила уйти накануне. Поэтому и просила Эдгара отпустить. И он разрешил, пусть и не понял, о чём я прошу. Уловка – да. Глупость – наверное. Но я не собиралась скрываться, прятаться по углам, разыгрывать из себя непонятно что. Я не революционерка. Но мне хотелось, чтобы мы по-настоящему разобрались в своих чувствах. Мне показалось: он тоже любит, но так и не сказал об этом. Впрочем, как и я. Тётка всегда долбила: девушка никогда не должна делать первый шаг. Покажи, что ты доступна и готова на всё – мужчина попользуется, но тебя не запомнит. В девушке должна быть тайна. Загадка. Недосказанность. Слишком наивные и прямодушные могут вытянуть счастливый билет, но сделать им это сложнее. Такова была тёткина наука. Может, всё это и ерунда, но на подкорку это, наверное, записывается. Вбивается золотыми буквами. Я не могла первой рассказать мужу о любви. В своей жизни я всегда следовала правилу: если слишком всё запутано, нужно узел разрубить. Отстраниться. Подумать. Остыть. Дать возможность улечься страстям. Может, потому я нередко совершала побеги, пока жила в детском доме. Недалеко. Но всегда находила место, где пряталась, чтобы подумать и разобрать по колёсикам все обиды и несправедливости этого мира. Позже меня даже искать перестали. Я возвращалась сама, когда находила покой в душе. От тётки я тоже удирала. Недалеко. И ненадолго. Пока была поменьше. Последний раз – три года назад. К Альберту Викторовичу. И это была очень громкая заявка на бунт. Первый раз в жизни я не собиралась возвращаться назад. Именно тогда Аль уговорил меня вернуться назад и пообещал, что если станет совсем невмоготу, я могу к нему обратиться. Я почти не спала в ту ночь. Сжимала в руке телефон. Наивная чукотская девочка, что жила во мне, верила: Эдгар обязательно ответит. Позвонит. Пришлёт смс. Но ничего не случилось. Я не ждала, что меня позовут назад. Я не надеялась втайне, что он найдёт меня, как тогда, возле монастыря. Хотя он мог – я знала. Я хотела всё объяснить ему ещё раз. На расстоянии. Когда легче говорить. Но телефон молчал, а я… грустила и печалилась. А ещё у меня был план. Слабый, но всё же. Севины слова, которые я подслушала в коридоре, не давали покоя. Он считал, что это я… что из-за меня… но подобное как-то плохо укладывалось в голове. Оставался только один большой ржавый гвоздь: я почти ничего не знала о своём прошлом. В памяти ничего не осталось. Какие-то обрывки, образы и почти ничего из той, далёкой жизни с родителями. Они погибли. Может, не случайно?.. Вот это тревожило неимоверно. А потом пришло смс. «Не возвращайся». Ранним утром, когда ещё небо купалось в утренних сумерках. И на меня будто ночь упала. Я смотрела на взволнованного Че и не сдерживала слёз. Мой верный команданте, который какого-то лешего увязался за мной, когда я уходила из дома, мёл асфальт дредами и, поскуливая, облизывал мои ладони. – Я не знаю, что будем делать, Че. И как я перешагну через пропасть – тоже не знаю. Зря ты связался со мной. Я теперь бездомная, несчастная, никому не нужная. Пока я причитала, телефон булькнул ещё раз. Смс. Если сказать, что у меня дрожали руки, значит не сказать ничего. Он. Больше никто. Только он. Я не смсилась даже с подругами. Все знали мою нелюбовь к телефонам. «Спрячься. У тебя есть где?» Как не разорвалось сердце, не знаю. Это был другой номер. Чужой. Но я знала: это Эдгар. «Да. Что-то случилось?» «Потом. Спрячься. Ты же мне доверяешь?» «Да» И телефон снова потух. Я потрепала Че Гевару по лохматой голове. Пёс довольно гавкнул. – Кажется, у нас не всё так плохо, как я думала, – с собакой разговаривать естественно. Это друг, которому можешь доверить что угодно, и быть уверенным: не разболтает, не подведёт, не обманет. И я перестала жалеть, что собакен увязался за мной. Как ни крути, а нас двое. И, чёрт побери, я найду выход. Я прошерстила скудный список, куда можно податься. Беременная Синица отпадала сразу: я не могла увязаться за ней и уехать из города к её родителям. Ни её подставлять не хотела, ни уезжать. Ни за что. Здесь Эдгар. И ему грозит опасность. Ольгу я вообще не рассматривала как вариант залечь на дно. Она никогда не рассказывала о своей семье и скрытничала. Наверное, ей было что скрывать. Тётка – там не спрячешься. Тем более, с собакой. Каждый куст сдаст пароли и явки, стоит только пару-тройку вопросов задать. Вывалят всё с превеликим удовольствием. Об Альберте вспомнила не сразу. Но идти к нему не побоялась. Несмотря на свою креативную распущенность, он не был человеком широких моральных принципов, когда сегодня одни, а завтра – другие. Он всё же вырос в интеллигентной семье. И всем ученицам на первом же занятии твёрдо вбивал в головы: он не обижает и не развращает малолетних и не связывается с замужними дамами. Может, поэтому я и отправилась к нему. Аль мог быть каким угодно. Даже голым и с драконом на заднице, но то, что он глубоко порядочный, я не сомневалась. Впрочем, это не мешало ему играть в очаровательного негодяя с другими представительницами прекрасного пола, что не входили в две категории, на которые он накладывал строгое табу. – Что, Прохорова, решила сразу территорию обозначить? – щурит он глаза, как большой сытый кот. – Ну-ну. А знаешь, я рад тебя видеть. А ещё… ты готовить умеешь? Я осторожно киваю. Ланской довольно потирает руки. – Значит, тебя мне послал бог. Я как раз искал милую добросовестную помощницу. Поможешь порядок поддерживать и будешь кормить несчастного, вечного голодного Аля. А за это живи в свободной комнате – раз, питайся вместе со мной – два. Я даже с собакой могу гулять изредка. Люблю, знаешь, вечерами, к примеру, пройтись. Подумать. Ну, и с твоим бегемотом заодно. Че обижено гавкнул. – Он что, понимает, что не бегемот? – Он понимает, что хороший пёс. А все остальные прозвища считает обидными. И тех, кто смеет настаивать на собственных заблуждениях, кусает за задницу и приходит в кошмарных снах. При слове «задница» Аль хищно сверкает глазами, но отпустить шуточку или замечание не спешит. – Ну, и ещё, Прохорова. С тебя история. Как ты там теперь называешься-то? Я ж по старинке. А ты, оказывается, не просто выросла, а ещё и замуж успела сбегать. Так как ты, говоришь, твоя фамилия? Я смотрю Альберту в глаза. Вздыхаю. – Гинц. Я теперь Таисия Гинц. Глава 3 Эдгар Белая палата. Я привязан к штативу с капельницей. Лекарство медленно вливается в вену. Я бы удрал отсюда, но пока не могу. – Учти: последствия могут быть непредсказуемыми, а я ни за что не отвечаю, если ты выкинешь фортель, – грозится мой друг Жора, отличный мачо и по совместительству владелец частной клиники. А ещё в рот ему заглядывает мать. Это она спасла меня. Появилась вовремя на пороге моей квартиры. Слишком удачно. И я пока не знаю, могу ли ей доверять. Положиться на неё. Мы не виделись двадцать лет – достаточно большой срок, чтобы пылать любовью и доверять. Меня отравили. Скорее всего, на благотворительном балу. Жора считает, что покушаться могла и Тая. Моя жена, сбежавшая из дома. Так без вариантов увидят её уход все без исключения. И полиция в том числе. – Жора, ты мне друг? – спрашиваю у Артемьева. Он смотрит на меня подозрительно и сурово. Складывает ручищи на груди. – Я не буду просить ничего запрещённого. Хочу лишь, чтобы ты мне помог. – Ну? – сегодня он краток, как Эллочка-людоедка. – Я помню твои слова о хорошем генотипе, душевной девушке Тае, – освежаю ему память. – И что из всех моих пассий она – настоящая. Что ты людей насквозь видишь. – Я как и любой человек могу ошибаться, – сжимает он челюсти и чертыхается негромко. – Она такая и есть, друг мой Георгий Иванович. И сейчас одна. Где-то там. Напугана, расстроена, возможно, беременна. У Жоры тяжелеет взгляд. Дети – больной вопрос. Я знаю. У него с детьми не получается. Хоть они и женой надежды не теряют. – Чего ты хочешь? – бурчит он, и я знаю: поможет. – Мне нужно выиграть время. И два телефона с новыми сим-картами. Пожалуйста. И не спрашивай ни о чём, чтобы ненароком не сказать лишнего. – За кого ты меня принимаешь, Гинц? – цедит он сквозь зубы. – Я, по-твоему, трепло? – Через несколько часов здесь будут менты, следователь, или ещё какой хрен. И начнётся. Ты знаешь. Дай мне эти несколько часов. Я слаб, в обмороке, не пришёл в себя. Жизненные показатели не дают возможности для беседы. То же самое – для всех. Будь там хоть господь бог в белых одеяниях. С матерью я поговорю сам. Моя охрана уже в пути – будут стоять возле палаты. Жора переступает с ноги на ногу и довольно трёт лысину. – Я рад, что тебя ни одна отрава не берёт. А главное – мозг функционирует прекрасно. Будет тебе время. Телефоны. Всё, что хочешь. И жену твою могу поискать. У меня остались старые армейские связи. – Не нужно. Я сам, – невыносима мысль, что её найдут раньше меня. Первую смс я умудрился отправить со своего телефона. Не сообразил, что подставляю и её, и себя. Идиотская фраза, за которую я клял себя на чём свет стоит. Лишь бы дождалась, не отключилась. Но Тая была на связи. Не знаю, что она пережила за те несколько долгих минут, пока я смог снова с ней связаться. Это как тонкая нить, протянутая между мной и ею. Как невидимая словесная цепочка, что связывает и делает ближе. Я дал ей чёткие инструкции. Просил верить и доверять. И то же самое собирался делать и по отношению к ней. Иначе всё зря. Мы выиграем время. А дальше… всё будет по-другому. Я готов ждать. Доказывать ей, что не очень хорошее начало отношений ещё ничего не значит. Главное – получить шанс всё исправить. Она мне его дала. Всё остальное – будем решать вместе, хоть и хочется мне снова взять быка за рога, завалить и всё сделать по-своему. Но я не обижу её. Трогаю пальцами экран мобильника. Там её послание. Слова любви, на которые я так и не ответил. Не хочу их писать. Хочу проговорить вслух, глядя ей в глаза. Шептать. Завоёвывать свою женщину поступками. Стереть недоразумения и недопонимание. А дальше… дальше будет жизнь. Но для этого нужно много всего сделать, и я не собираюсь сидеть, сложа руки. И, чёрт побери, я выживу, чтобы осуществить все планы и мечты. Неслышным зверьком в палату пробирается мать. Она качает головой и ловко управляется с капельницей. Оказывается, всё кончилось, а я и не заметил. Она вытягивает иглу одним движением. Слишком умело. Да, я помню: мать ухаживала за смертельно больным мужем. Многому, наверное, научилась. А сейчас возится со мной. – Послушай меня, – говорю негромко, прикрывая глаза, – я скажу тебе правду. Возможно, она тебе не понравится. Есть моменты, что примирили меня с тобой. Я знаю, что ты не лгала. Я проверил. Мой отец тебя действительно бил. И зря ты думала, что никто этого не замечал. Подобному всегда находятся свидетели. Особенно в маленьком городишке. Там очень хорошо помнят, какой ты попала в больницу. И что отца ты даже в том состоянии прикрыла, не выдала, тоже помнят. Ты могла потерять ребёнка. – Леон счастливчик, – у матери лицо становится мягким, словно изнутри его промыли до блеска и сияющей чистоты. – Он… мог погибнуть дважды. Тогда и позже, когда у меня была угроза выкидыша. А родился, как и ты – в рубашонке. Удивительно, правда? И Марк – тоже. Все мои мальчишки отмечены счастливой звездой. Я сдерживаюсь, чтобы не ляпнуть какую-нибудь бестактность. Женщины порой склонны верить во всякую чушь. Но кто я такой, чтобы осуждать её за это? – Я не знаю, могу ли тебе доверять, – говорю откровенно. Так, как есть выкладываю. – Я не тот, кто в одно мгновение меняет собственные принципы и привязанности. Наверное, слишком долго я тебя презирал. А ты пока не сделала ничего, чтобы я мог верить безоговорочно каждому твоему слову. Думай, что хочешь. Но сейчас самое время доказать, что… в общем, не надо ничего доказывать. Просто будь матерью и во всём поддерживай меня, даже если будет казаться, что я делаю что-то неправильно. Это не значит, что я прошу молчать и кивать головой на каждое моё слово. Можешь и спорить, и не соглашаться. Но главное – не мешать и поддерживать. Не осуждать и не выносить сор из избы. Ты понимаешь, о чём я? – Не совсем, – у матери сухие глаза и дрожащие губы. Она не собирается плакать, но видно, что мои слова задели её. – Сейчас будет слишком сложно. И много всякой грязи вокруг. А тебе придётся держать удар и молчать. Не быть наивной. Не делиться горестями с первыми встречными или милыми старушками во дворе, например. Не рассказывать всю эту историю двадцатилетней давности и о наших разногласиях. Просто закопаем всё, в чём не сходились, сейчас. – Эдгар, – гладит она мою руку, – уж кто-кто, а молчать я умею. И прощаю тебе вот этот разговор лишь потому, что мы разучились друг друга чувствовать и понимать. Были слишком долго друг без друга. И потом. Я не хочу мешать. У меня почти есть работа. Детям назначена пенсия. Осталось лишь подыскать сносное жильё. Но я и с этим справлюсь. Ты прости, но возвращаться назад я не собираюсь. Хочу начать новую жизнь. Здесь. – Ты её и начнёшь. Но с некоторыми поправками. Я не могу сейчас отдать тебе детей. Не могу позволить жить отдельно своей жизнью. – Эдгар, – пытается она мне возразить, но я прерываю её. – Я понимаю твоё стремление быть самостоятельной. И всё будет, как ты хочешь. Но позже. Вы сейчас тесно связаны со мной. И ты, и дети, и даже паршивец Леон. А вокруг меня что-то непонятное творится. И пока я не разберусь, в чём дело, не хочу, чтобы однажды меня шантажировали вами, вымогали что-то и ставили перед выбором. Я в любом случае выберу семью. Тебя и детей. И проиграю. Поэтому ты поселишься у меня. На время. И Леона заберёшь. Я ведь знаю: это он тебе всё рассказал? Мать идёт красными пятнами. Подумаешь, тайну разгадал. – Не надо бы, сынок, Леона, – бормочет она, подтверждая мои подозрения. – У него работа в Интернете хорошая. Квартиру снял. Ну, кому он нужен? Я бы сам хотел сказать подобное. И кому-кому, а Леону мне больше всего хочется начистить рожу. Но есть факты, против которых не попрёшь: он мой брат. А значит – слабое звено. Мне сейчас главное спрятать все звенья, окружить надёжной стеной, чтобы ни одна сволочь к ним не подобралась. – Потом будем разбираться с непростыми отношениями. Кто кого обманул, обидел, воспользовался ситуацией. И передай: если заартачится, я его на аркане притащу. Мне сейчас не до шуток и реверансов. – А Тая? – задаёт она вопрос, на который ей бы я и не хотел отвечать. – Если даже Леона ты готов спрятать и защитить, как же она? Ты ведь хотел найти её? Отыщи, сынок, и пусть возвращается домой. Как ты говоришь, все в одном месте… – Пока ей не нужно возвращаться, – смотрю матери в глаза слишком пристально и ловлю трепет ресниц, выражение лица. Наблюдаю, как она облизывает сухие губы. – Она первая подозреваемая отравительница. – Но как же она будет одна?.. – квохчет мать, разве что крыльями не машет. – Ты же хотел найти её, сынок! – А теперь не хочу. Возможно, есть повод думать на неё. Я сам себе противен, но сейчас не вижу другого выхода. – Как же так… не может быть… такая хорошая светлая девочка, – упорствует мама. – Хорошая светлая девочка бросила меня в тяжёлую минуту. Исчезла. Я мог в это время преставиться. Так что не всё однозначно. Поэтому я прошу: говорить о ней поменьше. А лучше и вообще молчать. Я сам разберусь. Без лишних глаз. Она всё же моя жена. И лишние сплетни мне ни к чему. Мать меняется в лице. Задумывается. Встряхивает головой, крутит шеей, сжимает и разжимает переплетённые в замке пальцы. Губы её становятся тонкими, а под скулами пролегают впадины-тени. Если я хотел, чтобы мать моя ненавидела кого-то или испытывала крайнюю степень неприязни, то, кажется, я только что этого добился. Как иногда легко поворачивать народ в сторону Тьмы и неверия. На светлую сторону перетягивать людей, увы, гораздо сложнее. Глава 4 Тая – Гинц?! – сейчас Альберт Викторович смотрит на меня по-другому. Не снисходительно и немного покровительственно, а заинтересованно и удивлённо. – Бог мой, Тайна, только не говори, что ты и есть та самая жена, о которой судачат все, кому ни лень. В определённых кругах, конечно. – Та самая, – вздыхаю. – Может, чаю попьём? Есть хочется жутко. – Ты как в той известной присказке: дайте водички попить, а то так есть хочется, что негде переночевать. – Слово в слово. И никуда от этого не деться, – кручу я головой, подумывая, куда бы приткнуться. Эта квартира-студия, занимающая весь этаж, огромна. Здесь Аль работает, живёт, вдохновляется, впадает изредка в депрессии и любит это место странной любовью. – Может, мы всё же на кухню? – Можно. В обморок только не падай, ладно? – Меня трудно напугать или шокировать. Я детдомовка. Не знаю, зачем напоминаю об этом. Он знает. Если помнит, конечно. Но, судя по всему, по каким-то причинам я Алю куда-то там запала. В душу вряд ли. В память – в самый раз. На кухне, конечно, не творческий беспорядок, а самый настоящий срач. Очень меткое слово для увиденного. Но я и бровью не веду. Сметаю весь хлам со стола: тарелки – в мойку, всякие огрызки и ошмётки – в мусорный пакет. Чайник нахожу на холодильнике. В холодильнике – пусто. Шаром покати. – Ну, в общем, да, – философски мычит Аль, глядя на мои потуги найти что-нибудь съестное. – Но прям щас в магазин я не помчусь. Даже ради такой высокой гостьи как ты, Тайна Гинц. – На этот случай есть запасной вариант, – наливаю я в миску чистой воды для Че и достаю из своего рюкзака собачий корм, полбатона, кусок колбасы и сыра. – Запасливая, – почти стонет Аль, – и, совершенно не стесняясь, ворует кусочки колбасы и сыра, пока я делаю нарезку. Горячий чай, еда, компания – и уже тянет на откровения. – Рассказывай, – подталкивает меня Альберт. – Тебе с начала или с самого главного? – пытаюсь отмахнуться от неизбежного. – С начала – там всегда всё самое интересное. В главном, как я понимаю, кроется свинья. Поэтому я не спешу увидеть её пятачок. Или хвостик. Предпочитаю наесться деликатесов, а только затем встать перед холодным блеском дула автомата. Он понимает. Чувствует. И я не спеша рассказываю свою историю. Как работала официанткой в ресторанчике «Дон Кихота». Как завалила дорогую инсталляцию – чудо дизайнерской мысли. Как муж мой будущий возместил стоимость загубленного шедевра и купил меня у тётки, чтобы я стала его женой. Кажется, что всё это было давно. Я глажу голову Че Гевары, что примостился рядом и удобно устроил огромную умную башку на моих коленях. О детях и Эльзе упоминаю. О благотворительном бале и о том, что услышала там. Я рискую, доверяясь почти незнакомому человеку. Я осторожно выбираю каждое слово. Не то, чтобы у меня не было выбора. Выбор есть всегда. Но если подозревать всех и каждого, не иметь возможности приобрести друга или союзника – значит остаться совершенно одиноким в мире, где за каждым поворотом ждёт тебя опасность. – Только ты, Тайна, могла попасть в подобную передрягу. Не зря я до сих пор тебя помню из сотен лиц, что прошли перед глазами, – из хлебного мякиша Аль ловко лепит человечка. У него идеи живут на кончиках пальцев. – Абсолютно не удивлён. Любишь его? Этого мрачного типа? – Люблю, – признаюсь сразу же. – И никакой он не мрачный, – защищаю мужа. – Да видел я его, твоего Гинца. Дед Мороз ему родственник. Только влюблённая девчонка может видеть в этом куске льда что-то хорошее, светлое и доброе. В тебе живёт отблеск пионерских костров далёкого прошлого, Тайна. Таких, как ты, уже не делают. Сами рождаются раз в сто лет. Может, потому земля ещё и не рухнула, держится, старушка. Валяй уже своё главное. – Если после всего рассказанного тебе захочется выставить меня за дверь, не стесняйся, – предупреждаю я его. – Прохорова, – фыркает Аль, – не напускай трагичности и таинственности. А то у меня уже и колени трясутся, и руки. Видишь, сидеть на месте не могу от страха. – Я должна предупредить, – гну своё. А то получится: ты пообещал, взял кота в мешке, а потом неудобно его будет выставить. – Слишком болтливая дева с собакой – вот что досталось мне в мешке. Рассказывай уж своё главное. Переживу как-нибудь. И даже сердце не разорвётся – поверь. – Я из дому ушла, – вздыхаю. – И собаку украла, – фыркает Аль. Ему почему-то весело. Брови у него пляшут. Красивый чёрт. Смуглый до черноты, а лето недавно началось. А глаза зелёные выгодно смотрятся на его породистом лице. – Породистую. Элитную. Сколько там твой бегемот щенками стоит? Тысячу баксов? – клацает он телефоном. Видимо, ищет информацию. – Меньше, наверное, – вздыхаю. – Это ещё не всё. – Прохорова, ты рассказывай, рассказывай, я тебя очень внимательно слушаю. А если не запугиваюсь, так это не твоя проблема. Или твоя? Кто-то нанял тебя, чтобы проверить, насколько у меня нервы крепкие? – Если честно, я ушла, чтобы остыть. Подумать. Побыть в одиночестве. То есть, это не побег в прямом смысле этого слова. Но кое-что изменилось. Мне надо спрятаться на время. Аль смотрит на меня пытливо. – Другими словами, ты хочешь сказать, что и по утрам с собакой гулять тоже мне? – Что-то вроде того. – Глупее не придумаешь, конечно. Как раз по псине тебя в первую очередь вычислят. Это не стандартная моська, каких куча в каждом дворе. Это такая собака-предатель, по которой тебя в два счёта найти можно. – На Эдгара покушались, – признаюсь. – И последнее время я жила под охраной. – А сейчас, значит, он отпустил тебя просто так? – закатывает глаза Аль. – А я его не спрашивала. Ушла и всё. И, кажется, есть причины, чтобы я пока не возвращалась. Точнее сказать не могу. Эдгар попросил. – Слабо ты похожа на покорную жену, – вздыхает Аль. – Ладно, придумаем что-нибудь. Оставайся. Не проникся я душевным трепетом твоей истории. Затем он улыбается. Сладко и предвкушающе. Пальцы его тонкие ныряют в пышную шевелюру. Плечи ходуном ходят от сдерживаемого смеха. – Скажи мне, Прохорова, а Гинц твой в курсе, куда ты подалась? Я пунцовею щеками и опускаю глаза. – Чувствую, скоро будет жарко. Оставайся, Тайна. Это невероятно вдохновляет. Я готов даже красотой лица пожертвовать, чтобы это увидеть. Неистовые страсти. Мужчину, который из-за тебя вызовет меня на дуэль. Что-то подсказывает мне: он явится. Не выдержит без тебя. Я бы не выдержал, Тайна. Честно. Через любой забор перемахнул бы ради тебя. Он смотрит мне в глаза. Открыто. Улыбается. Поддевает. А я не могу понять, шутит он или говорит всерьёз: столько в его взгляде оценивающей мужской заинтересованности. Он сейчас похож на гончую, что азартно идёт по следу дичи. У него даже ноздри трепещут. И я впервые думаю, что когда раздавали мозги, я проспала или отвлеклась на что-то другое. – Не бойся, Тайна, – хрипло говорит он, улавливая чутко моё настроение и состояние. – Я принципам своим не изменяю, даже когда пьянствую. Так привык себя контролировать, что меня даже во сне сложно изнасиловать какой-нибудь малолетке или окольцованной дамочке, что бесится от скуки и жиру. Я снова краснею. Это камень в мой огород. Я тоже прибегала к нему. Правда, не совсем, чтобы изнасиловать, но о чём-то таком думала, шестнадцатилетняя идиотка. Он меня раскусил тогда. Да и что там кусать – я и не сильно старалась скрывать собственные намерения и мысли. – Брось, Тайна. Я не о тебе сейчас. Ты тогда… больше от отчаяния. Всё в силе. Твоя комната ждёт. Поехал я за покупками. А то и правда страшно жить. Вдруг завтра война, а в доме гречки нет. Или макарон. – И соли со спичками, – включаюсь я в эту игру. – Это идея! – щёлкает он пальцами и подсовывает свой телефон. – Пиши список всего необходимого. Вам, девочкам, лучше знать, что понадобится для дома. К тому же, за тобой уборка и обед, Тайна. Секреты секретами, тайны тайнами, а обед по расписанию. Я вбиваю в его телефон список покупок и слышу, как он напевает. Что-то из классики. Моцарт или Бетховен – не вспомню. Кажется, я его вдохновила. Знать бы ещё, чему он так радуется. Перспективе схлестнуться с моим мужем?.. Глава 5 Эдгар Ложь – штука противная. Прилипчивая. Ей всё равно, кого марать. Солгав раз, приходится либо выкручиваться постоянно, либо рано или поздно всё вылезает наружу, как гнилые нитки, что рвутся и оставляют безобразные стержки-разрывы. У меня сейчас нет другого выхода: любой в моём окружении может быть тем самым человеком, что поставит подножку, отвесит оплеуху или воткнёт нож в спину. Я бы хотел всем доверять. Но жизнь научила меня проверять информацию, анализировать, сопоставлять факты, делать расчёты и выводы, принимать решения и побеждать. Плохо, когда тех, на кого ты можешь опереться, по пальцам одной руки пересчитать можно. Я рисую в блокноте круг. Выстраиваю людей, что находятся рядом. Строю версии, пусть даже бредовые. Здесь главное – определиться. Тая, моя жена. Не думаю, что началось всё с неё. Совпало, скорее. Она была случайной девочкой из ресторана. Я сам обратил на неё внимание. Сам принял решение жениться. Никто не подталкивал меня к этой мысли, даже исподволь. Даже если предположить, что она разыграла сцену с заваленной инсталляцией. Я мог пройти мимо. Я мог выбрать другую кандидатуру. Я мог отказаться от затеи в любой момент. Она не сопротивлялась, но и не горела желанием становиться моей женой. Да и вообще. Не вижу смысла и мотивов. Убить, чтобы стать наследницей состояния? Для девочки, что отбила право собаки жить в доме, а не в приюте, что собиралась экономить на еде и работать в три смены, лишь бы я не позволил чужих ей детей в интернат сдать, слишком нелогично. Она даже вещи от тётки забирала, чтобы не зависеть от меня. Ну, и сердце, чувства, сердце… я противился даже мыслям, что Тая способна на подобное. Не способна. Никогда. Не в её характере. Мама и Леон. Неожиданные родственники. Я оговаривал свою жену и смотрел, как мать реагирует. Не блеснёт ли в её глазах огонёк радости или злорадства. Подобные вещи трудно контролировать порой. Но она осталась у разбитого корыта, с тремя детьми на руках, пусть один уже и взрослый, без средств к существованию, без дома и друзей. Всё остальное может оказаться хорошо продуманной ложью. Она, к примеру, лгала, когда пыталась пристроить детей. Не сказала правду. Прошлое её подтвердилось. Но кто знает, как она жила? Что было в её жизни потом? Она жила с человеком, который не любил её сына. Не каждая мать на это решится. Не променяла ли она одного садиста на другого? Много вопросов и достаточно тёмных пятен на карте судьбы женщины, что вынырнула из прошлого слишком «вовремя». Да, она жила в лесу. Но в доме оставался её сын. Шпионил и гадил. Пытался ухаживать за Таей. Целовал её, зная, что у меня обязательно снесёт крышу. Случайно или намеренно? Провоцировал или просто юноша с сильной влюблённостью, когда теряются тормоза? Опять миллион вопросов, и заочно на них ответы не найти. Сева. Давний друг юности, который знает обо мне всё. Наверное, даже больше, чем всё. У нас разница в четыре года. Мы из одного города. Но общаться начали лишь в институте. Прибило его как-то ко мне. И с тех пор мы почти не разлучались. Сева не стремился развивать бизнес. Слишком ленивый и ветреный для серьёзных дел. Кажется, его устраивала роль моей правой руки. Он хорошо разбирался во многих вопросах, а кое-где был просто незаменимым. Один нехороший пунктик меня беспокоил. Раньше я на него сквозь пальцы смотрел: Сева «подбирал» за мной всех моих любовниц. Или почти всех. Ради интереса? Что-то глубоко личное, о чём я не знаю, пропустил, не обратил внимания? От мыслей и вопросов – голова кругом. А я ещё не по всем кандидатам, кто мог бы меня недолюбливать, прошёлся – Зачем тебе телефоны? – спрашивает мимоходом Жора. Не могу и не хочу его подозревать, но и он – друг, знает обо мне слишком много. Вхож в дом. Но ему бы ничего не стоило прикончить меня здесь, когда я и так загибался. Но, но, но… – Я потерял свой, – лгу, не моргнув и глазом. Жора смотрит на меня странно. Видел, наверное, мой телефон в целости и сохранности. Ничего не переспрашивает и не пытается уличить во лжи – и ладно. Остальное как-нибудь переживу, и объяснюсь позже, когда всё утрясётся или рассосётся. Морщусь невольно. Не от капельниц, хоть они меня и достали. От дурацкой надежды, что проблема исчезнет сама по себе. Ничего не утрясётся и не рассосётся. Я это знаю лучше других. – А второй-то зачем, злыдень? – ворчит Жорик. Я подозрителен сейчас до ужаса. Что-то он слишком много вопросов задаёт. – Чтобы был запасной, – опять лгу. – Ты же помнишь? Меньше знаешь – лучше спишь. Взгляд у Жоры тяжёлый, как и кулаки. Может, он бы и врезал мне сейчас за подозрительность и недомолвки, но я его пациент, к тому же ответить не могу. Наверное. – Там твой безопасник пришёл. Настоящий полковник. Анатолий Иванович Журавлёв – лысый, как колено, загорелый, как чёрт, – человек, которому я могу доверять. Он надёжнее, чем сейф. Сейфы ломают, а таких людей – нет. Ему не нужно лишних слов. Он своё дело знает. Его ребята деловито проверяют палату. Кивают: всё чисто. Все три телефона проходят через их руки. – Тут такое дело, – пронзает меня ясно голубым, но отнюдь не доверчивым, а чересчур жёстким взглядом Журавлёв, – в твоей трубе, – стучит он крепким пальцем по корпусу «родного» телефона, – программа-шпион. Кто-то отслеживал твои звонки, разговоры и делал переадресацию смс. Чем дольше он говорит, тем больше я напрягаюсь. Во рту сухо и горько. Хочется плюнуть или водкой прополоскать, чтобы удалить мерзкий привкус гадости от неутешительных известий. – Вручную установили или дистанционно с помощью вируса узнаем позже. Эд, ты был слишком беспечен. Я предупреждал. Но ты, как всегда, не слишком заботился о собственной безопасности. Самое время сделать это хотя бы сейчас. Мне не нравится всё, что вокруг тебя творится. – Я и сам не пылаю от счастья, – откидываюсь устало и тру виски. – Поковыряйтесь и избавьтесь от телефона. Мне он больше не нужен. – Будешь пренебрегать проверкой и игнорировать меры безопасности, история повторится снова. И с телефоном, и с жизнью. Он вычитывает мне как мальчишке. Я согласен с ним, но внутри всё противится тотальному контролю. Я сейчас очень хорошо понимаю Таю. Но когда «надо» зашкаливает, лучше, конечно, подчиниться. Я устал. Измочален. С трудом дожидаюсь, когда Журавлёв и его команда уходят. Наконец-то я один. В тишине. Я рискую. У меня нет другого выхода. Я не могу быть уверен, что и Таин телефон не поражён той же болезнью, что и мой, но другого выхода не вижу. Иначе мы потеряемся в большом-большом городе. А я не собираюсь лишаться своей жены. Я пишу ей сообщение за сообщением. Шлю инструкции и радуюсь тому дурацкому слову «не возвращайся», что отправил со своего телефона. Если кто-то читает смс, то думает, что я рассорился с Таей. Может, это и к лучшему. Пусть. Скоро, очень скоро я смогу её увидеть. Только эта мысль даёт мне силы. Даже если бы сейчас с неба посыпались камни, я бы не дрогнул. У меня есть она – моя жена, моя девочка, ради которой я готов умереть и воскреснуть, возродиться и стать лучше. Глава 6 Тая Руки в кровь, конечно, я не стёрла, отдраивая кухню, но под конец чувствовала себя Золушкой: у Аля в этой квартире всё нестандартно. И кухня размеров немаленьких, а бардака – чуть ли не под трёхметровый потолок. Чтобы апартаменты в порядок привести, не один день придётся трудиться. Но работы я не боялась. Это даже лучше – заняться физическим трудом, чтобы меньше думать. Я жутко скучала по Эдгару и детям. Как они там? Опять у них стресс. Мне ведь так и не хватило духу сказать, что ухожу. Я же собиралась встречаться с ними, пока Эдгар на работе, а сейчас понимаю, что неизвестность подвесила меня за рёбра на большом и прочном крюке. Вернувшийся Аль протяжно присвистнул, оглядывая кухню. – Тайна, я не думал, что ты воспримешь всё так буквально. С другой стороны, какая нормальная женщина выдержит подобное надругательство над порядком? Тронут. Но тебе совершенно нет необходимости батрачить. Я завтра же найму клининговую компанию, они здесь живо отдраят и окна, и полы, и двери. Я так периодически делаю, но в последнее время что-то был совершенно не в духе общаться с народом. К тому же я терпеть не могу, когда трогают мои вещи, переставляют их. Я потом болею и долго не могу найти, где и что у меня лежит. А вот на счёт еды не пошутил. Ты готова меня поразить кулинарными способностями? – Всегда готова! – салютую ему весело. На мне грязная уже футболка, потёртые джинсы. Я и сама выгляжу не очень после уборки, но никуда не деть эйфорию от наведённого мной порядка. К сожалению, из одежды – ещё пара футболок, набор трусиков и лёгкое платье. В рюкзак много не спрячешь. – Короче, – сгружает на стол кучу пакетов Аль, – ройся, разгребай, загружай холодильник, полки в шкафах. Я вроде поразил продавца на кассе твоим списком и платежеспособностью. А то они там за мной по пятам ходили. Подозревали, наверное, что я бомж и собираюсь обворовать их супермаркет. – Они по пятам ходили не из-за этого, – смеюсь, доставая продукты. – Хочешь сказать, любовались моей задницей? – оглядывает он себя заинтересованно, пытаясь посмотреть на то самое место. – Позёр и задавака. Ты же знаешь, что великолепен. Я искренна сейчас. Наверное, даже слепой понял бы, как он красив. И для меня – не только внешне. В нём есть нечто благородное. Высокое. Чистое. Да, я склонна его идеализировать. Всё же любила его по-детски той самой первой любовью, когда готов молиться на предмет своего обожания. Он не идеал, нет. Но ему легко прощаешь недостатки, потому что и достоинств больше, и умения притягивать к себе – предостаточно. – Тайна, только не ты, – морщит он нос и страдальчески прикрывает глаза. – Я устал от собственного великолепия. И от дифирамбов вокруг – тоже. В последнее время мне тяжело находиться в толпе. Забросил занятия. Высохли кисти. Отшил учениц. Вон, Зайку привёл расслабиться немного. Сбросить, так сказать, хоть какой-то груз. А тут ты – подарок небес просто. Аж захотелось жить. – Ты же знаешь: я не лгу, – пытаюсь сгладить неловкость и оправдаться. – Это не лесть, Альберт Викторович. И не слепое обожание – я выросла. К тому же, у меня есть человек, которому я отдала душу и сердце. Поэтому так легко могу говорить, что думаю и вижу. Он открывает глаза и улыбается. Немного печально – я ловлю его настроение. – Зато у меня такого человека нет. И когда слышишь эти слова, то хочется, чтобы они оказались не лестью, не правдой, а… настоящими. Нет-нет, в твоей искренности я не сомневаюсь. Я думаю сейчас, каким был дураком, что сыграл в благородство много лет назад. Не оставил тебя себе. Не сделал своей Тайной. У меня глаза, наверное, пытаются вылезти из орбит. И рот я открыла, как недалёкая девица. Он так думал? Или сейчас ему в голову пришло? – Расслабься, Прохорова. Минутная слабость. Мысли вслух. Имею на них полное право, точно так же, как и ты сейчас – мудрствовать о моей внешне-внутренней красоте. Мы как два бойца, встретившихся спустя много лет. У каждого – свои битвы и поражения, опыт и старые раны. Можем вспомнить былое или похвастаться победами. Да и печалями поделиться, что уже немало. Именно поэтому я тебя не брошу в беде и не выставлю за дверь. На остальное – плевать. Даже если ты вдруг преступница. – Я не преступница, – почему-то от последнего его предположения неуютно. – Мне тебя не хватало, – отмахивается он, – встряски, взбучки, драйва. Чистой кухни, наконец. Уже хочется куда-то бежать, что-то делать, лететь на крыльях. У него руки удивительно гибкие и чуткие. Он словно ловит в воздухе нечто никому невидимое. И по его взгляду я понимаю, что уже почти лишняя. Ну и хорошо. Вот и славно. Хоть кому-то от меня польза. Я занимаюсь привычным – готовкой. Когда заняты руки, голова отдыхает. Что задумал Эдгар? Мне показались странными его просьбы. Сменить телефон, например. Сам он не звонит, а только пишет. С другого номера. Пока меня не было, что-то случилось?.. Или это просто игра, чтобы острее почувствовать свою изоляцию и одиночество? Как бы там ни было, я обещала ему доверять. И от него потребую того же. Особенно, когда он узнает, где я осела. Телефон звонит неожиданно. Я дожариваю мясо и ставлю пирожки в духовку. Вздрагиваю невольно. Аль где-то там, потерялся на просторах своей необъятной квартиры. Осторожно жму на приём. Телефон снова незнакомый. – Привет, – и сразу дрожат колени, а ресницы становятся влажными от слёз, что брызжут во все стороны фонтаном. От этого голоса, от дрожи, что проходит по телу, от нахлынувших эмоций. – Эдгар, – шепчу, судорожно вздыхая. – Моя Тая, – отзывается он тут же. Наверное, будь в моей ладони чуть больше силы, я бы раздавила телефон. – Как же я соскучился по тебе. Невыносимо. Я опускаюсь на стул: в прямом смысле – ноги не держат. – Не молчи, пожалуйста, – просит он. – Так тяжело тебя не слышать. Тоскующий Гинц – незнакомый мне зверь. Открытый, как рана, и я вдруг понимаю: если он пустил меня туда, под свой панцирь, значит я достучалась до него. Смогла. – Я… не знаю, что сказать, – говорю правду. Это тот самый момент, когда ты мальчику признался в любви, а он промолчал в ответ. Там, где-то далеко, сидит мой муж, так и не сказавший ответных слов на моё послание. Но я чувствую: вот то, что происходит с нами сейчас, наверное, сильнее слов. Правда, что бьёт откровенностью и недосказанностью. – Расскажи, что ты делаешь. У тебя там какие-то странные звуки. – Жарю мясо, – вскакиваю и кидаюсь к плите. Надо перевернуть. Лук и перец ещё. – Редкостная гадость? – посмеивается он. – Нет, в этот раз должно получиться вполне сносно. – Я бы сейчас из твоих рук что угодно съел. Он не спрашивает, где я и с кем. Знает? Вычислил? Гинц никогда не будет настолько доверчивым. Наверное. Я раздумываю, прилично ли пригласить мужа на ужин. Но он делает ход первым. Белые начинают и выигрывают. Как в шахматах. – Хочу пригласить тебя на свидание, Тая Гинц. Удери из замка от своего дракона и ничего не бойся. Сегодня, в восемь. Скажи, где я могу тебя забрать? Я называю адрес. Рядом стоящий дом. Просто для того, чтобы проверить, так ли уж наивен мой муж, каким сейчас прикидывается. Улыбаюсь, прижимая телефон к щеке. Грежу наяву. Его уже давно нет – отключился, а я продолжаю кружить по кухне, танцевать то ли вальс, то ли медленное танго без партнёра. А потом ко мне начинает возвращаться разум. Замок? Дракона? Память тут же услужливо подсовывает голую задницу Аля с татуировкой. Ну, Гинц, держись! Я тоже умею играть по-крупному! Глава 7 Тая – Тайна, ты с ума сошла! Не пущу! – никогда не думала, что Альберт Викторович может быть таким решительно-непреклонным. – Кто говорил, что нужно спрятаться и залечь на дно? Ты уверена, что это твой разлюбезный Гинц тебя хочет видеть, а не кто-то там ужасно-страшный? – Аль, это смешно, – пытаюсь я образумить свою невольную дуэнью. – Лето, восемь вечера – да ещё светло на улице. К тому же, это мой муж. И, думаю, он знает, где я и с кем. Это… свидание, понимаешь?.. У нас не сложилось в самом начале. Мы толком узнать друг друга не успели. – Очень хочется романтики? – голос Альберта падает на три тона ниже. Лицо расслабляется. На губах играет улыбка. Грешная такая, как и он сам. – Очень, – признаюсь честно. – К тому же я соскучилась. – Пф-ф-ф, – фыркает он, дирижируя левой рукой, – как дети малые. Сколько вы не виделись? Дня два? – Это как два столетия, – я чувствую именно так, и мне не стыдно в этом сознаться. – Ладно, – ещё один взмах рукой, – пажом или оруженосцем я ещё никогда не был. В телохранители вряд ли гожусь. Ну, кто в здравом уме доверит мне тело? Особенно такое привлекательное, как у тебя? Гинц будет в восторге. – Аль, ну перестань, – я всё же пытаюсь его переубедить, – говорю же: Эдгар знает, где я. Поэтому нет нужды так опекать меня. – Милая моя, – щурит он глаза, – да знал бы он, уже б по кирпичам разваливал бы мою студию. Что он сказал тебе, что ты так уверена? Аль оживляется. Щеки его розовеют. Губы растягиваются в улыбку предвкушения. Вот же авантюрист! – Он сказал, чтобы я удрала из замка от своего дракона. Аль замирает, а потом хохочет до слёз. Отличный смех. Открытый. Всё, как я люблю. – Ты видела, да? – сверкает он глазищами своими бесстыжими. – Дракона на моей заднице? – я краснею. По моему смущению ответ очевиден. Можно и рот не открывать. – Так вот, моя дорогая Тайна: Гинц точно не видел, поверь. Мы с ним вообще не знакомы, а чтоб уж он подобные ракурсы рассмотреть, надо ну очень близко общаться. Он просто брякнул. А ты додумала. Обычное женское воображение. Мне кажется, он представляет себе, что ты сняла комнатушку у старушки и сидишь, ждёшь его, как верная Пенелопа. Хочу посмотреть на его лицо. Хочу видеть это. Впитать. Насладиться. Аль сбил меня с толку. И я уже не так уверена, что муж мой в курсе, где я предпочла спрятаться. Но с этим буду разбираться потом. Сейчас главное дракона умаслить. Слишком он боевой оказался. – Аль, давай оставим это на потом, ладно? Не нужно портить мне вечер. Я… сама ему расскажу. А там уж… как получится. – Ладно, – Аль жадно втягивает вкусные запахи. – Накрывай на стол. Я голоден как сто чертей. И не спорь: я покараулю тебя издалека. Заодно бегемота выгуляю. Че Гевара возмущённо гавкает. Умный мой лохматый друг. – Хорошо, хорошо! Сдаюсь! Ты лучший в мире пёс. Нам нужно дружить. Иначе как мне утром и вечером с тобой гулять? Ну, сам подумай? Всегда умиляет, когда люди разговаривают с животными. Но с команданте Че такие номера проходят на «ура». Сама не раз убеждалась. До вечера я ухитрилась отдраить санузел и ванную, убрать комнату, где предстояло мне жить. Там старые вещи. Древние, можно сказать. Зеркало в рост с завитушками, тумбочка на резных ножках с кучей ящичков. Пузатый комод из, наверное, красного дерева. Шифоньер, кровать – всё видавшее виды и лучшие дни. Наверное, это мебельные раритеты. Произведения искусства. Чёрт знает какой век. Я ничего в этом не смыслю, но здесь мне хорошо. Будто домой попала. Очень женская комната. Я никогда не бывала в этой части квартиры. Дальше студии ученицы не забегали. Там даже санузел свой. А здесь… святая святых. Сердце этого места. – Это комната моей бабушки, – Аль появляется неслышно, как призрак. Я пячусь невольно, словно ненароком вступила на опасную территорию, где мне не место. Он видит мою растерянность. И трусость тоже замечает. – Оставайся здесь, Тайна. Она бы была довольна. А может, даже рада. Я… запустил здесь всё. Не думал, что ты выберешь именно эту комнату. Она самая неприглядная. А ты почему-то выбрала её. – Здесь есть душа, – поясняю свой выбор. – Ты не говорил, что нельзя. Подумала: можно… – Можно и нужно – не сомневайся. Комнаты часто сами выбирают себе хозяев. Пусть на время, но ты здесь не гостья, а хозяйка. Я… рад. Чёртов мистик во мне салютует стоя. – Мне… как будто всё здесь близко. И даже знакомо, – признаюсь нехотя. – Будто я уже жила в этой комнате или похожей. Аль смотрит на меня с интересом. Пристально. – У меня… тяга к… подобному. Красивые вещи. Старина. Картины. Живопись. Не знаю, откуда это. Я… детдомовка. И жила в казёнщине и нищете. – Что ты помнишь о своём прошлом, Тайна? И помнишь, почему я дал тебе это прозвище? Аль расстреливает меня в упор напряжённым взглядом. Я теряюсь ещё больше. Я помню, конечно. На втором или третьем занятии он сказал, что есть во мне что-то эдакое. Что я не Тая, а Тайна, у которой где-то глубоко спрятаны скелеты. Но так и не объяснил, что имеет в виду. – Я… почти ничего не помню. Мне было шесть, – это как заезженная пластинка. Бесконечно по кругу. Всем и каждому – одно и то же. Хочется спрятаться от этого всего и не думать, не гадать. Особенно потому, что вспомнить ничего не получается. – Давай как-нибудь об этом потом, ладно? Аль кивает, но я вижу: думает напряжённо, что-то прикидывает в уме. Я не могу проследить за ходом его мыслей, тем более, что он быстро переключается с одного на другое. Я долго стою под душем. А затем прихорашиваюсь у зеркала сто раз. Расчёсываю волосы. Наношу косметику, а затем стираю. Мне всё не нравится. Тем более, надеть нечего. Джинсы и футболка. И платьице. Простенькое. Из прошлой жизни. Я так и не решаюсь его надеть. Уж лучше побыть пацанкой. Привычнее. И на лице ничего рисовать не нужно. Буду естественной. Эдгару нравилось. Волосы я стягиваю в хвост. С сожалением. Не хочу привлекать внимание. А с распущенными волосами обязательно кто-то засмотрится. Запомнит. У меня горят щёки. Глаза блестят лихорадочно. Я искусала губы от нетерпения. Наверное, ещё ни одна девушка не ждала свидания так, как я. Свидания с собственным мужем. Первое. Я волнуюсь до стеснения в груди и до колик в животе. Натягиваю ветровку с капюшоном и нетерпеливо поглядываю на часы. Стрелка не движется. Издевается. Но я жду. Гипнотизирую. Нужно выйти не рано, но и не поздно. – Прохорова, – вздыхает сокрушённо Аль, врываясь в моё уединение, – судя по всему, ты на свидание со своей дурацкой собакой в дредах идёшь, а не к мужу. – Ну, прости. Бальных платьев и туфелек Золушки я не захватила. И феи-крёстной у меня нет, – развожу я руками. – У тебя есть персональный дракон, – ржёт этот бесстыдник, – и я бы что-нибудь придумал, но уже поздно. Пойдёшь замарашкой. Надеюсь, Гинц тоже очень соскучился, и ему будет безразлично, в каких обносках выйдет к нему жена. – В следующий раз обязательно обращусь к тебе, – серьёзно отвечаю и снова поглядываю на часы. – Кажется, мне пора. – Нам пора, – ворчит Аль и пристёгивает поводок к ошейнику Че. – Я на пионерском расстоянии. Иди уже, Белоснежка, твой гном заждался тебя. Ему нравится куражиться. У него отличное настроение. И меня это почему-то и радует, и успокаивает. Мы выходим на улицу как два заговорщика. Почти крадучись. Почему-то в голову приходит, что, будь у нас возможность, мы бы по-пластунски выползали. И это смешит. Нервное, видимо. Я прохожу через дворик и останавливаюсь возле соседнего дома. Как раз напротив первого подъезда. До назначенного времени – пять минут. Но мне не приходится ждать. Почти тут же от стены отделяется фигура. Эдгар! Он идёт ко мне быстрым шагом. Я вглядываюсь в его лицо. Бледный. Круги под глазами. Кажется, он не спал и не ел эти дни, что меня не было рядом. Скулы обострились. Глаза запали. И взгляд у него мрачно-решительный. В какой-то момент кажется, что он подхватит меня на руки и закружит или прижмёт к себе. Но нет. Он останавливается в полушаге. Дышит тяжело. – Тая, – срывается с его губ, и я сдерживаю себя, чтобы не расплакаться, как маленькая девочка. – Эдгар, – протягиваю несмело руку, и он тут же овладевает ею, сжимает мои пальцы. Прикладывает мою ладонь к своей щеке. Колется щетина. У Эдгара закрыты глаза. Губы его касаются пальцев. Дрожь проходит по телу. И у меня, и у него. – Пойдём, Тая Гинц, – купаюсь в его голосе, в этой лёгкой просевшей хрипотце, не сдержавшись, глажу висок. – Пойдём, иначе я всё испорчу. А я не хочу этого. И я иду за ним. Пошла бы на край света – лишь бы позвал. Тепло его ладони согревает не только холодные от волнения пальцы, а и душу, что трепещет, как знойное марево, плавится от любви к нему. Машина. Дверца. Хлопок. Кожаное сиденье и полутьма салона. И густой тяжёлый запах, что бьёт в голову и ноздри. – Это тебе, – изогнувшись, Эдгар достаёт с заднего сиденья букет. Огромный букет белых роз с нежно-розовой каймой по краю лепестков. Тяжёлый и необъятный. Он решил меня поразить? Трогаю бутоны пальцами. Зарываюсь носом в бело-розовое великолепие. Поднимаю глаза. Встречаюсь взглядом с глазами мужа. Напряжённый, брови сведены. Он волнуется? – Спасибо, – благодарю его и улыбаюсь. – Они прекрасны. Эдгар не вздыхает с облегчением, не переводит дух. Просто заводит мотор, и мы трогаемся с места. Едем куда-то. Букет неудобный и громоздкий. Но я ни за что не скажу ему об этом. Ни за что не скажу, что такой девушке, как я, и одного цветка хватило бы. Или скромных три-пять. Но это Гинц. Он ничего не делает наполовину. В этом букете – очень много смысла. В нём – его желание не поразить, не хвастануть, нет. Это попытка сказать слишком много. То, что пока не смеет слететь с его губ. И я понимаю его без слов. Снова прячу лицо в бутонах. Мой Эдгар. Тот, что не умеет говорить о чувствах. Тот, кому легче купить, чем раскрыться. И я не буду его торопить. Я наслаждаюсь каждым мигом. Он рядом. И впереди у нас целый вечер. Один на двоих. Глава 8 Эдгар – Сдохнешь! Сдохнешь, как подзаборный пёс! – злится на меня Жора. – Тебе ещё хоть пару дней лечиться нужно. И вообще в свете недавних событий за бронированными дверьми сидеть, а не по городу шляться. – Я сдохну без неё, – говорю откровенно. – Я вернусь. К ночи вернусь. Жора закатывает глаза и поднимает руки вверх. Большие татуированные руки с мощными пальцами и очень аккуратными ногтями. – Ты себя со стороны слышишь? Сам в это веришь? Что увидишь её и вернёшься? Гинц, ты ж не остановишься. Кровь взыграет. И всё такое прочее. – Жора… – лучше порычать на друга, чем выслушивать всё это. У меня и так всё кипит. Без его слов и подначек. – Я даю слово. Вернусь. – Дай бог, чтобы под утро, – мудро даёт мне карт-бланш мой верный эскулап. – Она знает, что с тобой случилось? Если предположить, конечно, что это не она. – Это не она, – у меня нет и тени сомнения. – И она не знает. И я не хочу, чтобы знала. Пока. Ей… и так нелегко. Иначе, боюсь, не я от неё не уйду, а она от меня не отстанет. А мне сейчас нужна свобода действий. И знать, что Тая в безопасности. Здесь, в палате, останется мой человек. Похожий на меня. Будет честно исполнять роль умирающего. Говорю это только тебе. – Доверяешь, значит? – хмыкает Жора, но я вижу, как теплеет его взгляд. Как расслабляются мышцы. И, кажется, я не ошибся в нём. – Тут Сева твой рвался. С твоими охранниками потасовку затеял. Скрутили. – Вот и хорошо. Больше я ничего не говорю. Жора и по взгляду всё понимает. Я не склонен сейчас верить Севе. Уходил я, переодевшись в одежду охранника. Того самого, что и фигурой, и внешностью походил на меня. Это будто шапку-невидимку надеть: как только исчезает деловой костюм, ты сразу же становишься, как все. Джинсы, ветровка, кроссовки, очки. И чужая машина. Сзади – почётный эскорт. Это «хвост» от Журавлёва – настоящего полковника. Я не сопротивлялся. К тому же, нужно обезопасить Таю. Я всё продумал. Не позволю, чтобы кто-то смог её достать. Это ещё одна причина, по которой я хочу с ней встретиться. Букет я купил спонтанно. Не мог отказать себе в желании хоть как-то выразить свои чувства. Подумал только: она моя жена, а я до сих пор не знаю, что она любит. Ей нравятся цветы – это я знаю. Дома она постаралась вдохнуть жизнь в деловой и суховатый дизайн. До её появления мне нравилось в этой квартире жить. Всё под меня. Ничего лишнего. Спокойные холодные тона. А сейчас я бы позволил ей всё изменить. Сделать ремонт, например. Лишь бы во всём чувствовалась её рука и дыхание. Воздух, без которого трудно дышать. Я ждал её, наверное, минут десять. Всматривался в дворик. Только Тая могла так спрятаться. Грешным делом я думал, что она убежит в лес к Ульяне. Туда, где тишь и монастырь. Где никому нет дела, откуда берутся и куда уходят те, кто приходит за исцелением души или тела. Она скрылась в центре города. В самом его сердце. Это старинные дворики, почти история. И она слукавила, назвав этот дом. Тая вынырнула из подворотни, а я мучительно думал, сколько шагов ей пришлось пройти, прежде чем она добрела до первого подъезда. Одинокая. Такая хрупкая. В джинсах и с хвостом она кажется ещё моложе своих почти двадцати лет. Я бы сжал её в объятиях. Никуда не отпустил. Моя. До боли в сердце моя. Но я столько сделал неправильного, что не хочу ничего портить. В салоне машины дышится легче. Здесь – наше пространство на двоих. Только она и я. И букет цветов. Тая зарывается в него лицом. А я искоса наблюдаю. Мы не виделись каких-то два дня, а кажется – вечность. – Я хочу показать тебе одно место. Мне кажется, тебе понравится. Это кафе. Не ресторан. Я нашёл его однажды, – слова даются легко. А думал, будет сложно. Голос звучит как обычно. И волнение хоть никуда не делось, но внешне не проявляется. Разве что руль я сжимаю чуть крепче, чем обычно. Но вряд ли она сможет это заметить. – У тебя столько разных местечек в этом городе. Нестандартных, – улыбается она. – Ты всегда находишь, чем удивить. Но… может, расскажешь, что случилось? – Ничего не случилось, – лгу и содрогаюсь: я давал себе слово не лгать ей. И снова нарушаю раз за разом свои и обещания, и принципы. – Не хочешь говорить, – вздыхает Тая. – Но я же вижу. Ладно. Расскажешь потом. Когда сочтёшь нужным. Но я не слепая и не глухая, Эдгар. Не рань меня больше, чем уже есть. Я останавливаю машину. Мы почти приехали. Но лучше сделать это сейчас. – Тая, – смотрю ей в глаза и забираю слишком большой букет. Тяжёлый для её рук. Сейчас я это вижу. Напыщенный осёл. Даже в этом я не смог сделать правильный выбор, – я… не прав. Есть вещи, которые я пока не могу тебе рассказать. Да, кое-что случилось. Но сейчас лучше тебе оставаться в неведении. Это вопрос доверия. Понимаешь? – Понимаю, – моргает она и облизывает губы. – Я прошу о том же. Чтобы не только я тебе доверяла, но и ты мне. Иначе ничего не получится. Именно поэтому я ушла. – И потому что подслушала идиотские речи пьяного Севы. Ты ни при чём, Тая. Он порол чушь. Хочу, чтобы ты уяснила раз и навсегда: во-первых, я не слушаю бредовые фантазии, а предпочитаю сам составлять собственное мнение, принимать решения, делать выводы. Во-вторых, я верю тебе. Ты моя жена. Нет в тебе никакой опасности или угрозы для меня. Она опускает глаза. Закусывает нижнюю губу. Теребит край футболки. – А если это не я, а связано как-то со мной? Я… ничего не помню из прошлого, Эдгар. Кто я? Что я? Кто были мои родители? Мне было шесть, но в памяти – белое пятно. Или тёмное. Как посмотреть. – Я услышал тебя, Тая. Позволь, я решу и эту проблему. Думаю, мы можем узнать то, чего ты не помнишь. А пока просто ни о чём не беспокойся. Она кивает. И я наконец-то могу продолжать путь. – Здесь здорово! – шепчет Тая, как только мы усаживаемся за столик в углу. Хорошенькая официантка зажигает толстую свечу. В полумраке веет загадочностью и сказкой. Здесь тихо и уютно. И хорошо кормят. Я делаю заказ. Обхватываю Таины ладони руками. Глажу большими пальцами запястья. Там, где быстро бьётся её пульс. Очень хочется приложить туда губы, но я сдерживаюсь. – Я тут подумал, Тая Гинц, что мы женаты, а ничего не знаем друг от друге. Может, поэтому я умыкнул тебя на свидание. Мы не с того начали, ты же понимаешь. И я не могу перечеркнуть или изменить прошлое. Но… дай мне шанс всё исправить. Предупреждаю: возможно, не всё будет получаться. Вероятно, я не раз сорвусь и покажу свой неидеальный характер. Командовать всё равно буду – это неизбежно. Но… ты же за что-то сумела меня полюбить? Даже такого мерзкого и неуживчивого? Ты же не ушла насовсем, а лишь отступила, давая мне время подумать. – Я не… – она встряхивает головой, отчего тяжёлый хвост колышется и бьёт её по плечам. – Эдгар! Она, наверное, ругает себя последними словами, что тогда позволила себе порыв. Отправила смс со словами любви. Проявила слабость, которая на самом деле – самая настоящая сила. Она сильнее меня. И честнее. И чище. – Дай прикоснуться к твоей душе, Тая Гинц. Позволь мне быть рядом и просто любить. Не опасаясь предательства, измены, боли. Мужчины тоже всё это чувствуют. И переживают. Говорят только мало. Хочу узнавать тебя. Любоваться твоей улыбкой. Смаковать какие-то мелочи, что упустил и не заметил. Мне… трудно. Помоги же мне. Обретая тебя, я смогу познать себя. Люблю тебя так, что сносит крышу. И разум пасует. Но сказать о любви мало. Для меня мало. Я должен уловить все нюансы этого чувства. Она переплетает свои пальцы с моими. Смотрит мне в глаза. В её синеве плещутся слёзы – непролитые, но очень близкие. Щедрая моя девочка, готовая обуздать монстра. Верящая в добро и свет. Выдыхаю рвано и наконец-то прикасаюсь губами к её ладоням. – Скучал по тебе безумно. Думал, что буду делать, если ты… уйдёшь навсегда. – Я не уйду, Эдгар. Я же обещала: буду с тобой до тех пор, пока буду тебе нужна. – Значит не уйдёшь никогда, Тая Гинц. Потому что ты нужна мне постоянно. Каждую минуту. Каждую секунду. В горе и в радости. В печали и болезни. В счастье – особенно. Пока бьётся сердце. Это похоже на клятву, но я не боюсь говорить эти слова, потому что знаю: они самые нужные, самые правильные. И не только для меня, но и для неё тоже. Глава 9 Тая Это как увидеть его голым. Не в нашей спальне, а посреди улицы. Беззащитный и ранимый – так видится мне. Я знаю, что он умеет приложить лапой любые невзгоды и препятствия, но сейчас, под распахнутым панцирем, бьётся настоящее живое сердце. Не знаю, откуда берётся вера в него. Может, вырастает из той любви, которую я чувствую к нему. Можно встать в позу. Показать, какая я гордая и неприступная. Но я не хочу. И это не слабость. Не подчинение, а желание всё же попытаться сблизиться. – Это знаешь, на что похоже? – спрашиваю, как только прихожу в себя от его слов. Важных. Главных. Я ждала их и желала всем сердцем и всё же оказалась неготовой к неистовству и серьёзности, с которыми он поведал о своих чувствах. – На попытку единым махом смести барьеры. – Я опять накосячил? – прикрывает Эдгар глаза и прижимает мои руки к своему лицу. – Нет, что ты. В этом ты весь. Твой характер. Напористость. Стиль. Мне кажется, ты так ведёшь дела: нападаешь, приводишь неоспоримые аргументы, доказательства – и побеждаешь. Он смеётся тихо. Плечи его вздрагивают. Я прикасаюсь ладонью к его губам. Сухая кожа. Шершавые. Он очень плохо выглядит, и сердце от этого сжимается. Что он недоговаривает? Сильный мой мужчина, что пытается оградить от неприятностей. Я, наверное, понимаю его. Но если в горестях и радости быть вместе, значит всё же решать многие вопросы сообща – так я это вижу. Терпение. Не всё сразу. Иначе ничего не получится, завянет, ещё и не начавшись толком. – Люди строят барьеры. Щиты, – всё же хочу довести мысль до конца. – Где-то отгораживаются. Часто – прикрываются. Отращивают панцирь, как ты. Чтобы не попадали внутрь нашей картины мира грязь и мусор. Ненужные люди и эмоции отсеивались. А когда появляется кто-то, кого бы ты и хотел впустить в себя, оказывается, что не так-то просто убрать все эти препятствия. Нужно потрудиться. И нередко – не самому. А встать рядом, засучить рукава и убрать все эти заслонки, чтобы пробраться. Может, надо-то всего пару досок оторвать, чтобы просочиться. А потом – назад их приколотить. А ты сейчас сделал всё сам – снёс подчистую. Взорвал забор вокруг храма. И хлынет сейчас толпа. Сможешь ли ты с ней справиться? Эдгар смотрит на меня не отрываясь. Что в его глазах? Восхищение? – Откуда в тебе столько мудрости, Тая? Я думал об этом раньше и думаю сейчас, как мне на самом деле повезло. Как дураку, что выиграл случайно джек-пот. Очень хочется верить, что меня интуиция не подвела или что там есть, помогающее делать правильный выбор? Но это тот самый случай, когда ткнул вслепую – и попал. Выстрелил с завязанными глазами – и в «яблочко». – Это происки мироздания, – смеюсь смущённо. – Линка Синица много бы тебе об этом рассказала. Я должна тебе признаться. Только не смейся, ладно? – Очень внимательно тебя слушаю. Он ещё не понимает. У него глаза блестят. Я умолкаю – нам приносят ужин. Ждём, пока расставят тарелки. Бутылка вина подмигивает мне тёмным стеклом. Девочка официантка наполняет один бокал. Для меня. Эдгар так распорядился. Он за рулём. Да и вообще мало пьёт. Почти равнодушен к спиртному. Это я успела узнать. – Хочешь меня споить? – пригубливаю вино. Тёрпко и сладко. Вкусно. – Да. Развязать тебе язык. Соблазнить, – кажется, Эдгар не шутит. У меня внутри ёкает. Жар от вина растекается по пищеводу и идёт, куда надо – вниз. Оседает между ног. Не сдерживаясь, под покровом стола, сжимаю бёдра. Невыносимый мой мужчина. Единственный. Я желаю его. Он необходим мне. Зависимость, от которой, наверное, не вылечиться ничем. – Так что ты хотела мне рассказать? В чём признаться? – В тот вечер Линка заявила, что мне нужен муж. Чтобы избавиться от тётки. Богатый. Красивый. Щедрый. Слегка за тридцать. Что нужно давать мирозданию запрос – и оно обязательно отзовётся, подумает, как исполнить просьбу. А ещё сказала, что я неопытная, и мне надо поучиться соблазнять мужчин. И пальцем на тебя указала. Мол, потренируйся. Я судорожно выдыхаю. Бросаю взгляд на Эдгара. Он не смеётся. И даже не улыбается. У него слишком острые черты лица. Каменные. Сердится?.. – В общем, я шла, чтобы присмотреться к тебе. Возможно, привлечь внимание. А вместо этого дурацкую инсталляцию завалила. – Тебе удалось, – голос у него – холоднее льда. Я тут же сжимаюсь. Не знаю, как правильно реагировать. Он… подозревает меня?.. Или что?.. Впору откусить длинный язык. Наверное, не стоило рассказывать. – Значит, говоришь, подбиралась ко мне? Осторожно киваю. Боюсь на него смотреть – столько металла в его интонациях. – Получается, это не я на тебя внимание обратил, а ты сделала всё, чтобы я не остался равнодушным? – Я не хотела, Эдгар, – поднимаю голову и подбородок. Ну уж нет! Не дам ему топтать себя и загибаться от чувства вины! А потом натыкаюсь взглядом на мужа. Он улыбается. Ржёт бессовестно. Играет со мной. В сердцах бью его по руке. – Ты специально! Так нечестно! – Не ищи монстра под кроватью. Оттого, что ты его боишься, он там не появится. Эдгар перехватывает мою ладонь и целует. Я шалею от его прикосновений. Шершавые губы. Щекотка от ладони перетекает в намертво сцепленные в известном месте ноги. – Эй, жена, не дерись, – низкий тон с хрипотцой, всё, как я люблю. – Это забавно. Как ни крути, Синица права: мироздание очень постаралось, чтобы мы нашли друг друга. – Ты веришь в эту чушь? – смотрю на него с недоверием. – В этом случае – да. Может, поедим? Жутко голоден. Он последнее слово говорит так, что я краснею от подтекста. Ну уж нет, Эдгар Гинц. Это моё первое свидание. А хорошие девочки на первом свидании не падают с мужчиной в постель, даже если этот человек – собственный муж. Всё будет по правилам. От и до. Никаких поблажек. Это как до свадьбы – ни-ни. Это был сумасшедше длинный вечер. Мы ели и разговаривали. Много ели и очень много разговаривали. Эдгар спрашивал, что я люблю. И почему мне не понравился букет. Почувствовал всё-таки. Узнавали друг друга. Маленькие тайны и мелочи. Можно сказать, мы знакомились по-настоящему. Взгляды. Прикосновения. Улыбки. Дорогое лицо – рядом. Желанное тело – руку протяни. А мы разговариваем. И от этого – все чувства обостряются. Заставляют видеть чётче. Желать ярче. Мы выходим из кафе в сумерках. На улице уже зажглись фонари. Не хочется расставаться, но время неумолимо. В машине Эдгар забирает у меня оба телефона. Вкладывает третий, новый, в мою ладонь. Я сделала всё, как он просил в смс. Не забыла. – Как там дети? – спрашиваю, подавляя вздох. Я скучаю по Марку и Насте. – Всё хорошо, – говорит он кратко. – С ними мама. Да, она вернулась, и я предложил ей пожить с нами. Это ответ на мой немой вопрос. Он простил мать? Это хорошие новости. – Наверное, это не совсем правильно – твоя изоляция. И этот телефон, где всего один номер – мой. Тоже новый. Но пока надо, чтобы было именно так. А ещё нужно забрать Че. Слишком он приметный. Он озвучивает ту же мысль, что и Аль. Мне жаль расставаться с собакой, но я понимаю. И смутно догадываюсь, что не всё просто и гладко. А Эдгар просто пытается не волновать меня. А может, сейчас лучше, чтобы я ничего не знала. Хоть мне и неуютно жить с мешком на голове. Но я обещала ему доверять. Поэтому киваю, соглашаясь. Не забрасываю его вопросами. Он расскажет однажды. Обещал. Я буду верить ему. Эдгар останавливает машину на том месте, где мы встретились. – Ты позволишь проводить тебя, Тая Гинц? – снова этот пристальный взгляд. Гипнотизирующий. Я должна признаться, но пока не нахожу сил. Скажу. Чуть позже. Снова киваю, разрешая. Мы идём по дворику. Я веду его к дому, где живёт Аль. Где сейчас живу и я. Эдгар молчит. Не спрашивает ни о чём. Мы поднимаемся на третий, последний этаж. Останавливаемся у двери – единственной здесь. Я медлю. А он пользуется ситуацией – прижимает меня к стене. Бьётся бёдрами, давая почувствовать, как сильно хочет меня. Обхватывает лицо руками и целует. На свидании же можно целоваться – я знаю. Сладко. До дрожи. Его жадные губы. Его вездесущий язык. Вцепляюсь пальцами в отросшие на затылке волосы. Притягиваю к себе поближе. Растворяюсь в поцелуе и ощущениях. Мой Эдгар. – Тая, – проводит он губами по уху и шее. Я подавляю всхлип. Ещё немного – и сдамся. Из хорошей девочки превращусь в плохую. В очень плохую. И в этот момент открывается дверь. Неожиданно. Нараспашку. Бам! Бьётся о стену с другой стороны. – А ну убери от неё руки, Гинц! – слышу я голос Аля. Грозный такой. Яростный. Чувствую, как напрягается до каменности тело Эдгара. Тело, что прижато ко мне очень-очень плотно. И в этот момент я съёживаюсь и закрываю глаза. Я бы сейчас, как кошка, прижала уши и сползла по стенке вниз. Как нашкодившая кошка. Но я ведь не она, правда?.. Глава 10 Тая Он прикрывает меня собой – инстинктивно. Охранный защитный жест. Сильный, как и мой Эдгар. И только за одно это я могу любить его до беспамятства, а вместо этого или вместе с этим – пытаюсь сдержать слёзы. Эдгар чувствует, как я сжимаюсь. В темноте он не может видеть мою виноватую мордочку, но чувствовать ему никто не запрещает. – Кто это, Тая? – задаёт он коронный вопрос. В нём – требовательность, лязг металла, рык разъярённого льва. – Мой дракон, – бряк! – и лапы кверху. Только я могу в такой напряжённый момент ляпнуть подобное. – Твой – кто?.. – изумляется Гинц. Слова чуть ли не по слогам тянет. – Я же его сейчас убью! Он отделяется от меня стремительно, как лопнувшая почка, что превращается в клейкий листочек. Чпок – в одно движение мой муж оказывается в проёме дверей, где стоит, сложив руки на груди Аль. Я успеваю повиснуть на Эдгаре. Но и Аль не высится памятником. Он как ртуть. Кажется, когда-то, если память мне не изменяет, он учился восточным единоборствам. Не знаю, умеет ли он бить, но уворачивается неплохо. Это я тоже помню: Аль, если хотел, с лёгкостью избегал прикосновений тех девочек-дамочек, что пытались вцепиться в него, как обезьянки – в лианы. – Эдгар, остановись! – я тоже умею приказывать голосом. – Помнишь, мы говорили о доверии? Он замирает – каменный мой гость. Мышцы напряжены. Дышит тяжело. Затем оборачивается. Медленно. С трудом. Делая над собой неимоверные усилия. – Ты с ума меня сведёшь, Тая Гинц, – он не остыл, нет. Полыхает гневом, как не взорвётся. Но то, что он сдерживается, пытается овладеть собой, радует меня безмерно. – Аль, что на тебя нашло? – хозяин дома стоит всё так же. Руки на груди и загадочная улыбка на устах. Он наслаждается. Всей этой дурацкой ситуацией наслаждается! У него ноздри дрожат, мышцы играют. – Аль? – Эдгар опять бесится. Ну что за мужчина такой. Ревнивец мой драгоценный… – Аль. Альберт. Альберт Викторович. Мой учитель живописи и риторики. Человек, которому я могу доверять. – Альберт?! – кажется, кого-то переклинило. – Доверять?! – Эдгар, послушай меня, – глажу я мужа по каменному бицепсу. – Просто слушай мой голос. И пойдём уже от дверей. На кухню. – Да, – сверкает глазищами Аль. – Там мясо. Твоя жена отлично готовит, Гинц. Я почти проталкиваю Эдгара в дверь. Делаю страшные глаза Альберту, но он забавляется, а поэтому не спешит ни объяснять ничего, ни оставлять нас наедине. – Аль, хватит уже. Прошу. Ну зачем ты всё усложняешь? – Хочу посмотреть, насколько у него кишка тонка тебя любить. Эдгар дёргается, но тут появляется ещё один персонаж этой не совсем удачной пьесы. А может, очень даже наоборот: спектакля, где всё по-настоящему. Че врывается между нами совершенно ошалевший и кидается на Гинца, скулит и подвывает радостно, лижет ему лицо и руки. – Фу, Че Гевара! – рычит на него Эдгар, но именно псу удаётся сбить накал и излишний драматизм дурацкой ситуации. – Вот бегемот, отвязался, – беззлобно ворчит Аль, – ишь, соскучился. Эдгар треплет собаку по загривку, а затем, выпрямляясь, смотрит на меня. В его взгляде опять снег. Смогу ли я когда-нибудь растопить эти пласты холода? – Кажется, нужно поговорить, – у Эдгара расслабляются плечи. Наконец-то! Я с тревогой вижу, как он устал. Лицо осунулось. Круги под глазами видны отчётливее. Пытаюсь подставить плечо. Он не отталкивает меня – обнимает одной рукой. И от этого жеста становится невыносимо остро. Не могу понять свои чувства. Жалость к нему. Щемящая нежность. Искра надежды, что… всё не зря. Что не всё потеряно, если он не сорвался, не натворил ерунды. Мы идём на кухню. Аль – впереди, как гордый одинокий флагман. Мы с Эдгаром в обнимку следом. – Пахнет тобой, – прикрывает глаза мой муж, почти падая на стул. – Домом. А теперь я слушаю тебя, Тая Гинц. Чопорный. Строгий. Жёсткий. Сейчас он похож на тощую взъерошенную птицу-секретаря с загнутым клювом и насуплено-недоверчивым взглядом. – Он всегда у тебя такой… забавный? Что это за каменный век? Тая Гинц. Умереть от смеха можно. Аль устраивается поудобнее на широком подоконнике. Вытягивает длинные ноги. – Заставь его замолчать, – замораживает территорию Эдгар. Он намеренно не смотрит на Аля и не разговаривает с ним. Видимо, боится сорваться. – Или я ему голову откручу. – Аль, пожалуйста, – прошу я. Альберт закатывает глаза, но умолкает. – Во-первых, я думала, ты знаешь, где я. «Удери из замка от дракона», – терпеливо поясняю я, цитируя его слова. – Ты же всегда вездесущий. Почему-то решила, что ты в курсе. Ты просил спрятаться. Это… лучшее место. К тому же, никому в голову не придёт искать меня здесь. Об Але знает только тётя, и то я не уверена, что помнит. Он мой учитель, Эдгар, – повторяю то, что уже говорила. – К тому же, он никогда не обидит меня. – Я не знал, где ты, – Эдгар гладит Че, что пристроился рядом. Пёс радостно колотит хвостом по полу и преданно вслушивается в голос хозяина. Я ставлю чайник на газ. Мне нужно занять чем-то руки. – Теперь знаешь. – Ты не останешься здесь, – у Эдгара снова каменеют скулы, а слова вылетают сквозь плотно стиснутые зубы. – С этим… фанфароном смазливым. Я думал, ты сняла комнату у бабушки, божьего одуванчика. – Какая буйная фантазия, – не сдержавшись, ржёт Аль. – Но об этом и речь, Гинц: ты не доверяешь своей жене. Вот цена твоей любви. На ладони. Он протягивает божественно прекрасную длань. Невольно любуюсь изящным жестом. Аль… Вот тебе и Аль. Насмешливый пустозвон, человек искусства. Творческая личность, подвижная как ветер. – Я не доверяю тебе, – обжигает его холодом Эдгар. – Держи свои ладони подальше. А то можешь стать художником со сломанными руками. – Я никуда не уйду отсюда, – смотрю мужу в глаза. – Если мы сейчас не поставим точку, то никогда не сможем по-настоящему доверять друг другу. Ты будешь бесконечно злиться, ревновать, подозревать, обвинять. Не меня, так тех, кто рядом. Обязательно найдётся мужчина, который скажет комплимент или посмотрит не так. Аль не сделает мне ничего плохого. Не тронет меня. Не обидит. Не посягнёт, если уж на то пошло. Он не такой. У него есть принципы. – А ты слишком доверчива, Тая. Почему же этот твой высокоморальный друг, – муж рисует в воздухе пальцами кавычки, – кинулся на меня в коридоре? Я чего-то не понимаю? Я твой муж. А он повёл себя по меньшей мере странно. Нелогично. Можно подумать, он ревнивый муж, а не я. – Браво! – Аль легко соскакивает с подоконника. – Пойду я, пожалуй. Тайна, будешь провожать мужа, захлопни входную дверь, пожалуйста. А мне сейчас не до вас. И да. Можете освятить бабушкину комнату сексом. Если он всё же поймёт тебя, угу? Он уходит, дирижируя собственным мыслям. Снова напевает. В этот раз это Моцарт. У Аля приятный баритон. И поёт он хорошо. Эдгар трёт лицо ладонями. Я завариваю чай. Ставлю перед ним чашку. – Тайна?.. Где ты вообще откопала этого ненормального? – По объявлению. Училась у него рисовать. А ещё брала уроки изящной словесности. Недолго. Несколько месяцев. А потом тётка запретила. Сочла, что он очень молод и бабник. – Никогда не думал, что однажды соглашусь с твоей тёткой, – Эдгар делает глоток из чашки. Кажется, он успокоился. – Сколько тебе было? – Пятнадцать. – Ты… любила его? Сейчас главное не сфальшивить. Не дрогнуть. Не уклониться. – Да. Я любила его, Эдгар. И даже однажды сбежала от тётки сюда в надежде никогда не возвращаться в постылый дом, где меня всё душило. – И он не воспользовался. Это не вопрос. Эдгар понимает. – Он даже не поцеловал меня ни разу. Он… не соблазняет молоденьких учениц и не спит с замужними женщинами. Да ему и так хватает. А принципы – они такие. С ними лучше не связываться. А что касается его выходки… Это и урок, и забава. Урок для тебя, вдохновение – для него. Ему нескучно. Сейчас. – Развлекается за мой счёт, – щурит глаза мой несгибаемый муж. – Я горжусь тобой неимоверно, – ласкаю его взглядом. Ощупываю каждую чёрточку дорогого лица. – Тебе было непросто. Но ты справился. – Ты же знаешь: ревность – чувство иррациональное. Я всё равно буду ревновать тебя, Тая. Эдгар устало вытягивает ноги. Пытается расслабиться. – Покажи лучше мне бабушкину комнату, – просит он со вздохом. У меня вспыхивают щёки. Сердце подскакивает в груди, как теннисный мячик. Кажется, я только что проиграла. И моё первое свидание грозит закончиться в постели с мальчиком. Но если этот мальчик – мой муж, то, может, всё же можно?.. Глава 11 Эдгар Только сейчас понимаю: я устал. Вымотался. Заряд у батарейки – на нуле. Как вообще я мог подумать, что эта несносная девчонка сможет стать покорной женой? Да в ней строптивости – на четверых. Но, может, поэтому к ней тянет постоянно. Все мысли – о ней. Заводит. Будоражит. Сводит с ума. Чего только эта выходка с «драконом» стоит. Я до сих пор готов его убить. Или по стенке размазать – смазливого гада, который почему-то имеет над ней власть. Она любила его – взрыв мозга до звёзд перед глазами. И я бессилен сейчас что-то изменить. Но я не сдался, нет. Тактическое отступление. Я найду способ вырвать свою жену из его цепких лап. Украду. Увезу. Сделаю всё возможное, чтобы она здесь не жила. А пока… нужно переждать и переболеть, насколько это возможно. – Вот, – показывает она мне комнату и смущается, словно пригласила к себе домой, а там, по её мнению, недостаточно шикарно для такого блистательного парниши, как я. – Как его фамилия, говоришь? – морщу я лоб, разглядывая раритетную мебель. Да тут целое состояние. Считай, музей. – Я не говорила, – проходит она внутрь и тянет меня за собой. – Альберт Викторович Ланской. – А. Да. Из этих. Старая интеллигенция. Элита. Я мог бы и не спрашивать. Наверное, в голосе моём слишком много яда. И не только того, что, возможно, ещё не до конца выветрился из моего организма. Тая привстаёт на цыпочки и гладит меня по щеке. Замираю от её жеста. От интимности момента. Хочется забыться в её руках. Просто лежать в Таиных объятиях. – Для меня это не имеет значения. Ты же помнишь, кто я. С этим нелегко жить. Постоянно кажется, что ты многого не достоин. Я и о тебе так думала. Что может привлечь такого мужчину, как ты? Есть всё. А у меня – только тело да ум, который очень часто не та ценность, что привлекает противоположный пол. – Ты для меня ценность. Вся. Величина, не поддающаяся ни объяснениям, ни шаблонам. Разная. Я провожу пальцами по её лицу. – А ещё я понял сегодня: многое для меня как впервые. Не знаю тебя. И хочется познать. Но до конца, наверное, невозможно. – То же самое я думаю о тебе, Эдгар. Она шепчет. И в тишине её шёпот откликается тенью. Сливается с сумраком. Здесь горит старинная лампа на тумбочке. Слабый свет. Рассеянный. Мистический. Похожий на желтоватую сепию, когда съедаются основные краски, уступая месту одноцветным полутонам. – Я готов начинать всё с начала. Каждый раз. Чтобы открывать что-то новое. В тебе. В себе. В нас. Почему-то не хотелось разрушить хрупкую тишину и приглушённый свет этого старинного храма. У него есть богиня – она, моя жена. Я бы хотел быть драконом, владельцем этой пещеры. Хранить своё сокровище и никому не отдавать. Жадный ревнивый муж. Её губы на моих губах – неожиданно. Горячие и мягкие. Манящие и желанные. Она целуется неумело, но её неопытность только подстёгивает меня. Я не смею её сминать и сжимать в железных объятиях. Окружаю руками бережно. Гулко бьётся сердце в груди. Я живой. Настоящий. Рядом с ней. Другим сюда хода нет. Никто не будет знать меня так, как она. Никому больше не откроюсь настолько широко и полно. Я не боюсь. Не боюсь быть смешным или неловким. Глупым быть не боюсь, потому что знаю: для неё это не так. Она обязательно найдёт во мне хорошие черты. Не будет насмехаться и бить в больное место. А если ненароком ранит, то сумеет вылечить любую болезнь, сгладить старые шрамы, вдохнуть жизнь и поддержать. – Я не хочу отпускать тебя, – вздыхает сокрушённо, – но тебе, наверное, пора? – Ещё нет, – подхватываю её на руки и несу на кровать. Укладываю бережно. Ложусь рядом. Грею её, прижимая к себе. Она так уютно устраивается на моей груди. Не хочется шевелиться и разрушить тонкую связь. Это… нечто выше страсти. Глубже и неожиданно понятнее. Она и я рядом. Близко. Распускаю её хвост и перебираю пряди. – Мама звала меня в детстве Тарзаном, – хочется рассказать то, что никто не знает. – Я по деревьям лазал, как обезьяна. Вот этот шрам, – тяну её руку к боку, – из детства. Сорвался однажды. Ветка вошла достаточно глубоко. – А я всё думала: откуда? – её осторожные пальцы поглаживают кожу. Она часто делает так. Наверное, неосознанно. Может, поэтому я рассказываю ей сейчас об этом. – Но ни разу не спросила. – Не решалась. Мы… как-то мало разговаривали по душам. Её ладонь пробирается выше. Накрывает лопатку. Поглаживает. Мы замираем на миг, чтобы сорваться вниз, в пучину неконтролируемой близости. Падаем в пропасть поцелуев. Тая вжимается в меня. Обхватываю её бёдра, а затем – ягодицы. Сжимаю ладони. Чувствую остроту её сосков даже сквозь одежду. Задыхаюсь от нежности. На нас слишком много тряпья. Но это не мешает. Мы обнимаемся и целуемся. Мои губы накрывают её. Кружат, засасывая. А затем она делает то же самое. Робкое прикосновение её языка сводит с ума. Хочу её до темноты в глазах, но не делаю никаких шагов, чтобы сблизиться. Тая первой стягивает с меня футболку. Гладит ладонями грудь. Любовно обводит каждую мышцу. Спускается к животу, а затем – к джинсам. Замирает. Прислушивается. За дверью возится зверь. Это Че. Она поглаживает мой член сквозь ткань. Задумчиво и словно нерешительно. А затем, вздохнув, расстёгивает «молнию», выпуская вставшую плоть на волю. – Я… хотела, чтобы это было по-настоящему первое свидание, – признаётся она. – Ужин. Цветы. Разговоры. Может, поцелуй. И ничего больше. Цветы! – вскидывается она огорчённо. – Я оставила их в машине! – Я подарю тебе новые. Другие. Всё равно тебе не понравился тот букет. – Понравился, – чуть не плачет она. – Просто… очень большой. Никогда у меня не было такого. – Тш-ш-ш… – успокаиваю её, заключая расстроенное лицо в свои ладони. Глажу большими пальцами скулы и виски. – Всё хорошо. Не надо. Это всего лишь букет. Так что ты хотела, Тая? Чтобы ничего этого не было, да? Ничего не будет. Просто полежи со мной немного рядом. А потом я уйду. Оставлю тебя в логове этого чёртового дракона. Она затихает на секунду, а затем вздыхает: – Не могу. Ты нужен мне, Эдгар. Вот сейчас – нужен. Это как… сочинить красивую песню и оборвать её на полуслове рваной нотой. Люби меня, пожалуйста. Нежно-нежно, как умеешь только ты. – Тебе не с чем сравнивать, – срывается с губ, и я готов себя ударить за подобные слова. Зачем я делаю это? Зачем вбиваю ей в голову сомнения? – А я и не хочу сравнивать, Эдгар, – льнёт она ко мне. – Не хочу. Мне никто не нужен, кроме тебя. Только ты, понимаешь? Я понимал. Но поверить до конца не мог. Слова её – как последняя капля, что доточила плотину, и она рухнула под напором течения. Только щепки во все стороны полетели. Я стягиваю с Таи джинсы. Пальцы купаются в пенном кружеве её белья. Целую её, глажу. Горячая, такая податливая, гибкая. Ей хватает несколько поглаживаний и нажатий на нежную плоть – и она бьётся в экстазе. Дрожит, извивается, зажимая мою руку ногами. Жду, пока она затихнет, но её спокойствия хватает на краткий миг. И вот она тянет вниз мои джинсы и бельё. Я накрываю её телом. Вхожу медленно. Хорошо. До фанатичной дрожи. Это как вернуться домой после долгой разлуки. Узкая. Горячая. Моя. – Люблю тебя, – шепчет она перед тем, как мы сливаемся окончательно. И я больше не сдерживаюсь. Бьюсь о её берег. Получаю наслаждение. Отдаюсь ей телом. Распахиваю душу в этом почти безмолвном единении. – Люблю, – толчок. – Моя, – ещё движение вперёд. – Навсегда, – выхожу почти полностью, чтобы вернуться назад. – Эдгар! – выкрикивает она – и мы заканчиваем эту песню одновременно. На высокой ноте. На торжествующем аккорде. Пьяные от счастья. Если бы у каждого из нас внутри жила лампочка, сейчас бы она засияла ярко-ярко и осветила эту комнату. Я не спешу выходить. Мне хорошо. А ещё мелькает мысль: если она ещё не беременная, у меня есть шанс сделать нас родителями. Я хочу этого так сильно, что теряю себя в этом понимании. Кажется, я созрел. Окончательно и бесповоротно. А поэтому у меня ещё больше желания покончить со всеми тайнами и страстями, что кружат вокруг меня, как стервятники в ожидании добычи. Не дождутся. Глава 12 Тая Я уснула у него на груди. А проснулась в одинокой постели. Ранним утром, ещё за окном предрассветные сумерки серели. Пусто. Холодно. Неуютно. Горько. Я всё понимала, но расставаться с Эдгаром – всё равно что кожу содрать. Не помню, как я одевалась. Зато по огромной квартире пронеслась вихрем. Исчез не только Эдгар. Он увёл с собой Че. И от этого стало втройне одиноко. – Он ушёл, Тайна, – полуголый Аль курит на кухне в форточку. Пускает тонкую струйку дыма. Сидит на подоконнике, поджав под себя ногу. На нём только джинсы. Интересно, он ложился спать? Я падаю на стул. Очень хочется плакать, но креплюсь изо всех сил. Затем срываюсь, бегу к двери, распахиваю её решительно. На пороге меня ловит Аль. Сжимает в объятиях, не давая выскочить в подъезд. – Тихо, тихо. Ну, же. Успокойся. Он уговаривает меня, как маленькую, а я больше не сопротивляюсь: на пороге лежит мой букет. Огромный и очень трогательный в полумраке. – Я не убегу. Отпусти, Аль. Он осторожно убирает руки, а я, пошатнувшись, наклоняюсь вперёд. Поднимаю розы и прижимаю их к груди. Пахнут. Тонко-тонко, как дорогой парфюм. Как воспоминание о вчерашнем вечере. – Только не плачь, Тайна, – у моего дракона голос хрипит, как саксофон. – Кажется, я вчера в ударе был. Ты прости. Аль умеет просить прощения. У Эдгара с этим плохо. – Всё хорошо, – растягиваю губы, но глаза у меня, наверное, как у побитой собаки. – Я не буду ронять слёзы. Не из-за чего. – Чёрт! – бьёт Аль кулаком по стене. – Я ему завидую. Гинцу твоему. И спрашиваю: почему он, а не я? Вот так любить – это сложно? Больно? Страшно? Скажи, Тайна, признайся. Ты ведь умрёшь за него, да? Если вдруг понадобится? – Так любить просто, – качаю головой. – И ему не нужно, чтобы я за него умирала. Я не могу всего объяснить. Это и химия, и эмоции, и привязанность. Ты же помнишь: мы начали не с того. Все эти недомолвки, обиды – пропасть. Не человек умирает, Аль, а любовь. От недоверия. От неумения слышать друг друга. – Но сейчас ведь всё хорошо? – продолжает он саксофонить. Для него почему-то важно, что я скажу. Ещё один взрослый мужчина спрашивает меня, как жить дальше. У Аля сложный период. Это видно, это ощущается. – Сейчас сложно, – говорю правду. – Что-то происходит. Эдгар хочет, чтобы я посидела в сторонке. – А ты, само собой, делать этого не собираешься, – он то ли улыбается, то ли ухмыляется. – Но на твоём месте я бы посидел на попе ровно. – Ещё один командир на мою голову, – мне бы хотелось вспылить, вспыхнуть, но после вчерашнего и слишком откровенной ночи выходит слабый пшик – спичка зажглась и тут же потухла. – Я собираюсь быть очень осторожной. И да, посидеть немного в глубине твоей квартиры-студии. Затаиться. – Я помогу тебе, Тайна, – Аль ёжится. Ему, наверное, холодно. Утро сегодня такое. Хмурое. Дождь, кажется, собирается. – Стану твоими ушами и глазами. Соберу сплетни. Для меня это просто. Естественно. И без проблем. – Зачем тебе это, Аль? – я колеблюсь. Вряд ли Эдгару понравится, если он узнает, что Альберт шпионит для меня. – А зачем нужны друзья? – пожимает он плечами. – Не для него, нет. Для тебя я сделаю это. И немножечко для себя, любимого. Это будоражит. Заводит. А мне не хватает эмоций, драйва. В вечном поиске вдохновения. Так долго сидел в болоте, что тиной пророс насквозь. Самое время встряхнуться. Талант – он, знаешь, многогранен. Махать виртуозно языком не каждый может. А я умею. Хвастун. Но вслух я этого не произношу. Он уговаривает, а я всё ещё не соглашаюсь. Мне нужно как-то выстроить своих «солдатиков», чтобы выиграть войну. Но больше всего мне не хочется мешаться у Эдгара под ногами. Не усложнять жизнь больше, чем есть на этот момент. Но и в стороне сидеть сложа руки не хочу. – Ладно, – решаюсь на малое. – Только очень осторожно. И дай слово, что ничего не будешь скрывать из того, что узнаешь. – Правду и ничего кроме правды, – смотрит он на меня бесстыже-честными глазами. Он уклонился. Я чувствую. Слово не дал. И соврёт или утаит, если сочтёт, что кое-что знать мне не нужно. Но с этим я разберусь попозже. – И ещё. У тебя машина на ходу? Аль морщит страдальчески лоб, закатывает глаза, трёт переносицу. – Мой «Кадиллак» – старая рухлядь. Или тебя «Мерседес» интересует? С длинным таким… э-э-э… задом. Такой нет. То ли пропил, то ли в карты проиграл. Клоун. Всю кровь выпьет, пока из него что-то выжмешь. Угрожающе свожу брови и делаю шаг ему навстречу. – Ну всё, всё, сдаюсь, Тайна! Ну, есть у меня транспорт. Я же вчера за продуктами ездил. Вид, правда… сама понимаешь, но бегает шустро – мне большего не нужно. Я к тому – приметная очень тачка у меня. А чтобы другую достать, нужно время. А тебе зачем моя «невеста»? Машину я так называю, – поясняет он, глядя на мои взлетевшие ближе ко лбу брови. – К тётке нужно съездить. Волнуюсь я. Да и расспросить кое о чём хочу. Показывай свою «невесту». На месте разберёмся. – Прямо сейчас? – смотрит он на часы в мобильном телефоне. – Хотя как раз сейчас. Пойдём. Только в обморок не падай. Он исчезает на несколько минут, выходит уже одетый. Футболка на нём – на три размера больше, но его даже это не портит. Вот кого хоть пугалом обряди – будет выглядеть элегантно, словно с подиума или журнальной картинки. Я собираю волосы в пучок и натягиваю на голову капюшон спортивной кофты. Конспираторы. Почему-то меня всё это веселит. Я не особо верю, что кому-то нужна в этом огромном городе, где человеку затеряться – раз плюнуть. Мы выходим на улицу. Тёмные тучи плывут низко. Ветер налетает шквалами. Надо было, наверное, зонт брать, но я не уверена, что Аль и зонт – вещи совместимые. – Здесь неподалёку гаражи. Очень повезло. Буквально три двора пройти, – объясняет он мне. Несмотря на раннее утро, здесь не безлюдно. Уже встречаются прохожие. Старые дома живут. Кто-то выгуливает собак, кто-то спешит на работу. Тётенька в бигуди вешает на балконе выстиранное бельё. Деревья. Лавочки у подъездов. Дышится легко. Мне очень здесь нравится. Когда Аль открывает гаражные ворота, я замираю и понимаю, о чём он пытался мне втолковать. Его «Кадиллак», конечно, не рухлядь, но такая машина заставляет открывать рот и долго смотреть ей вслед. Чёрная, блестящая, как жук. Разрисованная нежно-розовыми цветами и бутонами в вихрях и завитках, и словно укрытая тонкой вуалью – фатой. Белоснежно-прозрачной, настолько реальной, что хочется потрогать руками, чтобы убедиться в её невесомой изящности. – Аэрография, графика три дэ, – словно оправдывается Аль. – Мне было скучно. – М-да, – мычу я то ли от восхищения, то ли от огорчения. – Тётка отменяется. Если мы туда подкатим на этом, весь окрестный колхоз ещё долго будет помнить наше триумфальное появление. – Я что-нибудь придумаю, – торопливо обещает Аль. – Тётка так тётка. Почему бы и не съездить? Пара-тройка звонков – и жизнь наладится. Кстати, а ты заметила, что нас пасут? – брякает он ни с того ни с сего, и я испуганно оглядываюсь назад, пытаясь рассмотреть, кого же увидел Аль и почему вдруг решил, что за нами следят… Глава 13 Эдгар Чёртов пёс не хотел уходить. Я уводил его, считай, силой. Он чуть не цапнул меня за руку – добряк Че, на котором, как мне казалось, могут спать коты, мыши и мухи. И почему-то от его сопротивления заныло, как от нехорошего предчувствия, сердце. – Глаз с неё не сводить, – нарычал я на безопасников. – Упустите, прошляпите, не успеете вдруг чего прикрыть – вылетите навсегда с волчьим билетом. Будете улицы подметать и плакать от счастья, что у вас есть работа. Они молчали. Никто не посмел посмотреть на меня снисходительно. Очень серьёзные и собранные. Я решил это сразу. Не собирался оставлять её беззащитной. Не сейчас, когда чёрт знает что творится. За мной охотятся, за ней – я выясню и разберусь. Главное – её безопасность. Таина и, возможно, нашего малыша. Страшно произнести вслух, но я радовался. Радовался тому, что она сейчас не со мной, не в моей квартире, а спрятана в сердце города, пусть и под присмотром этого ненормального художника. Он вынырнул, как тень, когда я пытался одной рукой удержать Че, а второй открыть замок. – Не бойся, Гинц. Со мной надёжно, как в банке со старыми традициями. Тайна… считай, что она мне как сестра. – Я считаю раз, два, три. А ты тронешь её хоть пальцем, обидишь или попытаешься голову морочить – убью. Она здесь, потому что я ей доверяю. И потому что, к сожалению, она доверяет тебе. Я чуть не проиграл битву с упирающимся Че, выругался в полголоса и, справившись наконец-то с замком, кинул напоследок: – Не прощаюсь. Я ещё вернусь. Так что придётся меня терпеть. – Я потерплю, – кинул он мне в спину. – Я вообще очень терпеливый человек. Видимо, в спорах этот художник любит оставлять за собой последнее слово. Ну и чёрт с ним – пусть радуется. Должны ж быть у человека маленькие победы. Пса я сдал Игорю и приказал отвезти домой. Там дети, мать. Может, в знакомой обстановке псина в себя придёт. В больницу явился под утро. Молча сдался в руки Жоре. – Ну, не так всё и плохо. Могло быть и хуже, но уже некуда. Мрачный его юмор меня не тревожил. Я уснул почти мгновенно, как только голова подушки коснулась. А когда проснулся, решил, что разлёживаться больше смысла нет. – Выздоровел, – ворчит мой друг. – Я так сразу и подумал: как только на свидание с женой сходишь, так и всё, прощай лечение. – Долечишь на ходу, – в голове я выстраиваю план действий. – Я готов встретиться с полицией и возвращаюсь домой. Слишком много всего навалилось, – смотрю я Жоре в глаза. – Лежать в клинике – это головой в асфальт прятаться. Двум смертям не бывать, как говорится, а в остальном – прорвёмся. Жора хмуро кивает. – Будь осторожен, Эд. – Буду, – обещаю кратко. – Тебе есть ради чего жить, – убеждает он меня так, словно я не способен понять главного. – Как там Тая? – Всё хорошо, – не вдаюсь в подробности. Лучше не рассказывать об этом никому. Даже не из-за недоверия, а просто чтобы не расплескать то, что у меня сейчас на душе. Следователь похож на въедливого хорька. Невысокого роста, с умным высоким лбом и залысинами. Глазки у него острые и губы неприятно красные – он без конца их облизывает. Фамилия у него Синицын – и от этого почему-то хочется улыбаться. Кажется, я скучаю по Таиной взбалмошной подружке. Неожиданно. – Я бы хотел встретиться с вашей женой, Эдгар Олегович, – нудит этот грызун человеческой фауны. Он раздражает меня. И внешним видом, и упрямством, что открыто читается на его лице. И тем, как он мягко произносит звук «ч» – такой себе противный дефект речи. – Боюсь, это невозможно. В свете известных вам событий, я отправил её поправить здоровье. В уме я прикидываю, куда нажать, чтобы все эти хорьки не сильно зарывались. Толку от их деятельности я не видел, но если уж предстоит терпеть вмешательство в мои дела извне, то пусть работают в тандеме, а не вставляют палки в колёса да ковыряются там, где не нужно. Стараясь не выдать своё раздражение голосом, я рассказал предельно честно, что со мной произошло. У него куча вопросов, и видно, как интересно будет этому следователю вцепиться зубками в запутанное дело. Как и положено, он подозревает всех, хоть и не говорит об этом прямо. – Вы принимаете какие-нибудь препараты? – вопросы он выстреливает коварно и неожиданно по принципу: усыпить бдительность и шарахнуть. Выглядит это примерно так: бу-бу-бу – шарах! Бу-бу-бу – трах-тарарах! – Нет, – стараюсь быть терпеливым, но спокойствие моё – на пределе. – Я абсолютно здоровый человек. Не пью, не курю, не колюсь, не нюхаю. – Экспертиза показала, что в ваш организм попал не просто яд, – сверлит он меня взглядом, облизывает плотоядно губы и делает театрально-долгую паузу. От его спецэффектов хочется устало прикрыть глаза. Отличное начало дня: утро удалось. Ещё ничего не произошло, а я уже устал. Вежливо молчу. Он всё равно расскажет, что там отковыряли в моём организме. – Антидепрессанты и обезболивающие препараты. Эффект ожидаемый: уменьшается частота дыхания и сердечные сокращения. Вплоть до полной остановки сердца. На вид – вполне безобидное незнание подобной несочетаемости. Препараты. Я больше его не слушаю. Мать?.. Слишком сложно, чтобы быть правдой. – Зря ты злишься на Синицына, – гудит полковник Журавлёв, – очень толковый мужик. Он ещё что-то пытается мне доказать на мою просьбу повлиять на слишком большое рвение этого типа, а я почему-то невпопад думаю о их птичьих фамилиях: Синица, Синицын, Журавлёв… Наверное, препараты немного свернули набок мне мозги. – Пусть, пусть копает, куда хочет. Я лишь хочу, чтобы он и все остальные оставили в покое мою жену, – бросаю я в сердцах. – Не торопился бы ты, сынок, – крошит меня на части слишком острым взглядом Анатолий Иванович. – Иногда такие вещи вылезают, ахнуть можно.